Голинков Давид Львович

Крушение антисоветского подполья в СССР. 1917–1929 годы

Давид Голинков

Крушение антисоветского подполья в СССР. 1917–1929 годы

© Голинков Д. Л., 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

* * *

Том первый

Глава 1. Подавление первых выступлений против Советской власти

Великий Октябрь и расстановка сил внутренней контрреволюции

Великая Октябрьская социалистическая революция стала переломным событием всемирной истории, положила начало смене капитализма новой, коммунистической общественно-экономической формацией. Порожденная противоречиями, характерными не только для России, но и для всей империалистической системы, Октябрьская революция стала триумфом марксизма-ленинизма, воплотив на практике важнейшие идеи научного коммунизма.

Ведущей силой революционных преобразований, руководителем общенародной борьбы за социальный прогресс выступил рабочий класс России, возглавляемый ленинской партией большевиков. В союзе с беднейшим крестьянством он покончил с властью капиталистов и помещиков и установил свою диктатуру – самую широкую и последовательную демократию для трудящихся.

Октябрьская революция, избавившая от политического и социального гнета русских рабочих и крестьян, принесла свободу и всем колониальным и зависимым народам, составлявшим значительную часть населения бывшей Российской империи.

После победы Октября большевистская партия и Советское правительство во главе с В. И. Лениным немедленно приступили к осуществлению великой программы политических, экономических и социальных преобразований. В принятом 26 октября 1917 г.[1] II Всероссийским съездом Советов Декрете о мире Советское правительство, выражая всеобщее стремление трудящихся покончить с длительной, изнурительной, ненужной им развязанной буржуазией империалистической войной, предложило народам и правительствам всех воюющих стран начать переговоры о справедливом, демократическом мире и выразило готовность со своей стороны без малейшей оттяжки, тотчас же заключить перемирие. Утвержденный в тот же день Декрет о земле объявлял, что помещичья собственность на землю отменяется навсегда; вся земля обращается во всенародное достояние, переходит в безвозмездное пользование всех трудящихся и распределяется между лицами, работавшими на земле. Советское правительство призвало крестьян немедленно, без всяких проволочек создавать земельные комитеты на местах и взять землю в свое распоряжение. 2 ноября 1917 г. Совет Народных Комиссаров принял «Декларацию прав народов России», в которой говорилось: «В эпоху царизма народы России систематически натравливались друг на друга. Результаты такой политики известны: резня и погромы, с одной стороны, рабство народов – с другой.

Этой позорной политике натравливания нет и не должно быть возврата. Отныне она должна быть заменена политикой добровольного и честного союза народов России».

Совет Народных Комиссаров положил в основу своей деятельности по национальному вопросу такие начала:

«1) Равенство и суверенность народов России.

2) Право народов России на свободное самоопределение, вплоть до отделения и образования самостоятельного государства.

3) Отмена всех и всяких национальных и национально-религиозных привилегий и ограничений.

4) Свободное развитие национальных меньшинств и этнографических групп, населяющих территорию России».

Великие социалистические и демократические идеи, провозглашенные Советским правительством и большевистской партией, претворение их в жизнь глубоко воздействовали на сознание самых широких народных масс. Вокруг Советов и большевистских организаций сплотились многомиллионные массы трудящихся всех национальностей страны. Они составили прочный, незыблемый оплот новой власти.

В течение первых месяцев после свержения буржуазного Временного правительства до февраля – марта 1918 г. власть Советов с исключительной быстротой распространилась по территории бывшей Российской империи. Это был период триумфального шествия революции. Трудовой народ с энтузиазмом встретил революционные преобразования Советской власти. Сопротивление буржуазии всенародному революционному движению в этот начальный период диктатуры пролетариата носило характер безнадежных авантюр: реакционные силы не могли сколько-нибудь успешно бороться с превосходящими силами народа. Лишь на некоторых окраинах сложились благоприятные условия для контрреволюции, но и там трудящиеся к марту 1918 г. сломили вооруженные антисоветские выступления.

Что же собой представляла контрреволюция внутри России?

Наиболее реакционную часть антисоветского лагеря составляли монархистские элементы из бывших помещиков и той части крупных промышленников и торговцев, которая была связана с монархией привилегиями, вытекавшими из сохранения в многоукладной экономике России феодально-крепостнических и патриархальных пережитков. Сюда же входили и высшее чиновничество, духовенство и генералитет, мечтавшие о реставрации царизма. Влияние этих слоев на политическую жизнь страны было в значительной степени ограничено уже после Февральской революции. Всеобщая ненависть народа к прогнившему самодержавию не позволяла им открыто выступать за восстановление монархии. Наиболее дальновидные монархисты, приспосабливаясь к новым условиям, проникали в государственные учреждения Временного правительства и армию, чтобы скрытно, исподволь подготовлять реставрацию. После Великой Октябрьской социалистической революции монархисты, лишившись и этих возможностей, изменили тактику. Кое-где они организовали антисоветские выступления с собственными лозунгами, но большей частью пошли под знамена других врагов социалистической революции. Обладая значительными материальными средствами, опытом государственной работы и связями в армии, они готовы были оказывать помощь и поддержку любому антисоветскому движению.

Особую роль в монархистской контрреволюции играл генералитет старой армии. Из этой среды выходили самые опасные враги революции. Они формировали вооруженное ядро антисоветских сил, которое состояло из многочисленного офицерства бывшей царской армии военного времени, – обученную, организованную, знающую военное дело массу, в своем подавляющем большинстве происходящую из представителей свергнутых революцией классов. В. И. Ленин говорил: «Мыслима ли пролетарская революция, вырастающая из такой войны, без заговоров и контрреволюционных покушений со стороны десятков и сотен тысяч офицеров, принадлежащих к классу помещиков и капиталистов?»

Другую силу антисоветского лагеря составляли буржуазия и примыкавшая к ней буржуазная интеллигенция, чьи политические взгляды находили наиболее полное выражение в программе конституционно-демократической (кадетской) партии. Эта партия, возникшая в 1905 г., в 1917 г. присвоила фальшивое название «партия народной свободы». До революции кадеты добивались реформ в рамках конституционно-монархического строя, во время Февральской революции они скомпрометировали себя в глазах народа попытками сохранить монархию путем перестановки лиц на царском престоле, затем объявили себя республиканцами, главенствовали в первом Временном правительстве, а потом входили в состав коалиционных правительств, занимая в них крайне реакционную позицию.

Еще во время керенщины буржуазные группировки для достижения своих целей создавали политические объединения. Таким был, например, «Совет общественных деятелей», образованный в августе 1917 г. в Москве накануне так называемого Государственного совещания. Он представлял собой постоянный орган, состоявший из 30–40 виднейших промышленников, членов Государственной думы, кадетов, реакционных профессоров, и пытался от имени «общественности» оказывать влияние на политическую жизнь страны, добиваясь укрепления в России буржуазного строя.

После Великой Октябрьской социалистической революции кадеты сразу же выступили против диктатуры пролетариата. Они организовали саботаж мероприятий рабоче-крестьянской власти, поддерживали все вооруженные антисоветские выступления. В обращении Совета Народных Комиссаров к населению 25 ноября 1917 г. указывалось: «…Враги народа империалисты, помещики, банкиры и их союзники казачьи генералы предприняли последнюю отчаянную попытку сорвать дело мира, вырвать власть из рук Советов, землю из рук крестьян и заставить солдат, матросов и казаков истекать кровью за барыши русских и союзных империалистов. Каледин на Дону, Дутов на Урале подняли знамя восстания… Политическим штабом этого восстания является Центральный комитет кадетской партии». Через три дня в специальном правительственном сообщении о контрреволюционном восстании буржуазии СНК подчеркнул, что «прямая гражданская война открыта по инициативе и под руководством кадетской партии» и что Центральный комитет этой партии является «политическим штабом всех контрреволюционных сил страны». Исходя из этого, 28 ноября 1917 г. Советское правительство приняло декрет, согласно которому «члены руководящих учреждений партии кадетов, как партии врагов народа», подлежали аресту и преданию суду революционных трибуналов. На местные Советы возлагался особый надзор за партией кадетов ввиду ее бесспорной связи с гражданской войной против революции. Партия кадетов была единственной партией, объявленной тогда враждебной народу.

Деятели правых социалистических партий также оказались в лагере врагов Советской власти. Эти партии, весьма неоднородные по своему составу, отражали интересы и настроения мелкой буржуазии. Здесь были так называемые народные социалисты (эн-эсы), почти ничем не отличавшиеся от кадетов; партии, в которых были представлены все оттенки народнического, эсеровского мировоззрения; меньшевики. Их общим идеалом было создание в России путем соглашения с буржуазией так называемого демократического строя по западноевропейскому буржуазному образцу. От других противников Октябрьской социалистической революции представители этих партий отличались тем, что, действуя под лозунгами защиты Временного правительства, Учредительного собрания, «чистой демократии» и стремясь сохранить хоть какое-то влияние в народе, пытались маскировать свою контрреволюционную сущность социалистической фразеологией. Поэтому именно эти партии явились удобным прикрытием для самых реакционных правых кругов. В первые же дни после Октября и монархисты, и кадеты использовали правосоциалистические партии для борьбы с Советской властью, выдвигая их на первый план и действуя за их спиной.

На окраинах страны и в национальных районах в антисоветский лагерь входили кроме общероссийских контрреволюционных сил разнородные буржуазные, мелкобуржуазные, а порою и феодального типа автономистские, националистические партии и организации. Спекулируя на национальных чувствах, они пытались отвлечь трудящихся от подлинно революционных целей, от борьбы за социализм, боролись за сохранение капиталистических и феодальных порядков, за свои особые местные привилегии.

Еще во времена Февральской буржуазно-демократической революции 1917 г. в национальных районах страны образовались всевозможные местные, так называемые национальные «парламенты» и «правительства». Это были: Центральная рада на Украине, Белорусская рада в Белоруссии, курултаи в Крыму и Башкирии, «национальные советы» в Эстонии, Латвии, Литве, Грузии, Армении, Азербайджане, «Алаш-орда» в Казахстане, «Шуро-и-Исламия» в Туркестане, «Союз объединенных горцев Кавказа» и др. Ту же роль играли и автономистские «войсковые правительства» в казачьих областях. Эти и подобные им буржуазно-националистические и сепаратистские организации, возникшие после победы Октября, выступили против интернациональной политики большевизма и Советской власти. Все они были составной частью внутренней контрреволюции.

Не имея сколько-нибудь широкой социальной базы, внутренняя контрреволюция в те дни черпала кадры за счет тех, кто враждебно встретил Советскую власть или был введен в заблуждение псевдосоциалистическими фразами правосоциалистических партий и буржуазных националистов.

Первые же антисоветские выступления и контрреволюционные мятежи показали, что контрреволюция в России не располагала достаточными силами, чтобы самостоятельно пойти на свержение Советской власти.

Разгром контрреволюционных заговорщиков в Петрограде

27 октября 1917 г. в противовес Военно-революционному комитету, руководившему Октябрьским вооруженным восстанием, в Петрограде образовался «Комитет спасения родины и революции». В его состав вошли представители Петроградской городской думы, Временного совета республики (Предпарламента), свергнутого Временного правительства, утратившего свои полномочия ЦИК Советов первого созыва, центральных комитетов партий правых социалистов-революционеров, меньшевиков и народных социалистов. «Комитет спасения» опубликовал «Воззвание к гражданам Российской республики», в котором ясно определил свои антисоветские цели. «Всероссийский комитет спасения родины и революции, – говорилось в воззвании, – призывает вас, граждане: не признавайте власти насильников (так эти контрреволюционеры называли рабоче-крестьянское правительство, созданное в результате победы Октября. – Д. Г.). Не исполняйте их распоряжений. Встаньте на защиту родины и революции».

Тревожно было в бурлящем революционном Петрограде. Бывший премьер бывшего Временного правительства А. Ф. Керенский бежал. Вскоре стало известно, что он ведет с фронта на столицу казаков, чтобы удушить революцию. Казаки Краснова уже заняли Царское Село. Отряд Краснова к вечеру 27 октября насчитывал до 500 человек при 8 пулеметах и 16 орудиях; позднее к нему присоединились еще несколько небольших частей. Вожаки заговора рассчитывали на то, что при первых же успехах похода к ним примкнут все антисоветские силы города.

Гневно и мужественно встретил рабочий народ известие о походе контрреволюционных войск. Десятки тысяч мужчин и женщин по призыву большевистской партии вышли на улицы. С ружьями, ломами, лопатами, мотками проволоки, патронташами, таща за собой пулеметы и пушки, пешком, на повозках и грузовиках рабочие, солдаты, матросы тянулись к Московской заставе. Там они возводили баррикады, устраивали проволочные заграждения на подступах к городу, рыли окопы, занимали боевые позиции. Революционный пролетариат грудью встал на защиту столицы рабоче-крестьянской республики.

А в это время в городе готовился удар в спину революции.

На рассвете 29 октября красногвардейский патруль задержал у Троицкого (ныне Кировского) моста двух подозрительных мужчин, которые собирались уехать в автомобиле. Их доставили к комиссару Петропавловской крепости Г. И. Благонравову. Выяснилось, что задержан видный деятель партии правых эсеров А. А. Брудерер, которого сопровождал солдат. У Брудерера нашли важные документы. Среди них был приказ № 1 от 29 октября 1917 г. по войскам «Комитета спасения родины и революции», в котором предписывалось:

«1) Никаких приказаний Военно-революционного комитета (большевистского) не исполнять.

2) Комиссаров Военно-революционного комитета во всех частях гарнизона арестовать и направить в пункты, которые будут указаны дополнительно.

3) Немедленно прислать от каждой отдельной части по одному представителю в Николаевское инженерное училище (Инженерный замок).

4) Все, не исполнившие этот приказ, будут считаться врагами родины и изменниками делу революции».

Приказ этот подписали смещенный накануне Октября командующий войсками Петроградского военного округа полковник-монархист Г. П. Полковников и начальник штаба мятежников подполковник В. Д. Хартулари.

Второй документ оказался удостоверением, выданным Брудереру в том, что он назначается «Всероссийским комитетом спасения родины и революции» комиссаром Владимирского военного училища и все его распоряжения подлежат немедленному исполнению. Удостоверение было подписано членом «Комитета спасения» А. Гоцем и скреплено печатью и подписью секретаря М. Броуна. Кроме того, у Брудерера были изъяты боевые распоряжения Владимирскому и Павловскому военным училищам, подписанные Полковниковым и Гоцем.

Брудерер отказался дать какие-либо объяснения, но и без этого было ясно, что в городе полным ходом идет подготовка вооруженного выступления против Советов. Г. И. Благонравов поспешил в Смольный к председателю Военно-революционного комитета Н. И. Подвойскому. Немедленно были приняты меры для ликвидации готовившегося антисоветского выступления. Утром 29 октября Военно-революционный комитет в специальном обращении известил население города о раскрытии заговора, отметив, что этот заговор связан с контрреволюционным походом казаков на город, но не имеет никакой опоры ни в гарнизоне, ни среди рабочего населения и рассчитан исключительно на внезапность удара.

В то же утро руководители мятежа, не зная, что их контрреволюционные планы уже раскрыты, передали по телеграфу следующий приказ:

«29 октября войсками «Комитета спасения родины и революции» освобождены все юнкерские училища и казачьи части; занят Михайловский манеж, захвачены броневые и орудийные автомобили, занята телефонная станция и стягиваются силы для занятия оказавшихся благодаря принятым мерам совершенно изолированными Петропавловской крепости и Смольного института – последних убежищ большевиков. Предлагаем сохранить полнейшее спокойствие, оказывая всемерную поддержку комиссарам и офицерам, исполняющим боевые приказы командующего армией «спасения родины и революции» полковника Полковникова и его помощника подполковника Краковецкого, арестовывая всех комиссаров так называемого Военно-революционного комитета. Всем воинским частям, опомнившимся от угара большевистской авантюры и желающим послужить делу революции и свободы, приказываем немедленно стягиваться в Николаевское инженерное училище; всякое промедление будет рассматриваться как измена революции и повлечет за собой принятие самых решительных мер.

Подписали:

Председатель Совета республики Авксентьев.

Председатель «Комитета спасения родины и революции» Гоц.

Комиссар «Всероссийского Комитета спасения родины

и революции» при командующем армией «спасения» Синапи.

Член Центрального комитета партии

социалистов-революционеров Броун».

Несмотря на то что юнкерское восстание и поход Краснова – Керенского на Петроград в момент наивысшего революционного подъема широчайших народных масс представляли собой явную авантюру, обанкротившиеся политики тешили себя надеждой удушить революцию и обманывали людей, заявлениями о поддержке, которую им якобы оказывают «все демократические организации». Генерал Краснов в «приказе № 1 по войскам Российской республики, сосредоточенным под Петроградом», 27 октября 1917 г. возвещал из Гатчины «всем, всем, всюду», что Временное правительство будто бы «не свергнуто, но насильственным путем удалено от своих постов (!!) и собирается при Великой армии фронта», что его поддерживает «весь народ», что Совет союза казачьих войск объединил все казачество и оно, «бодрое казачьим духом, поклялось послужить родине, как служили деды наши», что на стороне Временного правительства находятся все крестьянские съезды и войска фронтов. Краснов призвал казаков – донцов, кубанцев, уссурийцев, забайкальцев, амурцев, енисейцев – «прийти и спасти Петроград от анархии», будто бы вызванной «кучкой… людей, руководимых волею и деньгами императора Вильгельма…».

Фактически к кучке обанкротившихся политиков примкнули только немногие контрреволюционные, черносотенные элементы.

Между тем по распоряжению Военно-революционного комитета рано утром 29 октября штаб мятежников, находившийся в Инженерном замке, а также все военные училища (Владимирское, Павловское, Николаевское и др.) были окружены верными революции воинскими частями, матросами и красногвардейцами. Началось подавление восстания.

Положение мятежников утром 29 октября довольно правдиво характеризовал начальник штаба контрреволюционных сил подполковник Хартулари: «Владимирское училище осаждено, горит и может держаться не более двух часов. Обстреливается броневиками. Павловское училище также нуждается в немедленной помощи. По отношению к этим двум училищам приняты все возможные меры помощи. Константиновское училище держится выжидательно, оружие и орудие внутри здания, вокруг никого. Первый и четвертый казачьи полки выжидают… Приближаются правительственные войска, 14-й казачий полк распылен и пассивен, в разговорах лукавит. Наши силы состоят из 230 юнкеров Николаевского инженерного училища (отряды этих юнкеров заняли телефонную станцию и Михайловский манеж), 6 броневых машин, обслуживаемых офицерством, и 50 ударников-добровольцев, вооруженных также гранатами. Увечные воины заперты вместе с владимирцами… На Литейном большое движение грузовиков в сторону Выборгской. Большое движение частей красногвардейцев в разных частях города. Редкий огонь, разъезжают большевистские броневики. Общее число красногвардейцев достигает 10000 плохо стреляющих, но стойких людей. Положение наше затруднительное, требующее немедленных и решительных шагов со стороны правительственных войск, необходима быстрая помощь. Павловский полк наступает на замок…».

К полудню 29 октября 1917 г. юнкера, участвовавшие в восстании внутри города, сдались революционным войскам, а 30 октября рабочие, солдатские и матросские отряды под Пулковом нанесли поражение войскам Краснова. Обманутые Керенским – Красновым казаки отказались вести наступление против народа и вступили в мирные переговоры с революционными войсками. Они обязались даже выдать Керенского для суда над ним. В ночь на 31 октября 1917 г. авантюристический поход на Петроград был окончательно ликвидирован. Командир 3-го конного корпуса генерал-майор Краснов вынужден был вступить в переговоры о прекращении военных действий. Командующий группой советских войск балтийский матрос П. Е. Дыбенко принял его капитуляцию. Керенский, переодевшись, бежал из Гатчины.

Сразу же после разгрома юнкерского восстания «Комитет спасения родины и революции» заявил в эсеровской печати о своей непричастности к событиям. Объявлялось, что приказ за подписью Н. Д. Авксентьева, А. Р. Гоца и других не был санкционирован «Комитетом». Открещивались от приказа и подписавшие его. А бывший городской голова и член руководства «Комитета спасения» Г. И. Шрейдер заявил: «Что касается военно-боевой деятельности «Комитета», то мне решительно ничего не известно. Против выступления Полковникова я протестовал постфактум самым решительным образом».

Пётр Николаевич Краснов (1869–1947) – русский генерал от кавалерии, атаман Всевеликого войска Донского, военный и политический деятель, писатель и публицист

После подавления мятежа руководители юнкерского восстания и похода на Петроград Гоц, Чернов, Савинков, монархисты Полковников, Хартулари[2] и другие бежали. Генерал Краснов, обещавший прекратить борьбу против революции, был отпущен под честное слово, которое он сразу же нарушил. Юнкера и их командиры, заявившие, что их «обманули», также были отпущены по домам.

Лишь спустя несколько лет на судебном процессе правых эсеров выяснились подробности юнкерского восстания. Непосредственный его участник – бывший член военной комиссии при ЦК партии правых эсеров штабс-капитан М. Броун-Ракитин – рассказал, что юнкерское восстание было задумано и организовано правыми эсерами. Уже на другой день после Октябрьского вооруженного восстания военная комиссия (по инициативе уже упоминавшегося А. А. Брудерера) предложила ЦК партии правых эсеров произвести контрпереворот с участием юнкеров военных училищ. Член ЦК партии Гоц поддержал этот план и взял на себя политическое руководство выступлением, которое формально проходило под флагом «непартийной» организации – «Комитета спасения родины и революции»[3]. В 1922 г. и Гоц не отрицал того, что несет «моральную и политическую ответственность» за это выступление (правда, он пытался затушевать его контрреволюционные цели). «Целый ряд фактов мы определенно признаем… – говорил он на суде. – Партия эсеров занимала оборонительные позиции…

Отсюда вытекало так называемое 29 октября, когда мы с оружием в руках вынуждены были бороться против тех большевистских частей, на которые опирался в то время Военно-революционный комитет». Гоц, как один из руководящих членов «Комитета спасения», прикрываясь именем этой организации, назначил реакционера Полковникова командующим военными силами восстания; он же поддерживал связь с генералом Красновым, наступавшим на Петроград.

На суде по делу правых эсеров свидетель Краковецкий показал: «Военная комиссия стояла на той точке зрения, что возглавить восстание должны мы, эсеры, но Центральный комитет решил, что ему неудобно возглавить восстание, пусть поэтому оно идет от имени «Комитета спасения родины и революции».

«Таким образом, – резюмировал в обвинительной речи Н. В. Крыленко, – с одной стороны, «Комитет» говорит: знать не знаем, ведать не ведаем; с другой стороны, партия с.-р. говорит: это не мы, не партия, т. е. мы и в то же время не мы, а Комитет, – мы тут, мол, тоже сторона. Вот еще одна черта, которую мы встретим и впоследствии, – спрятаться в случае нужды за чужую спину, прикрываться чужой организацией, действовать от имени чужой организации, чтобы потом, когда потянут к ответу, сказать: мы тут ни при чем».

Верховный революционный трибунал в приговоре по делу правых эсеров дал такую оценку этому контрреволюционному восстанию: «…первое восстание против Советской власти, в коем участвовали: генерал Краснов, казаки, юнкера Николаевского училища, броневики, обслуживаемые офицерами, и др. буржуазно-контрреволюционные и черносотенные силы, руководилось партией «социалистов-революционеров». Прикрываясь лжесоциалистическими знаменами этой мелкобуржуазной партии, на приступ Советской власти шли крупная буржуазия и самые черносотенные общественные группы. Объединенная реакция могла выдвинуть вперед в борьбе против Советской власти только такую партию, которая, хотя бы по имени, была социалистической и которая своим революционным прошлым была бы способна увлечь за собой хотя бы некоторую часть трудящихся».

Следующая попытка антисоветского выступления в Петрограде была предпринята в связи с открытием Учредительного собрания, на которое контрреволюционеры возлагали все свои надежды. 23 ноября 1917 г. они создали «Союз защиты Учредительного собрания» под председательством видного деятеля партии правых эсеров В. Н. Филипповского.

Согласно постановлению Временного правительства, открытие Учредительного собрания было в свое время намечено на 28 ноября 1917 г. 26 ноября СНК издал декрет, которым устанавливалось, что заседания Учредительного собрания будут открыты специальным комиссаром, назначенным Советом Народных Комиссаров, по прибытии в Петроград не менее 400 членов Учредительного собрания. Так как к 28 ноября в Петроград прибыло лишь незначительное число членов Учредительного собрания, то заседания Учредительного собрания не могли начаться в назначенный срок.

Между тем подпольная группа министров бывшего Временного правительства (С. Н. Прокопович, П. Н. Малянтович и другие) все же «постановила» открыть Учредительное собрание 28 ноября и вместе с «Союзом защиты Учредительного собрания» призвала население выступить в его «защиту». Это был призыв к антисоветской демонстрации.

28 ноября у Таврического дворца собралась толпа бастующих чиновников, учащихся и разных обывателей, а также бывших членов городской думы от буржуазных и мелкобуржуазных партий, членов центральных комитетов партий кадетов, меньшевиков, народных социалистов, эсеров. Перед ними выступили с речами лидер эсеров В. М. Чернов, член ЦК партии кадетов Ф. И. Родичев, эсер Питирим Сорокин. Часть демонстрантов прорвалась во дворец. Проникшая туда вместе с ними кучка эсеров – членов Учредительного собрания (около сорока человек) устроила «частное совещание». Но после решительного вмешательства прибывших к дворцу рабочих, солдат и матросов антисоветская вылазка была прекращена.

Учитывая, что в некоторых слоях народа еще не были изжиты конституционные иллюзии, Советское правительство решило перенести открытие Учредительного собрания на 5 января 1918 г. Теперь уже антисоветские элементы стали тщательнее готовиться к выступлению. «Союз защиты Учредительного собрания» и военная комиссия при ЦК партии правых эсеров распространили огромное количество листовок с призывом к рабочим в день открытия Учредительного собрания прекратить работу, выйти на улицы и демонстрировать под лозунгом «Вся власть Учредительному собранию». Одновременно шла тайная подготовка боевых дружин и воинских частей, где сохранились сторонники контрреволюции, к вооруженному восстанию.

Непосредственный участник событий, член ЦК партии правых эсеров М. А. Лихач, впоследствии рассказывал, что был разработан такой план «мирной демонстрации»: «Каждая часть идет манифестировать в честь Учредительного собрания как воинская сила… Был разработан маршрут. Такая-то рабочая демонстрация… должна была подойти к броневому дивизиону… захватить его по дороге… Вместе с броневым дивизионом пойти в Семеновский полк как самый надежный полк, затем вместе с Семеновским полком подойти к Измайловскому полку… к ротам Преображенского полка… Таким образом, вся рабочая демонстрация и вся военная демонстрация, сохраняя военный порядок, должны отправиться к зданию Учредительного собрания. Представитель от демонстрации должен был потребовать от стражи, охранявшей Учредительное собрание, пропуск внутрь, чтобы он мог приветствовать и предоставить воинские силы в распоряжение Учредительного собрания». Другой член ЦК партии правых эсеров, Е. М. Тимофеев, еще более откровенно говорил, что воинские части, распропагандированные эсерами, должны были в случае необходимости «идти штурмом на Смольный».

К выступлению готовились и некоторые офицерские группы. Одна из них, созданная по инициативе известного монархиста В. В. Шульгина, рассчитывала использовать созыв Учредительного собрания, чтобы «стравить» эсеров и большевиков, а затем устранить и тех и других и добиться главного – свержения Советской власти.

Советские органы приняли необходимые меры обороны. 4 января Народный комиссариат по военным делам образовал Чрезвычайный военный штаб «для защиты власти Советов от всех покушений контрреволюционных сил» в составе Н. И. Подвойского, К. С. Еремеева, К. А. Мехоношина и К. К. Юренева. Ответственным за порядок в районе Смольного был назначен В. Д. Бонч-Бруевич, в Таврическом дворце – М. В. Пригоровский, в районе Петропавловской крепости – Г. И. Благонравов. Соответствующая разъяснительная работа была проведена на фабриках, заводах и в воинских частях.

Манифистация в Москве на Страстной площади в день выборов в Учредительное собрание

Все усилия контрреволюционных элементов поднять рабочих и солдат на демонстрацию и превратить ее в антисоветское восстание оказались тщетными. Ни одно предприятие не поддержало мятежников. Полковой комитет Семеновского полка отказался отдать приказ об участии в демонстрации. Активный организатор готовившегося выступления, член военной комиссии при ЦК партии правых эсеров Г. И. Семенов, впоследствии рассказывал, что руководство его партии, учитывая отрицательное отношение масс к выступлению, в критический момент, в ночь на 5 января, «испугалось» поднятого им движения и заколебалось. «Гоц мне (в ту ночь) сказал, – признался Семенов, – что… еще нет точного учета реальных сил и что брать на себя ответственность (за вооруженное выступление. – Д. Г.) нельзя, нужно подождать… Когда Семеновский полк и броневики выступят, тогда начните это движение».

Но ни броневой дивизион, ни Семеновский, ни Преображенский, ни Измайловский полки на демонстрацию не вышли. На улицах города собрались беспорядочные кучки студентов-белоподкладочников, гимназистов, чиновников, лавочников и партийные дружины правых эсеров, народных социалистов, меньшевиков, кадетской партии. Когда демонстранты попытались в нескольких местах прорвать караулы, красногвардейцы и революционные солдаты дали им надлежащий отпор. Как отметил Верховный революционный трибунал в приговоре по делу членов ЦК партии правых эсеров, эта партия, «прикрывшись лицемерным лозунгом мирной демонстрации», пыталась 5 января 1918 г. организовать вооруженное выступление, но в критический момент ЦК партии эсеров «забил отбой, бросив спровоцированные им немногочисленные элементы населения на произвол судьбы». Демонстрация сорвалась.

А Учредительное собрание, отказавшееся одобрить изданные рабоче-крестьянской властью декреты, в том числе Декреты о земле и мире, разоблачило себя как антинародное учреждение и 6 января было распущено.

Провал первых вооруженных выступлений против Советской власти показал, что внутренняя контрреволюция не в состоянии без активной поддержки внешних империалистических сил нанести поражение государству пролетарской диктатуры. Молодой республике Советов с первых дней существования пришлось вести ожесточенную борьбу и с подрывными действиями международного империализма.

Сразу же после Октябрьского вооруженного восстания разведчики и дипломаты держав Антанты выступили на стороне русской контрреволюции. Конкретное представление об этой их «деятельности» дает дело поручика 9-го драгунского Казанского полка Н. А. Штырова.

В одном из аристократических домов Петрограда Штыров встретился с вербовщиком, который свел его с членами французской военной миссии Лораном и Вокье и рекомендовал для разведывательной работы. Среди заданий, полученных Штыровым от французов, были: узнать, «что делается в Смольном; возможно ли достать какие-либо документы из кабинета Ленина… постараться войти в сношения с правительственной партией… какими угодно средствами похитить чемодан Фюрстенберга-Ганецкого (когда тот ехал из Швеции в Петроград. – Д. Г.), …отправиться в Воронеж или Новочеркасск, войти в связь с Калединым, узнать подробно положение и состояние его войск… зарегистрировать в Петрограде все большие винные склады и склады, имеющие военное значение, чтобы при надобности можно было их уничтожить».

За выполнение полученных шпионских заданий Штыров получал деньги. Но вскоре его стала тяготить роль агента иностранной разведки, с которым «хозяева» могут поступать как им заблагорассудится. После ареста он дал подробные показания советским властям о своих отношениях с французской разведкой.

Во время похода генерала Краснова на Петроград «союзники» поддерживали связь с организаторами этого похода. Как показал следственной комиссии Военно-революционного комитета Краснов, к нему в отряд приезжал член французской военной миссии А. Ниссель, который вел переговоры с Керенским, обещая помощь «союзников» в деле удушения революции.

Подавление первых очагов контрреволюции в стране

Официальные представители Антанты и США пытались сорвать усилия Советского правительства, направленные на приостановление военных действий с Германией. Они поддерживали враждебное отношение контрреволюционных верхов русской армии к Октябрьской революции и призывали бывших царских генералов к продолжению военных действий на фронтах.

7 ноября 1917 г. верховный главнокомандующий русской армии генерал Н. Н. Духонин получил распоряжение Советского правительства немедленно приостановить военные действия и приступить к переговорам о перемирии с неприятельскими армиями. Духонин всячески саботировал выполнение этого указания, а затем объявил об отказе выполнить распоряжение Совета Народных Комиссаров. Тогда он был отстранен от занимаемой должности «за неповиновение предписаниям правительства и за поведение, несущее неслыханные бедствия трудящимся массам всех стран и в особенности армиям».

На помощь Духонину поспешили официальные представители Антанты и США. Угрожая Советскому правительству, они заявили «протест» против его распоряжения о приостановлении военных действий и переговорах о перемирии. А военные миссии «союзников» при Ставке верховного главнокомандующего официально обратились непосредственно к генералу Духонину, призывая его не подчиняться правительству. Так, начальник французской военной миссии генерал Альфонс Лавернь 14 ноября 1917 г. написал Духонину такое послание: «Ваше превосходительство! Председатель Совета министров и военный министр уполномочили меня заявить вам нижеследующее: Франция не признает власти народных комиссаров. Доверяя патриотизму русского верховного командования, она рассчитывает на его твердые намерения отклонить всякие преступные переговоры и держать в дальнейшем русскую армию лицом к общему врагу».

Представитель военной миссии США подполковник М. Керт вручил в тот же день Духонину такое письмо: «Ваше превосходительство! Согласно совершенно определенным указаниям моего правительства, переданным мне послом Северо-Американских Штатов в Петрограде, я имею честь довести до Вашего сведения, что ввиду ведения республикой Соединенных Штатов в союзе с Россией войны…мое правительство определенно и энергично протестует против всякого сепаратного перемирия, могущего быть заключенным Россией…»

Советское правительство решительно осудило вмешательство «союзных» военных агентов во внутренние дела России. «…Военные представители союзных стран, – говорилось в заявлении Народного комиссариата по иностранным делам, – позволяют себе призывать генерала Духонина вести политику, прямо противоположную той, какую ведет Совет Народных Комиссаров…

Такое положение не может быть терпимо. Никто не требует от нынешних союзных дипломатов признания Советской власти. Но в то же время Советская власть, ответственная за судьбы страны, не может допустить, чтобы союзные дипломатические и военные агенты, во имя тех или других целей, вмешивались во внутреннюю жизнь нашей страны и пытались разжигать гражданские войны.

Дальнейшие шаги на этом пути неминуемо вызовут самые тяжкие осложнения, ответственность за которые Совет Народных Комиссаров заранее снимает с себя». В заявлении Наркоминдела разоблачалось лицемерие дипломатических представителей Соединенных Штатов Америки. В то время как подполковник М. Керт обращался к генералу Духонину с призывом не подчиняться Советскому правительству, начальник военной миссии США бригадный генерал У. В. Джонсон официально заверяет, будто «американцы питают величайшую симпатию ко всему русскому народу и в той сложной обстановке, в которой русский народ сейчас находится, не желают вмешиваться ничем, кроме помощи, в разрешение каких-либо русских проблем».

Николай Николаевич Духонин (1876–1917) – русский военачальник, генерал-лейтенант, исполнял обязанности Верховного главнокомандующего Русской армией в ноябре – декабре 1917 года

Советское правительство обратилось ко всем полковым, дивизионным, корпусным и другим комитетам, ко всем солдатам революционной армии с призывом выбрать уполномоченных и вступить непосредственно па своих участках фронтов в переговоры о перемирии с немцами. Этот призыв встретил единодушное одобрение армии. В Могилев были посланы революционные войска для ликвидации контрреволюционной Ставки; туда выехал и новый советский главковерх Н. В. Крыленко. Еще по пути в Ставку, в районе 5-й армии Северного фронта, он послал парламентеров в расположение германских войск для передачи предложения Советского правительства о приостановлении военных действий и начале переговоров о перемирии. Германское военное командование приняло это предложение. 20 ноября Н. В. Крыленко прибыл в Ставку, которая перешла теперь в руки Советского правительства. «Союзным» дипломатам не удалось сорвать переговоры о перемирии.[4]

Вмешательство империалистических государств во внутренние дела революционной России становилось все более активным. Когда внутренняя контрреволюция попыталась организовать на Дону новый всероссийский центр борьбы с Советами, империалисты сразу же пришли на помощь реакционной казачьей верхушке.

Еще до революции В. И. Ленин отмечал, что реакционность значительной части казаков объясняется их привилегированным экономическим положением. Это были в большинстве своем земледельцы, обеспеченные землей вдесятеро больше всей остальной массы крестьянства России. Среди казаков в большей степени, чем в других слоях населения, сохранялись монархистские традиции, средневековые черты жизни, хозяйства и быта; зажиточные казаки, их войсковая верхушка цепко держались за «дарованные» им царизмом привилегии и «права». В казачьих областях, писал В. И. Ленин, «можно усмотреть социально-экономическую основу для русской Вандеи»[5]. Вместе с тем Ленин указывал, что и среди казаков имеются трудовые слои, склонные к миру, демократии и революции. Оценивая силы контрреволюции накануне Великой Октябрьской социалистической революции, Ленин отмечал, что «целый ряд фактов показал, что даже казацкие войска не пойдут против правительства мира!». 8 октября 1917 г. в «Письме к товарищам большевикам, участвующим на областном съезде Советов Северной области», Ленин писал: «В борьбе Корнилов и Керенский могут опираться только на дикую дивизию да на казаков. А теперь разложение началось и у казаков, а кроме того, им извнутри их казачьих областей грозят гражданской войной крестьяне».

После Октября враги Советской власти попытались превратить казачество в оплот буржуазно-помещичьей контрреволюции. С этой целью они использовали созданный еще в июне 1917 г. «Совет союза казачьих войск», находившийся в Петрограде и ставший во главе казачьей контрреволюции, войсковые круги и войсковые правительства в казачьих областях. На первых порах контрреволюции удалось привлечь на свою сторону и часть рядовых казаков, участвовавших вместе с юнкерами в защите Зимнего дворца, в походе Краснова – Керенского на революционный Петроград.

Наиболее опасные контрреволюционные движения возникли в казачьих областях.

Как только было получено сообщение о пролетарской революции в Петрограде, войсковой круг и правительство Дона во главе с наказным атаманом войска Донского генералом А. М. Калединым и его помощником М. П. Богаевским объявили о непризнании центрального Советского правительства, захватили власть в Новочеркасске и ввели военное положение в области. На Дон стали стекаться силы контрреволюции со всех концов страны. Сюда прибыли бежавшие из Быхова главари контрреволюционного корниловского заговора гепералы Л. Г. Корнилов, А. И. Деникин, А. С. Лукомский, И. П. Романовский и С. Л. Марков, освобожденные из заключения Духониным накануне занятия Ставки революционными войсками. Корнилов, поддержанный Калединым, призвал всех офицеров бывшей царской армии собираться на Дону, а в случае, если туда невозможно пробраться, объединяться на местах в антисоветские отряды. Сюда поспешили и политические вожди всероссийской контрреволюции – бывший председатель Государственной думы М. В. Родзянко, кадетский лидер профессор П. Н. Милюков, лидер монархистов-октябристов А. И. Гучков. С ноября 1917 г. здесь формировались контрреволюционная Добровольческая армия, во главе которой стали М. В. Алексеев, бывший при царе начальником штаба верховного главнокомандующего, и Корнилов, и казачья армия под командованием Каледина. Таким образом, на Дону образовался опаснейший очаг контрреволюции.

Открыто выступать под флагом монархистской реставрации Каледин и его сподвижники не посмели. Они вынуждены были прикрываться «демократическим» знаменем.

Наглядное представление о подлинных замыслах казачьих верхов дает сохранившаяся телеграфная лента записи переговоров по прямому проводу между деятелями калединского движения. Подъесаул Иванов, товарищ председателя общефронтового казачьего съезда, собравшегося в те дни в Киеве, сообщал «Совету Союза казачьих войск» в Петрограде, ссылаясь на переговоры с помощником атамана войска Донского Богаевским, что «войсковое правительство требует от Керенского, чтобы он немедленно прибыл в Новочеркасск для организации государственной власти на Дону».

Член «Совета Союза казачьих войск», который вел переговоры по прямому проводу с Киевом (фамилия его была вырвана из ленты в целях конспирации) ответил: «…При капитуляции Зимнего дворца среди арестованного правительства Керенского не оказалось. Он выбыл в критический момент в неизвестном направлении. Пусть казачество не связывает свою судьбу с этим проходимцем, в тылу он потерял всякое влияние. Взять его, конечно, к себе надо как наживу на удочку для известного сорта рыбы. Правительство должно быть организовано в Новочеркасске в контакте с московскими общественными деятелями (речь идет о полу монархистском «Совете общественных деятелей». – Д. Г.). Это объективная логика событий и обстановки. Продолжайте пока быть верным Временному правительству».

Итак, казачьи лидеры рассматривали «социалиста» Керенского как «наживу на удочку», которой можно было вовлечь в контрреволюционное движение некоторую часть обманутых мелкобуржуазных слоев населения. Калединцы поддерживали его «пока», чтобы в подходящий момент прогнать и передать власть монархистским кругам[6].

Наряду с такой «игрой» казачьи верхи, используя заинтересованность зажиточных казаков в сохранении их экономических привилегий, вели в станицах пропаганду некой исключительности казачьего сословия. Они утверждали, будто казаки представляют собой особую народность, и требовали применения к ним принципа самоопределения наций. Каледин заявлял, что «установление порядка на Дону есть дело донских казаков». А в своей программной речи после мятежа объявил: «Что касается отношения Дона ко всей России, мы признаем необходимым связь с ней при самой широкой автономии или даже еще больше – самостоятельности Дона»[7].

Рабоче-крестьянское Советское правительство квалифицировало калединский мятеж, а также мятеж оренбургских казаков под руководством атамана А. И. Дутова как антинародные движения, возглавляемые контрреволюционной буржуазией и кадетской партией. В обращении «Ко всему населению» от 25 ноября 1917 г. Совет Народных Комиссаров отмечал: «Родзянко, Милюковы, Гучковы, Коноваловы хотят вернуть себе власть и при помощи Калединых, Корниловых и Дутовых превращают трудовое казачество в орудие для своих преступных целей. Каледин ввел на Дону военное положение, препятствует доставке хлеба на фронт и собирает силы, угрожая Екатеринославу, Харькову и Москве…Буржуазия предоставляет десятки миллионов контрреволюционным генералам на дело мятежа против народа и его власти… Кадеты, злейшие враги народа, подготовлявшие вместе с капиталистами всех стран нынешнюю мировую бойню, надеются… прийти на помощь своим генералам – Калединым, Корниловым, Дутовым, чтобы вместе с ними задушить народ».

Активное участие в организации и финансировании калединского мятежа приняли иностранные империалисты и их агенты.

В опубликованном 9 декабря официальном сообщении правительственной газеты «Известия ВЦИК» указывалось: «Отдельные союзные офицеры, члены союзных военных миссий и посольств позволяют себе самым активным образом вмешиваться во внутреннюю жизнь России, разумеется, не на стороне народа, а на стороне контрреволюционных империалистических калединско-кадетских сил. Мы предостерегали этих господ не раз. Но настал, по-видимому, час последнего предостережения. Виднейшие представители Соединенных Штатов оказываются замешанными в калединском заговоре: они принимали все меры, чтобы оказать ему содействие». Сотрудники американской разведки в Яссах Г. У. Андерсон и Р. Г. Перкинс с помощью русских офицеров Колпашникова и Верблюнского предприняли попытку под видом поезда Красного Креста, предназначавшегося для Юго-Западного фронта, отправить из Петрограда 80 автомобилей на Дон, Каледину. Заговор был раскрыт, полковник А. Колпашников и другие участники его арестованы, в руки советских властей попали документы, уличающие заговорщиков. Сообщение заканчивалось таким обращением к послу Соединенных Штатов Америки: «Заговор раскрыт. Заговор американских (и не только американских) империалистов с калединцами. Нити этого заговора ведут, как видно, очень высоко. Слово за Френсисом! Слово за теми, кто его сюда послал!».

Вынужденный отвечать, посол Соединенных Штатов Америки Дэвид Р. Френсис выступил с опровержением, вопреки фактам утверждая, что помогал лишь переотправить автомобили в Румынию, с тем чтобы машины не попали в руки немцев. Даже некоторые американцы, например начальник американской миссии Красного Креста в России полковник Рэймонд Робине и его помощник майор Аллеи Уордуэлл, признали, что явный корниловец А. Колпашников намеревался сопровождать автомобили не в Румынию, а к генералу Каледину.

Все попытки внутренней и внешней контрреволюции закрепиться на Дону разбивались о нараставшее сопротивление трудящихся масс области. 29 декабря 1917 г. калединцы созвали в Новочеркасске съезд крестьянского, неказачьего населения Донской области. Каледин, выступая на съезде, призывал коренных крестьян и «иногородних» примкнуть к поднятому им антисоветскому казачьему движению. Но эти призывы не помогли. Крестьяне не желали поддерживать контрреволюцию. Делегаты «иногородних» бросали в лицо Каледину и Богаевскому реплики: «Палачи!», «Долой контрреволюцию!», требовали освободить из тюрем заключенных большевиков и отменить военное положение. Только небольшие группы кулаков присоединились к мятежникам.

Одновременно в промышленных городах Донской области (Ростове, Таганроге) рабочие под руководством большевистских организаций выступали против реакционной казачьей верхушки, объявляли забастовки, устраивали политические демонстрации. В Таганроге 17 января 1918 г. вспыхнуло восстание. Брожение охватило и широкие массы трудового казачества Дона.

Совет Народных Комиссаров в обращении к казакам призывал «отменить старые порядки, сбросить с себя покорность крепостникам-офицерам, помещикам, богачам, скинуть с своей шеи проклятое ярмо… Мы призываем вас, казаки, – говорилось в обращении, – присоединиться к этому новому народному порядку и создавать ваши собственные Советы казацких депутатов. Этим Советам должна принадлежать на местах вся власть. Не атаманам в генеральских чинах, а выборным представителям трудового казачества, своим доверенным, надежным людям». Обращаясь к казакам-фронтовикам, Совет Народных Комиссаров указывал, что ненавистная народу изнурительная империалистическая война приносит барыши только капиталистам, помещикам. «А вам, рядовым казакам? Вы гибли без смысла и без цели, подобно вашим братьям солдатам и матросам… Трудовому казачеству война принесла лишь разорение и гибель… Теперь, казаки, решайте сами: хотите ли вы дальше вести пагубную, бессмысленную, преступную бойню?.. А если хотите скорого и честного мира, тогда становитесь в ряды Советов ипод-держите Совет Народных Комиссаров». Эти горячие большевистские призывы доходили до сознания широких масс.

10 января 1918 г. в станице Каменской состоялся съезд фронтового казачества, который образовал Донской военно-революционный комитет. Председателем комитета был избран унтер-офицер Ф. Г. Подтелков, секретарем – прапорщик М. В. Кривошлыков.

Алексей Максимович Каледин (1861–1918) – русский военачальник, генерал от кавалерии, войсковой атаман Дона, деятель Белого движения

Калединское войсковое правительство пыталось «уговорить» революционных казаков. Око предложило Военно-революционному комитету прислать делегатов в Новочеркасск для «переговоров» о мирном разрешении вопроса о власти. 16 января 1918 г. делегация ВРК в составе Ф. Г. Подтелкова, М. В. Кривошлыкова и Я. Н. Лагутина встретилась в Новочеркасске с вожаками контрреволюции. Но противоречия между ними были настолько глубокими, что ни о каком соглашении не могло быть и речи. Как показали события, калединцы под прикрытием «переговоров» готовили наступление и расправу с делегатами ВРК. С помощью местных большевиков Подтелкову и его товарищам удалось уйти из Новочеркасска.

Стремясь расширить плацдарм для наступления в центр России, Каледин посылал отряд за отрядом во все районы области и в шахтерские поселки Донбасса. Контрреволюционные казаки терроризировали рабочих и их организации, разгоняли Советы. Оказывая стойкое сопротивление калединцам, шахтеры Донбасса обратились в Петроград с просьбой о помощи. Советское правительство приняло решительные меры для подавления восстания калединцев. Из разных губерний направлялись в Донскую область и на Украину, где в это время развертывалось антисоветское движение украинских буржуазных националистов, красногвардейские отряды.

Еще в начале декабря 1917 г. в Харьков для руководства борьбой с калединской контрреволюцией прибыл представитель Совета Народных Комиссаров В. А. Антонов-Овсеенко. В Харькове был создан штаб Южного революционного фронта. В его распоряжение стали поступать красногвардейские формирования. Отдельными отрядами командовали П. В. Егоров, Н. А. Руднев, Ю. В. Саблин, Р. Ф. Сиверс, Г. К. Петров и другие. Наряду с присланными из центральных губерний с мятежниками сражались отряды местных красногвардейцев Донбасса, Харькова, казачьи сотни Донского военно-революционного комитета.

Решающие военные действия развернулись во второй половине января, а к концу месяца калединцы потерпели полное поражение. Однако даже в этот критический момент калединцы все еще надеялись вовлечь в антисоветское движение население области и избежать гибели. В опубликованной декларации войсковое правительство заявило о решении создать областной «законодательный орган» в составе представителей не только казачьего, но и неказачьего населения, обещало охранять свободу слова, печати, собраний, амнистировать всех заключенных по политическим и земельным делам, отменить военное положение в области, установить строгий контроль за офицерской Добровольческой армией. Но трудящиеся массы уже поняли реакционную суть калединского движения и не верили его главарям. Кольцо вокруг мятежников сжималось. Они вынуждены были отойти к Ростову и Новочеркасску. В их рядах начались распри. Под давлением всех этих событий генерал Каледин сложил с себя полномочия и 29 января 1918 г. покончил жизнь самоубийством. Казачьи верхи (войсковым атаманом вместо Каледина стал генерал А. М. Назаров) еще некоторое время пытались оказывать сопротивление революции, но калединщина уже доживала свои последние дни. 24 февраля советские отряды, поддержанные революционным движением в тылу противника, заняли Ростов, а 26 февраля – Новочеркасск. Остатки калединцев бежали за Дон. Мятеж был ликвидирован, на Дону установилась Советская власть[8].

Реакционные круги казачества являлись главной силой антисоветского движения и в Оренбуржье. Еще в октябре 1917 г., при Временном правительстве, войсковой круг, состоявший из офицеров и казачьих кулацких элементов, образовал оренбургское войсковое правительство и вручил атаманскую булаву полковнику А. И. Дутову – председателю уже упоминавшегося общероссийского «Совета союза казачьих войск». Дутов вступил в союз с оренбургскими «демократами», сторонниками Временного буржуазного правительства.

После победы Октябрьской революции оренбургские большевики, получившие большинство в городском Совете рабочих и солдатских депутатов, поставили вопрос о переходе власти в городе и области в руки Советов. В город для формирования советских органов прибыл комиссар Советского правительства большевик С. М. Цвиллинг.

Дутов решил одним ударом покончить с Советами. По его приказу и по решению антисоветского «Комитета спасения», созданного эсерами в Оренбурге, в ночь с 6 на 7 ноября казаки арестовали «за призывы к восстанию против Временного правительства» шестерых наиболее видных большевиков города, в том числе председателя Совета А. Коростелева.

В ответ на эти действия Оренбургский городской Совет рабочих и солдатских депутатов провел 14 ноября собрание, на котором был избран Военно-революционный комитет под председательством С. М. Цвиллинга. ВРК постановил предъявить ультимативные требования «Комитету спасения» – передать власть в руки Совета, немедленно сместить с поста заведомого реакционера Дутова, освободить арестованных большевиков. Но Дутов опередил события. В здание караван-сарая, где шло созванное Советом собрание, ворвался отряд казаков и юнкеров во главе с самим Дутовым. Последний объявил об аресте всех членов Совета. Над участниками собрания была учинена зверская расправа.

Газета «Уральский рабочий» так описывала действия дутовцев: «И вот произошло то, что делалось прежде при Николае Кровавом: арестованных силой вытаскивали из помещения, били прикладами, ругали площадной бранью, а когда в кармане Цвиллинга нашли указ Совета Народных Комиссаров о назначении его комиссаром, то произошла ужасная сцена: один из юнкеров рукояткой револьвера нанес ему удар по голове, а остальные начали бить куда попало. Когда арестованные кинулись на защиту председателя, то их постигло то же самое. Озверевшие юнкера, не зная, куда еще применить свою силу, били прикладами стены здания, крича, что камня на камне не оставят от этого гнезда. Избитых арестованных отправили в войсковое правление, где снова подвергли допросу и обыску, после чего часть из них отпустили, а остальных в числе 25 человек отправили в… станицы».

Александр Ильич Дутов (1879–1921) – русский военный, участник Белого движения, атаман Оренбургского казачества

Расправа Дутова с членами Совета рабочих и солдатских депутатов вызвала гнев рабочих города, объявивших всеобщую забастовку. К ним присоединились железнодорожники. Никакие уговоры Дутова и «демократов» из «Комитета спасения» не помогали: рабочие требовали освобождения арестованных и прекращения репрессий против представителей рабочих организаций.

Дутова поддержали только кучка торговцев и промышленников города и «Комитет спасения». 2 декабря 1917 г. он выступил в здании оренбургской биржи перед купцами и промышленниками, призывая их помочь в борьбе с большевиками. Собравшиеся пожертвовали Дутову на содержание конной белогвардейской милиции миллион рублей. Владельцы кожевенных заводов выдали бесплатно большое количество сапог для казаков. Буржуазия организовала на свои средства и лазарет. Председатель «Комитета спасения» правый эсер Барановский на заседании войскового круга благодарил Дутова за помощь, оказанную «Комитету». Несколько позже «Комитет спасения» принял решение о назначении Дутова «командующим Оренбургским военным округом».

Около трех месяцев орудовал Дутов в Южноуралье. Отряды его казаков захватили Троицк, Верхнеуральск, Челябинск, прервали связь Центральной России со Средней Азией и Сибирью. Дутов посылал казаков на помощь контрреволюции в Саратов, Астрахань, Уральск, Омск. Осуществляя заветные мечты реакционных верхов казачества об автономии казачьих областей, Дутов 22 декабря объявил оренбургское войсковое правительство «единственной властью на всей территории оренбургского казачьего войска».

Пытаясь раздуть пламя мятежа, Дутов связывался и с буржуазными националистами соседних районов: с казахскими и башкирскими кругами, добивающимися «автономии». В Оренбурге 5—13 декабря 1917 г. состоялся общеказахский (общекиргизский) национальный съезд, прошедший под руководством образованной к тому времени казахской буржуазно-националистической партии «Алаш». Съезд занял антисоветскую позицию, образовал так называемую «Автономию казах-киргизских областей» и сконструировал ее правительство – «Временный Народный Совет Алаш-орды» во главе с потомком наследственных ханов Букеевской орды Алиханом Букейхановым. Политической платформой этого «правительства» стала программа партии «Алаш», в основе которой лежала забота о защите интересов местной национальной буржуазии. Эта партия выступала против Октябрьской революции, требовала «твердой власти», «борьбы с анархией», под которой понимала революцию рабочих и крестьян. Ее идеалом, как и идеалом других буржуазных и мелкобуржуазных партий страны, было создание «демократической» буржуазной республики. Вместе с тем она боролась за сохранение феодальных порядков в казахском обществе и навязывала казахским крестьянам изжившие себя феодальные обычаи. Казахские буржуазно-националистические лидеры усмотрели в черносотенно-монархистской дутовщине «союзника» и выражали готовность вступить с Дутовым в союз для достижения общей цели – «избавления от большевизма».

В Оренбурге обосновался и «Башкирский национальный совет», объявивший об образовании «Башкирской автономной республики» и добивавшийся «автономии для мусульман». 20 декабря 1917 г. «Учредительный съезд – курултай Башкирии», собравшийся в Оренбурге под защитой Дутова, создал башкирское антисоветское правительство во главе с Ахмедом Заки Валидовым.

Однако широкие трудящиеся массы все решительнее поднимались на борьбу против контрреволюции. Рабочие Оренбурга не прекращали забастовку. Среди уральского казачества усилился раскол: трудовые казаки (как и на Дону) выступали против реакционной политики Дутова, появились первые советские отряды фронтовых казаков под командованием Ивана и Николая Кашириных. Выборы в Учредительное собрание, происходившие в Оренбурге в начале декабря, показали, что значительное количество голосовавших (37 %) шло за большевиками.

Несмотря на тяжелые тюремные условия, большевистские руководители не порывали связей с рабочими массами. С. М. Цвиллинг писал из тюрьмы: «Дорогие товарищи!.. Нас сидит всего 35 человек. Они (дутовцы) заявили, что согласны освободить всех, кроме меня, так как считают меня самым вредным и опасным большевиком… Они меня поймали 14 ноября и, как полагается «социалистам», избили до полусмерти и избитого отправили в казачью станицу, за 30 верст от Оренбурга… Там заперли в клоповник. Местные «старики» первые два дня грозили все время самосудом, затем мы стали разговаривать, и в результате в несколько дней у меня перебывала вся станица и оказалась распропагандированной. В станице продержали 11 дней и затем перевели под давлением рабочих и солдат в губернскую тюрьму… От частичных освобождений мы отказались. Объявили голодовку, но на третий день состоялось собрание рабочих до 4000 человек, потребовавшее от нас категорически прекращения голодовки ввиду того, что уже идет к нам помощь и мы должны сохранить силы для работы после освобождения. Мы подчинились и голодовку прекратили… Несмотря на все пережитое, настроение у нас хорошее. Каждый день приходят делегаты от рабочих и солдатских организаций».

12 декабря большевистская городская подпольная организация устроила побег арестованных. Узникам тайно передали оружие в тюрьму, и они совершили под руководством С. М. Цвиллинга смелый налет на часовых, разоружили караульную команду, заперли ее в одну из камер и вышли из тюрьмы. Неподалеку их ждали наготове красногвардейцы.

Между тем Советское правительство формировало вооруженные отряды для разгрома дутовщины. Возглавил эту работу командированный из центра чрезвычайный комиссар по борьбе с дутовщиной, член большевистской партии с 1898 г. П. А. Кобозев. Неподалеку от Оренбурга, в Бузулуке, была создана база формирования советских войск. Сюда по распоряжению Советского правительства направлялись вооруженные отряды из Самары, Златоуста, Челябинска, Уфы и других мест.

Боевые действия развернулись во второй половине декабря, и уже 16 января 1918 г. красногвардейские отряды нанесли тяжелое поражение дутовским войскам, которые отошли к Оренбургу. А 17 января в городе, в тылу мятежников, вспыхнуло вооруженное рабочее восстание. Атакованные с фронта и тыла, дутовцы были разгромлены. 18 января красногвардейцы вступили в Оренбург. Дутов с небольшим отрядом казаков бежал в Верхнеуральск. Другой отряд ушел в сторону Уральска, остальные рассыпались по станицам. Так был ликвидирован еще один очаг контрреволюции.

Против буржуазного национализма

Трудящиеся национальных районов устанавливали у себя власть Советов в борьбе против буржуазных националистов.

В то время как украинский рабочий класс, верный идеалам пролетарского интернационализма, возлагал свои надежды на союз с братским русским и другими народами, украинские буржуазные националистические круги ратовали за отделение от Советской России и образование «самостийной» Украины.

Еще в марте 1917 г. украинские националисты совместно с мелкобуржуазными «социалистическими» партиями (украинских эсеров и украинских эсдеков) созвали в Киеве Всеукраинский национальный конгресс, который образовал руководящий националистический центр – Украинскую Центральную раду и ее исполнительный орган – Генеральный секретариат. Председателем Центральной рады был избран профессор М. С. Грушевский, а председателем Генерального секретариата – В. К. Винниченко (украинский эсдек). Бессовестно спекулируя на национальных чувствах некоторой части политически незрелого населения, Центральная рада создала крупные вооруженные отряды так называемого вольного казачества.

27 октября 1917 г. Совет рабочих депутатов и Совет солдатских депутатов в Киеве на объединенном заседании приняли большевистскую резолюцию о признании общероссийского Советского правительства, образованного в Петрограде, и выделили из своего состава Военно-революционный комитет для осуществления перехода власти в городе от администрации Временного правительства в руки Советов. Против этого решения выступили штаб Киевского военного округа и некоторые воинские части (юнкера и казаки). 31 октября революционные силы разгромили сторонников Временного правительства.

В это время Украинская Центральная рада на словах соблюдала так называемый нейтралитет. Но как только рабочие и солдаты одержали победу над вооруженными силами штаба Киевского военного округа, Центральная рада, опираясь на сосредоточенные в Киеве свои войска общей численностью около 18 тысяч человек, захватила власть в городе. 7 ноября 1917 г. Центральная рада обнародовала «Универсал», в котором заявила, что не признает общероссийского Советского правительства, и, так как Временное правительство уже не существовало, объявила себя единственной государственной властью на территории Украины.

Центральная рада обещала украинскому народу провести демократические и социалистические преобразования, решить земельный вопрос в пользу крестьян, установить восьмичасовой рабочий день и т. п. Это были декларации, рассчитанные на завоевание симпатий народа путем обмана. Фактически же деятели Украинской Центральной рады боролись с крестьянскими массами, которые по призыву большевиков перешли в наступление на помещичье землевладение. После Октября Центральная рада отказалась от требования автономии, которое она выдвигала при буржуазном Временном правительстве, и выразила свое намерение отделиться вовсе от Советской революционной России, образовать «самостийное» украинское буржуазное государство по образцу и подобию западноевропейских буржуазных государств. Недаром Центральную раду поддержали все противники Октября, в том числе и представители международного империализма, видевшие в украинском буржуазном национализме движение, направленное против социалистической революции.

В ряде украинских городов (особенно в пролетарских центрах) борьба за Советскую власть в октябрьские дни завершилась победой революционных сил. 10 ноября Харьковский Совет рабочих и солдатских депутатов принял большевистскую резолюцию, в которой приветствовал «законное общероссийское правительство народных комиссаров». Харьковские рабочие и солдаты заявили, что берут власть в городе в свои руки и признают все декреты, изданные Советским правительством, образовавшимся в Петрограде. Они высказались за осуществление украинским народом своего права на национальное самоопределение, предложили созвать Всеукраинский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и образовать на нем Украинскую республику, находящуюся в федеративной связи с Советской Россией. Рабочие установили Советскую власть также во многих городах и рабочих поселках Донбасса.

Таким образом, революционный процесс завоевания рабочим классом власти на Украине развивался неравномерно. Вначале большая часть украинской территории была захвачена Центральной радой и лишь в пролетарских центрах победили Советы. Кое-где наряду с учреждениями и войсками Рады существовали еще органы свергнутого Временного правительства. В районах, примыкавших к Дону, орудовали калединцы.

Стремясь к полному захвату власти, Центральная рада начала борьбу как против Советов на местах, так и против Советской России. Контрреволюционная суть Рады особенно ярко проявилась в ее отношении к калединскому движению. Несмотря на то, что банды калединцев совершали разбойничьи налеты на города и поселки украинского Донбасса, Харьковской и Екатеринославской губерний, Центральная рада не только не защищала от них украинские земли, но всячески содействовала калединцам. Под предлогом помощи «родственному движению в пользу самоопределения Дона» Рада пропускала через свою территорию казачьи части, офицеров, юнкеров, двигавшихся на Дон для присоединения к Каледину, позволила последнему размещать казаков на украинской земле, обеспечивала их продовольствием и фуражом. В то же время она препятствовала продвижению советских войск, направлявшихся на борьбу с калединской контрреволюцией, разоружала революционные воинские части. Наконец, Рада вступила в тайные переговоры с Калединым о разделе Донбасса и совместной борьбе против Советов.

Контрреволюционная деятельность Центральной рады сопровождалась разнузданной шовинистической агитацией, которую она вела среди украинцев, натравливая их на братский русский народ. Такая политика Рады наносила тяжкий вред не только Советской России, но и украинскому трудовому народу. Классовые интересы русских и украинских пролетариев требовали объединенных совместных действий против общего врага – белогвардейцев, пытавшихся задушить революцию па всей территории бывшей Российской империи, повсеместно реставрировать буржуазно-помещичий строй.

3 декабря 1917 г. Совет Народных Комиссаров принял Манифест к украинскому народу, написанный В. И. Лениным. В Манифесте разъяснялась политика Советского правительства в вопросе о самоопределении Украины.

«Исходя из интересов единства и братского союза рабочих и трудящихся, эксплуатируемых масс в борьбе за социализм, – подчеркивалось в Манифесте, – исходя из признания этих принципов многочисленными решениями органов революционной демократии, Советов, и особенно II Всероссийского съезда Советов, социалистическое правительство России, Совет Народных Комиссаров еще раз подтверждает право на самоопределение за всеми нациями, которые угнетались царизмом и великорусской буржуазией, вплоть до права этих наций отделиться от России… или вступить в договор с Российской республикой о федеративных и тому подобных взаимоотношениях между ними.

Все, что касается национальных прав и национальной независимости украинского народа, признается нами, Советом Народных Комиссаров, тотчас же, без ограничений и безусловно».

Вместе с тем Советское правительство разоблачило в Манифесте реакционную суть Центральной рады, указав на серьезные последствия, к которым неизбежно приведет ее политика сотрудничества с калединской контрреволюцией. Совнарком потребовал от Рады немедленно прекратить поддержку калединского движения, оказать содействие революционным войскам в борьбе с антинародным мятежом.

Центральная рада не дала удовлетворительного ответа на требование Совета Народных Комиссаров и вступила в открытую войну с Советской Россией. Эти события ускорили процесс ликвидации правительства буржуазных националистов и образование на украинской земле рабоче-крестьянского Советского правительства.

По инициативе большевиков 11–12 декабря в Харькове состоялся I Всеукраинский съезд Советов, который постановил объявить Украину Народной республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и избрал ее высший орган – Всеукраинский Центральный Исполнительный Комитет. Съезд заявил, что Украина будет находиться в федеративной связи с Советской Россией и другими советскими республиками, образовавшимися на территории бывшей царской России. Было решено распространить на Украину все декреты и распоряжения Советского рабоче-крестьянского правительства. 17 декабря Всеукраинский ЦИК образовал первое Украинское Советское правительство – Народный Секретариат. Совнарком РСФСР приветствовал этот революционный шаг украинских рабочих и крестьян и обещал первому советскому правительству Украинской республики полную поддержку в борьбе за социализм.

4 января 1918 г. Народный Секретариат опубликовал обращение к украинским войскам, рабочим и крестьянам, в котором призвал их к борьбе с буржуазным правительством Центральной рады. Он заявил: «Генеральный секретариат Центральной рады поддерживает Каледина и всех русских контрреволюционеров в их борьбе против рабоче-крестьянской революции, разжигает национальную вражду между братскими народами и старается образовать на Украине буржуазную власть.

От имени Украинской Народной Республики объявляем Генеральный секретариат Центральной рады врагом свободного украинского народа, призываем и приказываем всем верным делу рабоче-крестьянской революции войскам бороться против буржуазного секретариата Киевской Центральной рады и Каледина».

В ходе революционной войны против врагов народной власти крепло братское единство русских и украинских пролетариев. Война с калединскими реставраторами буржуазно-помещичьего строя и с поддерживавшей их Центральной радой пользовалась сочувствием широких масс украинских трудящихся. Украинское Советское правительство приступило к формированию красногвардейских частей, и вскоре объединенные русские и украинские советские войска развернули боевые действия против калединцев и Центральной рады. 26 января 1918 г. рабочие-арсенальцы, поднявшие в Киеве восстание против Центральной рады, и наступавшие советские войска под командованием В. А. Антонова-Овсеенко освободили столицу Украины. В течение декабря 1917 – февраля 1918 г. Советская власть была утверждена почти на всей украинской земле.

В Белоруссии противником Октября выступила буржуазно-националистическая Белорусская рада, образованная здесь еще в июле 1917 г. Националисты не имели серьезного влияния среди подавляющего большинства населения Белоруссии – крестьянства. Достаточно сказать, что на выборах в Учредительное собрание Белорусская рада собрала всего 0,3 % всех голосов (29 тысяч при населении в несколько миллионов человек). Большинство белорусского населения и солдат Западного фронта голосовали за большевиков, и в декабре 1917 г. в Минске была установлена Советская власть. Между тем деятели Белорусской рады созвали «национальный съезд» и в ночь на 18 декабря провозгласили «независимость Белоруссии». Это был акт, лишенный какого-либо значения, так как подавляющее большинство населения высказалось за Советскую власть. Белорусская рада была разогнана. Тогда буржуазные националисты связались с командованием польского корпуса, составленного из австрийских военнопленных в России. Корпусом командовал реакционный генерал – корниловец И. Р. Довбор-Мусницкий. В январе 1918 г. при поддержке корпуса начался антисоветский мятеж. Он был подавлен, а его инициаторы бежали в соседние районы, занятые германскими войсками. Позднее, 21 февраля 1918 г., в ходе наступления немцы захватили Минск и ликвидировали Советскую власть на большей части территории Белоруссии.

В тесной связи с общероссийским революционным процессом развивались события и в Молдавии. В течение ноября – декабря 1917 г. и января 1918 г. рабочие и крестьяне установили Советскую власть в Кишиневе, Бендерах, Тирасполе и других городах и населенных пунктах Бессарабии. Однако сразу же поте победы социалистической революции молдавские буржуазные националисты и прямые агенты королевской Румынии при помощи эсеров, меньшевиков, бундовцев, контрреволюционного командования Румынского фронта сформировали антисоветский административный орган края «Сфатул цэрий» («Совет страны»), во главе которого стал молдавский националист И. Инкулец.

2 декабря 1917 г. «Сфатул цэрий» провозгласил создание так называемой Молдавской Народной республики. Был сформирован исполнительный орган – Совет генеральных директоров под председательством молдавского эсера П. Ерхана. Руководящие посты в нем заняли: бывший заместитель губернского комиссара Временного правительства В. Кристи и другие молдавские буржуазные националисты.

Лидеры «Сфатул цэрий» демагогически обещали народу свободу, демократические преобразования, землю крестьянам, рабочий контроль над фабриками и заводами и т. п. Однако все эти обещания они не выполняли и грозили крестьянам тяжелыми наказаниями за их попытки покончить с помещичьей собственностью. Они искали поддержку у контрреволюционной Украинской Центральной рады, калединцев и иностранных империалистов.

Как только «Сфатул цэрий» объявил о своем существовании, он незамедлительно получил признание со стороны государств Антанты. В середине декабря Франция, не имея на то согласия Советского правительства, открыла в Кишиневе свое консульство. Французский консул П. Сарре установил связи с местными молдавскими контрреволюционерами и всеми имевшимися в его распоряжении средствами направлял их деятельность. Представителей Антанты поддерживал штаб Румынского фронта, в котором фактически хозяйничали американский посол в Румынии Ч. Вопичка, французский посол Д. Сент-Олер и английский – Д. Барклай, находившийся в Яссах (Румыния).

В борьбе против Советской власти молдавская буржуазно-националистическая контрреволюция совершила величайшее национальное предательство. Ее главари – окопавшиеся в «Сфатул цэрий» и Совете генеральных директоров И. Инкулец, П. Ерхан, И. Пеливан и другие – втайне от народа сговорились с правящими кругами империалистических государств об отторжении правобережной (между Прутом и Днестром) части Молдавии, носившей название Бессарабии, и передаче ее королевской Румынии. Ввод румынских войск в Бессарабию мотивировался необходимостью «восстановления порядка от большевистской анархии». В январе – марте 1918 г. Бессарабия была оккупирована румынской армией. Временная оккупация превратилась в аннексию части территории Молдавии королевской Румынией. В восточной же, левобережной, части Молдавии установилась Советская власть.

Весьма остро протекала борьба за установление Советской власти в сложной обстановке Северного Кавказа.

В Терской области контрреволюция возглавлялась реакционными элементами терского казачества и националистическими и религиозными организациями горских народов. Казачья контрреволюция вначале группировалась вокруг войскового атамана терского казачьего войска, бывшего комиссара Временного правительства на Тереке М. А. Караулова и образованного им 10 ноября 1917 г. во Владикавказе антисоветского войскового правительства. Горская контрреволюция возглавлялась шейхами, муллами, богатыми скотоводами, промышленниками и представителями местной буржуазной интеллигенции Терской области и Дагестана. Под предлогом защиты национальных и религиозных интересов мусульман руководители этого движения в декабре 1917 г. провозгласили созданный ими еще при Временном правительстве Союз объединенных горцев Кавказа «автономным штатом Российской Федеративной Республики», а его руководителей – кумыкского князя Рашид-Хан Капланова, чеченского нефтепромышленника Тапа Чермоева, кабардинского конезаводчика Пшемахо Коцева, ингушского деятеля Васангирея Джабагисва и других – «правительством штата», распространявшим свою власть на Дагестан, Терек и другие районы Северного Кавказа, населенные мусульманами.

В сущности, Союз объединенных горцев Кавказа являлся пан-исламистской организацией: он поднял «зеленое знамя ислама», пытаясь повернуть историю вспять, сохранить давно уже отжившие законы и обычаи корана, шариата, а особенно – сложившиеся издавна и существовавшие при царизме земельные отношения, выгодные эксплуататорским классам. Эта организация находилась под влиянием соседней Турции, агенты которой обещали горцам «освобождение мусульманских народов Кавказа от русского ига». Прямыми агентами Турции были «вожди» горцев Нажмуддин Гоцинский и Узун-Хаджи. Богатый скотовод, ученый-арабист из селения Гоци Аварского округа в Дагестане, Нажмуддин Гоцинский до революции был наибом (начальником) Косубулинского участка, пользовался большим влиянием и почетом среди темных мусульманских масс, а после революции намеревался стать имамом (светским и духовным владыкой) всего Кавказа. 23 января 1918 г. на Вседагестанском съезде горцев его избрали главным муфтием – руководителем духовного управления мусульман Северного Кавказа. А фанатичный Узун-Хаджи исступленно призывал горцев к восстанию против России с целью «продолжить дело Шамиля» и создать на Кавказе мусульманскую «шариатскую монархию».

Советское правительство с первых же дней Октября выступило как защитник угнетавшихся русским самодержавием народов, в том числе и мусульман. В обращении Совета Народных Комиссаров к трудящимся мусульманам от 20 ноября 1917 г. говорилось: «Мусульмане России, татары Поволжья и Крыма, киргизы и сарты Сибири и Туркестана, турки и татары Закавказья, чеченцы и горцы Кавказа, все те, мечети и молельни которых разрушались, верования и обычаи которых попирались царями и угнетателями России!

Отныне ваши верования и обычаи, ваши национальные и культурные учреждения объявляются свободными и неприкосновенными. Устраивайте свою национальную жизнь свободно и беспрепятственно. Вы имеете право на это. Знайте, что ваши права, как и права всех народов России, охраняются всей мощью революции и ее органов, Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Поддерживайте же эту революцию и ее полномочное Правительство!». Но реакционные элементы мусульманства натравливали отсталые массы, призывали их к борьбе против русского трудового народа, который нес им освобождение от национального и социального гнета.

Вокруг Нажмуддина Гоцинского и Узун-Хаджи группировались отсталые, подстрекаемые ими горцы, которые нападали на русские поселки. Вскоре Узун-Хаджи провозгласил себя имамом Чечни и Дагестана. За время кратковременного имамства его банды буквально снесли с лица земли 170 русских поселков, молдаванских хуторов, немецких колоний, расположенных на кумыкской плоскости. Терские казаки в свою очередь стали нападать на чеченские поселения. Разгоралась межнациональная резня.

В сложнейшей политической обстановке большевистские организации Терека и Дагестана вели работу среди трудящихся, призывая русских и горцев прекратить бессмысленную резню и совместно работать над устройством новой жизни. Во Владикавказе (ныне Орджоникидзе) и Грозном были организованы военно-революционные комитеты для борьбы с контрреволюцией и установления порядка в крае; они объединили силы рабочего класса, крестьянства различных национальностей и трудового казачества. В марте 1918 г. имамство на Чечне было ликвидировано, а Узун-Хаджи изгнан. 17 марта съезд трудящихся Терека провозгласил Советскую власть. В мае рабоче-крестьянская власть была установлена и в Дагестане, где потерпел поражение Нажмуддин Гоцинский. Трудящиеся крестьяне-мусульмане все более осознавали великие завоевания Октябрьской революции, которая позволила им взять землю в свои руки.

В Закавказье после Октября националистические партии грузинских меньшевиков, армянских дашнаков и азербайджанских мусаватистов объединились в антисоветскую коалицию и с участием русских меньшевиков и эсеров образовали 15 ноября 1917 г. в Тифлисе так называемый Закавказский комиссариат, который стал краевым буржуазным правительством, выступавшим за отделение Закавказья от Советской России. Но буржуазным националистам не удалось тогда распространить свою власть на всю территорию края. В пролетарском Баку рабочие, солдаты и матросы разных национальностей поддержали Октябрьскую социалистическую революцию и центральное Советское правительство. 2 ноября Бакинский Совет рабочих и солдатских депутатов взял в свои руки власть в Баку и его районах. Во главе Совета стал член ЦК РСДРП (большевиков) С. Г. Шаумян.

Против революционного Баку ополчились Закавказский комиссариат, бакинские организации националистических партий, имевшие свои воинские формирования, а также русские группы эсеров и меньшевиков. Городу угрожали и турецкие войска, пытавшиеся захватить богатый нефтью край.

Нажмудин Гоцинский (1859–1925) – политический деятель и духовный лидер. Председатель Духовного совета (муфтий) Союза объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана. Один из руководителей контрреволюционного движения в Дагестане в 1917–1921 годах. После подавления мятежа в Дагестане, Гоцинский бежал в Чечню. С 1921 года вплоть до ареста скрывался в Чечне и Хасавюртовском округе

Особую опасность представляли тогда азербайджанские буржуазные националисты. До революции 1917 г. их партия – мусават – придерживалась клерикально-феодальных, панисламистских взглядов, призывая все мусульманские народы «без различия наций и религиозных толков» объединиться для борьбы «за возвращение былой славы», когда ислам был «властителем на таких громадных частях света, как Азия, Европа и Африка».

В октябре 1917 г. председатель Бакинского ЦК партии мусават Мамед Эмин Расул-заде, выступая на I съезде объединенной партии мусават, заявил, что «целью тюркского народа является… стремление» составить «вместе с остальными группами, входящими в состав мусульманского интернационала, общий букет». Этими цветистыми словами Расул-заде выражал идею создания в союзе с другими мусульманскими народами единого тюркского буржуазного государства.

После победы Октября мусаватисты открыто проповедовали отделение Азербайджана от Советской России. Они образовали мусаватистское «управление» во многих районах Азербайджана, а их главари вошли в антисоветское правительство «Закавказский комиссариат».

30 марта вооруженные отряды мусаватистов, сконцентрированные в Старом городе, опираясь на прибывший в Баку вооруженный отряд бывшей царской «дикой дивизии», напали на советские воинские части. В последовавших затем кровопролитных боях с обеих сторон участвовало около 20 тысяч человек. Одновременно происходили кровавые столкновения между азербайджанским (мусульманским) и армянским (христианским) населением города. В течение двух дней было убито более 3 тысяч человек.

1 апреля советские войска, поддержанные рабочим населением, подавили мятеж. Мусаватисты приняли условия ультиматума, предъявленного им Комитетом революционной обороны: признали власть Бакинского Совета рабочих, солдатских и матросских депутатов и обязались вывести контрреволюционные войска из города.

Победа революционных сил привела к переходу всей полноты власти к Бакинскому Совету рабочих и солдатских депутатов.

В Крыму Советская власть была установлена после упорной борьбы с контрреволюционными группами монархистов, сторонников буржуазного Временного правительства, татарских буржуазных националистов.

Большую роль в крымской контрреволюции играла татарская мусульманская буржуазно-националистическая партия Милли Фирка. Она была учреждена группой молодых крымских интеллигентов (преимущественно учителей и молодых мулл), учившихся в Турции и воспитанных там на идеях панисламизма и пантюркизма. Организаторы этой партии возлагали надежды на мусульманскую Турцию и мечтали о том, чтобы Крым находился под ее протекторатом.

После Октября партия Милли Фирка и возглавляемые ею татарские националистические организации резко активизировали свою деятельность. Они добивались полного отделения Крыма от Советской России. 30 октября 1917 г. буржуазные националисты образовали так называемый Крымский военно-революционный комитет и объявили войну большевизму. 26 ноября в Бахчисарае открылся Всекрымский татарский съезд – курултай, который объявил себя национальным парламентом, утвердил татарское национальное правительство – Директорию. По настоянию буржуазных националистов в Крым с фронта были введены татарские воинские части – преимущественно конные эскадроны. Проведя пропагандистскую работу среди «эскадронцев», буржуазные националисты получили в свое распоряжение довольно крупные вооруженные отряды и стали реальной силой, противостоящей Советской власти. К этим отрядам примыкало немало и белогвардейских русских офицеров.

Но большинство трудящихся Крыма встало на сторону революции. Сначала в Севастополе, а затем в Евпатории, Ялте, Феодосии, Керчи власть в течение ноября – декабря 1917 г. перешла в руки Советов рабочих и солдатских депутатов. Главную силу революции составляли рабочие и матросы Черноморского флота.

Начались вооруженные столкновения между объединенными татарскими националистическими и белогвардейскими отрядами и советскими силами в разных местах. «Крымский штаб» мятежников решил покончить с революционным Севастополем. Сосредоточенные в районе Бахчисарая татарские эскадроны двинулись в поход. В ночь на 11 января 1918 г. начались бои под Севастополем. Но матросы и рабочие, защищавшие город, разбили «эскадронцев». 12 января сторонники Советской власти заняли Бахчисарай и пошли на Симферополь. Их поддержали внутри Симферополя рабочие, восставшие против буржуазно-националистических крымских правителей. После продолжавшихся три дня боев антисоветские силы оставили город.

В Крыму была установлена Советская власть, избран советский руководящий орган – Таврический центральный комитет Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

31 октября 1917 г. трудящиеся Ташкента, административного центра Туркестанского края, начали вооруженное восстание против администрации Временного правительства. В четырехдневных боях революционные отряды нанесли поражение юнкерам и казакам, заняли город и крепость и передали власть Совету рабочих и солдатских депутатов. Вскоре Советская власть утвердилась в Самарканде, Ходженте, Термезе, Мерве (ныне Мары), Чарджуе (ныне Чарджоу), Ашхабаде и других городах края.

15 ноября 1917 г. созванный в Ташкенте III краевой съезд Советов принял декларацию о провозглашении Советской власти в крае и избрал Туркестанские ЦИК и Совет Народных Комиссаров. В состав Совнаркома вошли большевики, левые эсеры и эсеры-максималисты. Председателем Совнаркома стал большевик Ф. И. Колесов.

Так же как и на других национальных окраинах России, в Туркестане против Советов выступили местные буржуазные националисты.

Буржуазно-националистическое мусульманское движение в Туркестане зародилось в панисламистских и пантюркистских кругах, группировавшихся вокруг организации «Шуро-и-Исламия» (Совет исламистов), образовавшейся на Ташкентском мусульманском съезде еще в марте 1917 г. Ее руководителями были представители мусульманской интеллигенции, высшего духовенства, крупные торговцы и предприниматели.

После Октября в Ташкенте состоялся мусульманский съезд, который противопоставил себя III краевому съезду Советов. Съезд заявил, что «пути к самоопределению мусульман не могут быть иными, как только те, которые указаны в коране и шариате», и потребовал предоставить в органах власти края половину мест здешней местной буржуазии и духовенству. В сущности, это было требование ликвидировать Советскую власть – власть рабочих и крестьян – и заменить ее властью местных баев и духовенства. III краевой съезд Советов отверг притязания мусульманских реакционеров.

27 ноября лидеры буржуазных националистов вновь созвали в Коканде (Ферганская область) общемусульманский съезд, который провозгласил «автономию» Туркестана и образовал «Совет министров автономного Туркестана» во главе с лидером «Шуро-и-Исламия» Танышбаевым (вскоре его заменил Мустафа Чокаев). В городе Коканде возникли две власти: в новом городе и крепости – Советская власть, то есть власть выборных от рабочих, солдат и местной бедноты, в старом городе – власть «автономного правительства», то есть власть баев, богачей и мусульманского духовенства. «Кокандские автономисты» создали «вооруженные мусульманские силы», основу которых составил отряд басмачей под командованием известного в Фергане Иргаша, отбывавшего в прошлом наказание за разбой и ставшего при «автономистах» начальником милиции в Коканде. «Кокандские автономисты» надеялись превратить советскую Среднюю Азию в буржуазно-помещичье государство, находящееся под покровительством и контролем Великобритании.

13 декабря 1917 г. (в день «рождения» пророка Магомета) мусульманскому духовенству и буржуазным националистам при поддержке других контрреволюционных элементов удалось организовать в Ташкенте антисоветскую демонстрацию в поддержку «Ко-кандской автономии» и «в защиту ислама». Толпы фанатиков прорвались к тюрьме и насильственно освободили содержавшихся там контрреволюционеров. В городе произошли кровавые столкновения. Демонстранты были разогнаны рабочими.

В конце января 1918 г. туркестанские советские органы потребовали, чтобы «правительство Кокандской автономии» разоружило и распустило шайки басмачей. «Совет министров Кокандской автономии» отказался выполнить это требование. В ночь на 30 января его отряды – главным образом басмачи Иргаша – напали на красногвардейцев Коканда. Басмачи окружили крепость и учинили в новом городе резню и погром. Городской военно-революционный комитет во главе с большевиком Е. А. Бабушкиным организовал оборону и отбил нападение басмачей. Через два дня после первого нападения «автономисты» вновь окружили Кокандскую крепость. Начались кровопролитные бои. Рабочие Ташкента, Самарканда и других мест оказали военную поддержку кокандским трудящимся. Басмачи были разгромлены, и «Кокандская автономия» ликвидирована. Вся власть перешла в руки Кокандского Совета рабочих и солдатских депутатов. Иргаш с остатками своей шайки скрылся.

Кокандское «автономистское» движение оказало влияние на все районы Туркестана и на его окраины. Бухарский эмир Сеид Алим-хан, находившийся в вассальной зависимости от царской России, поддержал это контрреволюционное движение. Так же действовали и правители ханской Хивы. Английские империалисты снабдили их оружием и толкнули на войну с Советской Россией.

Опаснейшей формой проявления буржуазного национализма стало басмачество. Басмачами в Средней Азии издавна называли разбойников – «налетчиков». Помимо обычных разбойных налетов они совершали нападения на местную царскую администрацию, на русских поселенцев, выражая этим протест против колониального гнета. В советское время буржуазно-националистические и байские элементы привлекли басмачей к себе на службу, чтобы превратить их в антисоветскую силу, в защитников феодального уклада жизни. Басмачество стало реакционным, антисоветским движением, главари которого действовали методами кровавого бандитизма.

Большую опасность в крае представляло и антисоветское движение бывших колонизаторских элементов. В нем участвовали зажиточная часть казачества, бывшие царские чиновники, жандармы, полицейские, русские владельцы промышленных предприятий, кулаки русских поселений. До революции они были оплотом царского строя в Туркестане, а теперь, после Октября, отстаивали свои привилегии, собственность, вынашивали планы восстановления колониальных порядков.

В ноябре 1917 г. реакционная верхушка «войскового совета Семиреченского казачьего войска» не подчинилась центральному Советскому правительству, разогнала местный Совет рабочих и солдатских депутатов и захватила власть в центре Семиречья – Верном (ныне Алма-Ата).

В январе 1918 г. в Туркестан прибыли оренбургские и семи-реченские казаки, стоявшие раньше гарнизонами в Хиве и Персии. Эти вооруженные отряды (14 сотен) представляли угрозу для только что образовавшейся Советской власти края. Туркестанский Совнарком предложил им сдать оружие. Но их начальник, полковник И. М. Зайцев, командовавший ранее русскими войсками в Хиве, ответил отказом и, объединившись с другими антисоветскими силами, выступил против рабоче-крестьянской власти. Сотни Зайцева заняли города Чарджуй, Самарканд и двинулись на Ташкент. 14 февраля 1918 г. красногвардейские отряды туркестанских рабочих встретили казаков возле станции Ростовцево (неподалеку от Самарканда). Те заколебались и, отказавшись воевать против народа, сдали оружие.

2—3 марта 1918 г. трудящиеся Семиречья, не подчинившись «войсковому совету Семиреченского казачьего войска», организовали в Верном «военревком» и приступили к созданию Советской власти и Красной гвардии. Казачья верхушка вынуждена была уступить рабочим. В феврале 1918 г. Советская власть была установлена в Пишпеке (ныне Фрунзе) и в других городах Семиречья.

Таким образом, Советская власть в первые месяцы после Октября утвердилась на большей части территории бывшей царской Российской империи. Объясняя причины столь быстрой победы, В. И. Ленин говорил: «По всей России вздымалась волна гражданской войны, и везде мы побеждали с необыкновенной легкостью именно потому, что плод созрел, потому, что массы уже проделали весь опыт соглашательства с буржуазией. Наш лозунг «Вся власть Советам», практически проверенный массами долгим историческим опытом, стал их плотью и кровью».

Глава 2. Образование и начало деятельности Советских органов борьбы с контрреволюцией

Создание советских судебных и следственных учреждений

Большевистская партия еще до Октября понимала, что новый, социалистический строй не может победить без борьбы с поверженным капитализмом. В классическом труде «Государство и революция» В. И. Ленин писал: «Свержение буржуазии осуществимо лишь превращением пролетариата в господствующий класс, способный подавить неизбежное, отчаянное сопротивление буржуазии и организовать для нового уклада хозяйства все трудящиеся и эксплуатируемые массы».

Таким образом, В. И. Ленин предвидел и считал возможным применение рабочим классом после его победы государственных принудительных мер для подавления сопротивления эксплуататоров-капиталистов. Защищая от критики левых эсеров изданный СНК декрет, объявляющий партию кадетов партией врагов народа, В. И. Ленин говорил: «Когда революционный класс ведет борьбу против имущих классов, которые оказывают сопротивление, то он это сопротивление должен подавлять; и мы будем подавлять сопротивление имущих всеми теми средствами, которыми они подавляли пролетариат, – другие средства не изобретены».

Для осуществления революционных задач пролетариат должен был создать свой государственный аппарат, свои учреждения управления. Старый государственный аппарат, являющийся буржуазным аппаратом насилия и подавления трудящихся, не мог осуществлять задачи пролетариата; он подлежал разрушению, слому. Вместо него нужно было образовать новые учреждения, соответствующие целям социалистической революции.

В первые же дни Октябрьской революции восставший народ сломал, разрушил ненавистный буржуазный государственный аппарат насилия и принуждения: полицию, жандармерию, суды, прокуратуру. Была проведена демократизация старой армии, вся полнота власти в ней была передана солдатским комитетам и Советам.

В эти дни В. И. Ленин, опираясь на жизненный опыт рабочих и крестьян, призывал: «Товарищи трудящиеся! Помните, что вы сами теперь управляете государством. Никто вам не поможет, если вы сами не объединитесь и не возьмете все дела государства в свои руки. Ваши Советы – отныне органы государственной власти, полномочные, решающие органы.

Сплотитесь вокруг своих Советов. Укрепите их. Беритесь сами за дело снизу, никого не дожидаясь. Установите строжайший революционный порядок, беспощадно подавляйте попытки анархии со стороны пьяниц, хулиганов, контрреволюционных юнкеров, корниловцев и тому подобное.

Вводите строжайший контроль за производством и учетом продуктов. Арестуйте и предавайте революционному суду народа всякого, кто посмеет вредить народному делу…». Это были новые, неведомые ранее рабочему классу задачи. Революционный порядок в стране, завоевания Октября могли быть обеспечены и сохранены только при условии максимального развития самодеятельности широких народных масс, при их участии в строительстве нового государства.

В Петрограде, Москве и других местах, где победила революция, рабочий класс и его организации приступили к созданию своих революционных органов борьбы с контрреволюцией и новых судебно-следственных учреждений.

Первым советским органом борьбы с контрреволюцией и уголовной преступностью стал Военно-революционный комитет, образованный Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов еще накануне Октябрьской революции. Это был боевой орган революции, созданный под руководством партии большевиков для подготовки и проведения вооруженного восстания. С 27 октября ВРК – главный оперативный орган ВЦИК и Совнаркома по созданию аппарата новой государственной власти, а также по борьбе с саботажем и контрреволюцией.

Уже 24 октября 1917 г. Военно-революционный комитет призвал всех трудящихся Петрограда «задерживать хулиганов и черносотенных агитаторов и доставлять их комиссарам Совета в ближайшую войсковую часть». Комитет предупреждал: «При первой попытке темных элементов вызвать на улицах Петрограда смуту, грабежи, поножовщину или стрельбу преступники будут стерты с лица земли». Опираясь на вооруженные массы рабочих и солдат, Военно-революционный комитет подавлял все контрреволюционные попытки и сопротивление приверженцев старого режима, строго охранял революционный порядок в столице.

Первая советская следственная комиссия образовалась при Петроградском военно-революционном комитете в те дни, когда на улицах столицы еще шли революционные бои. В ее работе принимали участие рабочие, солдаты, матросы. Они задерживали врагов революции, уголовников, спекулянтов, приводили их в Смольный, где другие рабочие, солдаты и матросы – члены следственной комиссии, выделенные общественными организациями, – разбирали их дела. Наиболее опасных преступников заключали в тюрьму, менее опасных освобождали.

В эту комиссию большевистская партия направила своих активных работников – П. А. Красикова, М. Ю. Козловского и других. В расследовании отдельных дел участвовали П. И. Стучка, М. С. Урицкий, Н. В. Крыленко, Я. С. Шейнкман, Б. Д. Мандельбаум.

М. Ю. Козловский впоследствии рассказывал, что комиссии пришлось начинать свою работу «во время революции, когда события разыгрывались на улицах, перед Зимним дворцом… В комиссии был матрос Алексеевский… Это было единственное лицо, изображавшее и председателя, и члена комиссии, и чуть ли не весь секретариат. Работала комиссия в одной комнатке в Смольном, наверху в 3-м этаже, в ужасных условиях… В нашем распоряжении был стол и несколько стульев, писали на коленях. Бесконечное количество людей, постоянный приток солдат… Следственная комиссия работала днем и ночью без перерыва…».

И действительно, надо было расследовать дела арестованных контрреволюционеров, участников заговоров против только что рожденной Советской республики, вести борьбу с чиновниками, начавшими саботаж; с капиталистами, финансировавшими антисоветские выступления; с контрреволюционной и желтой прессой, злобно клеветавшей на революцию; со спекулянтами, которые пользовались продовольственными трудностями; с наследием старого режима – разгулявшимися бандитами, хулиганами, уголовниками.

В те первые дни Советской власти, когда не было еще судов, эта комиссия выполняла не только судебные и следственные, но и административные функции: закрывала старые судебные учреждения, разбирала их дела и архивы, конфисковывала имущество капиталистов, штрафовала спекулянтов, реквизировала обнаруженные у них товары и т. д. Условия революционного времени заставляли действовать быстро, решительно.

Председатель правления Русско-Азиатского банка известный капиталист А. И. Путилов обвинялся в финансировании контрреволюции. Следственная комиссия вызывала его несколько раз, но он не являлся. В газетах было напечатано такое объявление: «Следственная комиссия предписывает Алексею Ивановичу Путилову немедленно явиться для допроса… В случае уклонения Путилова от явки в течение недельного срока со дня напечатания сего имущество Путилова будет подвергнуто конфискации». Однако и после этого Путилов не явился в следственную комиссию и бежал из Петрограда за границу. И тогда 30 декабря 1917 г. Совет Народных Комиссаров постановил все его движимое и недвижимое имущество конфисковать.

Деятельность Петроградской следственной комиссии вызывала ненависть и яростные нападки враждебных элементов. Особенно неистовствовала контрреволюционная пресса, злобно клеветавшая на работников следственной комиссии. По настоянию левых эсеров, подхвативших буржуазные нападки, в середине января 1918 г. была начата ревизия работы следственной комиссии. Но провокационная кампания провалилась. 26 февраля, заслушав доклад ревизионной комиссии, Совет Народных Комиссаров констатировал, что поход контрреволюции против руководителей следственной комиссии «представляет собой часть общей злостной кампании лжи и клеветы, направленной против Рабоче-крестьянской власти представителями, агентами и наемниками буржуазии».

Через несколько дней после победы Октября, 4 ноября 1917 г., в Петрограде, на Выборгской стороне, в доме № 33 по Большому Сампсониевскому проспекту начал работать суд, образованный районным Советом рабочих и солдатских депутатов. Это был первый в России советский народно-революционный суд.

Места за судейским столом заняли пять судей, раздельно избранных Советом рабочих и солдатских депутатов, районным бюро профессиональных союзов, советом фабрично-заводских комитетов, районной думой и советом домовых комитетов. Один из судей – рабочий А. Шашлов – рассказал о задачах нового суда, являющегося детищем Октября, и призвал всех собравшихся активно участвовать в рассмотрении судебных дел. Председатель Суда рабочий-большевик с завода «Новый Лесснер» И. В. Чакин разъяснил, что все присутствующие имеют право задавать вопросы подсудимым и свидетелям, высказывать мнение по существу дела. Суд предоставит слово двум гражданам из публики, желающим выступить в качестве обвинителей, и двум гражданам, желающим выступить в качестве защитников.

Первым рассматривалось дело Беляева, задержанного и доставленного в суд красногвардейцами. Беляев, будучи членом отряда рабочей милиции, напился пьяным, дебоширил, стрелял из винтовки. Теперь он горько раскаивался.

По приглашению председательствующего обвинителями выступили двое рабочих. Они заклеймили позорное поведение своего товарища и потребовали его строгого осуждения.

Судьи удалились на совещание и вскоре, вернувшись в зал, объявили приговор – исключить Беляева из состава рабочей милиции как не оправдавшего народного доверия и предупредить, что в случае повторения подобных поступков он будет наказан более строго.

В первые дни Октября в Нарвском районе Петрограда действовал другой, подобный Выборгскому, народно-революционный суд, в составе которого были избранные рабочими-путиловцами Иван Генслер, Василий Алексеев, Григорий Самодед, Федор Лемешев.

А в зале Горчаковского дворца заседал несколько иной по форме суд в составе представителей профессиональных союзов и Совета рабочих и солдатских депутатов под председательством механика Куликова. Этот суд совмещал следственные и судебные функции; был и следственной комиссией и судом. Действовал он в публичных заседаниях, причем судьи составляли на заседании как бы президиум, выносили же решение все присутствующие граждане.

Вот как рассматривалось в этом суде первое дело – Егора Комлева, обвиняемого в пьянстве, сопротивлении красногвардейцам и в торговле денатуратом (которым пользовались тогда вместо водки).

Заседание началось с оглашения материалов предварительных опросов, произведенных судьями – членами следственной комиссии. Затем председательствующий пригласил желающих из публики выступить обвинителем. Вызвался рабочий Демидов. Он призвал судить подсудимого «судом народным, справедливым».

– Мы живем в революционное время, со всех сторон окруженные врагами, – говорил он. – Враги следят за каждым нашим шагом и за поступок одного клеймят позором всех. Поэтому мы должны показать им, что умеем с честью носить имя свободного гражданина и имеем право вражеские обвинения назвать ложью. Вот такие, как Комлев, мешают и всячески вредят нам в этом деле. В дни великих событий он пьянствует и скандалит на улице… Я прошу народный суд признать его виновным. Он должен понять, что народ в лице своего суда осудил его за вину перед народом…

В качестве защитника выступил садовод Керре. Получили слово и два красногвардейца, задержавшие Комлева. Один из красногвардейцев говорил о том, как был задержан подсудимый, и призвал «судить не по форме, а с пониманием», помочь Красной гвардии «очищать» народ от его «позорящих членов».

Член комиссии по охране города А. Н. Сергеев, обращаясь к суду, сказал:

– Я не сторонник наказания. Сам был судим неоднократно по политическим делам старой властью, но вам я на него (Комлева) и ему подобных указываю и говорю: вот они мелкие враги революции, те, кто спекулирует и спаивает. Осуждение его – вот единственный ответ на его поступок.

Председательствующий Куликов счел нужным разъяснить присутствующим, что несомненных доказательств виновности Комлева в торговле денатуратом нет.

– Сомнение всегда толкуется в пользу обвиняемого. Лучше оправдать виновного, чем осудить невинного. Помните, что вы судите человека, – сказал он.

По окончании судебных прений председатель сформулировал и поставил на открытое голосование всех присутствующих три вопроса: 1) виновен ли подсудимый Комлев в пьянстве и буйстве; 2) виновен ли он в сопротивлении красногвардейцам и оскорблении их; 3) виновен ли он в торговле денатуратом.

Суд-собрание единогласно признал Егора Комлева виновным в пьянстве, оскорблении и сопротивлении красногвардейцам. Кроме того, большинством голосов (37 против 24) – виновным в торговле денатуратом. Из разных предложений, внесенных присутствующими, открытым голосованием принято было одно – осудить Комлева к двум месяцам общественных принудительных работ.

В городе Кронштадте рабочие, солдаты и матросы образовали «суд общественной совести», в который вошли: три представителя Совета рабочих и солдатских депутатов; по одному представителю от городского самоуправления, комитетов разных политических партий, входящих в Совет, и Совета крестьянских депутатов, а также трое местных судей, избранных еще до Октября, но утвержденных Советом рабочих и солдатских депутатов. При этом наметилась определенная тенденция – «построить новый суд на основе политической группировки местного Совдепа».

Яркое представление о том, как создавались органы борьбы с контрреволюцией на периферии, дают воспоминания члена партии большевиков с 1904 г. И. Л. Толстикова, участника Октябрьского переворота в городе Богородске Нижегородской губернии.

«Будучи комиссаром юстиции Совета депутатов, – рассказывал автор, – я видел, что судебный аппарат царского режима разрушен окончательно, а нового пока не создано. Потребность же у населения в этом аппарате чувствовалась огромная. Я широко поставил в известность население района, а также рабочих кожевенных заводов, что каждый гражданин или гражданка, имеющие надобность в обращении к судебным органам как в гражданском, так и в уголовном порядке, могут с ходатайством обращаться ко мне, как к комиссару юстиции, и мною таковые будут рассматриваться публично в Народном доме. В день назначенного заседания набивалось обычно большое количество народа. Я всегда ровно в 7 часов вечера объявлял судебное заседание открытым и предлагал собравшимся избрать на данное заседание председателя и секретаря. Всегда неизменно избирали меня и моего технического секретаря, и такие заседания часто затягивались до 4 или 5 часов утра, и публика терпеливо дожидалась конца. В прениях по тому или иному процессу участвовали, кроме сторон, и все присутствующие в Народном доме, причем собравшиеся путем голосования решали судьбу того или иного процесса и определяли меру наказания или удовлетворения гражданского иска».

Трудящиеся, участвовавшие в работе первых советских судов и следственных комиссий, расследовали дела и судили не по писаным законам, которых еще не было, а руководствуясь своим революционным правосознанием. Каждый участвовавший в процессе чувствовал себя ответственным следователем, судьей. Приговоры народно-революционных судов пользовались огромным авторитетом у трудящихся.

В первое время после Октября кое-где сохранились и дореволюционные суды, особенно мировые.

Жизнь требовала внести единообразие в систему советских судебных и следственных учреждений.

22 ноября 1917 г. Советское правительство приняло первый декрет о суде. Он прежде всего определил, что все дореволюционные окружные суды, судебные палаты, правительствующий Сенат, военные и морские суды, институты судебных следователей, прокурорского надзора, присяжной и частной адвокатуры упраздняются, а действие института мировых судей приостанавливается. Взамен прежних образовывались новые выборные советские судебно-следственные учреждения, организуемые на широких демократических основах. Предусматривалось создание и специальных судебно-следственных учреждений для борьбы с контрреволюцией. В ст. 8 декрета указывалось: «Для борьбы против контрреволюционных сил в видах принятия мер ограждения от них революции и ее завоеваний, а равно для решения дел о борьбе с мародерством и хищничеством, саботажем и прочими злоупотреблениями торговцев, промышленников, чиновников и прочих лиц учреждаются рабочие и крестьянские революционные трибуналы в составе одного председателя и шести очередных заседателей, избираемых губернскими или городскими Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Для производства же по этим делам предварительного следствия при тех же Советах образуются особые следственные комиссии».

Этот декрет и последующие инструкции юридически закрепили важнейшие демократические принципы и нормы судоустройства и судопроизводства, выработанные самодеятельными народно-революционными судами и следственными комиссиями еще до опубликования декрета. Основными принципами работы революционных трибуналов и народных судов стали: 1) избираемость судей и членов следственных комиссий Советами, широкое участие в работе судов и следственных комиссий народных представителей; 2) гласность и публичность судопроизводства; публичность распространялась и на деятельность следственных комиссий, важнейшие решения которых принимались в открытых заседаниях; 3) полное равноправие сторон в судебном процессе, достигавшееся отменой особых прав, которые имело раньше обвинение (прокуратура) в процессе дознания, следствия и суда; общественными обвинителями и общественными защитниками мог быть каждый из присутствующих па суде неопороченных граждан; 4) допущение защиты со стадии предварительного следствия; 5) коллегиальность в решении вопросов предварительного следствия и судебного процесса; 6) в виде наказаний суды могли применять: денежный штраф, общественное порицание, лишение общественного доверия, принудительные общественные работы, лишение свободы, высылку за границу и т. п. Смертная казнь не входила в число предусмотренных законом наказаний.

Рождение ВЧК

Но система судебно-следственных учреждений, сложившаяся в первое время после Октябрьской революции, не обеспечивала достаточно эффективной борьбы с контрреволюцией и другими видами наиболее опасных преступлений. Следственные комиссии и революционные трибуналы занимались рассмотрением дел об уже известных, совершенных преступлениях. Между тем контрреволюция тайно устраивала заговоры, готовила восстания, не брезгуя никакими средствами борьбы против республики Советов. Политическая обстановка настоятельно требовала создания такого аппарата, который мог бы выявлять, своевременно пресекать, предупреждать зреющие, подготавливаемые контрреволюцией преступления, действовать оперативно, решительно, опираясь на содействие и поддержку трудящихся. С этой целью были образованы специальные комиссии и комитеты по борьбе с отдельными видами особо опасных для революции преступлений. Среди них наибольшее значение приобрели Комитет по борьбе с погромами и Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

Вскоре после победы Октябрьской революции темные, буйствующие мелкобуржуазные деклассированные элементы в Петрограде стали громить винные погреба и склады. Они напивались, открывали стрельбу, совершали грабежи и убийства. В. А. Антонов-Овсеенко, командовавший в то время войсками Петроградского военного округа, впоследствии писал: «Никогда не виданное бесчинство разлилось в Петрограде. То там, то сям появлялись толпы громил, большей частью солдат, разбивавших винные склады, а иногда громивших и магазины… Никакие увещания не помогали. Особенно остро встал вопрос с погребами Зимнего дворца… Как только наступал вечер, разливалась бешеная вакханалия. «Допьем романовские остатки!» – этот веселый лозунг владел толпой. Пробовали замуровать входы – толпа проникала сквозь окна, высадив решетки, и грабила запасы. Пробовали заливать погреба водой – пожарные во время этой работы напивались сами». Действенные меры борьбы с погромами подсказали революционные массы, которые начали расправляться с пьяницами и грабителями. «Когда за борьбу с пьяницами взялись гельсингфорсские моряки, – писал В. А. Антонов-Овсеенко, – погреба Зимнего были обезврежены. Это была своеобразная титаническая борьба. Моряки держались стойко, связанные свирепым товарищеским обетом – «смерть тому, кто не выполнит зарока», и, сами в другое время великолепные «питухи», они победили николаевское зелье… На Васильевском острове борьба была проведена твердо. Финляндский полк… объявил остров на осадном положении и заявил, что будет расстреливать грабителей на месте, а винные погреба взрывать».

Возникла необходимость образовать специальный комитет, который решительными мерами покончил бы с погромами и бандитизмом в Петрограде. Инициатором создания такого комитета и его председателем стал управляющий делами СНК В. Д. Бонч-Бруевич. В. И. Ленин придавал этому делу большое значение. В письме в ПК РСДРП (б) он писал: «Прошу доставить не менее 100 человек абсолютно надежных членов партии в комнату № 75, III этаж, – комитет по борьбе с погромами. (Для несения службы комиссаров.)

Дело архиважно. Партия ответственна. Обратиться в районы и в заводы»

Впоследствии В. Д. Бонч-Бруевич рассказывал: «Подбор сотрудников у нас был таков, что принимали только рабочих, непременно партийных, и левых эсеров. Фабрика избирала, район утверждал, и потом мы входили в Петербургский комитет. Было несколько отводов, но они объяснялись молодостью, или, как, например, был отведен один товарищ за то, что он заснул».

В ночь на 6 декабря 1917 г. Комитет по борьбе с погромами раскрыл контрреволюционный заговор. В. Д. Бонч-Бруевич на заседании Петроградского Совета докладывал: «Петроград затоплен шквалом пьяных разгромов… Разгромы начинались с мелких фруктовых, а за ними следовали склады Келера и Петрова, крупный магазин готового платья. В одни полчаса мы получили 11 извещений о погромах и едва успевали отправлять на места воинские части… При опросе задержанных отдельных воинских чинов выяснилось, что их спаивали и сорганизовывали из них особый институт подстрекателей братьев к выпивке, за что платили по 15 рублей в день…»

Вскоре члены Комитета по борьбе с погромами задержали двух лиц, раздававших прокламации. Прокламации внешне походили на большевистские: на них имелись заголовки: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Заканчивались они лозунгами: «Долой империализм и его лакеев!», «Да здравствует рабочая революция и всемирный пролетариат!» Но по содержанию это были явно контрреволюционные листовки: они проповедовали погромно-черносотенные идеи, подстрекали солдат, матросов, рабочих громить винные склады и всячески дезорганизовывать нормальную жизнь столицы. Задержанные с прокламациями оказались: один – сотрудником черносотенной газеты «Новая Русь», а другой – его племянником. «Под угрозой расстрела, – продолжал на заседании Петроградского Совета В. Д. Бонч-Бруевич, – они сообщили, что посланы организацией, и указали нам адреса. Когда мы пошли по первому же адресу, мы наткнулись на 20 тыс. экземпляров этого воззвания… Мы двинулись дальше и арестовали многих лиц… Ясно, что мы имеем дело с заговором контрреволюции во всероссийском масштабе, организованном чрезвычайно широко при больших денежных средствах, задавшимся целью удушить… революцию».

Склад прокламаций был обнаружен у приват-доцента Петроградского университета, одного из лидеров черносотенного «Союза русского народа» А. А. Громова. При допросе его выяснилось, что инициатором распространения контрреволюционных прокламаций был князь К. В. Кекуатов. «Он показал мне, – говорил Громов, – текст этой прокламации, написанной на пишущей машинке, и предложил мне организовать распространение этих прокламаций среди населения… Свидание наше закончилось определенным соглашением, по которому я обещался постараться найти людей, могущих организовать распространение этих прокламаций… При беседе с князем Кекуатовым присутствовала его жена, княгиня Кекуатова… Княгиня Кекуатова во время этого свидания передала мне на расходы по исполнении принятого поручения две тысячи рублей».

6 декабря Комитет по борьбе с погромами ввел в Петрограде осадное положение и предупредил: «Попытки разгромов винных погребов, складов, лавок, магазинов, частных квартир и проч. и т. п. будут прекращаемы пулеметным огнем без всякого предупреждения».

Представление о деятельности комитета дает такое сообщение: «В Комитет по борьбе с погромами позвонили о начавшемся погроме винного погреба на Екатерининском канале, причем сообщили, что преступники громят не только погреб, но и частные квартиры прилегающих домов. Комиссар по борьбе с погромами тов. Олехно, получив это сообщение, немедленно с отрядом в 10 красногвардейцев выехал на место происшествия. Здесь он застал почти двухтысячную толпу. К тов. Олехно обратились местные рабочие и обыватели с просьбой принять самые решительные меры против погромщиков. После предупреждения, которое ни на кого не подействовало, был открыт огонь, и район моментально очищен от погромщиков. Местное население горячо благодарило тов. Олехно за твердые революционные действия. В большинстве убитых, одетых в солдатские шинели, опознали местных хулиганов и громил».

Почти одновременно с учреждением этого комитета был создан и специальный орган по борьбе с контрреволюцией. 6 декабря 1917 г. Совет Народных Комиссаров, обсудив вопрос о возможности забастовки служащих в правительственных учреждениях во всероссийском масштабе, поручил Ф. Э. Дзержинскому «составить особую комиссию для выяснения возможности борьбы с такой забастовкой путем самых энергичных революционных мер, для выяснения способов подавления злостного саботажа». Ф. Э. Дзержинский должен был на следующий день представить в Совнарком список членов комиссии и предложить меры борьбы с саботажем. 7 декабря В. И. Ленин написал Ф. Э. Дзержинскому записку.

«Товарищу Дзержинскому

К сегодняшнему Вашему докладу о мерах борьбы с саботажниками и контрреволюционерами.

Нельзя ли двинуть подобный декрет:

0 борьбе с контрреволюционерами и саботажниками

Буржуазия, помещики и все богатые классы напрягают отчаянные усилия для подрыва революции, которая должна обеспечить интересы рабочих, трудящихся и эксплуатируемых масс.

Буржуазия идет на злейшие преступления, подкупая отбросы общества и опустившиеся элементы, спаивая их для целей погромов. Сторонники буржуазии, особенно из высших служащих, из банковых чиновников и т. п., саботируют работу, организуют стачки, чтобы подорвать правительство в его мерах, направленных к осуществлению социалистических преобразований. Доходит дело даже до саботажа продовольственной работы, грозящего голодом миллионам людей.

Необходимы экстренные меры борьбы с контрреволюционерами и саботажниками»

В этой записке В. И. Ленин намечал ряд конкретных мер борьбы с контрреволюционерами и саботажниками.

В тот же день, заслушав доклад Ф. Э. Дзержинского, Совнарком постановил образовать Всероссийскую чрезвычайную комиссию при СНК по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК) в составе Ф. Э. Дзержинского (председатель), Г. К. Орджоникидзе, Я. X. Петерса, И. К. Ксенофонтова, Д. Г. Евсеева, К. А. Петерсона, В. К. Аверина, Н. А. Жиделева, В. А. Трифонова и В. Н. Васильевского[9]. Комиссия, как это изложил в докладе Ф. Э. Дзержинский, должна была поставить перед собою такие задачи: «1) Пресек(ать) и ликвидир(овать) все контрреволюционные и саботажнические попытки и действия по всей России, со стороны кого бы они ни исходили. 2) Предание суду Революционного трибунала всех саботажников и контрреволюционеров и выработка мер борьбы с ними. 3) Комиссия ведет только предварительное расследование, поскольку это нужно для пресечения». Она разделялась на отделы: информационный, организационный (для организации борьбы с контрреволюцией по всей России и филиальных отделов), отдел борьбы. Комиссия должна была «обратить в первую голову внимание на печать, саботаж, к.-д., правых с.-р., саботажни(ков) и стачечни(ков). Меры – конфискация, выдворени(е), лишение карточек, опубликование списков врагов народа и т. д.».

Петроградский военно-революционный комитет 5 декабря 1917 г. был упразднен. Его функции пресечения и ликвидации «контрреволюционных и саботажнических попыток» перешли теперь, на основании постановления СНК от 7 декабря, к Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем – первому специальному советскому органу государственной безопасности. В отличие от Военно-революционного комитета, действовавшего главным образом военными мерами подавления, ВЧК должна была осуществлять оперативный розыск лиц, виновных в контрреволюционных преступлениях, производить дознания по их делам, передавать дела суду через следственную комиссию революционного трибунала, а также применять к виновным указанные в законе административные меры.

Одним из первых шагов в деятельности ВЧК было задержание 18 декабря нескольких членов «Союза защиты Учредительного собрания» (И. Г. Церетели, В. М. Чернова, Ф. И. Дана, Л. М. Брамсона, А. Р. Гоца и других – всего 12 человек). Это задержание было произведено членом коллегии ВЧК С. Е. Щукиным по ордеру, подписанному Ф. Э. Дзержинским и И. К. Ксенофонтовым. Левые эсеры, которые входили тогда в состав Совета Народных Комиссаров, возражали против этой меры, а их представители в правительстве – нарком юстиции И. 3. Штейнберг и член коллегии Наркомюста В. А. Карелин, используя свое служебное положжение, освободили задержанных. Возник конфликт, разбиравшийся 19 декабря на заседании Совета Народных Комиссаров. Правительство признало действия Штейнберга и Карелина неправильными, указав, что «какие бы то ни было изменения постановления комиссии Дзержинского, как и других комиссий, назначенных Советами, допустимы только путем обжалования этих постановлений в Сов[ет] Н[ародных] Ком[иссаров]». Совнарком отметил, что задержание членов «Союза защиты Учредительного собрания» было произведено по его указанию «для выяснения личностей», то есть не в судебном, а в административном порядке. Этот акт не повлек за собой никакого дознания, следствия или судебного процесса. После этого инцидента Штейнберг разработал и представил в СНК проект положения о ВЧК, в котором попытался свести к минимуму полномочия, а следовательно, и эффективность работы Чрезвычайной комиссии. Но В. И. Ленин внес поправки почти в каждую статью проекта.

В постановлении, принятом Совнаркомом 21 декабря, ВЧК признавалась органом «беспощадной борьбы с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией», находящимся под ближайшим наблюдением Народного комиссариата юстиции, Народного комиссариата внутренних дел и президиума Петроградского Совета. Устанавливалось, что ВЧК действует на основе инструкции, вырабатываемой ею, НКЮ и НКВД, результаты же своей работы передает в Следственную комиссию при революционном трибунале или прекращает дело. Левые эсеры настаивали, чтобы ВЧК подчинялась НКЮ (фактически – им, так как левые эсеры стояли во главе НКЮ), чтобы аресты, имеющие политическое значение, производились с ведома НКЮ и НКВД. Совнарком по предложению В. И. Ленина постановил, что ВЧК производит такие аресты самостоятельно с извещением об этом НКЮ и НКВД. Далее подчеркивалось, что неурегулированные конфликты между ВЧК, НКЮ, НКВД и президиумом Петроградского Совета «восходят на окончательное разрешение Совета Народных Комиссаров, не останавливая обычной деятельности [и оспоренных мер…]… соотв[етствующих] К[омис]сий».

31 января 1918 г., рассмотрев вопрос «О точном разграничении функций существующих учреждений розыска и пресечения, следствия и суда», Совнарком постановил: «В Чрезвычайной комиссии концентрируется вся работа розыска, пресечения и предупреждения преступлений, все же дальнейшее ведение следствий и постановка дела на суд предоставляется Следственной комиссии при трибунале».

Таким образом, ВЧК была учреждена как административно-политический орган розыска, пресечения и предупреждения контрреволюционных преступлений. Ей предоставлялось право вырабатывать меры борьбы, применять в отношении контрреволюционеров административные меры (конфискация, выдворение, лишение карточек, опубликование списков врагов народа и т. п.).

В области судебной ВЧК должна была выполнять функции органа дознания: она могла вести расследование, «поскольку это нужно для пресечения», затем вскрытые ею дела должны были поступать в следственную комиссию для предварительного следствия и передачи в суд.

Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией создавалась как аппарат, опирающийся на помощь и содействие широких масс трудящихся, кровно заинтересованных в безопасности советского строя. Чекисты пошли на фабрики, заводы, в воинские части, широко оповестили рабочих, солдат, матросов о своих задачах, просили их сообщать сведения о контрреволюционерах и приглашали принять активное участие в работе ВЧК. Объявления об этом публиковались и в газетах. ВЧК нередко выдавала ордера для производства арестов и обысков наиболее сознательным рабочим, солдатам и матросам. Популярность ВЧК росла; имея многих добровольных помощников, она могла немногочисленным аппаратом выполнять большие задачи. Видный чекист М. Я. Лацис впоследствии писал: «В первые месяцы работы ВЧК в Москве в ее аппарате насчитывалось всего 40 сотрудников, включая сюда и шоферов и курьеров. Даже к моменту восстания левых эсеров в ВЧК число сотрудников доходило только до 120 человек. Если все же ВЧК осуществляла сравнительно большую работу, то главным образом благодаря содействию населения. Почти все крупные заговоры были раскрыты указанием населения. Первая нить бралась от них, этих добровольных и бесплатных сотрудников от населения и потом уже разматывалась аппаратом ВЧК».

Сложность и специфичность работы ВЧК, большие права, предоставленные ее сотрудникам, требовали от чекистов большевистской идейности, преданности революции, высокой сознательности, честности и самоотверженности. Кроме того, необходимыми качествами чекистов Ф. Э. Дзержинский считал сдержанность и вежливость. В одной из инструкций в 1918 г. он писал: «Вторжение вооруженных людей на частную квартиру и лишение свободы повинных людей есть зло, к которому и в настоящее время необходимо еще прибегать, чтобы восторжествовали добро и правда. Но всегда нужно помнить, что это зло, что наша задача – пользуясь злом, искоренить необходимость прибегать к этому средству в будущем. А потому пусть все те, которым поручено произвести обыск, лишить человека свободы и держать их в тюрьме, относятся бережно к людям, арестуемым и обыскиваемым, пусть будут с ними гораздо вежливее, чем даже с близким человеком, помня, что лишенный свободы не может защищаться и что он в нашей власти. Каждый должен помнить, что он представитель Советской власти – рабочих и крестьян и что всякий его окрик, грубость, нескромность, невежливость – пятно, которое ложится на эту власть». А в «Инструкции для производящих обыск и дознание» Ф. Э. Дзержинский писал:

«1. Оружие вынимается только в случае, если угрожает опасность.

2. Обращение с арестованными и семьями их должно быть самое вежливое, никакие нравоучения и окрики недопустимы.

3. Ответственность за обыск и поведение падает на всех из наряда.

4. Угрозы револьвером и вообще каким бы то ни было оружием недопустимы.

Виновные в нарушении данной инструкции подвергаются аресту до трех месяцев, удалению из комиссии и высылке из Москвы».

Возникновение местных органов борьбы с контрреволюцией

Система судебно-следственных и карательных учреждений, сложившихся в первый период существования Советской власти в центре России, постепенно, с учетом местных особенностей распространялась по всей стране.

4 января 1918 г. Народный Секретариат Украинской Советской Республики издал постановление «О введении народного суда», которым упразднил все действовавшие ранее на Украине судебно-следственные учреждения и, по примеру Советской России, ввел участковые, уездные, городские суды и революционные трибуналы для подавления сопротивления контрреволюционеров, борьбы со спекуляцией, саботажем и другими особо опасными преступлениями.

Процесс образования учреждений по борьбе с контрреволюцией на Украине имел свои особенности. Здесь борьба с контрреволюцией в тылу часто не отделялась от военных действий. На Украине дольше, чем в центрах Советской России, действовали временные военно-революционные комитеты и позже возникали постоянные советские судебно-следственные и карательные органы. Если в Советской России, по постановлению СНК от 7 декабря 1917 г., была образована единая Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем, то на Украине в это время единого органа, подобного ВЧК, еще не было. Функции, которые выполняли в РСФСР органы ВЧК, здесь продолжали выполнять военно-революционные комитеты и военное командование.

Прибывший на Украину в декабре 1917 г. для ликвидации калединского мятежа В. А. Антонов-Овсеенко не только командовал войсками (по поручению правительства Советской России), но и выполнял работу по охране общественного порядка и безопасности, по подавлению контрреволюционных элементов в тылу. Он и именовался «народным комиссаром по военным делам и по борьбе с контрреволюцией».

В декабре 1917 г. харьковские капиталисты, недовольные введенным Советской властью 8-часовым рабочим днем, отказались выплатить заработную плату рабочим. В. А. Антонов-Овсеенко вызвал к себе 15 крупнейших капиталистов-миллионеров и предложил им немедленно изыскать миллион рублей наличными для расплаты с рабочими. Когда же они отказались выполнить это требование, Антонов-Овсеенко посадил их под арест в одном из вагонов своего поезда. Он предупредил, что если они не внесут денег в срок, то будут отправлены на тяжелые работы. Угроза подействовала, капиталисты внесли деньги и были освобождены из-под ареста.

В. И. Ленин, узнав об аресте харьковских капиталистов, в телеграмме на имя В. А. Антонова-Овсеенко от 29 декабря 1917 г. писал: «Одобряю и приветствую арест миллионеров-саботажников в вагоне I и II класса. Советую отправить их на полгода на принудительные работы в рудники». Вопрос о деятельности Антонова-Овсеенко на Украине рассматривался 1 января 1918 г. на заседании Совета Народных Комиссаров РСФСР. Совнарком одобрил действия Антонова-Овсеенко и отметил, что «командующий войсками вправе применять против грозящих вызвать безработицу и голод капиталистов-саботажников репрессии вплоть до отдачи виновных в принудительные работы на рудники». По предложению В. И. Ленина к этому постановлению было принято такое дополнение: «Как только будет возможно создание революционных трибуналов, они немедленно рассматривают каждый случай назначения на принудительные работы и либо определяют срок пребывания на работах, либо освобождают арестованных».

Это постановление имело принципиальное значение. Советское правительство, В. И. Ленин рассматривали подобные случаи как исключительные меры в обстановке военного времени, допустимые в момент, когда еще не образовались постоянные судебные органы – революционные трибуналы.

26 января 1918 г. советские войска заняли Киев. Поддержание общественного порядка и борьбу с контрреволюцией в городе взяли на себя тогда военные власти. Командующий советскими войсками объявил, что он будет «беспощадно подавлять всякие призывы к насилию над населением в целом и над его частями», будет беспощадно караться погромная и контрреволюционная пропаганда. Для рассмотрения таких дел, объявлял командующий, в дальнейшем будет образован революционный трибунал. В следующем приказе командующий довел до всеобщего сведения, что он назначает Г. И. Чудновского комиссаром Киева по гражданской части и что впредь все обыски и аресты в городе могут производиться исключительно по ордерам его штаба. Командующий войсками выделил также специальную воинскую часть для охраны города и назначил военного коменданта.

Как только в городе наступило относительное спокойствие, 16 февраля 1918 г. Киевский Совет рабочих и солдатских депутатов упразднил должность комиссара по гражданскому управлению города. Выполнение его обязанностей взяли на себя отделы Киевского Совета и Военно-революционный комитет.

В Харькове Всеукраинский военно-революционный комитет образовал губернский главный штаб борьбы с контрреволюцией, совмещавший функции военной работы, подавления контрреволюционных выступлений в тылу и борьбы против спекуляции и преступности.

Такие же штабы и подобные им организации подавления контрреволюции создавались повсеместно, где побеждала революция. Но, как правило, только судебные органы – революционные трибуналы – являлись учреждениями, имевшими право принимать решения о наказаниях по делам о контрреволюции и об уголовных преступлениях.

Киевский Совет рабочих и солдатских депутатов строго следил за соблюдением революционного порядка и законности в городе. В связи со случаями самовольного расстрела солдатами захваченных контрреволюционеров 30 января 1918 г. по предложению большевиков Совет принял такую резолюцию: «Общее собрание Киевского Совета рабочих и солдатских депутатов совместно с представителями гарнизона выражает решительное осуждение… самосудам над пленным врагом, которые пятнают славную победу пролетариата. Киевский Совет рабочих и солдатских депутатов вменяет в обязанность Исполнительному комитету и Военно-революционному комитету принять самые решительные меры для прекращения самосудов и требует, чтобы все без исключения арестованные представлялись на суд революционного трибунала».

Процесс образования революционных судебно-следственных учреждений в далеком, оторванном от центра Туркестанском крае происходил принципиально так же, как и в центральных районах России. И здесь трудящиеся и их организации во время вооруженного восстания и последующей борьбы за установление Советской власти арестовывали лиц, враждебно относившихся к революции, и уголовных преступников. Ташкентский Совет рабочих депутатов в начале ноября 1917 г. образовал следственную комиссию для разбора дел арестованных контрреволюционеров и уголовных преступников.

12 декабря Туркестанский Совет Народных Комиссаров опубликовал приказ об упразднении дореволюционных судов в крае и замене их судами, образуемыми демократическими выборами. В основе этого приказа лежал первый декрет о суде, изданный СНК РСФСР. Однако приказ Туркестанского Совнаркома не предусматривал учреждения революционных трибуналов. Вместо них в Ташкенте вначале был организован народно-революционный суд для рассмотрения дел лиц, обвиняемых в тяжких преступлениях. Судопроизводство осуществлялось по принципам старого суда присяжных.

Долгое время здесь, несмотря на предписания ВЧК, не учреждались местные органы Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Это объяснялось противодействием левых эсеров и меньшевиков-интернационалистов, входивших в состав Туркестанского ЦИК и СНК.

Ташкентский Совет рабочих и солдатских депутатов в начале 1918 г. все еще сохранял следственную комиссию для разбора дел арестованных контрреволюционеров и уголовных преступников. Эта комиссия стала постоянным органом борьбы с контрреволюцией.

Постановлением Ташкентского Совета рабочих и солдатских депутатов от 16 января 1918 г. был образован, наконец, революционный трибунал. Для расследования дел, подсудных революционному трибуналу, были созданы две следственные комиссии (каждая из четырех лиц): одна – по делам о контрреволюции, вторая – по делам о хищениях, спекуляции и мародерстве. Следственные комиссии и революционный трибунал стали основными органами борьбы с контрреволюцией и особо опасными преступлениями в крае.

Позднее в Туркестане были организованы чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

Гуманизм и демократичность советских учреждений в борьбе с контрреволюцией

Сложившиеся после победы Октября демократические принципы устройства и работы судебно-следственных и карательных учреждений Советской власти соответствовали социально-политической обстановке в стране, периоду победного шествия революции по территории России. Победивший пролетариат проявлял великодушие по отношению к поверженному врагу. Революционные трибуналы применяли минимальные наказания, чрезвычайные комиссии производили аресты контрреволюционеров лишь в целях пресечения вредной деятельности и изоляции их от общества на время острой политической борьбы. Такие арестованные освобождались, как только заявляли об отказе от дальнейшей активной борьбы с рабоче-крестьянской властью. Выступая 4 ноября 1917 г. на заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, на котором присутствовали фронтовые представители, В. И. Ленин говорил: «Нас упрекают, что мы арестовываем. Да, мы арестовываем… Нас упрекают, что мы применяем террор, но террор, какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, не будем применять. И, надеюсь, не будем применять, так как за нами сила. Когда мы арестовывали, мы говорили, что мы вас отпустим, если вы дадите подписку в том, что вы не будете саботировать. И такая подписка дается»

В пылу борьбы восставший народ хотел расправиться с захваченными контрреволюционерами, по распоряжению В. И. Ленина самосуды над юнкерами были прекращены и приняты меры к сохранению жизни всех арестованных, в том числе и министров.

Расследование по делу юнкерского восстания производила следственная комиссия. В ее работе участвовали видные деятели большевистской партии – П. И. Стучка, М. С. Урицкий, П. А. Красиков, М. Ю. Козловский, а также М. И. Модель, Б. Д. Мандельбаум, В. Трушин, левый эсер Г. Д. Закс и другие.

Члены следственной комиссии допрашивали арестованных юнкеров, их командиров, включая генералов, и брали у них подписку такого содержания: «Я, нижеподписавшийся, даю настоящую подписку военно-следственной комиссии Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов в том, что я даю честное слово не выступать вооруженной силой против Советского правительства и не призывать к тому других и явиться по первому требованию вышеупомянутой комиссии». Такая подписка считалась достаточным основанием для освобождения участников юнкерского восстания. Позже следствие было вовсе прекращено в соответствии с декретом Петроградской коммуны об амнистии в ознаменование пролетарского праздника 1 Мая в 1918 г.[10]

Фактически никаких репрессивных мер против «Комитета спасения родины и революции», под флагом которого проходило юнкерское восстание, принято не было. «ЦИК констатирует, – сообщалось в газетах, – что никакого приказа об аресте «Комитета спасения» не было… Значительная часть арестованных уже освобождена, и… впредь будут освобождаться все лица, кроме тех, которые угрожают завоеваниям революции».

Как уже было сказано, под честное слово не выступать более против народа были отпущены на свободу генерал П. Н. Краснов и задержанный 31 октября 1917 г. комиссар Временного правительства при Северном фронте, один из организаторов похода Керенского – Краснова меньшевик В. С. Войтинский. Были освобождены и арестованные в Зимнем дворце во время Октябрьского штурма министры-социалисты Временного правительства (А. М. Никитин, К. А. Гвоздев, С. Л. Маслов и другие).

Среди арестованных во время штурма Зимнего дворца находился управляющий военным министерством генерал А. А. Маниковский. 28 октября 1917 г. народный комиссар по военным делам Н. В. Крыленко явился в Петропавловскую крепость, где содержался Маниковский, и от имени Советского правительства предложил ему продолжать работу в военном министерстве. Маниковский согласился и был освобожден из заключения. Однако вскоре выяснилось, что он, работая в министерстве, пытался активно выступать за ограничение прав новой власти по смещению командного состава армии. В связи с этим 20 ноября по приказу ВРК Маниковский был вновь арестован.

В тот же день Совет Народных Комиссаров вынес постановление об аресте и другого генерала – начальника генерального штаба В. В. Марушевского, обвинявшегося в саботаже.

Маниковский и Марушевский предстали перед следственной комиссией. Член комиссии П. А. Красиков, допросив арестованных, пришел к выводу, что «данных относительно активного противодействия политике народных комиссаров в деле не усматривается», и высказался за их освобождение. Однако председатель комиссии М. Ю. Козловский не согласился с этим предложением и написал такую весьма характерную для того времени резолюцию: «Разделяя оценку (П. А. Красикова) фактической стороны – отношения генералов к Советской власти и отметая всякие «юридические» соображения как лицемерную игру в формы, полагаю, что, поскольку задержание генералов продиктовано было соображениями политической стратегии, арест их следует продолжить (хотя бы в интересах авторитета «твердой» власти демократии)». Между тем генералы дали заверения, что не будут выступать против Советской власти. В. Марушевский собственноручно писал: «Современной власти считаю нужным подчиниться и исполнять ее приказания».

1 декабря 1917 г. Маниковский был освобожден. За него поручилась специальная депутация служащих военных учреждений, давших подписку в том, что он «не будет принимать участия в политических выступлениях, направленных против власти Совета Народных Комиссаров», – тогда же был освобожден и Марушевский[11].

17 ноября 1917 г. большевистский Военно-революционный комитет в г. Пскове арестовал генерал-квартирмейстера штаба Северного фронта В. Л. Барановского – зятя Керенского – и направил его в Петроград, в Петропавловскую крепость, как противника революции.

Главковерх Н. В. Крыленко при расследовании показывал, что Барановский, пользуясь своим положением в штабе, посылал телеграммы, «в которых он подробно информировал штабы армий и контрреволюционную Ставку Духонина о происходящем, освещая все в определенном (антисоветском) свете».

В. Л. Барановского нужно было изолировать для пресечения его вредной деятельности, и он содержался под стражей около полутора месяцев. 30 декабря 1917 г. комиссар Северного фронта Б. П. Позерн направил следственной комиссии такую телеграмму: «Случае отсутствия обвинения против бывшего генкварсева Барановского прошу его освободить на честное слово». Барановский дал 4 января 1918 г. Петроградской следственной комиссии такую подписку: «Я даю честное слово, что 1) не буду противодействовать Советской власти, не буду выступать против нее и 2) явлюсь по первому требованию следственной комиссии. Владимир Львович Барановский». В тот же день его освободили.

В октябре 1917 г. (еще до Октябрьского вооруженного восстания) в Петрограде был сформирован добровольческий 151-й Пятигорский «батальон смерти», составленный преимущественно из студентов и гимназистов. Командовал батальоном прапорщик В. Н. Синебрюхов.

12 декабря 1917 г. несколько солдат явились в полевой штаб Петроградского военного округа и сообщили, что ударники из батальона Синебрюхова вербуют солдат в калединские отряды и производят сбор средств в пользу «батальона смерти».

15 декабря комиссар «Полевого штаба» с нарядом солдат прибыл в кафе Филиппова и задержал там бывшего юнкера, младшего офицера «батальона смерти» 17-летнего Ф. Г. Малахова.

Материалы о задержанном Малахове «Полевой штаб» направил в Следственную комиссию революционного трибунала. Через несколько дней Малахова освободили. Он дал такую подписку: «Я, нижеподписавшийся, обязуюсь под честным словом явиться к петроградскому воинскому начальнику не позже 12 января 1918 г., причем заявляю, что отныне никакой контрреволюционной деятельностью заниматься не буду».

Накануне контрреволюционного выступления «в защиту Учредительного собрания», утром 5 января 1918 г., Комитет по борьбе с погромами и ВЧК получили сведения о том, что у прапорщика В. Н. Синебрюхова собираются ударники его батальона. Сотрудники комитета явились на 5-ю Рождественскую, дом 10 (ныне 5-я Советская), и в квартире Синебрюхова арестовали группу ударников. Они признались, что явились к Синебрюхову по его приказу, чтобы участвовать в выступлении «в защиту Учредительного собрания». Хозяина квартиры, прапорщика Синебрюхова, в квартире не оказалось: он скрылся. Вскоре ударники «батальона смерти» были окружены красногвардейцами в помещении курсов Лесгафта, разоружены и распущены.

Когда в Петрограде наступило относительное спокойствие, ВЧК освободила всех арестованных ударников, а дело о них передала в следственную комиссию революционного трибунала. 30 апреля 1918 г. туда явился с повинной и сам В. Н. Синебрюхов. Он показал: «Я принадлежал к организации ударников, которые должны были принять участие в охране Учредительного собрания, когда оно соберется. Вся эта организация находилась в ведении «Союза защиты Учредительного собрания». Я исполнял ответственную функцию в организации ударников – получал деньги от Анатолия Сомова, вольноопределяющегося, который пригласил меня в эту организацию для раздачи остальным членам организации ударников. Сомов говорил, что предстоит выступление против большевистской власти и против тех, кто посягает на Учредительное собрание». Далее Синебрюхов рассказал, что все время после ареста его подчиненных он скрывался вне Петрограда. «За время моих скитаний я пережил очень много, со мной произошел полный душевный перелом, взгляды мои совершенно изменились. Мне 21 год, и взгляды мои еще не сложились прочно и окончательно. Я решил добровольно явиться в Следственную комиссию и предоставить себя в ее распоряжение». И тогда Следственная комиссия революционного трибунала постановила освободить Синебрюхова, обязав его явиться по первому требованию, и так как у него не было документов, выдать ему по его просьбе удостоверение на право проживания в Петрограде. 15 июня 1918 г. дело о Синебрюхове и членах его отряда было прекращено на основании декрета Совнаркома Петроградской коммуны от 1 мая 1918 г. о смягчении участи лиц, совершивших преступные деяния.

Аналогичных примеров мягкой репрессивной деятельности органов Советской власти можно привести немало. Такова была общая линия карательной политики Советской власти. Сразу же после победы Октября Советское правительство обеспечило строгое соблюдение революционной законности в работе советских учреждений, потребовав от всех своих органов, чтобы аресты и иные репрессивные меры против контрреволюционеров производились только судебно-следственными учреждениями. В телеграмме Народного комиссариата юстиции всем Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов от 31 января 1918 г. указывалось: «Подавление или пресечение активных контрреволюционных выступлений должно войти в русло революционного правопорядка. Политические аресты, обыски и выемки должны производиться только одной Следственной комиссией, состав которой должен публиковаться. Целью ее должно явиться только предание суду революционного трибунала… Пусть возмездие будет быстро и решительно, но пусть оно исходит от революционного суда; пусть никто не посмеет сказать, что на территории Советской республики нет социалистической справедливости. Революция сурова к своим активным врагам и великодушна к поверженным и побежденным».

Саботаж – орудие контрреволюции

Стремясь помешать утверждению диктатуры пролетариата, контрреволюция сразу же после победы Октября организовала саботаж мероприятий Советской власти во всех государственных учреждениях. Чиновники и служащие министерств, банков, казначейства, почты и телеграфа, городских управ, больниц, учебных заведений, театров, военачальники в армии отказывались признать Советскую власть и работать под руководством назначенных ею лиц. Одновременно владельцы промышленных предприятий, бойкотируя декреты нового правительства о рабочем контроле на фабриках и заводах, останавливали производство, задерживали выдачу заработной платы рабочим, создавали помехи в хозяйственной жизни страны. Саботаж носил политический характер и поддерживался всем антисоветским лагерем – от монархистов до «социалистов». Все они были уверены в том, что рабочие и крестьяне не справятся с управлением государством и большевики вынуждены будут отступить, передав власть в руки прежних правителей.

В ноябре 1917 г. чиновники-саботажники образовали в Петрограде центральный стачечный комитет при «Союзе союзов служащих государственных учреждений» для руководства забастовкой в учреждениях города. В специальном воззвании организаторы «Союза» заявляли, что решили «приостановить занятия во всех государственных учреждениях».

Саботаж вносил дезорганизацию в работу учреждений, причинял вред народу. Поэтому Петроградский ВРК в обращении «Ко всем гражданам» заявил: «Мы предупреждаем богатые классы и их сторонников: если они не прекратят свой саботаж и доведут до приостановки подвоза продовольствия, первыми тяготу созданного ими положения почувствуют они сами. Богатые классы и их прислужники будут лишены права получать продукты. Все запасы, имеющиеся у них, будут реквизированы. Имущество главных виновников будет конфисковано. Мы выполнили свой долг – мы предостерегли играющих с огнем. Мы уверены, что в этих решительных мерах, если они окажутся необходимыми, мы встретим полную поддержку всех преданных революции граждан, всех рабочих, солдат и крестьян».

19 ноября Совет Народных Комиссаров рекомендовал, не останавливаясь перед арестами и преданием саботажников революционному суду, предложить им «или 1) работать, подчиняясь власти правительства, или 2) вернуть деньги (полученное ими жалованье. – Д. Г.). В случае отказа судить их, как за воровство народного имущества». 26 ноября Военно-революционный комитет опубликовал заявление, в котором объявил чиновников государственных и общественных учреждений, саботирующих работу в важнейших отраслях народной жизни, врагами народа и призвал к общественному бойкоту их. Борьбу с саботажниками повели все советские организации, следственные учреждения и революционные трибуналы.

И все же саботаж продолжался.

Чиновники министерства государственного призрения отказались сдать дела и ключи А. М. Коллонтай, назначенной Советским правительством народным комиссаром. А. М. Коллонтай писала в Военно-революционный комитет: «Прошу немедленно выдать ордер на арест членов стачечного комитета чиновников министерства государственного призрения, а также назначить наряд для приведения в исполнение этого ареста. Подлежат аресту следующие лица: Колумбовский, Волков, Афанасьева, Ордин, Зарин, Чернявский, Маркузе. Одновременно прошу прислать наряд в Министерство государственного призрения (Казанская, 7) (ныне ул. Плеханова) для усиления охраны на сегодняшнюю ночь и в ближайшие дни». 14 ноября 1917 г. следственная комиссия революционного трибунала «ввиду упорного саботажа» арестовала чиновников министерства. После того как забастовщики сдали ключи и документы министерства, Военно-революционный комитет 16 ноября отдал распоряжение (за подписью Ф. Э. Дзержинского) об их освобождении.

Народный комиссариат просвещения 19 декабря 1917 г. писал в ВЧК: «До сведения Народного комиссариата по просвещению дошло, что параллельно с Комиссариатом по просвещению образовались заново некоторые отделы министерства народного просвещения, куда будто бы и направляется вся корреспонденция, адресованная на имя Комиссариата по просвещению, а также и обратно. Это «министерство» отправляет свою корреспонденцию в адрес попечителей округов и других учреждений по народному просвещению. Нам известно, что в 6-й гимназии было собрание около 400 саботирующих чиновников в министерстве просвещения и, возможно, что именно на этом собрании и сконструировались отделы «министерства». Доводя об этом до сведения Комиссии по борьбе с контрреволюцией, прошу выяснить, соответствуют ли циркулирующие слухи действительности, и если окажется, что бумаги обращаются, минуя комиссариат, то принять самые энергичные меры к ликвидации самозваного «министерства», вплоть до ареста членов его. Товарищ комиссара по просвещению Гр. Закс. Секретарь Е. Адамович»

Особенно опасным был саботаж чиновников в учреждениях, ведавших связью, здравоохранением, продовольственным снабжением.

В первые же дни революции саботажники и чиновники объявили о прекращении работы, телефонной станции в Петрограде. В связи с этим 3 ноября 1917 г. декретом Совета Народных Комиссаров за подписью В. И. Ленина заведование телефонной сетью было поручено народному комиссару почт и телеграфов.

Работники министерства внутренних дел отказались выполнять свои обязанности, связанные с охраной народного здоровья. В приказе народного комиссара внутренних дел Г. И. Петровского отмечалось, что «следствием забастовки этих врачей было, между прочим, то, что три телеграммы, уведомляющие о появлении эпидемии чумы в Астраханской губернии и холеры в Бакинской губернии, оставались без рассмотрения».

Чиновники министерства продовольствия и деятели общественных учреждений, занимавшиеся продовольственным снабжением, также отказались сотрудничать с Советской властью.

18 ноября 1917 г. созванный саботажниками Всероссийский продовольственный съезд постановил прекратить доставку продовольствия в революционные центры, а заготовленный хлеб передать в распоряжение Учредительного собрания, когда оно соберется. Съезд избрал так называемый «Всероссийский продовольственный совет» во главе с меньшевиком В. Г. Громаном (председателем Петроградской продовольственной управы).

27 ноября самозваный «Продовольственный совет» созвал в Петрограде в помещении бывшего министерства продовольствия совещание руководителей продовольственных учреждений. Во время заседания в зал вошел Ф. Э. Дзержинский с нарядом красногвардейцев. Феликс Эдмундович объявил, что по решению Совета Народных Комиссаров все присутствующие подлежат аресту. Председатель совещания Д. С. Коробов потребовал предъявить ордер на арест. Ф. Э. Дзержинский ответил, что он является товарищем народного комиссара по внутренним делам, и тут же выписал такой ордер.

В составленном затем протоколе, подписанном всеми присутствовавшими, отмечалось: «Товарищ министра (продовольствия. – Д. Г.) Н. Д. Кондратьев задал Дзержинскому вопрос, арестован ли он, а также другой товарищ министра С. А. Ершов. Дзержинский ответил: «Да»… Представитель служащих в свою очередь спросил, арестованы ли и они. Дзержинский ответил, что вопрос об этом будет выяснен потом. После того как представители служащих заявили, что они не подчиняются Совету Народных Комиссаров и не сдадут дел без распоряжения непосредственного начальства, они также были объявлены арестованными… Дзержинский предъявил требование о сдаче ему всех находящихся у присутствующих бумаг, что было исполнено».

Решительные меры против саботажников способствовали прекращению саботажа. Через некоторое время задержанные по решению СНК были освобождены.

Забастовки чиновников и служащих государственных и общественных учреждений вызывали возмущение широких масс населения, страдавшего от хозяйственной разрухи, продовольственного кризиса и иных неурядиц, вызванных контрреволюционными саботажниками.

В декабре 1917 г. в Народный комиссариат внутренних дел поступило такое заявление: «Настоящим довожу до вашего сведения: 1-е. Во всех частных банках сего числа производится сбор денег на формирование юнкеров по постановлению якобы профессионального союза служащих кредитных учреждений. 2-е. 15 декабря подготовляется всеобщая забастовка всех служащих как кредитных учреждений, так равно разных предприятий. Примите строгие меры. Для этого необходимо арестовать в каждом банке главарей: директоров, доверенных, а в особенности учетчиков. Мы, служащие разных банков, умоляем вас – спасите завоеванную нашу народную революцию. Снимите с учетов всех предателей, они хуже директоров тормозят все дело. Председатель собрания мелких служащих (подпись неразборчива)». Это заявление 19 декабря было передано в ВЧК Ф. Э. Дзержинскому и послужило материалом при расследовании дела о саботаже чиновников бывшего министерства финансов и кредитных учреждений.

28 ноября 1917 г. после «демонстрации в защиту Учредительного собрания» участвовавшие в ней чиновники-саботажники собрались в помещении бывшего Святейшего синода. Здесь они были арестованы сотрудниками Следственной комиссии революционного трибунала. Саботажники скрывали своих активистов, заявляли, что они собрались «случайно» и обсуждали вопросы, не связанные с забастовкой. Некий чиновник Н. К. Васильев, например, так отвечал на вопросы Следственной комиссии: «…Власти народных комиссаров подчинюсь, если ее признает Учредительное собрание…

Забастовка чиновников возникла стихийно… Мое отношение к забастовке было пассивное… В отношении приступа к работе считаю себя обязанным подчиняться решению профессиональной организации» (то есть саботировать. – Д. Г.). Следственной комиссии так и не удалось тогда выявить главарей саботажа. Арестованных чиновников 4 декабря освободили, а 14 декабря была официально объявлена всеобщая забастовка служащих государственных учреждений Петрограда.

Революционный трибунал против саботажников

Слушанием дела о преступном саботаже начал свою работу только что учрежденный в Петрограде революционный трибунал.

10 декабря 1917 г. в бывший дворец великого князя Николая Николаевича пришли представители различных слоев населения. Были здесь и бастующие адвокаты, старые судебные чиновники, друзья и близкие подсудимой – известной буржуазной общественной деятельницы, члена ЦК кадетской партии графини С. В. Паниной. По залу шмыгали бойкие корреспонденты буржуазных газет, все еще выходивших в городе; они заранее распространяли слухи о «жестокости» нового суда. Зал бурлил, клокотал, кипели политические страсти.

В час дня в зал вошел председатель Петроградского революционного трибунала, участник революции 1905 г., рабочий, большевик с 1909 г. Иван Павлович Жуков с шестью заседателями и, заняв место за столом, обратился к публике. «69 лет тому назад, – сказал он, – во время революции 1848 г. во Франции возникли революционные суды, которые назывались революционными трибуналами. И как те первые революционные суды, так и ныне начавший жить русский революционный трибунал, я надеюсь, будет строгим оценщиком, самым ярым защитником прав и обычаев русской революции. Он будет строго судить всех тех, кто пойдет против воли народа, кто будет мешать ему на пути. И я уверен, что невиновные перед волей революционного народа найдут в революционном трибунале наиболее надежного защитника. Объявляю заседание революционного трибунала открытым».

Графиня С. В. Панина – товарищ (заместитель) министра просвещения свергнутого Временного правительства – обвинялась в саботаже. На вопрос председательствующего, признает ли она себя виновной, Панина ответила, что не признает. Председатель предложил секретарю суда огласить доклад Следственной комиссии.

Суть дела заключалась в следующем. Не признавая власти рабочих и крестьян и назначенных ею руководителей Народного комиссариата просвещения, Панина решила не передавать новой администрации денежные средства, имевшиеся в кассе министерства. 15 ноября 1917 г. запиской на имя экзекутора[12] Дьякова она распорядилась: «Срочно. Секретно… Предлагаю вам немедленно по предъявлении сего все хранящиеся у вас денежные суммы, как в наличных деньгах, так и в процентных бумагах состоящие, передать предъявителям сего – делопроизводителю департамента народного просвещения Рождественному и департамента профессионального образования Козлову и вместе с ними отправиться для внесения сих сумм на хранение в место по указанию означенных лиц». Так саботажники изъяли около 93 тысяч рублей народных денег. Когда пришла советская администрация, в кассе министерства просвещения не оказалось ни копейки.

Вечером 28 ноября сотрудники Следственной комиссии явились к Паниной. В ее квартире в это время происходило совещание членов Центрального комитета партии кадетов с участием Ф. Ф. Кокошкина и А. И. Шингарева. В ответ на вопросы членов Следственной комиссии Панина заявила: «Признаю, что приказ экзекутору Дьякову от 15 ноября 1917 г. о внесении народных денег, бывших в моем распоряжении по министерству народного просвещения, дан мною. Куда я приказала отправить эти суммы, я указать не желаю. Сочту своей обязанностью представить отчет о всей деятельности и суммах единственно Учредительному собранию как единственной законной власти. От всяких разъяснений комиссарам или Следственной комиссии я отказываюсь».

После оглашения материалов дела председательствующий спросил у присутствующих в зале суда, не желает ли кто-нибудь выступить обвинителем. Желающих не нашлось. Тогда И. П. Жуков предоставил слово защитнику подсудимой. Из публики вышел директор гимназии В. Я. Гуревич. Он принялся восхвалять достоинства подсудимой, оправдывая ее действия и одновременно дискредитируя процесс. Он заявил, что Панина не имела права передать деньги Совету Народных Комиссаров, а передаст их только «настоящему хозяину» – Учредительному собранию, которое якобы является выразителем воли всего народа.

Выступление защитника нашло благодатную почву среди части присутствовавшей на процессе публики. В зале раздавались крики, возгласы, кто-то устроил истерику. Некий Иванов, назвавшийся рабочим, потребовал слова и заявил, что подсудимая помогла ему, дотоле «темному человеку», научиться «любить науку и жизнь». Он подошел к скамье подсудимых, театрально поклонился Паниной и воскликнул: «Благодарю вас». Буржуазная публика устроила ему овацию.

Антисоветские выступления возмутили находившихся в зале рабочих. Один из них, рабочий завода «Парвиайнен» Наумов, потребовал слова и сказал: «Суд был прав, когда привлек к ответственности гражданку Панину… Класс угнетенных кровью добыл власть и не может, не должен претерпевать оскорбления [в адрес] этой власти… Сейчас перед нами не отдельное лицо, а деятельница, деятельница партийная, классовая. Она вместе со всеми представителями своего класса участвовала в организованном противодействии народной власти, в этом ее преступление, за это она подлежит суду».

Графиня Софья Владимировна Панина (1871–1956) – последняя представительница графской ветви рода Паниных, крупная землевладелица, наследница имения Марфино и хозяйка дворца в Гаспре. С 24 мая (6 июня) 1917 г. – товарищ министра государственного призрения, с 14 августа – товарищ министра народного просвещения Временного правительства России

Судьи удалились на совещание. Когда они вернулись, в зале воцарилась тишина. И. П. Жуков читал, и все вслушивались в слова приговора: «Именем Революционного Народа! Революционный трибунал, рассмотрев дело гражданки Софьи Владимировны Паниной об изъятии ею из кассы бывшего министерства народного просвещения принадлежащей народу суммы – около 93 тыс. рублей, постановил: 1) оставить гражданку Софью Владимировну Панину в заключении до момента возврата взятых ею денег в кассу Комиссариата народного просвещения; 2) Революционный трибунал считает гражданку Софью Владимировну Панину виновной в противодействии народной власти, но, принимая во внимание прошлое обвиняемой, ограничивается преданием гражданки Паниной общественному порицанию».

19 декабря саботажники внесли изъятые деньги в Народный комиссариат просвещения, и Панина была освобождена. Впоследствии она стала белоэмигранткой.

14 декабря 1917 г. Петроградский революционный трибунал заслушал второе дело о саботаже, по обвинению бывшего командующего 5-й армией Северного фронта генерала В. Г. Болдырева в неподчинении приказанию назначенного Советским правительством Верховного главнокомандующего Н. В. Крыленко.

Когда 11 ноября Н. В. Крыленко в сопровождении небольшого отряда выехал из Петрограда на фронт, чтобы вступить в командование действующей армией и принять дела Ставки, он прежде всего заехал в штаб Северного фронта, чтобы организовать начало переговоров о перемирии с командованием войск Германии. Однако нового главковерха представители командования Северного фронта встретили враждебно. В Пскове, где находился штаб Северного фронта, главнокомандующий фронтом генерал В. А. Черемисов на вызов к Крыленко не явился, ответив отказом. Н. В. Крыленко издал приказ об отстранении Черемисова от должности и письменно предложил ему временно исполнять обязанности до прибытия преемника под наблюдением комиссара фронта большевика Б. П. Позерна.

12 ноября Н. В. Крыленко прибыл в Двинск, где располагался штаб командующего 5-й армией Северного фронта генерала В. Г. Болдырева. Здесь повторилось то же, что и в Пскове. Болдырев на приглашение Крыленко не откликнулся, а при повторном вызове ответил, что может принять Крыленко у себя. Остановившись в Двинске, Н. В. Крыленко созвал армейский комитет. Болдырев не явился и на заседание комитета. Между тем армейский Военно-революционный комитет стал на большевистские позиции. Ввиду явного саботажа Болдырева Н. В. Крыленко отстранил его от должности, а Военно-революционный комитет армии арестовал генерала и отправил его в Петроград для предания суду революционного трибунала.

На судебном заседании Болдырев заявил, что, так как Крыленко назначен главковерхом большевиками, поэтому он не подчинялся его приказаниям. Кроме того, он пытался оправдать свои действия тем, что армейский комитет также разделял его точку зрения, а о переходе комитета на советские позиции он не знал.

Когда у Болдырева на суде спросили, как бы он поступил, если бы знал о переходе армейского комитета на советские позиции, он ответил: «Я считаю себя гражданином свободной России и подчиняюсь воле Учредительного собрания», то есть дал понять, что не признает Советской власти.

Революционный трибунал признал Болдырева виновным в неисполнении распоряжений Верховного главнокомандующего Крыленко и приговорил его к трем годам тюремного заключения[13].

Вскоре в Петроградском революционном трибунале слушалось дело графини О. Апраксиной.

В декабре 1917 г. в Народный комиссариат государственного призрения, руководимый А. М. Коллонтай, пришла сестра милосердия благотворительного церковного приюта, носившего название «Во имя царицы небесной», А. В. Кобылина и сообщила об ужасном состоянии находящихся в приюте детей. В приюте, говорила она, «перестали совершенно топить, несмотря на суровые морозы. Трубы стали лопаться от холода… Белье перестали стирать, и дети ходят в грязном белье, кишащем паразитами… Дети голодают, от голода у детей стали появляться на руках и ногах язвы и раны… Смертность среди детей ужасающая… Дошло до того, что покойник оставался непогребенным три недели… Видя эти ужасы, я стала настойчиво обращать внимание графини Апраксиной (попечительницы приюта. – Д. Г.) и других лиц на нравственную ответственность за состояние детей, но мне постоянно указывали, что нужно терпеть… У меня создалось твердое убеждение, что все это безобразие создавалось искусственно с целью убедить народ в том, что всему этому виною является власть большевиков. Это… подтверждается еще и тем, что графиня Апраксина упорно не желала обратиться за помощью в министерство призрения…»

Народный комиссариат государственного призрения, узнав об этом, ассигновал необходимые средства на содержание детей и спае многих из них от гибели. Назначенная комиссаром приюта Е. Н. Миндлина заявила: «Совокупность всех обстоятельств, при коих продолжалось бесчеловечное существование детей, меня убедила в том, что графиня Апраксина умышленно старалась избегать правительственной помощи с целью дискредитировать власть народных комиссаров, на опыте демонстрируя всю внесенную якобы ими в жизнь приюта разруху».

Рассмотрев это дело, Петроградский революционный трибунал признал, что «со стороны Апраксиной и Бурнашевой (старшей сестры приюта. – Д. Г.) было допущено бездействие, подлежащее строгому порицанию». Революционный трибунал постановил отстранить их от управления приютом и лишить права активного участия в работе благотворительных учреждений.

Но меры, применявшиеся революционными трибуналами, оказывались недостаточными, чтобы сломить саботаж. Нужна была более решительная борьба, и основная тяжесть ее легла на плечи Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

Ликвидация саботажа

Выполняя указания Совнаркома, ВЧК в первые дни своего существования раскрыла и ликвидировала центральный стачечный комитет «Союза союзов служащих государственных учреждений», руководивший забастовкой чиновников[14]. Сотрудники Чрезвычайной комиссии выяснили, что руководители стачки чиновников собираются в Петрограде в доме № 46 по Литейному проспекту. 22 декабря 1917 г. председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский, лично занимавшийся расследованием этого дела, предписал произвести обыск по Литейному, 46, кв. 17, и задержать всех заподозренных лиц, в том числе Валединского, который публично собирал деньги для саботажников. Чекисты с отрядом красногвардейцев обнаружили по этому адресу конторы нескольких организаций («Союза трудовой интеллигенции», «Союза инженеров», «Союза союзов») и около 30 сотрудников и посетителей контор, пытавшихся уничтожить бумаги и скрыться. Но чекисты задержали их и изъяли ряд документов (в том числе издававшийся саботажниками бюллетень и подписные листы на сбор средств в «забастовочный фонд»), характеризовавших их подпольную деятельность. Когда один из задержанных в конторе пытался бежать от приставленных к нему красногвардейцев, его обыскали и нашли у него визитную карточку на имя чиновника министерства внутренних дел А. М. Кондратьева, о котором ВЧК имела сведения как об одном из организаторов забастовки. Задержанный оказался председателем «Союза союзов». Деньги он успел передать какому-то сообщнику.

Ф. Э. Дзержинский изучил найденные при обыске документы. У Кондратьева была отобрана записная книжка, в которой он вел «бухгалтерию» саботажников. По обрывкам разорванных при обыске бумаг Дзержинский восстанавливал их содержание. Так, например, в найденном бюллетене (печатался на гектографе) содержалась информация о ходе забастовки, в частности отмечалось: «Министерство финансов… Почтовое отделение при таможне приступило к работе по инициативе Центротама (центральной организации таможни. – Д. Г.), признавшего до Учредительного собрания власть народных комиссаров и обратившегося с воззванием ко всем органам. Главным деятелем по срыву забастовки является некто Фиденев. Центральный стачечный комитет постановил объявить Фиденева штрейкбрехером, просил стачечный комитет министерства составить контробращение к служащим и представить в Центральный стачечный комитет для сведения». В бюллетене сообщалось о забастовке служащих, работавших в органах министерства продовольствия, которые создали свой центральный орган, имевший задачей превращение местных забастовок во всероссийскую.

О деятельности «Союза союзов» в бюллетене содержалась и такая информация: «1) Принято постановление, в подтверждение прежних, об отчислении со служащих в стачечный фонд 3 % содержания за ноябрь и декабрь (однодневный заработок) из расчета всего годового содержания (с наградными), деленного на 12 месяцев. Если отчисление за ноябрь уже произведено не в тех размерах, то принять меры к возможному его пополнению, а за декабрь сделать нормальное отчисление; 2) подтверждено решение Центрального стачечного комитета о манифестациях 28 ноября; 3) воззвание к населению о защите Учредительного собрания, за недостаточностью собранных подписей, особенно некоторых крайних партий, решено отложить на некоторое время опубликованием…»

Ф. Э. Дзержинский разработал подробный план дальнейшего расследования. Только составленный им список с заголовком «Надо арестовать по делу Кондратьева. Организаторы» содержал свыше 100 фамилий. 30 декабря 1917 г. было арестовано несколько активистов «Союза союзов». Ф. Э. Дзержинский лично допрашивал и записывал показания большинства арестованных. Вот некоторые из этих показаний.

А. Я. Литвиненко – чиновник бывшего министерства внутренних дел: «Жалованье, как и все другие, и я получал от стачечного комитета, жалованье иногда полностью, иногда урезанное… А. М. Кондратьева я знал как своего сослуживца… Запись моей фамилии и адреса, о которых вы (Дзержинский) мне сообщаете[15], я объясняю тем, что недели три тому назад я по просьбе председателя А. М. Кондратьева выполнял некоторые поручения: я был секретарем Кондратьева в течение 2–3 дней для связи с IV группой».

А. А. Антоневич – один из кассиров стачечного комитета: «Цифра 3764 руб. 91 коп. – это может быть расчет с А. М. Кондратьевым. Я работал с ним вместе в министерстве внутренних дел до 5 июня 1917 г. Он пригласил меня как служащего на жалованье в организацию союза служащих ведомств. Там поступали разные сборы, и я вел по этим сборам записи. Записи вел на бумажках, так как не работал уже в министерстве как состоящий на военной службе, не мог правильно вести как неорганизованное и неналаженное еще дело. Цифра 3764 руб. 91 коп. – сумма сборов почти до последнего времени. Эта сумма у меня была, передал я ее Кондратьеву неделю (если не 10 дней) тому назад. С тех пор если и поступали какие суммы, то ему я передавал. Встречался обыкновенно на Литейном, 46. Был он председателем этой организации ведомства внутренних дел».

В результате расследования выяснилось, что «Союз союзов» и состоявший при нем Центральный стачечный комитет руководили забастовкой чиновников в Петрограде и готовили забастовку во всероссийском масштабе. «Союз союзов» был связан с антисоветскими политическими организациями, с «Союзом защиты Учредительного собрания», с представителями банков, крупных промышленников и торговцев, от которых получал средства на выплату жалованья бастующим. Были выявлены ведомственные стачечные комитеты, стачечные комитеты министерств, отраслевые объединения, входившие в «Союз союзов», и существовавшие при нем бюро печати и бюро для сношения с Москвой.

Одним из выявленных ВЧК отраслевых комитетов «Союза союзов» был стачечный комитет служащих кредитных учреждений. Главную роль в нем играли меньшевики. Финансисты-стачечники собрали значительные средства (свыше миллиона рублей) в «фонд помощи» бастующим чиновникам. Их передал для распределения между служащими 9 банков бывший министр финансов кадет Н. Н. Кутлер. Саботажники получали средства от торгового дома «Иван Стахеев и К^0» в Москве, от табачной фабрики Богданова, от Кавказского, Тульского поземельного, Московского народного и иных банков.

Из-за предательства соглашательских партий на поддержку врагов революции пошла и часть народных денег. В свое время, еще в дни керенщины, трудящиеся собрали и предоставили в распоряжение ЦИК Совета рабочих и солдатских депутатов первого созыва значительную сумму денег для использования их в интересах рабочего класса. После победы Октября меньшевики и эсеры, возглавлявшие ЦИК первого созыва, не постеснялись утаить эти средства (около 250 тысяч рублей) от Советов и преступным путем использовали их для поддержки контрреволюционных саботажников, выступавших против рабочего класса.

В процессе расследования дела «Союза союзов» ВЧК изолировала главарей стачки чиновников, разрушила аппарат стачечного комитета, расстроила источники поступления средств, провела работу по расслоению саботажников, привлекая на сторону Советской власти тех из них, кто был наиболее близок трудящимся. ВЧК согласовывала свою деятельность с партийными и советскими организациями, которые вели разъяснительную работу среди служащих министерств и чистку их от контрреволюционных элементов. ВЧК освобождала арестованных по делу «Союза союзов», как только они давали подписку, что не будут больше участвовать в актах саботажа.

1 марта 1918 г. ВЧК направила материалы произведенного ею дознания в Следственную комиссию революционного трибунала. В это время под арестом находился лишь председатель «Союза союзов» Кондратьев. 2 марта 1918 г. Следственная комиссия освободила из-под стражи и его. Теперь, когда саботаж был сломлен, Советская власть не сочла нужным наказывать побежденных врагов.

Почти одновременно с раскрытием в Петрограде дела «Союза союзов» в Москве был ликвидирован стачечный комитет служащих городской управы. Он состоял из высших служащих городских, преимущественно медицинских, учреждений.

13 января 1918 г. это дело рассматривал в открытом судебном заседании Московский революционный трибунал. Перед судом предстали члены стачечного комитета: врач Фрейдберг, сестры милосердия Ромоданова, Артамонова и контролер Давыдов. Трибунал признал саботажников «виновными в том, что они, будучи членами стачечных комитетов, приняли участие в организации забастовки высших городских служащих, направленной заведомо для них к увеличению развала городского хозяйства в интересах контрреволюции», и постановил: «объявить этих граждан врагами народа и лишить их права быть избираемыми на какую-либо общественную или государственную должность».

Советское правительство приняло меры и против саботажа капиталистов, не желавших подчиниться рабочему контролю и закрывших свои заводы и фабрики, торговые заведения. Такие предприятия подлежали конфискации.

Уже 17 ноября 1917 г. Советское правительство приняло первое постановление по этому поводу.

В нем шла речь о конфискации фабрики товарищества Ликинской мануфактуры А. В. Смирнова, который закрыл свое предприятие. Совнарком, говорилось в постановлении, «считает, что:

1) Закрытие фабрики, исполняющей заказы на армию и обслуживающей нужды беднейших потребителей, – недопустимо.

2) Материалы по обследованию дел на фабрике указывают на злую волю предпринимателя, явно стремившегося локаутировать рабочих, саботировать производство.

3) В интересах народного хозяйства, широкой массы потребителей и 4000 рабочих и их семей находит необходимым пустить указанную фабрику в ход, а посему постановлено:

4) Фабрику товарищества Ликинской мануфактуры А. В. Смирнова при поселке Ликино Владимирской губ. со всеми находящимися при ней материалами, сырьем и прочим объявить собственностью Российской республики»

Николай Фёдорович фон Дитмар (1865–1919) – крупный российский промышленник, предприниматель, общественный и политический деятель, участник Гражданской войны. Председатель Совета Съезда горнопромышленников Юга России (ССГПЮР) в 1906–1917 гг.

В течение декабря 1917 г. за отказ подчиниться декрету Совета Народных Комиссаров о введении рабочего контроля над производством были конфискованы заводы и имущество акционерных обществ Богословского горного округа, Симского общества горных заводов, правления Русско-Бельгийского металлургического общества, Общества электрического освещения 1886 года, Управления автомобильных мастерских Международного общества спальных вагонов, акционерных обществ Сергинско-Уфалейского горного округа, Кыштымского горного округа, Путиловских заводов, Невьянского горного округа.

Такая же борьба с саботирующими чиновниками и промышленниками велась Советской властью и в других районах.

Исполком Ташкентского Совета рабочих и солдатских депутатов 16 ноября 1917 г. предупредил саботажников из почтово-телеграфного ведомства: «Те из бастующих, которые в течение 24 часов со времени объявления настоящего обращения не приступят к работе, будут считаться уволенными от службы со всеми вытекающими отсюда последствиями (как-то: призыв на военную службу и лишение пенсии), а стачечный комитет, как руководитель настоящего контрреволюционного выступления, будет арестован». Стачка была прекращена.

29 ноября 1917 г. Совет Народных Комиссаров Туркестанского края издал приказ, запрещавший владельцам закрывать свои предприятия.

На Украине уже в первые дни после победы Октября революционный трибунал судил саботажников. В январе – феврале 1918 г. Военно-революционный комитет в Харькове закрыл за саботаж правление съезда горнопромышленников Юга России, а его председателя, Н. Ф. фон Дитмара, как вдохновителя саботажа капиталистов, арестовал.

Решительные меры ВЧК, судебные процессы, административное воздействие, разъяснительная работа партийных организаций среди служащих, чистка учреждений от антисоветских элементов – все это в конце концов сломило саботаж: чиновники приступили к работе, саботажники-капиталисты были устранены из предприятий. В апреле 1918 г. В. И. Ленин констатировал: «…теперь мы саботаж сломили. «Красногвардейская» атака на капитал была успешна, была победоносна, ибо мы победили и военное сопротивление капитала и саботажническое сопротивление капитала».

Борьба с контрреволюционной прессой

Газеты буржуазных и мелкобуржуазных антисоветских партий с первых дней Октября заполняли свои страницы злобной клеветой на социалистическую революцию и Советское правительство. Многие из этих газет находились на содержании у буржуазии и иностранцев. Буржуазные и правосоциалистические газеты имели большие запасы бумаги и свои типографии, в то время как большевистская печать не располагала необходимой полиграфической базой.

Чтобы пресечь потоки лжи и клеветы, которые буржуазия обрушила па победивший пролетариат и его партию, Военно-революционный комитет в Петрограде вынужден был в дни Октября запретить издание некоторых контрреволюционных газет. К 27 октября были закрыты около 20 враждебных Советам газет (кадетская «Речь», меньшевистская «День» и др.).

27 октября 1917 г. Совет Народных Комиссаров принял декрет о печати, в котором говорилось: «Всякий знает, что буржуазная пресса есть одно из могущественных оружий буржуазии. Особенно в критический момент, когда новая власть рабочих и крестьян только упрочивается, невозможно было целиком оставить это оружие в руках врага, в то время как оно не менее опасно в такие минуты, чем бомбы и пулеметы. Вот почему и были приняты временные и экстренные меры пресечения потока грязи и клеветы, в которых охотно потопила бы молодую победу народа желтая и зеленая пресса» 2.

На будущее декрет устанавливал правила, определяющие условия закрытия газет. «Закрытию, – говорилось в декрете, – подлежат лишь органы прессы: 1) призывающие к открытому сопротивлению или неповиновению рабочему и крестьянскому правительству; 2) сеющие смуту путем явно клеветнического извращения фактов; 3) призывающие к деяниям явно преступного, т. е. уголовно наказуемого характера».

Контроль за печатью осуществляли Петроградский военно-революционный комитет и назначенный им комиссар по делам печати член большевистской партии старый полиграфист Н. И. Дербышев (со второй половины ноября – большевик А. Е. Минкин). В дальнейшем помимо комиссара по делам печати в состав ВРК входили контрольная комиссия над печатью и институт комиссаров типографий, реквизированных и конфискованных органами Советской власти. Все это объединялось в специальный отдел, который по документам ВРК значился как отдел печати и информации. Отвечал за его работу член ВРК В. А. Аванесов. Отдел печати и информации Петроградского ВРК был первым специальным органом, который проводил мероприятия по подавлению буржуазной прессы.

Наряду с закрытием контрреволюционных газет ВРК прибегал и к таким мерам, как временное запрещение издания газет, задержка печатания отдельных номеров, запрещение публикации контрреволюционных воззваний, призывов и других враждебных документов. С этой целью проводилась проверка типографий, в которых печатались буржуазные и мелкобуржуазные издания. Так, проверке подверглись типографии газет «Копейка», «Народное слово», «Север», «Единение» и др. Представители ВРК обнаружили, что печатавшиеся здесь газеты содержали контрреволюционные материалы. Правоэсеровская газета «Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов» (типография газеты «Копейка»), например, поместила в очередном, 147-м номере приказ Керенского и воззвание бывшего Временного правительства. В типографии «Народное слово» печаталось антисоветское воззвание ЦК партии народных социалистов, в типографии «Севера» готовился номер черносотенной газеты «Мира, хлеба и свободы». ВРК приостановил работу над этими изданиями и задержал выход в свет очередного номера газеты «Единение».

Такие же меры подавления контрреволюционной прессы принимались и местными органами революционной власти.

В Харькове 9 декабря 1917 г. были закрыты буржуазный «Южный край» и черносотенная «Русская жизнь».

Совет Народных Комиссаров Туркестанского края 12 декабря 1917 г. закрыл газету «Туркестанский вестник» и конфисковал типографию «за нарушение декрета о печати рабочего и крестьянского правительства, выразившееся в призыве к открытому сопротивлению и ниспровержению рабочего и крестьянского правительства… из-за сеяния смуты путем явно клеветнического извращения фактов…».

Вскоре после Октября для наблюдения за прессой были учреждены специальные комиссариаты по делам печати. Они получили право принимать административные меры в случаях преступного использования прессы и передавать такие дела на рассмотрение следственных комиссий и революционных трибуналов.

По указанию Военно-революционного комитета Следственная комиссия произвела расследование по делу об опубликовании некоторыми газетами («Утренние ведомости», «Речь», «Единство», «Воля народа», «Трудовое слово», «Рабочее дело») воззвания подпольной группы бывших министров Временного правительства, которые призывали к антисоветской демонстрации «в защиту Учредительного собрания». 17 ноября 1917 г. Следственная комиссия арестовала виновных в этом члена редакции газеты «Воля народа» правого эсера А. А. Аргунова, члена редакции газеты «Трудовое слово» народного социалиста С. В. Дмитриевского, заведующего информационным отделом той же газеты В. Я. Яроцкого, издателя и редактора ряда кадетских журналов члена ЦК кадетской партии Д. Д. Протопопова, но уже через несколько дней они были освобождены, а дело прекращено.

23 декабря 1917 г. в Петроградском революционном трибунале было рассмотрено дело газеты «Революционный набат», которая, незаконно называя себя органом Всероссийского ЦИК, систематически распространяла контрреволюционную клевету и призывала к борьбе с Советской властью. Дело возникло в связи с привлечением к суду народного социалиста Л. М. Брамсона.

На суде Брамсон вызывающе заявил, что он «от всей души сочувствовал лозунгам газеты и солидарен с нею…». Революционный трибунал признал, что «Брамсон, зная о направлении и приемах борьбы газеты «Революционный набат», не протестовал против включения его имени в списки участвующих и этим самым проявил свою солидарность с такими приемами борьбы», и постановил «выразить ему от имени революционного народа общественное порицание и презрение». Одновременно трибунал решил закрыть газету «Революционный набат», а имущество ее конфисковать в пользу Российской республики.

В Москве революционный трибунал 8 января 1918 г. начал свою деятельность с рассмотрения дела о преступном использовании печати в антисоветских целях редактором буржуазной газеты «Утро России» В. К. Садковым и издателем И. О. Родионовым. Заседание открыл председатель революционного трибунала большевик Я. А. Берман. Он произнес речь о задачах нового революционного суда. Затем назвал имена 24 заседателей, избранных Московским Советом, и приступил к жеребьевке, чтобы отобрать из них шестерых для участия в рассмотрении данного дела. Заседатели заняли свои места за судейским столом.

В качестве обвинителей на суде выступали большевики И. С. Кизельштейн и С. А. Степняк, а защитником «из публики» оказался адвокат, в прошлом председатель чрезвычайной следственной комиссии при Временном правительстве Н. К. Муравьев[16].

В. К. Садков и И. О. Родионов обвинялись в том, что они в контрреволюционных целях опубликовали в двух номерах газеты ложные сведения. В одной из заметок сообщалось, что Народный комиссариат по военным делам отдал распоряжение о демобилизации некоторых категорий военнослужащих, в другой – что в боях между советскими войсками и войсками Украинской Центральной рады под Харьковом с обеих сторон было около 17 тысяч убитых и раненых, а «два большевистских полка перешли на сторону Рады». Ложный характер заметок, помещенных в газете, доказывался показаниями свидетелей. Защитник Н. К. Муравьев произнес на суде громкую, напыщенную речь «в защиту свободы печати и слова», которую якобы нарушают большевики.

Московский революционный трибунал признал Садкова и Родионова виновными в опубликовании «заведомо ложных сведений, имевших целью вызвать панику в населении и разрушить фронт русской армии», и приговорил: первого – к двухнедельному аресту, а второго – к штрафу в 15 тысяч рублей с заменой в случае несостоятельности осужденного тремя месяцами тюрьмы.

Между тем возникла мысль о необходимости рассмотрения дел о контрреволюционном использовании печати в специальном суде. 18 декабря 1917 г. эта идея была воплощена в постановлении Народного комиссариата юстиции (наркомом тогда был левый эсер И. 3. Штейнберг) об учреждении при революционном трибунале особого революционного трибунала печати для расследования и рассмотрения дел о «преступлениях и проступках против народа, совершаемых путем использования печати». Постановление предусматривало, что этот трибунал будет рассматривать дела и применять наказания в отношении «произведений печати»: налагать на произведение печати денежный штраф, выражать общественное порицание, приостанавливать издание или изымать его из обращения, конфисковать типографию или имущество издания. Наказание лиц, виновных в преступном использовании печати (авторов, редакторов, издателей) не было в нем предусмотрено; лишь говорилось, что «привлечение произведения печати к революционному трибуналу печати не исключает общеуголовной ответственности виновных лиц»

Революционный трибунал печати начал свою деятельность в Петрограде в январе 1918 г. под председательством левого эсера А. А. Шрейдера. В первые же дни своего существования этот трибунал обратился в Совет Народных Комиссаров с письмом, в котором, толкуя постановление НКЮ от 18 декабря 1917 г. в том смысле, что за преступное использование печати привлекаются к ответственности «не лица, а произведения печати», просил дать указания всем следственным комиссиям (в том числе Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией) об освобождении ими лиц, арестованных по таким делам, и о передаче в революционный трибунал печати всех дел, связанных с преступным использованием печати. Совет Народных Комиссаров, рассмотрев письмо на заседании 24 января 1918 г., разъяснил, что революционный трибунал неправильно толкует постановление НКЮ о трибунале печати, что это постановление, в частности, не исключает «права Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и других органов власти подвергать аресту лиц, выступления которых в печати свидетельствуют о наличии активной контрреволюционной борьбы с их стороны».

Совнарком решил исправить недостатки постановления НКЮ от 18 декабря 1917 г. и 28 января 1918 г. издал новый декрет «О революционном трибунале печати». Теперь в нем было указано, что в сферу компетенции революционного трибунала печати входит суд не только над произведениями печати, но и над совершившими преступления путем использования печати, которые могут быть приговариваемы им к лишению свободы, лишению прав и другим наказаниям.

В ряде случаев хорошо поставленные судебные процессы в революционных трибуналах печати имели большое воспитательное значение.

24 марта 1918 г. московская буржуазная газета «Русские ведомости» опубликовала статью Бориса Савинкова под названием «С дороги», наполненную гнусными измышлениями. «Большевики, – писал Савинков, – служили и служат немцам». Он призывал «бороться с немцами и бороться с большевиками». По постановлению Комиссариата по делам печати редактор газеты П. В. Егоров за опубликование этих измышлений был привлечен к суду, а издание газеты до решения суда прекращено. 4 апреля 1918 г. дело рассматривалось в Московском революционном трибунале печати, образованном в марте 1918 г. Н. В. Крыленко, выступивший обвинителем на процессе, убедительно показал лживость инсинуаций Савинкова, виновность редактора в опубликовании клеветы и дал резкую отповедь защитникам «свободы печати». Трибунал печати постановил закрыть газету «Русские ведомости», а редактора приговорил к общественно-принудительным работам на три месяца. Но ввиду преклонного возраста Егорова это наказание было заменено ему тюремным заключением на тот же срок.

На процессах по делам о преступлениях в печати обвинителем выступал в ряде случаев член президиума Петроградского Совета и комиссар по делам печати, пропаганды и агитации В. Володарский, раскрывавший в своих пламенных речах суть буржуазной «свободы печати». 27 мая 1918 г. в речи по делу петроградской газеты «Новый вечерний час» В. Володарский, проанализировав содержание отдельных номеров этой газеты, показал, что она распространяла лживые, провокационные вымыслы, вызывавшие в стране «страстное, нервное, жгучее настроение». Высмеивая ссылки обвиняемых и их защитников на «ошибки», «опечатки» газеты, он говорил: «Припомните такой случай, когда бы вы ошиблись в пользу Советской власти. Смешно говорить об ошибках и промахах, делать оскорбленный вид… Процесс прессы превращают в процесс опечаток!.. Но когда опечатки приносят колоссальный вред Советской власти, я говорю: либо вы не умеете владеть оружием, которое у вас в руках, и тогда его нужно вынуть из ваших рук, или вы сознательно пользуетесь этим оружием против Советской власти».

Отклонив демагогические заявления защитников о «свободе печати», В. Володарский показал, что подлинная свобода печати для трудящихся была обеспечена лишь в результате победы Октября. При буржуазном же строе ее нет и никогда не было. «Ее нет ни в Англии, ни во Франции, ни в Соединенных Штатах. Я бы мог назвать имена закрытых газет и имена редакторов, моих близких товарищей, которые сидели в тюрьмах и в Англии, и во Франции, и в Соединенных Штатах. Вы все великолепно знаете, какая была свобода печати до того момента, когда мы пришли к власти… Не вам напоминать, товарищи рабочие, какую вакханалию отплясывали эти господа 3–5 июля… Вспомните весь тот ужас, который мы переживали в течение этих месяцев. Вспомните закрытие «Правды», закрытие рабочих газет[17]. О, эти господа тогда не говорили о свободе печати, они тогда ничего не говорили о свободе печати, они отплясывали дикий канкан на трупах тех, кто пал, на трупах тех газет, которые были закрыты. Да, они плясали! Они тогда не знали удержу, не знали ни чести, ни совести! Ничего у них не было. Они видели красный призрак надвигающегося коммунизма. Все средства тогда были хороши: ложь, клевета, бешеная слюна – все было пущено в ход… чтобы нас оклеветать. И это у них свобода печати? Да, теперь они держатся иначе… Они другим оружием действуют… Они могут нанести нам удар в спину, могут каждый день изобретать какую-нибудь сенсацию, которая колеблет умы, подрывает основы нашей власти. И они это великолепнейшим образом делают».

Заканчивая свою речь, В. Володарский говорил: «Я считаю, что то обвинение, которое мы выдвинули – систематическое сообщение ложных слухов, сеющих панику и клевету, – вполне и безусловно доказано… В тяжелый момент, когда общественного спокойствия и так мало, когда жизнь каждую минуту хлещет нас по нервам, красть это спокойствие, позволять кому бы то ни было подходить и подкладывать поленья в костер, на котором мы уже достаточно жаримся, это колоссальное преступление перед революцией и перед… народом…

Я не сомневаюсь, что вы, как представители революционного трибунала, как представители народа, скажете – нет, граждане, больше слухов мы не хотим, дайте нам честную информацию, или вы не будете больше существовать!»

По имеющимся данным, за четыре месяца, с момента победы Октября и до конца февраля 1918 г., было отдано под суд революционных трибуналов 19 газет, наложено штрафов на газеты на сумму 142 тысячи рублей, арестовано 18 редакторов и сотрудников газет (они наказывались штрафом и краткосрочным арестом). Эти меры мешали контрреволюционерам использовать органы печати, находившиеся под их влиянием, в антисоветских целях.

Первые крупные политические процессы

3 ноября 1917 г. в штабе Петроградского военного округа красногвардейцы задержали 17-летнего юнкера Кавказского ударного батальона Евгения Зелинского, который пытался выкрасть бланки штаба. Его доставили в Смольный, в Следственную комиссию. Член Военно-революционного комитета Н. В. Крыленко и член Следственной комиссии А. И. Тарасов-Родионов допросили его.

Зелинский рассказал, что в августе был произведен генералом Корниловым в прапорщики и прибыл в Петроград с фронта. Оставшись после Октябрьской революции без средств, он отправился в общежитие офицеров за помощью. Там какой-то прапорщик предложил ему вступить в монархический союз и привел к В. М. Пуришкевичу. Тот завербовал его в офицерско-юнкерскую организацию, готовившую вооруженное выступление против Советской власти, и поместил в оплачиваемую монархистами гостиницу «Россия», где уже жили другие офицеры и юнкера. По заданию этой организации Зелинский и пытался выкрасть бланки в штабе Петроградского военного округа.

Крупный помещик Бессарабской губернии В. М. Пуришкевич был в свое время главарем черносотенного «Союза русского народа», а с 1907 г. – столь же реакционного «Союза Михаила Архангела». Речи Пуришкевича в Государственной думе вызывали возмущение всех честных людей, а его имя стало синонимом воинствующей монархистской реакции.

С нескрываемой враждой Пуришкевич встретил революцию; он не мог примириться даже с буржуазным Временным правительством. После Октября Пуришкевич жил по подложному паспорту на имя Евреинова и был настроен, как свидетельствовал Зелинский, весьма агрессивно. Участникам своей группы он говорил: «Необходимо… ударить в тыл и уничтожать их беспощадно: вешать и расстреливать публично в пример другим. Надо начать со Смольного института и потом пройти по всем казармам и заводам, расстреливая солдат и рабочих массами».

Было решено арестовать контрреволюционную группу, о которой рассказал Зелинский. В номерах гостиницы «Россия» задержали несколько участников заговора, в том числе Пуришкевича. Там же было найдено оружие, заготовленное заговорщиками. На квартире некоего И. Д. Парфенова, являвшейся местом сборищ монархистов, нашли пачку подложных удостоверений на бланках различных воинских частей и список лиц, связанных с штабс-ротмистром Н. Н. де Воде, начальником штаба тайной организации. На столе лежало еще не отправленное, но подписанное Пуришкевичем и де Воде письмо к генералу Каледину. Пуришкевич писал: «Положение Петрограда отчаянное, город отрезан от внешнего мира и весь во власти большевиков…

Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870–1920) – русский политический деятель правых консервативных взглядов, монархист, черносотенец

Организация, во главе коей я стою, работает не покладая рук над спайкой офицеров и всех остатков военных училищ и над их вооружением. Спасти положение можно только созданием офицерских и юнкерских полков. Ударив ими и добившись первоначального успеха, можно будет затем получить и здешние воинские части, но сразу, без этого условия, ни на одного солдата здесь рассчитывать нельзя… Казаки же в значительной части распропагандированы благодаря странной политике Дутова, упустившего момент, когда решительными действиями можно было еще чего-нибудь добиться. Политика уговоров и увещаний дала свои плоды – все порядочное затравлено, загнано, и властвуют преступники и чернь (так монархистский зубр Пуришкевич отзывался о революционном народе и его вождях. – Д. Г.), с которыми теперь нужно будет расправиться уже только публичными расстрелами и виселицей.

Мы ждем вас сюда, генерал, и к моменту вашего подхода выступим со всеми наличными силами. Но для того нам нужно установить с вами связь и прежде всего узнать о следующем:

I. Известно ли вам, что от вашего имени всем офицерам, которые могли бы участвовать в предстоящей борьбе здесь, предлагается покинуть Петроград, с тем якобы, чтобы к вам присоединиться?

II. Когда примерно можно будет рассчитывать на ваше приближение к Петрограду? Об этом было бы полезно нам знать заблаговременно, дабы сообразовать свои действия».

В. М. Пуришкевич создал контрреволюционную монархистскую группу еще при Временном правительстве, в октябре 1917 г. В ее состав входили: доктор В. П. Всеволожский, генерал Д. И. Аничков (которым удалось скрыться), полковник Ф. В. Винберг, упомянутые барон де Воде, Парфенов, капитан Д. В. Шатилов, несколько гвардейских офицеров, юнкеров и студентов из аристократических семей города (бывший председатель монархистского союза студентов-академистов И. О. Граф, юнкера Д. Г. Лейхтенбергский, С. А. Гескет). Заговорщики вербовали офицеров и юнкеров, закупали оружие, создали «контрразведку» и готовились к вооруженному выступлению.

После ареста Пуришкевич заявил, что он не готовил вооруженного выступления, «ибо не видел в России в данный момент для этого никакой почвы». «Письмо мое к генералу Каледину от 4 ноября я писал, имея в виду присоединиться к нему с несколькими моими единомышленниками в случае, если бы Каледин вступил со своим отрядом в Петроград… Цели же, преследовавшиеся мною и руководившие мною при попытке создать организацию из единомышленников, заключались единственно в том, чтобы добиться водворения в России твердой власти и порядка, чего не может быть при власти большевиков. Но власти Советов раб. и солд. депутатов и советских комиссаров я не признаю…».

Среди членов организации Пуришкевича оказались лица, принимавшие участие в юнкерском восстании 29 октября. Пуришкевич отрицал какую бы то ни было связь с этим восстанием и «Комитетом спасения родины и революции». «Юнкера, которые были в нашей организации в распоряжении Боде, – утверждал он, – были двинуты для занятия телефонной станции, Михайловского манежа и Инженерного замка вопреки распоряжению моему и Боде и подчиняясь только провокационным приказаниям полковника Полковникова и «Комитета спасения родины и революции», с коими я лично не имел никаких сношений».

Суд по делу Пуришкевича и 13 его сообщников, происходивший с 28 декабря 1917 г. по 3 января 1918 г., был первым крупным политическим процессом о монархистском заговоре против молодой республики Советов. Дело вызвало огромный интерес. Зал судебного заседания был переполнен. Пришло много друзей и близких подсудимых. Защищать монархистов «из публики» вызвались видные петроградские адвокаты, в том числе В. М. Бобрищев-Пушкин, его сын – А. В. Бобрищев-Пушкин и другие. Обвинителями были Д. 3. Мануильский и другие большевики.

Подсудимые и их защитники стремились, хотя и безуспешно, превратить процесс в политическую демонстрацию против Советской власти. Они утверждали, что никакого монархистского заговора не было, а существовала лишь «группа единомышленников», которая собиралась якобы «для бесед на политические темы». В. М. Бобрищев-Пушкин даже заявил, что «монархический заговор есть плод воображения большевиков и старания следователя Тарасова», а судебный процесс об участниках юнкерского восстания «незаконен», так как будто бы «большевики и юнкера восставали одновременно. Существующей в то время властью было Временное правительство, и если большевики победили, то все же нет оснований судить побежденных». Вместе с тем Пуришкевич и его сподвижники не только не скрывали своих монархистских убеждений и целей, но и декларировали их со скамьи подсудимых. Полковник Винберг заявил, что всю жизнь посвятил подавлению революции и нисколько в этом не раскаивается.

Подсудимые и их адвокаты на суде приложили все усилия для дискредитации личности Зелинского, по показаниям которого была раскрыта организация Пуришкевича. Своими распространенными через буржуазные газеты заявлениями о том, что Зелинский является «предателем», «провокатором», они довели этого морально неустойчивого человека до истерии. Зелинский кричал на суде, что отказывается от всех ранее данных на следствии показаний, и забился в истерике.

Обыгрывая этот инцидент, родственники и адвокаты потребовали судебно-психиатрического освидетельствования подсудимого, и «эксперты» дали заключение о том, что Зелинский «страдает нравственным помешательством».

Закатывала обмороки на суде и жена Пуришкевича.

Но пролетарские судьи, под председательством И. П. Жукова, выдержанно, спокойно, объективно и справедливо рассматривали дело. Даже некоторые органы буржуазной печати в конце концов вынуждены были отметить эту выдержку судей и обвинителей.

Обвинения, выдвинутые против подсудимых, подтверждались не только показаниями Зелинского, но и многими другими доказательствами: красноречивым письмом Пуришкевича и де Воде к генералу Каледину, фактами покупки оружия для вооружения офицеров и юнкеров, чего не отрицал и сам Пуришкевич, участием некоторых членов организации в юнкерском восстании.

Революционный трибунал объявил такой приговор: «Именем Революционного Народа! Заслушав дело о монархической организации, возглавляемой Владимиром Митрофановичем Пуришкевичем, Революционный трибунал, приняв во внимание данные дела и судебного следствия, пришел к заключению, что организация, как таковая, существовала, и отвергая наличие заговора с целью немедленного восстановления монархии и считая, что монархическая организация Пуришкевича преследует контрреволюционные цели, достижение которых в каждый подходящий момент может вылиться в кровопролитие, – постановил: Владимира Митрофановича Пуришкевича подвергнуть принудительным общественным работам при тюрьме сроком на четыре года условно, причем после первого года работ с зачетом предварительного заключения Владимиру М. Пуришкевичу предоставляется свобода, и если в течение первого года свободы не проявит активной контрреволюционной деятельности, – он освобождается от дальнейшего наказания». На таких же условиях, как и Пуришкевича, революционный трибунал осудил на три года принудительных работ барона де Боде, полковника Винберга и Парфенова. Остальные подсудимые были осуждены на срок от двух до девяти месяцев, а юнкера Лейхтенбергский и Гескет по молодости вовсе освобождались от наказания и отданы «под надзор родственников». Зелинского суд решил поместить в психиатрическую больницу для подробного освидетельствования, причем суд определил: в случае, если Зелинский окажется здоровым, заключить его в тюрьму сроком на один год.

Через два с лишним месяца Пуришкевич и его сподвижники оказались на свободе. 17 апреля 1918 г. председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский и комиссар юстиции Петрограда Н. Н. Крестинский разрешили временно освободить Пуришкевича из заключения в связи с болезнью его сына. Он дал такую подписку: «Настоящим обязуюсь своим честным словом явиться по истечении определенного мне срока, т. е. 25-го с. м., в Ревтрибунал в 12 часов дня. В течение этого времени обязуюсь не принимать никакого участия в общественной жизни, не выступать публично. Удостоверяю, что прошу временного освобождения с исключительной целью ухаживать за больным сыном. Вл. Пуришкевич».

Вскоре в Совете комиссаров Петроградской коммуны обсуждался декрет об амнистии в ознаменование дня международной пролетарской солидарности – 1 Мая. Представитель Комиссариата юстиции А. И. Свидерский указал, что освобождению подлежит и Пуришкевич, в политических настроениях которого в последнее время будто бы замечался перелом. Пуришкевич (находившийся в то время по милости советских людей на свободе), узнав о выступлении А. И. Свидерского, «обиделся» и опубликовал в газете опровержение, в котором, между прочим, заявил: «Не вхожу в подробности прений, касавшихся моего освобождения, оставляя на ответственности говоривших все, что ими было сказано обо мне. Скажу кратко: я не Рузский, не Гучков и не Шульгин, чтобы лягать отказавшегося от трона бывшего государя… И я менее, чем кто-либо, способен быть «апологетом» Советской власти… Я остался тем же, чем был, само собой разумеется, не изменившись ни на йоту».

И все же этот любитель «твердой» монархистской власти был по амнистии освобожден. Так же как Краснов, Пуришкевич по-своему оценил великодушие народа. Он отправился на юг, в стан монархистской контрреволюции, и продолжал бороться против революции вплоть до своей смерти в 1920 г.

Крупным политическим процессом был и суд над Доррером в Ташкенте.

В ночь на 28 октября 1917 г. попытку предотвратить переход власти в руки рабочих и солдат предпринял Туркестанский комитет Временного правительства. По приказу генерального комиссара Временного правительства генерала П. А. Коровиченко отряд юнкеров и казаков окружил в Ташкенте «Дом свободы» и арестовал находившихся там председателя Совета рабочих и солдатских депутатов и некоторых членов исполнительного комитета. Одновременно были произведены нападения на казармы революционных 2-го и 1-го Сибирских полков и на гарнизон крепости. Юнкера разоружили солдат 2-го полка и заняли крепость. Солдаты 1-го полка оказали вооруженное сопротивление нападавшим. Возмущенные контрреволюционной диверсией рабочие, красногвардейцы и революционные солдаты Ташкента поднялись против контрреволюционеров. Сражение длилось четыре дня. На рассвете 1 ноября юнкера сложили оружие. Власть перешла в руки Совета. Главари мятежа были арестованы.

30 ноября Совет Народных Комиссаров Туркестанского края постановил образовать Временный революционный выборный суд присяжных и передать ему на рассмотрение дело о вдохновителях, руководителях и активных участниках контрреволюционного выступления 28 октября – 1 ноября.

3 декабря в зале Военного собрания Ташкента открылось первое заседание народного революционного суда. Слушалось дело арестованного 1 ноября помощника генерального комиссара Временного правительства в Туркестанском крае графа Г. И. Доррера.

Судейская коллегия постановлением Совнаркома Туркестанского края от 30 ноября была утверждена в следующем составе: председатель – представитель адвокатуры И. В. Чарковский, товарищи председателя – Агапов (комиссар внутренних дел Туркестанского края) и Агеев (представитель исполкома Совета), члены суда – Солдатов (от Центрального бюро профессиональных союзов) и Беловицкий (от Совета крестьянских депутатов Ташкентского уезда).

15 присяжных заседателей были избраны Ташкентским Советом рабочих и солдатских депутатов, Центральным бюро профсоюзов, полковыми комитетами 1-го и 2-го Сибирских полков, первой, второй и третьей дружинами, саперной ротой, тремя артиллерийскими батареями и Советом крестьянских депутатов. Это были преимущественно участники боев за Советы.

Общественными обвинителями выступали: видный деятель большевистской организации, председатель Ташкентского Совета рабочих и солдатских депутатов И. С. Тоболин и товарищ председателя Совета, меньшевик-интернационалист Вайнштейн. Союз адвокатов города назначил двух защитников – Шермана и Штейн (женщину-адвоката).

Открывая заседание суда, председатель И. В. Чарковский разъяснил в своей речи собравшимся, чем новый суд отличается от старого, дореволюционного суда. В народном революционном суде, сказал он, дело рассматривают коллегия судей в составе 5 человек и 15 присяжных заседателей – представителей народа, которые решают «не по букве закона, а по совести». Решение их обжалованию не подлежит. Коллегия судей должна лишь следить за тем, чтобы судебный процесс протекал правильно, чтобы строго соблюдались интересы как обвинения, так и защиты.

Председатель сообщил также, что в новом суде, как суде народном, помимо обвинителей, защитников, свидетелей может выступить любое лицо из публики – как на стороне обвинения, так и на стороне защиты.

Далее Чарковский разъяснил, что революционный суд может применять в качестве наказания лишение политических прав, лишение свободы на срок от одного года до 20 лет, а в особых случаях приговаривать к пожизненному заключению и лишению всех прав.

После этого председатель суда призвал присяжных заседателей при рассмотрении дела быть внимательными и беспристрастными, судить по совести и потребовал от них торжественного обещания выполнять эти указания. Народные представители торжественно обещали судить по совести.

Рассмотрение дела, по существу, началось с выступления общественного обвинителя председателя Ташкентского Совета рабочих и солдатских депутатов И. С. Тоболина, который также подчеркнул роль и значение нового суда и прежде всего его подлинную народность «Обвиняемого, – заявил он, – будет судить в этом суде сам народ, и не по писаным законам, а с точки зрения общественной». Тоболин привел факты контрреволюционной деятельности Доррера, представил суду ряд документов, подтверждающих, что подсудимый является одним из вдохновителей и организаторов попытки подавить народное революционное движение. Характеризуя личность подсудимого, обвинитель отметил, что за свою антинародную деятельность Доррер по требованию общественных организаций был отстранен в Ашхабаде от должности комиссара Временного правительства. Оставшись не у дел в Ашхабаде, Доррер связался с генералом Коровиченко, посланным Временным правительством в Ташкент с карательной экспедицией, и стал его помощником в подавлении революционного движения в Туркестане. Доррер, в частности, принимал активное участие в руководстве контрреволюционным выступлением 28 октября. Обвинитель представил суду доклад Доррера Временному правительству, написанный им, когда он находился уже под арестом. Доррер призывал Временное правительство немедленно прислать войска в Ташкент для подавления революции. Обвинитель потребовал приговорить Доррера к лишению свободы на 20 лет.

Слово получил подсудимый, в прошлом адвокат. Прежде всего он стал критиковать порядок судопроизводства в новом суде, заявив, что он не соответствует общепринятым судебно-правовым нормам. По его делу не производилось предварительного расследования, и поэтому он только на суде, из речи обвинителя, узнал, в чем его обвиняют. Однако Доррер вынужден был признать, что, хотя по его делу не велось формального следствия, тем не менее он, как юрист, понимает, в чем его обвиняют.

– Меня обвиняют в том, что по заранее обдуманному заговору я выступил против интересов народа, – сказал Доррер.

Отвергая это обвинение, подсудимый объяснил, что он был лишь помощником генерального комиссара Коровиченко, который управлял краем единолично, на правах наместника. Все решения, которые привели к вооруженному столкновению, Коровиченко принимал сам. С некоторыми из этих решений он, Доррер, якобы не был согласен.

– Если меня обвиняют в содействии кровавому столкновению, – заявил он, – то я это отвергаю, если же меня обвиняют в том, что я боролся с большевизмом, то это правда…

Судебное разбирательство происходило 3–5 декабря 1917 г. при активном участии всех присутствовавших на процессе – обвинителей, защитников, присяжных заседателей, свидетелей, вызванных судом, и лиц, пришедших на суд по собственной инициативе. Все они горячо обсуждали обстоятельства дела.

Когда некая Смельницкая, свидетель «из публики», заявила, что Доррер в феврале – марте 1917 г. был одним из активных участников революции в Ашхабаде, другой свидетель, находившийся в суде, потребовал слова и заявил, что Доррер, будучи комиссаром Временного правительства в Ашхабаде, проводил антинародную, буржуазную линию. Он, например, назначил миллионера Дубского комиссаром в Форт Александровск (ныне Форт Шевченко)…

Председатель суда И. В. Чарковский сдерживал страсти, разгоравшиеся на суде, призывал стороны избегать острой полемики, чтобы не оказать давления на присяжных. Вместе с тем суд детально, с полной объективностью выяснял и устанавливал точные данные о конкретных преступлениях подсудимого.

После допроса свидетелей председатель суда снова предоставил слово обвинителю И. С. Тоболину. Обращаясь к присяжным, Тоболин призвал их вынести решение о виновности Доррера, игравшего роль «первой скрипки» при Коровиченко.

Далее с защитительной речью выступил сам подсудимый, который пытался изобразить свою деятельность как деятельность, направленную «на пользу обществу».

Защитники Штейн и Шерман просили о снисхождении к подсудимому.

В своем последнем слове подсудимый Доррер заявил, что он понял теперь: «большевизм – это широкое народное течение» – и что была допущена «громадная ошибка», когда пытались бороться с большевизмом.

Суд удалился на совещание для выработки вопросов, на которые доллшы были ответить присяжные. Вопросы были обсуждены сторонами, окончательно сформулированы и переданы присяжным. После полуторачасового совещания присяжных были оглашены их ответы на следующие вопросы:

На вопрос, виновен ли Доррер в том, что своими действиями способствовал обстрелу революционных солдат крепости, ответ присяжных гласил: «Нет, не виновен».

На вопрос, виновен ли Доррер в том, что своими действиями способствовал разоружению 1-го и 2-го Сибирских полков, зная, что это может вызвать кровопролитие, присяжные ответили: «Да, виновен, но заслуживает снисхождения».

На вопрос, виновен ли Доррер в том, что своими действиями способствовал вооружению контрреволюционных групп гражданского населения Ташкента, присяжные пришли к выводу: «Нет, не виновен».

Затем суд удалился на совещание для вынесения приговора, и через час председатель суда объявил:

– Временный революционный суд, рассмотрев дело о Георгии Иосифовиче Доррере, определил: подвергнуть Доррера лишению свободы на три года и четыре месяца с лишением политических прав на тот же срок.

Формы устройства суда и судопроизводства по делу Доррера отличались от форм устройства суда и правил судопроизводства, установленных первым декретом о суде от 22 ноября 1917 года. Каждый из прошедших первых пооктябрьских судебных процессов по делам о контрреволюции в стране (в Петрограде, Москве, Ташкенте, на Украине) отличался своеобразием. Но всем им было присуще одно: это были подлинно демократические народные суды, в которых торжествовали справедливость, объективность, гуманизм победившего в Октябре рабочего класса.

Глава 3. Обострение социально-политической обстановки в стране весной и летом 1918 года

Начало иностранной военной интервенции и резкая активизация антисоветских политических центров

В конце 1917 – начале 1918 г. важнейшим жизненным вопросом для Советской Республики был вопрос о мире с Германией. Советское правительство во главе с В. И. Лениным считало необходимым заключить с Германией мирный договор и, получив передышку, использовать ее для укрепления государства рабочих и крестьян. Эта ленинская политика встретила яростное противодействие внутренней и внешней контрреволюции.

Переговоры о мире с Германией начались еще в декабре 1917 г. Свои грабительские требования германские империалисты подкрепляли силой. 18 февраля, нарушив условия перемирия, заключенного с Советским правительством 21 декабря 1917 г., они начали наступление, оккупировали значительную часть западных районов страны и создали непосредственную угрозу Петрограду. Повсюду на захваченных территориях оккупанты ликвидировали советский строй, восстанавливали власть капиталистов и помещиков.

Героическое сопротивление защитников Советской власти, в том числе отрядов молодой Красной Армии, заставило кайзеровских генералов согласиться на возобновление мирных переговоров. Чтобы сохранить завоевания Великой Октябрьской социалистической революции, Советское правительство вынуждено было согласиться на тяжелые условия мира, продиктованные германскими империалистами. 3 марта 1918 г. советская делегация подписала в Брест-Литовске мирный договор со странами австро-германского блока– Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией. Страна получила долгожданную передышку от войны. Расчеты международного империализма с помощью германских штыков свергнуть Советскую власть провалились. Советская Россия, по выражению Ленина, получила время для собирания сил.

Империалисты Антанты пытались сорвать мирную передышку, завоеванную Страной Советов. С этой целью они начали открытую военную интервенцию против Советской России.

9 марта английский десант занял Мурманский порт, а 18 марта туда вошел французский крейсер «Адмирал Об». 5 апреля во Владивостоке высадились японские и английские войска, а также американские и французские воинские части.

25 мая началось антисоветское выступление чехословацкого корпуса, состоявшего из 50 тысяч военнопленных австро-венгерской армии. Советское правительство разрешило этим войскам по их просьбе отправиться через Владивосток из России. Эшелоны с чехословаками растянулись от Пензы до Владивостока. Но державы Антанты спровоцировали чехословаков на антисоветский мятеж. В короткое время чехословацкие войска захватили важные центры Сибири, Урала, Среднего Поволжья и поддержали местные контрреволюционные силы, боровшиеся против Советов.

14 июня Советское правительство выразило протест представителям США, Англии и Франции в связи с незаконным пребыванием в советских территориальных водах военных кораблей Антанты. Но интервенция усиливалась с каждым днем.

2 августа англичане захватили Архангельск, 3 августа высадили новый десант во Владивостоке, а 4 августа английские войска вступили в Баку.

Империалисты поддерживали всех, кто готов был выступить против Советской власти, и в широких масштабах организовали подрывную работу внутри страны. С этой целью они использовали свергнутые эксплуататорские классы, кулачество, представителей различных контрреволюционных партий и групп. Без такой помощи интервентов внутренняя контрреволюция не могла бы продолжать гражданскую войну против народа.

Положение осложнялось еще и тем, что весной 1918 г. в России разразился тяжелый продовольственный и хозяйственный кризис. Население городов голодало. Из-за отсутствия сырья и топлива промышленные предприятия закрывались. Не хватало продовольствия для армии. ВЦИК и Совнарком издали декрет о продовольственной диктатуре. Весь хлеб в стране был взят на учет. Крестьяне должны были продавать его государству по твердым ценам для централизованного снабжения населения и армии. Однако основные держатели товарного хлеба – кулаки – отказывались делать это, укрывали запасы хлеба, выступали против хлебной монополии.

Партия призвала трудящихся к решительному походу против кулачества. В декрете ВЦИК и СИК от 13 мая говорилось: «Остается единственный выход: на насилия владельцев хлеба над голодающей беднотой ответить насилием над владельцами хлеба. Ни один пуд хлеба не должен оставаться в руках крестьянина, за исключением количества, необходимого на обсеменение его полей и на продовольствие его семьи до нового урожая». ВЦИК и СНК потребовали, чтобы кулаки немедленно сдали все излишки хлеба, и призвали всех трудящихся и не имевших излишков хлеба крестьян «к немедленному объединению для беспощадной борьбы с кулаками».

В соответствии с декретом Советского правительства от 11 июня в деревне стали создаваться комитеты бедноты (комбеды), которые должны были организовывать бедноту на борьбу с кулачеством, содействовать изъятию хлебных излишков у кулаков, отбирать у кулачества излишки земли, инвентаря, тягловой силы и распределять их среди бедноты. В помощь бедноте из городов направлялись отряды рабочих.

В деревне развернулась острейшая классовая борьба. Кулачество становилось главной опорой контрреволюции. По данным ВЧК, в 1918 г. кулаки организовали 245 контрреволюционных восстаний и выступлений, имевших кровавые последствия.

В этой трудной обстановке резко активизировали подрывную деятельность все антисоветские силы. Возникали политические объединения и контрреволюционные центры, ставившие своей целью захват государственной власти. Они различались главным образом своей ориентацией на тот или другой лагерь империалистических хищников.

Первым политическим объединением, направлявшим антисоветские движения в стране, был созданный в Москве в марте 1918 г. нелегальный «Правый центр». В его образовании участвовали представители ЦК кадетской партии и существовавших еще со времен керенщины «Совета общественных деятелей» (объединявшего самые реакционные круги буржуазии и интеллигенции), Торгово-промышленного комитета (объединения крупных промышленников, финансистов, торговцев) и «Союза земельных собственников» (объединения помещиков и крупных кулаков). На организационных совещаниях по созданию «Правого центра» присутствовали: от «Совета общественных деятелей» – бывший товарищ царского министра внутренних дел Д. М. Щепкин, бывший товарищ министра внутренних дел С. М. Леонтьев, буржуазный публицист А. С. Белоруссов (Белевский); от кадетской партии – профессор П. И. Новгородцев, Н. И. Астров, В. А. Степанов, А. А. Червен-Водали; от Торгово-промышленного комитета – известные промышленники, фабриканты С. А. Морозов, И. А. Бурышкин, А. М. Невядомский, М. М. Федоров; от «Союза земельных собственников» – бывший царский министр А. В. Кривошеий, член царского государственного совета В. И. Гурко, помещик И. Б. Мейснер; от монархистских групп – Л. Л. Кисловский и А. П. Рогович (бывший товарищ обер-прокурора Святейшего синода). Кроме того, в образовании «Правого центра» участвовали профессор П. Б. Струве, князья Г. Н. и Е. Н. Трубецкие. Руководителями объединения стали Новгородцев, Кривошеий, Гурко и Леонтьев.

«Правый центр» ставил задачу сплотить наиболее реакционные силы, чтобы после предполагаемого свержения власти Советов захватить руководство страной. Большинство деятелей этого объединения придерживалось германской ориентации. Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией впоследствии отмечала: «Германофильский «Правый центр», считавший возможным, в случае вступления в переговоры с немцами, добиться пересмотра Брест-Литовского договора, вступил летом 1918 г. в переговоры с представителями германского посольства в Москве о возможности путем оккупации Центральной России свержения Советской власти и образования дружественного Германии правительства. Переговоры эти не привели к определенным результатам исключительно под влиянием колебаний немецкой политики, так как наряду с уклончивыми ответами на поставленные немцам вопросы о возможности и условиях пересмотра Брест-Литовского договора германский представитель высказался против оккупации Центральной России и обмолвился крылатой фразой: «Этого спектакля мы русской буржуазии не дадим…» Представители «Правого центра» вели тогда переговоры и с представителями Антанты в Москве и Петербурге, причем с представителями Франции от имени «Правого центра» говорили В. И. Гурко и Е. Н. Трубецкой, и представитель французского правительства предложил «Правому центру» через Е. Н. Трубецкого известную сумму денег за согласование политики «Правого центра» с политикой Антанты».

Вскоре в «Правом центре» начались разногласия. Эти разногласия закончились выходом многих его деятелей из организации и образованием в мае – июне 1918 г. объединения под названием «Национальный центр», ориентировавшегося на страны англофранцузского блока и США. Деятельность «Правого центра» стала замирать, и вскоре он вовсе прекратил существование.

В создании «Национального центра» участвовали кадеты Н. И. Астров, В. А. Степанов, Н. Н. Щепкин, впоследствии к ним присоединились А. А. Червен-Водали, видный церковный деятель А. В. Карташев, бывший товарищ министра просвещения Временного правительства О. П. Герасимов, представитель Торгово-промышленного комитета М. М. Федоров и представитель «Совета общественных деятелей». Первым председателем «Национального центра» был земский деятель октябрист Д. Н. Шипов, а после его ареста в начале 1919 г. председателем стал бывший член Государственной думы кадет Н. Н. Щепкин. По захмыслу учредителей «Национального центра» он должен был стать штабом, направляющим деятельность всех правых групп, борющихся с Советской властью. Этот центр поддерживал сношения с белыми генералами, воевавшими против Советской республики, и с подпольными военными группами, имевшимися в тылу.

Одновременно с объединением правых группировок происходил и процесс консолидации так называемых демократических антисоветских групп. Этот процесс закончился образованием в Москве. «Союза возрождения России», в который вошли представители партий народных социалистов, некоторые меньшевики-оборонцы, правые эсеры и часть кадетов. Основателями его были: народные социалисты Н. В. Чайковский, В. А. Мякотин, А. В. Пешехонов, правые эсеры Н. Д. Авксентьев, И. И. Бунаков-Фундаминский, несколько меньшевиков-оборонцев, кадеты Н. И. Астров, Н. М. Кишкин и Д. И. Шаховской, а также профессор С. П. Мельгунов.

Помимо «Национального центра» и «Союза возрождения России» в масштабе всей страны действовали тогда и другие нелегальные антисоветские организации (например, савинковский «Союз защиты родины и свободы»). Активизировались также буржуазно-националистические и кулацкие организации на окраинах страны. Все эти силы, в том числе и международные империалисты, действуя в союзе с «демократами», «учредиловцам», использовали их как удобное прикрытие своих целей.

Контрреволюция создает антисоветские «правительства»

В Сибири и на Дальнем Востоке на первый план вышли правые эсеры, имевшие здесь значительное влияние среди буржуазии и интеллигенции, а также среди зажиточного крестьянства. Созванный контрреволюционерами 6 декабря 1917 г. в Томске чрезвычайный съезд объявил, что до созыва всесибирского учредительного собрания и образования общесибирской «демократической власти»

Сибирь (включая Дальний Восток) должна управляться Временной сибирской областной думой. Избранный на съезде исполнительный орган думы – Временный сибирский областной совет – состоял почти целиком ив правых эсеров.

Томский Совет рабочих и солдатских депутатов в ночь на 26 января 1918 г. объявил областную думу распущенной и арестовал нескольких ее членов. Арестованных посадили в вагой, вывезли на станцию Тайга и отпустили, запретив возвращаться в Томск.

В это время около 30 членов областной думы, оставшихся в городе, собрались на частной квартире и поспешно «избрали» так называемое «Временное сибирское правительство», объявившее себя «единственной властью автономной Сибири». В это «правительство», возглавляемое правым эсером П. Я. Дербером, были «зачислены»: П. В. Вологодский (кадет по убеждениям, принятый эсерами после Февральской революции в свою партию), В. М. Крутовский, А. А. Краковецкий (участник юнкерского восстания в Петрограде), А. Е. Новоселов, И. А. Михайлов, И. И. Серебренников, М. Б. Шатилов и другие.

Вскоре большая часть «правительства на колесах» выехала на Дальний Восток, потом в Северную Маньчжурию (в Харбин). Дербер повсюду вел переговоры с представителями «союзников», добиваясь их помощи и признания своего «правительства». Но на его пути стояли такие же авантюристические организации и отдельные лица, претендовавшие на власть. Одним из них был генерал Д. Л. Хорват – управляющий Китайско-Восточной железной дороги, имевший влияние среди крупной буржуазии Дальнего Востока. На ее средства Хорват сформировал в Харбине антисоветский отряд, который состоял при контрреволюционном «Дальневосточном комитете активной защиты родины и Учредительного собрания», образованном русскими дельцами в Харбине в феврале 1918 г.

Другим «претендентом» выступал деятель «Совета Союза казачьих войск» есаул Г. М. Семенов, провозгласивший себя атаманом Забайкальского казачьего войска. На средства «союзников» (главным образом Японии) Семенов сформировал из разношерстного сброда (реакционных казаков, китайцев-хунхузов и т. п.) «особый манчьжурский отряд». Первым его актом было нападение в январе 1918 г. на станцию Маньчжурия. Здесь Семенов со своей бандой перепорол нагайками десятки жителей, захватил и замучил ряд советских активистов. Трупы убитых членов Совета семеновцы в запломбированном вагоне отправили в Читу в адрес Совета рабочих и солдатских депутатов.

В это же время на Дальнем Востоке активно выступал есаул И. П. Калмыков, избранный в январе 1918 г. атаманом уссурийского казачьего войска. Организованная им банда головорезов также содержалась на японские средства. Она нападала на советские учреждения, в случае неудач скрывалась на китайскую территорию и оттуда снова совершала набеги.

Участник американской интервенции на Дальнем Востоке и в Сибири генерал-майор Уильям Грейвз, встречавшийся с Семеновым и Калмыковым в 1918–1920 гг., характеризовал их как убийц, грабителей и беспутных людей. В книге «Американская авантюра в Сибири» Грейвз писал: «Семенов финансировался Японией и не имел никаких убеждений, кроме сознания необходимости поступать по указке Японии… Он поступал так потому, что не мог бы продержаться в Сибири и недели, если бы не опирался на поддержку Японии». И этот-то Семенов – предатель и преступник, состоявший на содержании иностранцев, – по свидетельству Грейвза, также всегда вел разговоры о «возрождении родины». А о Калмыкове Грейвз писал: «Калмыков был самым отъявленным негодяем, которого я когда-либо встречал, и я серьезно думаю, что, если внимательно перелистать энциклопедический словарь и посмотреть все слова, определяющие различного рода преступления, то вряд ли можно будет найти такое преступление, которого бы Калмыков не совершил. Япония в своих усилиях «помочь русскому народу» снабжала Калмыкова вооружением и финансировала его… Там, где Семенов приказывал другим убивать, Калмыков убивал своею собственной рукой, и в этом заключается разница между Калмыковым и Семеновым».

Александр Васильевич Колчак (1874–1920) – русский государственный, политический и военный деятель, учёный-океанограф, полярный исследователь (1900–1903), флотоводец (1915–1917). Верховный правитель России (18 ноября 1918 – 7 февраля 1920) и Верховный главнокомандующий Русской армией (ноябрь 1918 – 4 января 1920)

Англичане своим ставленником в Сибири сделали А. В. Колчака. Вице-адмирал Колчак во время войны 1914–1918 гг. (день объявления которой он встретил, по его собственным словам, как «один из самых счастливых и лучших дней») командовал минной флотилией на Балтийском море, затем был командующим Черноморским флотом. После Февральской революции Колчак своей резко контрреволюционной позицией вызвал возмущение матросов и по их требованию был отстранен от командования флотом. Временное правительство по просьбе США 28 июня 1917 г. командировало его в Соединенные Штаты как специалиста по минному делу. Не найдя «достойного» для себя места в России, Колчак начал тайные переговоры с представителями правительств США и Англии о своей службе в их вооруженных силах и на флоте. С американским адмиралом Д. Гленоном он договаривался об участии в операциях военно-морского флота США в Средиземном море; английское же военное министерство предложило ему командовать сухопутными войсками в Месопотамии. Колчак принял данное предложение и перешел на английскую службу. Но еще до прибытия Колчака в Месопотамию империалистические заправилы Англии решили, что он будет полезнее для них в России в качестве руководителя вооруженной борьбы против Советской власти. По предложению английского правительства Колчак отправился на Дальний Восток. Сибирское «правительство» Дербера пригласило его войти в свой состав, но Колчак отказался, выжидая более подходящей обстановки.

После чехословацкого мятежа политическая ситуация в Сибири и на Дальнем Востоке изменилась. Воспользовавшись этим, контрреволюционные силы перешли в наступление.

Когда в ночь на 26 мая 1918 г. мятежники захватили станцию Новониколаевск (ныне Новосибирск), эсеровские дружины вместе с бывшими офицерами арестовали городской Совет депутатов. Находившиеся в Новониколаевске члены Учредительного собрания эсеры П. Я. Михайлов, Б. Д. Марков, М. Я. Линдберг и председатель Томской земской управы В. О. Сидоров заявили, что они уполномочены «Временным сибирским правительством» (Дербера) организовать управление на территории, очищенной от большевиков, и держать в своих руках власть, пока обстоятельства не позволят приехать самому «правительству». Эта группа эсеров образовала «Западносибирский комиссариат» с «правительственным аппаратом», в котором работали и кадеты. Эсеровские мятежники действовали в согласии с командованием чехословаков и вместе с ними захватывали сибирские города. Вначале новое правительство находилось в Новониколаевске, затем в захваченном чехословаками 8 июня Омске.

Примерно в то же время в Сибири возникло еще одно «правительство», на этот раз снова в Томске. 31 мая, когда советские органы в связи с наступлением белочехов эвакуировались, власть в городе захватили белогвардейцы.

Члены бывшей сибирской областной думы, в свое время, как уже отмечалось, разогнанной Томским Советом, уполномочили наличных членов «Временного сибирского правительства» (Дербера) приступить к исполнению обязанностей. Таковых оказалось пять: П. В. Вологодский, Г. Б. Патушинский, И. А. Михайлов, М. Б. Шатилов, В. М. Крутовский. Они-то и провозгласили себя общесибирской властью и образовали «министерский аппарат».

Новое сибирское «правительство» объявило о независимости Сибири и аннулировало все декреты Советской власти. Оно проводило явно реакционную политику, попав под влияние белого офицерства (начальников воинских гарнизонов, командиров, казачьих атаманов) и буржуазии. Главную роль в «правительстве» играл ловкий адвокат, бывший кадет П. В. Вологодский. Эсеровский «Западносибирский комиссариат» был ликвидирован.

Между тем 29 июня чехословацкие легионеры захватили Владивосток и тотчас же туда из Харбина прибыли П. Я. Дербер и члены его «кабинета». Дербер объявил свою группу «Временным правительством автономной Сибири». Одновременно неподалеку генерал Хорват со своим «кабинетом министров» провозгласил себя «верховным правителем России».

Начавшиеся между всеми этими «правительствами» столкновения закончились тем, что Вологодскому удалось уговорить Дербера и Хорвата уступить «власть» томскому общесибирскому правительству.

На территории Поволжья, в Самаре, под защитой чехословацких мятежников образовалась еще одна «всероссийская власть» – Комитет членов Учредительного собрания (Комуч). В состав «правительства», созданного Комучем, вошли: Е. Ф. Роговский (председатель и управляющий ведомством государственной охраны), П. Д. Климушкин (ведомство внутренних дел), Д. Ф. Раков (ведомство финансов), П. Г. Маслов (ведомство земледелия),В. И. Алмазов (ведомство продовольствия), М. А. Веденяпин (ведомство иностранных дел), А. С. Былинкин (ведомство юстиции), В. Н. Филипповский (ведомство торговли и промышленности), И. М. Майский (ведомство труда), И. П. Нестеров (ведомство путей сообщения), П. Г. Белозеров (ведомство почт и телеграфов), В. С. Абрамов (ведомство государственных имуществ и госконтроль), полковник Н. А. Галкин (военное ведомство), Е. Е. Лазарев (ведомство просвещения). Кроме того, от президиума Комитета членов Учредительного собрания в правительство («Совет управляющих ведомствами») вошли: председатель комитета В. К. Вольский и два товарища председателя – М. Я. Гендельман и В. Г. Архангельский.

Доминировали в самарском правительстве эсеры, сделавшие Поволжье центром своей деятельности. 19 сентября в Самару прибыл эсеровский лидер Виктор Чернов.

Власть Комуча в результате временных августовских побед белочехов и так называемой «народной» армии самарского правительства распространилась на Казанскую, Самарскую, часть Уфимской, Симбирской и отдельные уезды Саратовской и Пензенской губерний.

Николай Васильевич Чайковский (1850–1926) – русский революционер, председатель Временного правительства Северной области. «Дедушка русской революции»

Оживший вновь и захвативший 3 июля 1918 г. Оренбург атаман Дутов и войсковой округ уральского казачества объявили о своем подчинении самарскому «правительству». При Комуче обосновались миссии иностранных государств (американская, французская, английская, японская и др.), хотя официально правительство Комуча ими признано не было.

2 августа на Севере России, в Архангельске, при поддержке англичан образовалось еще одно антисоветское правительство – «Верховное управление Северной области», возглавляемое лидером партии народных социалистов Н. В. Чайковским. В его состав вошли эсеры С. С. Маслов, А. И. Гуковский, Т. А. Мартюшин, Я. Т. Дедусенко, М. А. Лихач, А. А. Иванов и кадеты – товарищ городского головы Вологды П. Ю. Зубов, заместитель председателя Архангельской городской думы Н. А. Старцев. «Главнокомандующим» русскими вооруженными силами был назначен английский агент, капитан второго ранга Г. Е. Чаплин.

Под покровительством империалистов обоих лагерей на территории бывшей Российской империи образовывались и другие антисоветские «правительства».

В июле 1918 г. контрреволюционные элементы подняли восстание в Ашхабаде. Мятеж быстро распространился по всей Закаспийской области, охватив крупнейшие города – от Красноводска до Мерва.

Восставшие ликвидировали советские органы управления и создали новые во главе с Временным исполнительным комитетом, председателем которого стал член партии правых эсеров с 1905 г. Ф. А. Фунтиков. Среди руководителей восстания были эсеры и меньшевики (Татаринов, В. Дохов, Доменнюк), к которым примкнули кадетские (граф Алексей Доррер) и авантюристические (В. Г. Кун, С. Л. Дружкин) элементы, а также туркменские буржуазно-националистические деятели и офицеры текинских конных частей (Ораз-Сердар, Хаджи-Мурат, Овезбаев).

В Закаспийскую область выехал видный большевик, народный комиссар труда Туркестанской республики П. Г. Полторацкий. Но мятежники, заманив его «для беседы с Фунтиковым», арестовали. В письме из тюрьмы к рабочим П. Г. Полторацкий 21 июля писал: «Умереть не важно, но слишком больно и тяжело чувствовать то, что часть демократии, подпав под влияние белогвардейцев, своими же руками роет себе могилу, совершая преступное дело перед теми славными борцами, которые, не щадя своей жизни, шли гордо и сейчас идут на борьбу за светлое будущее социализма. Переходя к вопросу ашхабадского и туркестанского движения и анализируя его…тонкости, я во всеуслышание заявляю, что движение, возглавляемое ашхабадскими контрреволюционерами, идет под эгидой… империализма… Их лакеи, продав себя за тридцать сребреников… отуманивая рабочий класс, руками же рабочих прочищают путь… империализму… Никогда в истории не обманывали так ловко и нагло рабочий класс. Не имея сил разбить рабочий класс в открытом и честном бою, враги рабочего класса к этому делу стараются приобщить самих же рабочих. Вам говорят, что они борются с отдельными личностями, а не с Советами. Наглая ложь! Не верьте, преступно обманывают рабочий класс. Наружу вылезли все подонки общества: офицерство, разбойники, азисханы, эмир бухарский. Спрашивается, что, вся эта контрреволюционная челядь защищать пошла поруганные права рабочего класса? Да нет! Сто раз нет! Не верьте, не верьте. Вас обманывают. Товарищи рабочие, опомнитесь, пока еще не поздно! Вы еще пока вооружены, есть силы. В ваших руках аппарат передвижения, в ваших руках вся жизнь города, и вам только лишь необходимо сознание и организованность. Не давайте себя взять окончательно в руки контрреволюции, ибо тогда будет слишком трудно и опять потребуется много жертв. Берите пример со своих братьев-оренбургцев, они уже два месяца бастуют, не давая ни одного паровоза, ни одного человека для преступно-кошмарного дела (имеется в виду сопротивление рабочих атаману Дутову, захватившему Оренбург. – Д. Г.). Смело! Дружными рядами вставайте на защиту своих интересов, поддержите еще не совсем запачканное Красное знамя». Страстное большевистское слово П. Г. Полторацкого не было услышано. Заговорщики подло убили его. В Ашхабаде продолжались дикие расправы с большевиками и советскими работниками. В ночь на 23 июля банда, называвшая себя «летучим боевым отрядом партии социалистов-революционеров», во главе с Гаудицем и Ф. А. Фунтиковым явилась в комендантское помещение и увела с собой девять арестованных ашхабадских советских комиссаров. Они были расстреляны на перегоне между станциями Гяуре и Анау неподалеку от Ашхабада. В расстреле принимали участие Фунтиков, Гаудиц и комендант Ашхабада, бывший прапорщик М. И. Худоложкин. От рук людей, называвших себя защитниками демократии, погибли: председатель Закаспийского областного Совнаркома, железнодорожный рабочий, участник революции 1905 г. эсер-максималист В. Т. Телия, комиссар продовольствия, рабочий, первый организатор большевистских групп в Ашхабаде Я. Е. Житников, комиссар финансов левый эсер Н. И. Розанов, военный комиссар большевик С. М. Молибожко, председатель Ашхабадского Совета рабочий-большевик В. М. Батминов, бывший председатель Уральского облисполкома левый эсер Д, Б. Колостов, случайно задержанный мятежниками в поезде, идущем через Ашхабад, большевик Смелянский, ехавший вместе с Колостовым, член бакинской организации большевистской партии с 1905 г. А. А. Хренов, также задержанный в поезде; один из командиров советских войск П. И. Петросов.

Уже в первых боях с советскими войсками закаспийская контрреволюция потерпела поражение. Тогда мятежники обратились за помощью к английским империалистам, пристально следившим за событиями в Туркестане.

19 августа Дохов, «министр иностранных дел в правительстве Фунтикова», подписал в Мешхеде (Персия) с английским генералом Уилфридом Маллесоном договор, по которому англичане брали на себя военную и финансовую поддержку мятежников, получив взамен «право» на оккупацию Закаспия. Так Антанта создала еще один плацдарм для вторжения в Россию.

Большую поддержку внутренней контрреволюции оказывали и германские империалисты. Оккупировав еще во время февральского наступления 1918 г. Прибалтику, они поддержали здесь местных буржуазных националистов, которые при их помощи пришли к власти. В Латвии утвердился «национальный совет» во главе с лидером кулацкой партии Ульманисом, в Эстонии – буржуазное правительство Пятса, в Литве – буржуазно-националистическое правительство Вольдемараса.

Пользуясь тяжелым положением страны, немцы, вопреки условиям Брест-Литовского мирного договора, захватывали все новые советские территории. Весною и летом 1918 г. они оккупировали Грузию, Крым, вошли в Новороссийский порт, заняли Таганрог, Ростов, вторглись в Донскую область. Союзница Германии Турция захватила Армению.

В январе 1918 г. Украинская Центральная рада, чтобы удержаться у власти, вступила в сепаратные «дипломатические отношения» с германскими империалистами и их союзниками. Германская коалиция признала Раду и поддержала ее, когда та уже находилась в состоянии полного развала. 27 января между «сторонами» был подписан мирный договор, тайными пунктами которого предусматривались поставки немцам и австрийцам огромного количества хлеба, мяса, сырья. В двадцатых числах февраля крупные силы австро-германских войск под предлогом «защиты Центральной рады от большевиков» двинулись на Советскую Украину. В обозе оккупантов следовала недобитая «армия» Рады под командованием «социалиста» Симона Петлюры. Преодолев сопротивление украинских советских войск, немцы 1 марта 1918 г. захватили Киев, а затем оккупировали и остальную Украину.

На Украине правила Центральная рада и ее правительство – «Совет народных министров», в состав которого вошли шесть представителей партии украинских социал-демократов и один социалист-«самостийник». На словах оно обещало провести демократические и социалистические преобразования, осуществить социализацию земли, ввести 8-часовой рабочий день и т. п. На деле же оно было буржуазным правительством, опиравшимся на штыки иностранных оккупантов.

Центральная рада аннулировала советские законы о национализации промышленности, банков, о труде, тормозила решение основного вопроса, волновавшего крестьян, – закрепления за ними земли, полученной в результате Великой Октябрьской социалистической революции. Командование немецких оккупационных войск непрестанно требовало от Рады поставок продовольствия, выполнения всех взятых ею на себя обязательств и предлагало для этого восстановить помещичьи владения.

Оккупанты заставляли крестьян возвращать захваченные у помещиков земли и имущество, разгоняли Советы, профессиональные организации рабочих, расстреливали и вешали трудящихся, выражавших недовольство оккупационным режимом.

Центральная рада, пригласившая иностранных интервентов, стала марионеткой в их руках, потеряла всякое влияние на народные массы. Даже основная социальная опора буржуазных националистов – кулаки, подвергавшиеся грабежу оккупантов, отвернулись от нее. За «игру в социализм» Радой были недовольны и буржуазия и помещики. В конце концов она стала ненужной и немецким оккупантам, которые обходились без ее услуг в грабеже украинского народа.

Кризис власти был разрешен немцами в союзе с украинскими помещиками, выдвинувшими идею воссоздания гетманства. Созванный в Киеве украинским «Союзом земельных собственников» и помещичье-кулацкой «Украинской демократическо-хлеборобской партией» съезд землевладельцев «избрал» 29 апреля ставленника оккупантов – одного из потомков последнего гетмана, помещика и генерала П. П. Скоропадского, гетманом Украины. Центральная рада была ликвидирована. На значительной части Украины практически был восстановлен монархический режим.

Захватив Украину, немецкие оккупанты двинулись через Донецкий бассейн в Донскую область и на Северный Кавказ. Недостаточно организованные красногвардейские и партизанские советские отряды не могли оказать должного отпора германской армии и отступили.

Положение Советской власти на Дону стало крайне тяжелым. Резко активизировались все антисоветские сллы.

Провозглашенная 16 апреля Донским областным ВРК Донская Советская Республика пыталась организовать отпор немцам и борьбу с мятежниками в тылу.

1 мая руководитель чрезвычайного штаба обороны Донской республики Ф. Г. Подтелков и член штаба, нарком Донской республики М. В. Кривошлыков выехали с небольшим отрядом (около 80 человек) в северные округа Дона с целью организации борьбы с контрреволюцией. 9 мая они прибыли в Усть-Медведицкий округ. В хуторе Калашникове их окружили и разоружили мятежники. Разъяренные кулаки собрали сход (сюда явились и казаки соседних станиц) и решили всех членов отряда расстрелять, а Подтелкова и Кривошлыкова повесить. 11 мая эта кровавая расправа была осуществлена на хуторе Пономарево Краснокутской станицы.

Один из участников революции на Дону – А. А. Френкель впоследствии рассказывал:

«В хуторе Пономарево, куда привели наших товарищей, их выводили в одном нижнем белье по 20 человек к яме. Расстреливали их по 8 человек. 12, стоя в одном и том же ряду, ждали очереди. Некоторые не выдерживали и падали живыми в яму, их пристреливали… При расстреле присутствовал поп. Первая группа причащалась, остальные резко отказались. Подтелков и Кривошлыков все время присутствовали тут же на месте казни… наблюдали всю процедуру, ободряя готовящихся к смерти товарищей… Не охраняемые никем, расхаживали они по площади и открыто вступали с собравшимися в разговоры. Говоря разъяренным казакам об их темноте и невежестве, Подтелков и Кривошлыков рассказывали им о новой жизни трудового народа, о Советской власти, за которую боролись… Подтелков и Кривошлыков, когда их вешали, держали себя изумительно твердо. Стоя у виселицы и держа петлю в руках, они обратились к народу с речью, говоря, что спокойно умирают за счастье трудящихся, и призывали не верить офицерам и атаманам. Кривошлыков перед самой смертью своей написал живущим неподалеку оттуда родным письмо, где в рифмованном четверостишье просил не горевать и не беспокоиться, так как он со спокойной совестью умирает за счастье трудового народа».

Мятежные казаки входили в соглашение с германским военным командованием и часто получали от немцев оружие для борьбы с Советской властью. 6 мая восставшими казаками был занят Новочеркасск.

Продвижение германской армии решило в Донской области, как и на Украине, исход борьбы в пользу контрреволюции. Тотчас же после падения Советской власти в Новочеркасске собрался «Круг спасения Дона», избравший антисоветское донское «правительство». 16 мая атаманом войска Донского по рекомендации немцев стал генерал П. Н. Краснов.

Краснов не стеснялся открыто говорить о своей тесной связи с императорской Германией. Хвастливо звучала его речь на заседании Большого войскового круга: «Я обратился с письмом к императору Вильгельму. Я писал ему, как равный суверенный властитель пишет равному. Я указывал ему на рыцарские чувства обоих воинственных народов – германцев и донских казаков – и просил его содействия в признании нас самостоятельным государством… и в помощи оружием. Взамен этого я обещал, что войско Донское не обратит своего оружия против немцев, будет соблюдать по отношению к ним нейтралитет и продаст избыток своих продуктов… преимущественно им… Письмо возымело свое действие… Мы получили оружие».

В мае Краснов, вооруженный немцами, начал наступление на Царицын, заливая народной кровью города и села, повсюду вешая рабочих и крестьян. В Юзовке (ныне Донецк), например, был опубликован такой приказ местного командующего красновской частью: «Настоящим объявляю полученные мною телеграммы: 1. Рабочих арестовывать запрещаю, а приказываю расстреливать или вешать… 2. Приказываю всех арестованных рабочих повесить на главной улице и не снимать три дня…»

28 августа Большой войсковой круг Дона принял решение объявить «всевеликое войско Донское» самостоятельным государством, основанным «на началах народоправства». Согласно этому решению, законодательная власть на Дону должна была принадлежать войсковому кругу, а «высшая исполнительная власть» – донскому атаману. Как понимали здесь «народоправство», показывает тот факт, что избирательные права предоставлялись только казачьему сословию, а все остальное население (коренные крестьяне, иногородние) было лишено их. Фактически власть на Дону перешла к Краснову – исполнителю указаний германского военного командования.

Немецкое вторжение на Юг России способствовало и росту белогвардейской Добровольческой армии. Германские войска отделили казачьи области, где находилась Добровольческая армия, от Центральной России, создали своеобразную завесу, защищавшую и белогвардейцев. Мало того, Добровольческая армия вооружилась за счет немцев, получая оружие, снаряжение через германских ставленников. Краснов впоследствии в ответ на обвинения в сношениях с немцами витиевато говорил на августовской сессии донского круга: «Это я, донской атаман, своими грязными руками беру немецкие снаряды и патроны, омываю их в волнах Тихого Дона и чистенькими передаю Добровольческой армии».

Являясь оплотом всероссийской буржуазно-помещичьей, монархистской контрреволюции, Добровольческая армия, как и другие антисоветские силы, в то время пользовалась «демократическим» прикрытием. Сменивший Корнилова на посту командующего генерал-лейтенант А. И. Деникин в воззвании от 10 апреля 1918 г. заявил, что Добровольческая армия ставит своей задачей уничтожение в России большевизма и установление в ней такого строя, который признает будущее Всероссийское учредительное собрание. Вокруг Добровольческой армии группировались монархисты, кадеты и другие представители общероссийской контрреволюции. Летом 1918 г. в расположение Добровольческой армии прибыла из Москеы группа лидеров антисоветского «Национального центра» (В. А. Степанов, М. М. Федоров, Н. И. Астров и другие). Они образовали здесь филиал своей организации и в качестве советников вошли в деникинское правительство. Главари Добровольческой армии находили общий язык и с казачьей автономистской контрреволюцией, и с казачьим монархистом Красновым, и с «самостийным» украинским гетманом Скоропадским.

В апреле – мае 1918 г. Добровольческая армия, подмяв федералистскую Кубанскую раду, двинулась на Кубань и постепенно стала главной силой контрреволюции на Юге России.

Войска союзницы Германии Турции не прекращали военных действий на Кавказском фронте, несмотря на подписание акта о перемирии с Советской Россией. Они вторгались в армянские районы и зверски расправлялись с мирным населением, а уже в апреле 1918 г. после заключения Брестского мира заняли Батум, Ба-тумскую, Карсскую и Ардаганскую области. Они вели антирусскую и антисоветскую работу и на Северном Кавказе.

В мае 1918 г. в Батуме, занятом турками, состоялась конференция, на которой «Союз объединенных горцев Кавказа» заявил об отторжении Северного Кавказа от России. Здесь же было избрано «правительство» во главе с Тапа Чермоевым.

Это «правительство» заключило договор с Турцией «о мире и дружбе», по которому турецкое правительство обязалось дать в распоряжение горского правительства войска «для установления внутреннего порядка», а горское правительство обещало предоставлять Турции выгоды экономического характера.

В Дагестане стали появляться турецкие отряды, которые заняли значительную часть территории края.

В другие районы Северного Кавказа (Кубань, Черноморскую область, Ставропольскую губернию) вторглись деникинцы.

22 апреля 1918 г. под диктовку германо-турецких захватчиков меныпевистско-националистический сейм в Тифлисе объявил Закавказье «независимой федеративной республикой». В правительство Закавказской федерации на паритетных началах вошли грузинские меньшевики, армянские дашнаки и азербайджанские мусаватисты. Оно подписало в мае 1918 г. в Батуме мирный договор с Германией и Турцией, согласившись на оккупацию части территории Закавказья.

Но вскоре «федерация» распалась, раздираемая внутренними противоречиями. 26 мая «Национальный совет Грузии» провозгласил образование «независимой республики Грузии» во главе с меньшевиком Ноем Рамишвили, замененным впоследствии Ноем Жордания.

28 мая «Центральный национальный армянский совет» объявил и Армению «независимой республикой», а 17 июня азербайджанские мусаватисты образовали «правительство» во главе с крупным помещиком Ф. Хойским.

Новые «республики» Закавказья находились в полной зависимости от германских и турецких захватчиков. Германия заключила договор с Грузией, по которому взяла под контроль все железные дороги, получила право эксплуатировать важнейшие предприятия и природные богатства страны. Грузинское правительство меньшевиков разрешило турецким войскам проход через свою территорию, предоставило им транспорт, и они двинулись вместе с мусаватистами и дагестанскими контрреволюционерами на революционный Баку.

В апреле 1918 г. германские войска вторглись и в Крым. Правительство Советской Республики Тавриды вынуждено было эвакуироваться из Симферополя, занятого немцами 21 апреля. Под влиянием германского вторжения ожили все контрреволюционные организации края и особенно татарских буржуазных националистов, которые в момент подхода немецких войск подняли антисоветское восстание в Алуште. Там 21 апреля бандой татарских мятежников были захвачены шесть членов правительства республики Тавриды во главе с председателем Совнаркома Антоном Слуцким. Бандиты подвергли их изощренным пыткам и издевательствам, а потом 24 апреля без всякого суда и расследования расстреляли вместе с руководителями Алуштинского Совета. Советская власть в Крыму пала.

Немцы создали марионеточное татарское «краевое правительство» Крыма во главе с бывшим царским генералом родом из литовских татар Сулейманом Сулькевичем – командиром Первого мусульманского корпуса, сформированного при Керенском. В состав этого «правительства» вошли скрывавшийся в Турции деятель первого татарского буржуазно-националистического крымского «правительства» Джафер Сейдаметов и другие вожаки партии Милли Фирка.

Делегация этого «правительства», возглавляемая Д. Сейдаметовым, вручила германскому кайзеру Вильгельму II петицию, в которой так сформулировала основные цели своего «правления»: «1) преобразование Крыма в независимое нейтральное ханство, опираясь на германскую и турецкую политику; 2) достижение признания независимого крымского ханства в Германии и ее союзниками и в нейтральных странах до заключения всеобщего мира; 3) образование татарского правительства в Крыму с целью совершенного освобождения Крыма от господства и политического влияния русских…».

Правительство Сулькевича жесточайше подавляло революционное движение трудящихся масс Крыма. В частности, оно посылало карательные экспедиции (в том числе немецкие) против трудящихся крестьян-татар, пытавшихся удержать за собой завоеванную во время революции помещичью землю. В Крыму воцарился режим белого террора.

* * *

Итак, весною и летом 1918 г. объединенные силы внутренней контрреволюции и международного империализма раздирали Советскую страну на части. В стране свирепствовали голод и хозяйственная разруха. Характеризуя политическую обстановку, В. И. Ленин говорил 29 июля на объединенном заседании ВЦИК: «…Выйдя с одной стороны из войны с одной коалицией, сейчас же испытали натиск империализма с другой стороны… Их война с войной гражданской сливается в одно единое целое, и это составляет главный источник трудностей настоящего момента…»

Подрывная деятельность агентов международного империализма в советском тылу

Империалистические государства не ограничивались созданием военных фронтов против Страны Советов. Они всячески насаждали и укрепляли свою агентуру в советском тылу. Империалистическая агентура явилась ядром антисоветского подполья. Ее существование было серьезной угрозой для Советского государства.

Сразу после победы Октября активную подрывную и шпионскую деятельность развязала агентура кайзеровской Германии.

В конце 1917 – начале 1918 г. в Петрограде действовала антисоветская организация, возглавляемая бывшим присяжным поверенным и биржевым дельцом Н. Н. Ивановым, сторонником германской ориентации. Иванов был связан с генералом Н. Н. Юденичем, находившимся тогда в Петрограде. Организация пыталась достигнуть соглашения с германским генеральным штабом, который должен был двинуть несколько немецких корпусов на Петроград, чтобы свергнуть Советскую власть. Через начальника штаба Северного германского фронта, с которым он был связан непосредственно, Иванов, тайно ездивший в Германию, вел переговоры с начальником генерального штаба германской армии Людендорфом и получал средства из немецких источников. Участники этой антисоветской организации подкупали темных, малосознательных людей, авантюристов, создавали в Петрограде шпионские группы. Им удалось проникнуть в минный дивизион Балтийского флота и вызвать там волнения. Иванов пытался установить связи и с правоэсеровскими группами. Однако организация не нашла поддержки в народе и вскоре была разоблачена и ликвидирована.

В феврале 1918 г. германский империализм представлял собой главную угрозу для Советской республики. Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией 23 февраля радиограммой предупреждала все Советы, что навстречу и в помощь наступавшим германским войскам устремилась польская, белорусская и украинская буржуазия. «Всероссийская буржуазия с нетерпением ожидает и радуется пришествию Вильгельма, – говорилось в радиограмме ВЧК. – Она с каждым днем льет ушаты грязи, клеветы и подлости на российскую революцию… На помощь наступающим отрядам офицеров, юнкеров и белогвардейцев Вильгельма приготовились предательски выступить офицеры, юнкера и белогвардейцы российской и национальной буржуазной контрреволюции, путем вооруженного восстания ударить: Вильгельм – извне, российская контрреволюция – изнутри, в лицо и в спину Советской Социалистической Республике, помочь взять Петроград, Москву и другие российские города. Штабы этого вооруженного восстания раскрыты. Центральные штабы находятся в Петрограде и в Москве, а остальные почти по всем городам России. Названия они носят: «Организация борьбы с большевиками и отправка войск к Каледину», «Все для родины», «Белый крест», «Черная точка». Многие из штабов вооруженного восстания ютятся в различных благотворительных организациях, как-то: помощь пострадавшим от войны офицерам и т. п.». ВЧК призывала трудящихся к беспощадной борьбе с заговорщиками.

Подрывную антисоветскую работу вело официальное дипломатическое представительство Германии и после Брестского мира.

Опубликованные сравнительно недавно документы немецких дипломатических архивов, в том числе донесения Мирбаха рейхсканцлеру Германии Г. Гертлингу и министру иностранных дел Р. Кюльману за апрель – июнь 1918 г., раскрывают подробности антисоветской деятельности германского посла в Советской стране.

Уже с первых дней пребывания в Москве Мирбах беспокоился, как бы его не опередили в установлении тайных связей с русскими контрреволюционными группами. Он видел свою задачу в «предотвращении объединения под руководством Антанты противников находящейся в агонии большевистской системы». При этом Мирбах предусматривал возможность и военного вмешательства для помощи русской контрреволюции. Он писал: «Длительный развал экономики и постоянное тяжелейшее ущемление всех наших интересов могут в любое время и в удобный для нас момент быть использованы как предлог для военного выступления. Любое крупное наше выступление – при этом вовсе нет необходимости занимать с самого начала обе столицы – сразу же автоматически приведет к падению большевизма, и так же автоматически заранее подготовленные нами и всецело преданные нам новые органы управления займут освободившиеся места».

Соответственно этим «планам», с ведома и согласия своего правительства, Мирбах и его сотрудники – советники К. Рицлер и Р. Басевиц – приняли меры к установлению связей с различными реакционными антисоветскими группами.

Александр Васильевич Кривошеин (1857–1921) – российский государственный деятель. Главноуправляющий землеустройством и земледелием (1908–1915). Председатель правительства Юга России (1920)

«Из многочисленных групп, с которыми были попытки установления связей, – доносил Мирбах, – политическое значение имеют три:…группа правого центра, финансовый магнат из Петербурга Ярошинский и Временное правительство в Харбине – Омске». Наибольшее же значение Мирбах придавал отношениям с «Правым центром», так как «благодаря этому, – цинично писал Мирбах, – мы прежде всего сумеем использовать большой процент влиятельных представителей промышленных и финансово-банковских кругов для наших безбрежных экономических интересов». Вот почему Мирбах и его советники вступили в переговоры с одним из руководителей «Правого центра», бывшим царским министром земледелия А. В. Кривошеиным.

Мирбах информировал германское правительство о ходе переговоров с «Правым центром», о стремлении деятелей этой организации восстановить в России буржуазно-помещичий строй. В последнем донесении, от 28 июня 1918 г., он писал: «Во время последней беседы с представителями группы «Правого центра»… князь Урусов и бывший помощник министра Леонтьев сообщили, как они представляют себе выступление этой группы против большевиков. Надежда на удачу путча, организованного собственными силами, по их мнению, за последнее время возросла. Не исключается возможность, что его удастся осуществить через несколько недель… Если путч удастся, то группа будет вынуждена, чтобы заставить многочисленные… группы, в особенности в Сибири, присоединиться и подчиниться ей, заключить с ними договор, в котором будет оформлено их право выступать от имени монарха. Затем они собираются опубликовать против большевиков манифест, в котором объявят программу нового правительства, а также о созыве всеобщего Земского (Учредительного) собрания и о заключении мира с другими державами. При этом группа считает нужным выразить пожелание о смягчении Брестского договора, которое вернуло бы России жизнеспособность. Группа все еще обеспокоена возможностью, что царь или другой член царской фамилии попадет в руки Антанты и будет использован ею для своих комбинаций. Группа пытается установить контакты с сибирскими генералами и, как я уже сообщал ранее, удержать генералов с Дона от перехода на сторону держав Антанты и от участия в их комбинациях».

Приведенные выше документы не нуждаются в комментариях. Но планам деятелей русской монархистской контрреволюции и их германских вдохновителей не суждено было осуществиться.

Продолжали вести подрывную антисоветскую работу миссии и посольства держав Антанты и США. С ними были связаны контрреволюционные объединения «союзнической ориентации» («Национальный центр», «Союз возрождения России», «Союз защиты родины и свободы» и др.).

Французской агентурой в России руководили посол Франции Жозеф Нуланс и глава военной миссии генерал Альфонс Лавернь. От имени правительств «союзных» стран Нуланс распространил среди так называемых русских общественных деятелей заявление, в котором выражалось «соболезнование» по поводу заключения Брестского мира и готовность «помочь» русскому народу. Лицемерно заверяя, что «союзники» будто бы не намерены вмешиваться во внутренние дела России, французский посол рекомендовал «общественным деятелям» образовать противобольшевистское русское правительство, которое стало бы «правительством директивного типа, опирающимся на национальный фронт… и имело бы своей задачей созвать Учредительное собрание».

Французский журналист Рене Маршан, находившийся при французском генеральном консульстве в Москве, рассказывал впоследствии советским следственным органам: «Французская миссия и консульство в Москве по поручению Нуланса имели и поддерживали в 1918 г. связь отдельно и специально с каждой из политических группировок в России. Связь с Савинковым поддерживалась через Готье, связь с монархическими организациями – через графа де Шавиньи, связь с меньшевиками – через бывшего депутата-социалиста Шарля Дюма, связь же с партией с.-р. поддерживалась миссией через Эрлиха… Я знаю, что французский консул Гренар придавал большое значение связям с эсерами и Савинковым… Партия эсеров получала довольно значительные субсидии от французского консульства через Эрлиха для работы своих боевых дружин… Под именем «мосье Анри» в Москве в 1918 г. работал агент миссии для разрушений. Его фамилия Вертимон. Это – морской капитан, он занимался тогда работами по разрушению железных дорог и железнодорожных мостов… В работе Вертимона принимал участие представитель английской военной миссии Рейли». Далее Рене Маршан уточнил: «Деятельность генерального консульства все время, даже в тот период, когда велись переговоры с Советской властью… в действительности была исключительно направлена к свержению Советской власти, для каковой цели велись переговоры с политическими русскими группами… Презрение Нуланса к России было чем-то поразительным… Я помню одну фразу, весьма характерную, когда на докладе Эрлиха о переговорах с Черновым Нуланс сказал: «Передайте им, что нам довольно этих социалистических экспериментов в России и что мы больше никаких социалистических экспериментов не намерены допускать…» Помимо связи консульства с партией социалистов-революционеров для политических действий, была с нею связь для так называемых активных действий у французской военной миссии. Члены ЦК партии эсеров встречались на тайной квартире с капитаном Лораном, который был раньше членом французской миссии в Петрограде и, официально уехав во Францию, затем совершенно секретно вернулся в Россию».

Правительство Англии также интенсивно вело враждебную деятельность против Советской страны. Сразу же после Октября английский кабинет министров, обсуждая политику в отношении Советской власти, высказался за финансовую и иную поддержку любых антисоветских сил при условии, если последние «дадут гарантию следовать в фарватере политики союзников». Английскому послу в России Джорджу Бьюкенену было разрешено истратить около 10 миллионов рублей на развитие контрреволюционного движения в России. А 7 декабря 1917 г. английский кабинет министров в своем решении формально записал, что правительство Англии «взяло на себя риск поддержки мятежного генерала Каледина и антисоветских сил на Украине».

В официальной справке английского Форин-оффис указано, что Англия израсходовала на антисоветскую деятельность с 1 января 1918 по 31 марта 1921 г. 89,7 миллиона фунтов стерлингов.

Даже эта явно заниженная сумма достаточно красноречиво говорит об огромных ассигнованиях английской разведки на подрывную деятельность против Советской России.

Для проведения тайной подрывной работы против Советской республики английское правительство систематически посылало на советскую территорию лучших агентов своей разведки.

Вскоре после Октября в знак непризнания рабоче-крестьянского правительства английский посол Дж. Бьюкенен покинул Россию. Впрочем, он оставил в Петрограде своих сотрудников, продолжавших военную и разведывательную работу; среди них был опытный разведчик – капитан морской службы Френсис Аллен Кроми.

В январе 1918 г. английское правительство командировало в Россию миссию во главе с Робертом Гамильтоном Брюсом Локкартом, в прошлом работавшим несколько лет в английском генеральном консульстве в Москве. Локкарт слыл в Англии, как он сам выражался, «особенно искусной ищейкой» и оказывал услуги военному министерству, выведывая военные тайны России. Он имел широкие знакомства в аристократических и бюрократических кругах Москвы. Эти качества Локкарта и были учтены при назначении его руководителем британской миссии в Советской стране.

Прибыв в Россию, Локкарт прикинулся другом, доброжелателем, стоящим за признание Советского правительства, и, прикрываясь этой маской, вел разведывательную и подрывную работу. В опубликованной много лет спустя книге-«исповеди» Локкарт писал: «Хикс (помощник Локкарта по разведке. – Д. Г.) служил посредником между мной и врагами большевиков. Они были представлены в Москве так называемым Центром, имевшим левое и правое крыло, а кроме того, Лигой спасения России, созданной Савинковым. Между этими двумя организациями происходили постоянно распри… Оба контрреволюционных органа были единодушны лишь в одном отношении – оба желали получить от союзников помощь деньгами и оружием… На протяжении многих недель финансирование их было предоставлено всецело французам. Политические агенты Алексеева и Деникина ставили мне в укор, что я отстраняюсь на задний план… Я принял часть финансирования на себя. Раздобыть наличные деньги было не очень трудно, хотя банки и были закрыты, а девизные операции воспрещены. Многие русские обладали крупными запасами наличных рублей, которые они охотно обменивали на переводы на Лондон. Для большей безопасности мы поручили сбор этих денег одной английской фирме в Москве, которая вела торговлю с русскими. Она устанавливала курс и выдавала переводы на Лондон. В некоторых случаях мы принимали на себя гарантии за эту фирму. Рубли доставлялись в американское генеральное консульство и вручались Хиксу, который заботился об их дальнейшем направлении»[18].

Когда английское правительство окончательно приняло решение об интервенции в России, в Москву был командирован помимо Локкарта еще и специальный агент английской военной разведки лейтенант Сидней Джордж Рейли. Это был один из искуснейших представителей английской разведки, занимавшийся шпионажем во время первой мировой войны. Как пишет Р. Локкарт, под именем Сиднея Рейли скрывался некий Розенблюм, родившийся в Одессе. Он занимался коммерцией и жил главным образом в Петербурге, а во время войны оказался в Англии, принял тамошнее гражданство, женился на ирландке и в честь тестя (Рейли Келлэгрен) принял его фамилию и назвался Сиднеем Рейли. Перед Рейли была поставлена задача – проводить подрывные действия для свержения Советской власти. В апреле 1918 г. он появился в России, установил контакты с другими агентами английской разведки и многими деятелями русской контрреволюции. Прекрасно зная русский язык и выдавая себя то за русского, то за «турецкого и восточных дел негоцианта», пользуясь поддельными документами (жил в Петрограде под фамилией Массино, в Москве – Константинова), Сидней Рейли активно занялся вербовкой агентуры среди антисоветских элементов и повел энергичную подрывную и разведывательную работу против Советской страны.

Летом 1918 г. англичане послали в Россию еще одну миссию, состоявшую из бывшего английского консула в Кашгаре Джорджа Маккартни, полковника Ф. Бейли, майора Блэккера и переводчика Хана Сахиба Ифтихар Ахмеда (клерка кашгарского генерального консула). Прибыв 14 августа 1918 г. из Индии в Ташкент, англичане заявили, что желают установить контакт с местными советскими властями. Фактически же это была шпионская миссия.

Активную работу против молодой Советской республики вели и агенты Соединенных Штатов Америки, возглавляемые послом Дэвидом Роулендом Френсисом.

Представители держав Антанты на первых порах делали ставку на так называемые демократические группировки внутренней российской контрреволюции.

Роберт Гамильтон Брюс Локкарт (1887–1970) – британский дипломат, тайный агент, журналист, писатель

«Союз возрождения России», о котором уже говорилось, имел военную организацию, готовившую кадры для антисоветских вооруженных выступлений и для участия в военных действиях против Германии. Эта организация финансировалась «союзниками». Один из ее руководителей в Петрограде, генерал А. И. Верховский, в прошлом военный министр Временного правительства, спустя несколько лет рассказывал: «Я был в марте 1918 г. персонально приглашен «Союзом возрождения России» в состав военного штаба «Союза». Военный штаб являлся организацией, имевшей целью организацию восстания против Советской власти… Военный штаб имел связи с союзническими миссиями в Петрограде. Сношениями с союзническими миссиями ведал генерал Суворов… Представители союзнических миссий интересовались моей оценкой положения с точки зрения возможности восстановления… фронта против Германии. Я имел по этому поводу беседы с генералом Нисселем – представителем французской миссии. Военный штаб через кассира штаба Суворова получал денежные средства от союзнических миссий»[19].

Другой деятель штаба «Союза возрождения России» – член ЦК партии народных социалистов В. И. Игнатьев – впоследствии также подтверждал, что источник средств организации был «исключительно союзнический». Первую сумму из иностранных источников Игнатьев получил от генерала А. В. Геруа, к которому его направил генерал М. Н. Суворов. Из беседы с Геруа он узнал, что генералу поручено отправлять офицеров в Мурманский район в распоряжение английского генерала Ф. Пуля и что на это дело ему отпущены средства. Игнатьев получил некоторую сумму от Геруа, затем получал деньги от одного агента французской миссии – 30 тысяч рублей.

В Петрограде действовала и другая шпионско-подрывная антисоветская группа, возглавляемая доктором Ковалевским. Она также направляла офицеров, преимущественно гвардейских, английскому генералу Пулю в Архангельск через Вологду. Группа высказывалась за установление в России военной диктатуры и содержалась на английские средства. Представитель этой группы, уже известный нам английский агент капитан Г. Е. Чаплин, работал в Архангельске под фамилией Томсон[20].

Интересные детали о связях дипломатических представителей стран англо-французской коалиции и США с «Союзом возрождения России» сообщил один из деятелей этого «Союза», В. А. Мякотин, в воспоминаниях, опубликованных за рубежом. Он писал о том, что все сношения с дипломатическими представителями союзников вели несколько членов центральной организации «Союза». Пока послы союзников находились в Москве, эти связи осуществлялись через французского посла Нуланса, позже, когда послы уехали в Вологду, – через французского консула Гренара. При первой встрече с членами «Союза возрождения России» представители союзников заверили их, «что они продолжают видеть в России союзницу, временно попавшую в бедственное положение, и хотели бы всячески прийти ей на помощь… При одном из следующих свиданий представители держав Согласия поставили «Союзу» вопрос, как отнеслось бы население России к высадке союзников в русских пределах для борьбы с Германией…»

Мякотин подтвердил также, что французы финансировали «Союз возрождения России». Он, между прочим, отметил бесцеремонное поведение французского посла Нуланса во время переговоров с членами «Союза». Был случай, когда в беседе с Нулансом они указали «на некоторые неправильные действия представителей союзников в России». В ответ он заявил, что «союзники собственно, и не нуждаются в содействии русских политических организаций и, если высадят свои войска в России, смогут удовольствоваться непосредственными сношениями с русскими железнодорожниками, кооператорами и т. д.»

Средства, полученные от представителей стран англо-французской коалиции и США «Союзом возрождения России» в целом и отдельными антисоветскими организациями, использовались на нужды контрреволюционной работы и подготовку антисоветских переворотов.

Были связаны с «союзными» разведчиками и правоэсеровские заговорщики. Так, например, диверсионно-подрывная эсеровская группа, во главе которой стоял бывший офицер М. А. Давыдов, поддерживала в Москве связь с «подрывником», уже упоминавшимся выше французским разведчиком «мосье Анри» (морским капитаном Вертимоном), от которого получала взрывчатые вещества для диверсий в тылу Красной Армии. В обвинительном заключении по делу правых эсеров отмечалось: «Давыдов встречался вместе с Глебом (другим участником диверсионной группы. – Д. Г.) с двумя французами, с Мартеном, среднего роста, бритым, темным блондином, и с Анри, худощавым брюнетом, на Страстном бульваре, где и был разговор с Мартеном о снабжении группы оружием. С Анри встреча была у Красных ворот. Явочная квартира у французов была у Мясницких ворот, в каком-то французском убежище «Азиль». От французов было получено два револьвера и три коробки с взрывчатыми веществами… Согласно показаниям гр. Рене Маршана… Вертимон является как раз тем лицом из французской миссии, которое фигурирует, по показаниям Давыдова, под именем Анри. Эта компания работала по разрушению железных дорог». В том же обвинительном заключении отмечалось, что французский гражданин Паскаль (молодой офицер, работавший во Французской военной миссии) рассказал на предварительном следствии, что «в Москве заготовкой гранат и бомб ведал Лоран, а Вертимон имел запас взрывчатых веществ».

Деятельность матерых профессиональных разведчиков в советском тылу крайне осложняла и затрудняла работу молодых советских органов борьбы с контрреволюцией, требовала от них гигантского напряжения сил.

Усиление карательных мер Советского государства

Вмешательство международного империализма во внутренние дела Советской страны, всесторонняя поддержка, оказываемая им внутренней контрреволюции, резко активизировали весною и летом 1918 г. все группы антисоветского лагеря. Образовавшиеся фронты гражданской войны оказывали непосредственное влияние на советский тыл, где действовали тайные подрывные контрреволюционные организации. На самих фронтах молодая Рабоче-Крестьянская Красная Армия героически отражала атаки врагов Советского государства. Обстановка требовала усиления карательных мер по отношению к поднявшей голову контрреволюции в тылу.

В. И. Ленин еще в первые дни Октября подчеркивал: «Чем более крайним является сопротивление эксплуататоров, тем энергичнее, тверже, беспощаднее, успешнее будет подавление их эксплуатируемыми».

Начиная с января 1918 г. Владимир Ильич неоднократно отмечал слабость карательной линии трибуналов против контрреволюционеров и уголовников и требовал ее усиления. Наши революционные и народные суды чрезвычайно слабы, указывал он в «Очередных задачах Советской власти». «Диктатура есть железная власть, революционно-смелая и быстрая, беспощадная в подавлении как эксплуататоров, так и хулиганов. А наша власть – непомерно мягкая, сплошь и рядом больше похожая на кисель, чем на железо».

Ленин требовал: «Никакой пощады этим врагам народа, врагам социализма, врагам трудящихся. Война не на жизнь, а на смерть богатым и их прихлебателям, буржуазным интеллигентам, война жуликам, тунеядцам и хулиганам… Богатые и жулики, это – две стороны одной медали, это – два главные разряда паразитов, вскормленных капитализмом, это – главные враги социализма, этих врагов надо взять под особый надзор всего населения, с ними надо расправляться, при малейшем нарушении ими правил и законов социалистического общества, беспощадно. Всякая слабость, всякие колебания, всякое сентиментальничанье в этом отношении было бы величайшим преступлением перед социализмом»

В выступлении от 14 января па совещании президиума Петроградского Совета по вопросу о борьбе с голодом В. И. Ленин прямо говорил: «Петроградские рабочие и солдаты должны понять, что им никто не поможет, кроме их самих. Факты злоупотребления очевидны, спекуляция чудовищна, но что сделали солдаты и рабочие в массах, чтобы бороться с нею? Если не поднять массы на самодеятельность, ничего не выйдет… Пока мы не применим террора – расстрел на месте – к спекулянтам, ничего не выйдет… Кроме того, с грабителями надо также поступать решительно – расстреливать на месте». При этом В. И. Ленин считал, что террор могли бы применять специально организованные рабочие отряды по борьбе со спекуляцией или Советы на основании своих решений.

В критический для революции момент, когда немцы, прервав мирные переговоры, начали наступление на Советскую Россию, Совет Народных Комиссаров принял 21 февраля 1918 г. декрет «Социалистическое Отечество в опасности!», в котором подчеркивалось, что для обеспечения обороноспособности и революционного порядка в стране должны приниматься самые решительные меры. Статья 8-я декрета устанавливала: «Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления».

На основе декрета Совнаркома Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией объявила: «До сих пор Комиссия была великодушна в борьбе с врагами народа, но в данный момент, когда гидра контрреволюции наглеет с каждым днем, вдохновляемая предательским нападением германских контрреволюционеров, когда всемирная буржуазия пытается задушить авангард революционного интернационала – российский пролетариат, Всероссийская Чрезвычайная комиссия, основываясь на постановлении Совета Народных Комиссаров, не видит других мер борьбы с контрреволюционерами, шпионами, спекулянтами, громилами, хулиганами, саботажниками и прочими паразитами, кроме беспощадного уничтожения на месте преступления, а потому объявляет, что все неприятельские агенты и шпионы, контрреволюционные агитаторы, спекулянты, организаторы восстаний и участники в подготовке восстаний для свержения Советской власти, – все бегущие на Дон для поступления в контрреволюционные войска калединской и корниловской банд и польские контрреволюционные легионы, продавцы и скупщики оружия для отправки финляндской белой гвардии, калединско-корниловским и довбор-мусницким войскам, для вооружения контрреволюционной буржуазии Петрограда – будут беспощадно расстреливаться отрядами Комиссии на месте преступления». Так в момент грозной опасности, нависшей над республикой, рабоче-крестьянское правительство в ответ на действия врагов революции вынуждено было прибегнуть к крайней мере социальной защиты – расстрелу опаснейших преступников на месте преступления. Исполнение этой исключительной меры взяла на себя ВЧК.

На Украине, где создалось угрожающее положение, также были приняты чрезвычайные меры. В связи с вторжением австро-германских войск Центральный Исполнительный Комитет Советов Украины 22 февраля образовал в Киеве Комитет Народного Секретариата для «руководства всеми мероприятиями по обороне революции от западных империалистов» и предоставил ему чрезвычайные полномочия. В Комитет вошли: Юрий Коцюбинский (сын классика украинской литературы М. М. Коцюбинского), Николай Скрыпник, Сергей Бакинский, Яков Мартьянов и Виталий Примаков. Комитет стал называться Чрезвычайной комиссией Народного Секретариата для защиты страны и революции. Один из членов Комитета – командир червонного казачества В. М. Примаков – был назначен комиссаром Народного Секретариата по борьбе с контрреволюцией. Ему были предоставлены широкие полномочия по производству обысков, арестов и тому подобных действий для подавления контрреволюции. В день своего образования Комиссия объявила Киев и его окрестности на осадном положении и предупредила, что «все виновные в контрреволюционных действиях будут беспощадно караться». В одном из обращений ко всем Советам, революционным штабам и комендантам Чрезвычайная комиссия предписывала: «Будьте решительны, не останавливайтесь перед мерами воздействия на буржуазию, с которой рабочие и крестьяне Украины и всей России ведут последнюю решительную борьбу, знайте, что буржуазия беспощадна по отношению к рабочим и крестьянам».

В Харькове, где в феврале 1918 г. образовалась Донецко-Криворожская Советская Республика со своим Совнаркомом, был создан «Главный штаб Донецкой республики по борьбе с контрреволюцией», которому были подчинены «все вооруженные силы… борющиеся с контрреволюцией на территории Донецкой республики». Он занимался как военными делами, так и борьбой с контрреволюцией в тылу.

В ночь на 4 марта на общем собрании всех военно-революционных организаций в Харькове был образован Чрезвычайный штаб для руководства военно-оперативными действиями против надвигавшейся извне контрреволюции и для поддержания революционного порядка в Донецком и Криворожском бассейнах. При штабе состоял отдел по борьбе с контрреволюцией, заменивший Главный штаб. С 6 часов вечера 5 марта Чрезвычайный штаб объявил Харьков на военном положении и назначил комендантом города П. А. Кина. В обращении Донецкого Совнаркома к рабочим Донбасса от 5 марта говорилось: «Пользуйтесь самым широким правом реквизиции, организовав для местной охраны отряды… Контрреволюционеров арестовывайте, при сопротивлении расстреливайте».

Чрезвычайные органы борьбы с контрреволюцией создавались и в других городах Украины. В Одессе была образована «Высшая автономная коллегия по борьбе с румынской и украинской контрреволюцией». В Полтаве при Военно-революционном комитете действовала Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией. В Екатеринославе 23 марта был создан Чрезвычайный штаб для «организации обороны Екатеринослава против наступающих белогвардейцев, борьбы с контрреволюцией и всякого рода грабителями и хулиганами».

2 марта 1918 г. народный комиссариат юстиции Донецко-Криворожской республики потребовал от всех комиссаров юстиции и революционных трибуналов усилить санкции в отношении контрреволюционеров. «Общероссийские условия, вызывающие необходимость беспощадной и неуклонной борьбы с контрреволюционерами и саботажниками, в пределах Донецкой республики осложняются… – говорилось в этом документе. – Революционными трибуналами, созданными для борьбы с контрреволюцией и саботажем, мародерством, спекуляцией и прочим, ведется недостаточно решительная борьба. Члены революционных трибуналов, следователи и другие проявляют излишнюю жалость по отношению к контрреволюционерам; иногда вследствие недостаточной революционной чуткости и беспощадности, неумения отличить волков от овец, поддельных чувств и слов от искренних поддаются проливающимся слезам безусловнейших контрреволюционеров… Предписываю революционным трибуналам ни на минуту не забывать о том, что мы живем сейчас в эпоху ожесточенной классовой борьбы… Никакой пощады, никакого послабления не должно быть по отношению к контрреволюционерам… Всякое попустительство и послабление… равносильно величайшему преступлению перед рабочим классом всего мира…»

В первое время статья 8-я декрета Совнаркома РСФСР «Социалистическое Отечество в опасности!», предусматривавшая расстрел на месте преступления, применялась ВЧК крайне редко.

26 февраля 1918 г. ВЧК расстреляла известного авантюриста-бандита, самозваного князя Эболи (он же де Гриколи, Найди, Маковский, Далматов) и его сообщницу Бритт за ряд грабежей, совершенных ими под видом обысков от имени советских органов. Этот первый расстрел был произведен по специальному постановлению Коллегии ВЧК. Заместитель председателя ВЧК Я. X. Петерс так объяснял причины применения расстрела: «Вопрос о смертной казни с самого начала нашей деятельности поднимался в нашей среде, и в течение нескольких месяцев после долгого обсуждения этого вопроса смертную казнь мы отклоняли как средство борьбы с врагами. Но бандитизм развивался с ужасающей быстротой и принимал слишком угрожающие размеры. К тому же, как мы убедились, около 70 % наиболее серьезных нападений и грабежей совершались интеллигентными лицами, в большинстве бывшими офицерами. Эти обстоятельства заставили нас в конце концов решить, что применение смертной казни неизбежно, и расстрел князя Эболи был произведен по единогласному решению».

28 февраля по постановлению Коллегии ВЧК были расстреляны бандиты В. Смирнов и И. Заноза (он же гайдамак Строгов), которые, назвавшись комиссарами Чрезвычайной комиссии, с шайкой вооруженных лиц явились в гостиницу «Медведь» и ограбили находившихся там посетителей. Преступников задержали с поличным – награбленными деньгами.

Определенную политическую подоплеку имело дело бывших офицеров лейб-гвардии Семеновского полка братьев А. А. и В. А. Череп-Спиридовичей. Согласно Брестскому мирному договору, Советское правительство должно было оплачивать все русские ценные бумаги, предъявляемые Германией. Используя это положение договора, немецкие агенты по указанию германского посла Мирбаха скупали за бесценок акции национализированных Советской властью предприятий, с тем чтобы предъявлять их к оплате. Братья Череп-Спиридовичи, являвшиеся крупными акционерами и членами правления Веселянских рудников, были задержаны при попытке продать германскому представительству акции национализированных рудников на сумму 5 миллионов рублей. За это преступление, расцененное как государственная измена, братья Череп-Спиридовичи и их комиссионер, биржевой маклер Б. П. Бейлипсон, 31 мая 1918 г. были расстреляны.

Исключительные обстоятельства военного времени вынудили Советское правительство принять решение о более широком применении расстрелов для борьбы с контрреволюцией. В обращении СНК от 10 июня 1918 г. ко всем трудящимся в связи с мятежом чехословацкого корпуса говорилось: «Главная цель заговорщиков состоит в том, чтобы отрезать Сибирскую дорогу, приостановить подвоз сибирского хлеба и взять голодом Советскую Республику… Уральский бандит Дутов, степной полковник Иванов[21], чехословаки, беглые русские офицеры, агенты англо-французского империализма, бывшие помещики и сибирские кулаки объединились в один священный союз против рабочих и крестьян. Если бы этот союз победил, пролились бы реки народной крови и на русской земле снова восстановилась бы власть монархии и буржуазии… Для того чтобы… смести с лица земли буржуазную измену и обеспечить Великую сибирскую дорогу от дальнейших… покушений, Совет Народных Комиссаров считает необходимым принять исключительные меры». Среди них предлагалось: «Всем Совдепам вменяется в обязанность бдительный надзор над местной буржуазией и суровая расправа с заговорщиками… Офицеры-заговорщики, предатели, сообщники Скоропадского, Краснова, сибирского полковника Иванова, должны беспощадно истребляться… Долой изменников-насильников! Смерть врагам народа!»

Применение расстрела в качестве меры борьбы с контрреволюционерами изменило характер деятельности Чрезвычайной комиссии. В беседе с сотрудником газеты «Новая жизнь» председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский сказал: «Наша задача – борьба с врагами Советской власти и нового строя жизни. Такими врагами являются как политические наши противники, так и все бандиты, жулики, спекулянты и другие преступники, подрывающие основы социалистической власти. По отношению к ним мы не знаем пощады… Комиссия состоит из 18 испытанных революционеров, представителей ЦК партий и представителей ЦИК. Казнь возможна лишь по единогласным постановлениям всех членов Комиссии в полном составе… Все дела о преступлениях, которые представляются нам не особенно опасными для Советской власти, мы передаем в военно-революционный трибунал и оставляем за собой непосредственных врагов, с которыми и боремся предоставленными нам СНК средствами».

26 июня ВЧК выступила с официальным разъяснением, в котором говорилось: «В большинстве газет Комиссия трактуется как следственная, в то время как Комиссия является Всероссийской Чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией. Подобное «недоразумение» ведет к тому, что в значительной степени извращает задачи и цели работы Комиссии и представляет в совершенно ложном свете как функции, так и способы и образ действий Комиссии».

Таким образом, после того как ВЧК начала применять меру внесудебной репрессии – расстрел на месте, она стала органом не только розыска и дознания, но и непосредственной расправы с наиболее опасными преступниками.

Усилили свою карательную функцию и революционные трибуналы. В. И. Ленин внимательно следил за разработкой положения о революционных трибуналах. Критикуя выработанный Наркоматом юстиции проект реорганизации трибуналов, В. И. Ленин 30 марта 1918 г. предлагал обратить главное внимание на то, чтобы сделать революционные трибуналы действительно революционными, скорыми и беспощадно строгими к контрреволюционерам, хулиганам, лодырям и дезорганизаторам судами. Согласно этому указанию проект декрета о революционных трибуналах был переработан и принят на заседании Совета Народных Комиссаров 4 мая 1918 г. По декрету, в частности, при революционных трибуналах учреждались постоянные коллегии обвинителей, которые должны были участвовать в работе следственных комиссий, давать заключения о полноте расследования, формулировать обвинительные тезисы по расследованным делам и публично поддерживать обвинение в судебных заседаниях революционных трибуналов. Декрет определил также, что следственные комиссии трибуналов должны разрешать все вопросы следствия в закрытых заседаниях. Это повышало роль обвинения, как стороны в судебном процессе.

Затем был образован революционный трибунал при ВЦИК. Согласно положению, принятому ВЦИК и СНК 29 мая 1918 г., его задачей было «суждение по делам, которые будут изъяты из подсудности местных революционных трибуналов». При этом трибунале учреждалась Центральная коллегия обвинителей, на которую помимо обычных обязанностей возлагалось еще и «объединение и руководство деятельностью коллегии обвинителей местных революционных трибуналов». Докладчики Д. И. Курский и Н. В. Крыленко на заседании ВЦИК отмечали, что эти меры принимаются ввиду необходимости усилить карательную политику против контрреволюционеров.

Наконец, 16 июня 1918 г. народный комиссар юстиции П. И. Стучка, сменивший на этом посту левого эсера И. 3. Штейнберга, опубликовал постановление, в котором было сказано, что «революционные трибуналы в выборе мер борьбы с контрреволюцией, саботажем и проч. не связаны никакими ограничениями». Тем самым революционным трибуналам предоставлялось право выносить в судебном порядке приговоры о смертной казни.

21 июня 1918 г. революционный трибунал при ВЦИК в публичном открытом заседании вынес первый смертный приговор, осудив за антисоветскую деятельность бывшего начальника морских сил Балтийского флота контр-адмирала А. М. Щастного.

В приговоре по этому делу говорилось: «Именем Российской Социалистической Федеративной Советской Республики Революционный трибунал при ВЦИК Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов, заслушав в открытых заседаниях своих от 20 и 21 июня 1918 г. и рассмотрев дело по обвинению бывшего начальника морских сил Балтийского флота гр. Алексея Михайловича Щастного, 37 лет, признал доказанным, что он, Щастный, сознательно и явно подготовлял условия для контрреволюционного государственного переворота, стремясь своею деятельностью восстановить матросов флота и их организации против постановлений и распоряжений, утвержденных Советом Народных Комиссаров и Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом. С этой целью, воспользовавшись тяжким и тревожным состоянием флота, в связи с возможной необходимостью, в интересах революции, уничтожения его и кронштадтских крепостей, вел контрреволюционную агитацию в Совете комиссаров флота и в Совете флагманов: то предъявлением в их среде провокационных документов, явно подложных, о якобы имеющемся у Советской власти секретном соглашении с немецким командованием об уничтожении флота или о сдаче его немцам, каковые подложные документы отобраны у него при обыске; то лживо внушал, что Советская власть безучастно относится к спасению флота и жертвам контрреволюционного террора; то разглашая секретные документы относительно подготовки на случаи необходимости взрыва Кронштадта и флота; то ссылаясь на якобы антидемократичность утвержденного СНК и ЦИК Положения об управлении флотом, внося, вопреки этому Положению, в Совет комиссаров флота на разрешение вопросы военно-оперативного характера, стремясь этим путем снять с себя ответственность за разрешение таких вопросов; то попустительствовал своему подчиненному Зеленому в неисполнении распоряжений Советской власти, направленных к облегчению положения флота, и замедлил установление демаркационной линии в Финском заливе, не исполняя своей прямой обязанности отстранения таких подчиненных от должности; то под различными предлогами на случай намеченного им, Щастным, переворота задерживал минную дивизию в Петрограде; и всей этой деятельностью своей питал и поддерживал во флоте тревожное состояние и возможность противосоветских выступлений. Принимая во внимание, что вся эта деятельность Щастного проявлялась им в то время, когда он занимал высокий военный пост и располагал широкими правами во флоте Республики, Трибунал постановил: считая его виновным во всем изложенном, расстрелять. Приговор привести в исполнение в течение 24 часов»

Введение смертной казни вызвало озлобленные крики врагов народа. Вопрос о ее применении на основе судебных решений стал предметом дискуссии на V Всероссийском съезде Советов. Председатель ВЦИК Я. М. Свердлов, показывая несостоятельность позиции левых эсеров, говорил на съезде: «Революция в своем развитии вынуждает нас к целому ряду таких актов, к которым в период мирного развития, в эпоху спокойного, органического развития мы бы никогда не стали прибегать». Отмечая непоследовательность левых эсеров, Я. М. Свердлов продолжал: «Я напомню товарищам о том, что в Российской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией… принимают равное участие во всех работах, в том числе и в расстрелах, проводимых комиссией, и левые эсеры, и большевики, и по отношению к этим расстрелам у нас как будто никаких разногласий нет. Но левые эсеры заявляют, что они – против смертной казни. Тут нужно сделать корректив: они против смертной казни по суду, но смертная казнь без суда ими допускается. Для нас, товарищи, такое положение является совершенно непонятным, оно нам кажется совершенно нелогичным. Я не сторонник употребления резких слов, но важно указать, что как-нибудь нужно свести концы с концами».

В речи, направленной против большевиков, лидер левых эсеров Мария Спиридонова с пафосом возражала против использования советского государственного аппарата для подавления сопротивления эксплуататоров, в частности против применения смертной казни по суду. Она отрицала необходимость для пролетарского государства иметь организованную армию. Судебные и карательные органы, созданные пролетариатом для защиты завоеваний социалистической революции, она считала «арсеналом буржуазного государства».

Алексей Михайлович Щастный (1881–1918) – российский военно-морской деятель. Капитан 1-го ранга. Командовал Балтийским флотом во время Ледового похода 1918 года. Расстрелян 22 июня 1918 года по приговору Революционного трибунала

Псевдореволюционные доводы левых эсеров на деле означали призыв к разоружению пролетарского государства перед лицом бешено сопротивлявшегося классового врага. В своем докладе на V съезде Советов В. И. Ленин разоблачил лицемерие левых эсеров. «Ужасное бедствие – голод – надвинулось на нас, – говорил Владимир Ильич, – и чем труднее наше положение, чем острее продовольственный кризис, тем более усиливается борьба капиталистов против Советской власти. Вы знаете, что чехословацкий мятеж – это мятеж людей, купленных англо-французскими империалистами. Постоянно приходится слышать, что то там, то здесь восстают против Советов. Восстания кулаков захватывают все новые области. На Дону Краснов, которого русские рабочие великодушно отпустили в Петрограде, когда он явился и отдал свою шпагу… А теперь я посмотрел бы народный суд, тот рабочий, крестьянский суд, который не расстрелял бы Краснова, как он расстреливает рабочих и крестьян. Нам говорят, что, когда в комиссии Дзержинского расстреливают – это хорошо, а если открыто перед лицом всего народа суд скажет: он контрреволюционер и достоин расстрела, то это плохо. Люди, которые дошли до такого лицемерия, политически мертвы. Нет, революционер, который не хочет лицемерить, не может отказаться от смертной казни. Не было ни одной революции и эпохи гражданской войны, в которых не было бы расстрелов».

Таким образом, расстрел на месте и смертная казнь по суду рассматривались большевиками и Советским правительством как исключительные меры, вызванные резкой активизацией враждебной деятельности контрреволюционеров. Широта их применения зависела от политической обстановки в стране. Известный деятель, член Коллегии ВЧК М. Я. Лацис указывал, что за первую половину 1918 г. было расстреляно 22 преступника, в дальнейшем же широкая волна заговоров и самый необузданный белый террор потребовали усиления карательных мер по отношению к контрреволюционной буржуазии.

Глава 4. Чекистский удар по контрреволюционным заговорщикам в 1918 году

Против шпионов с дипломатическими паспортами

Одной из задач молодых советских органов государственной безопасности являлась борьба с подрывной и шпионской деятельностью агентов международного империализма в советском тылу.

В январе 1918 г. Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем выяснила, что существовавшие в Петрограде некоторые «благотворительные общества», официальной целью которых было оказание помощи нуждающимся офицерам, вербовали их для борьбы с Советской властью. Установив наблюдение за такими «обществами», ВЧК убедилась, что контрреволюционеры, действующие в них, связаны с представителями бывшей российской аристократии и с иностранцами, в особенности с прибывшими в Петроград немецкими военнопленными, занимавшимися шпионажем. Одно из таких «благотворительных обществ» вербовало офицеров и юнкеров и направляло их на Дон – к Каледину, который готовил армию для борьбы против Советов.

ВЧК удалось раскрыть одну из таких групп, которую возглавляли бывший полковник Н. Н. Ланской и поручик А. П. Орел. «В одну из партий офицеров и юнкеров, – сообщала ВЧК, – которая должна была отправиться на Дон к Каледину, в двадцатых числах января удалось записаться одному из агентов Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. Это обстоятельство дало возможность более близко подойти к раскрытию всей шайки… Агент Комиссии в эту партию попал под видом бывшего офицера, оставившего полк ввиду враждебного отношения к нему солдат и приехавшего в Петроград как-нибудь устроиться». При подготовке к отправке этой группы на Дон поручик А. П. Орел был арестован.

Расследование показало, что целью контрреволюционной группы, называвшей себя «Обществом помощи нуждающимся офицерам», в действительности была борьба с большевиками, свержение Советского правительства и установление военной диктатуры во главе с генералом Калединым. Группа ставила перед собой и террористические цели (убийство руководителей Советской власти), являлась частью широкой организации (центр ее находился в Москве и возглавлялся генералом Дерновым) и располагала значительными средствами: ее финансировали Каледин (дал около б миллионов рублей), известный финансист князь Д. И. Шаховской (дал 2 миллиона рублей), крупный фабрикант С. Морозов (дал 800 тысяч рублей) и другие капиталисты. Каждый завербованный в организацию получал ежемесячно 360 рублей.

Организация намечала начать восстание в момент, когда немецкие войска приблизятся к Петрограду. В выступлении должны были участвовать военнопленные немцы и австрийцы. В официальном сообщении ВЧК по этому делу отмечалось, что «раскрытая контрреволюционная организация насчитывает около трех с половиной тысяч человек, которые вербовались как здесь, среди несознательных солдат и представителей разных классов, до подонков и преступников включительно, так и в Финляндии и на Дону. Число вооруженных немцев и австрийцев из числа военнопленных и военнообязанных, с которыми должны были слиться русские контрреволюционеры, дошло до 13 тысяч человек. Для последних вооружение было своевременно приготовлено путем покупки при содействии видных иностранцев в Финляндии, в Петрограде и в разных местах в провинции, преимущественно в прифронтовой полосе, во время самовольной демобилизации». Заговорщическая деятельность контрреволюционной организации была своевременно пресечена.

После заключения Брестского мира немецкие империалисты продолжали тайную подрывную деятельность против социалистического государства рабочих и крестьян. На оккупированных ими советских территориях формировались монархистские и буржуазно-националистические организации и воинские подразделения, которые при содействии и помощи германского военного командования забрасывались в советский тыл, вели там подрывную работу, нападая на красноармейские части.

В мае – июне 1918 г. чекисты Западной области задержали на станции Смоленск подозрительного человека, оказавшегося бывшим офицером, связанным с помещиками Поречского уезда. При нем нашли письма, свидетельствующие о том, что он имел задание вербовать в Западной области людей для контрреволюционной армии. В процессе расследования чекисты произвели обыск в имении помещика Поречского уезда Тарновского и нашли важный документ, озаглавленный «Список лиц, стоящих на платформе защиты Временного правительства». В списке значились имена крупнейших помещиков и капиталистов области, а также смоленского нотариуса Ильинского. Когда некоторых упомянутых в списке лиц арестовали и допросили, выяснилось, что они вносили крупные суммы денег на вербовку кадров контрреволюции, а также сами занимались вербовкой в антисоветские отряды. Чекисты ликвидировали эту помещичью контрреволюционную группу.

Следствие установило, что раскрытая антисоветская группа связана с какой-то военной организацией, однако понадобилось еще несколько месяцев напряженной работы, чтобы стала ясной общая картина.

Однажды чекисты арестовали бывшего офицера, который сообщил, что в прошлом был знаком с нотариусом Ильинским. Проверяя связи задержанного, Чрезвычайной комиссии удалось установить, что в Смоленске существует штаб контрреволюционной организации, которая возглавляется бывшим генерал-майором Михаилом Дорманом. В сентябре 1918 г. чекисты обнаружили принадлежавшие организации Дормана склады оружия, патронов и бомб, пулеметные ленты, взрывчатые вещества и задержали многих ее участников. Среди них были: главарь организации Михаил Дорман, бывшие офицеры Михаил Кац, Виктор Фенраевский, Александр Захаров, Стефан Антоневич, а также Григорий Лядковский, Борис Урядов, присяжный поверенный Станислав Жданович и другие. В связи с делом группы Дормана были арестованы также помещики Смоленской губернии, финансировавшие заговор, – Реутт, Энгельгардт и Василий Сорокин, в свое время возглавлявший виленскую охранку. Раскрытая организация занималась вербовкой в Смоленской и Витебской губерниях белогвардейцев и направляла их на Украину, в так называемую «Южную армию».

Антисоветская группа Дормана являлась западным отделением обширного монархистского союза «Наша родина», действовавшего на юге и юго-западе России. Центр этой организации находился в Киеве. Она была создана с ведома и не без содействия германского военного командования. Ее возглавляли крупный помещик и сахарозаводчик, бывший член Государственной думы и царский министр граф А. А. Бобринский, герцог Н. Лейхтепбергский и присяжный поверенный М. Е. Акацатов. В программном документе, найденном при ликвидации западного отделения союза, говорилось: «Цель и назначение организации «Наша родина» – борьба с большевиками, восстановление в России монархии… Ориентация – сперва выгнать большевиков, восстановить монархию, а потом уже разбирать наши внутренние дела… Образ правления – монархия с народным представительством при двухпалатной системе, министерство ответственное, но не парламентарное». Программа предусматривала сохранение частного землевладения. Лишь в крайних случаях допускались «отчуждения (земли. – Д. Г.), которые должны были производиться путем выкупа». Особо подчеркивалось, что землей могут наделяться прежде всего пострадавшие на войне, георгиевские кавалеры и те, которые «не запятнали себя грабежами и насилиями во время революции». При такой формулировке надела землей лишались все крестьяне, получившие землю во время революции, их-то и называли помещики и контрреволюционеры грабителями! В национальном вопросе и в области идеологии и культуры программа предусматривала «воспитание в религиозном и национально-русском духе… первенствующее положение русского народа и русского языка».

Непосредственной задачей союза «Наша родина» было создание «Южной армии», во главе которой стояли герцог Н. Лейхтенбергский и начальник штаба генерал-лейтенант Литовцев. Агенты союза – хорошо оплачиваемые офицеры, заведующие этапными пунктами, курьеры – вербовали личный состав «Южной армии» и направляли людей в главные пункты сбора: в Житомир (начальник пункта – генерал Пальчинский), в Псков (полковник Тучинский), в Могилев (полковник Зубржицкий), в Харьков, Полтаву, в Екатеринослав (во главе этих пунктов стоял полковник Домашнев), в Минск, Бердичев, Елисаветград. Начальником главного бюро по набору добровольцев приказом генерал-майора Шульгина от 13 августа 1918 г. был назначен полковник Чесноков. В обязанности начальников этапных пунктов, находившихся при вокзалах, на пристанях Днепра, в конторах дежурных по станциям, входило обеспечение добровольцев деньгами и направление их в центральный пункт. Сформированные воинские части вооружались и снабжались германским военным командованием. Одна из таких частей – 1-я дивизия под начальством генерала Семенова – была направлена на Дон в помощь германскому ставленнику генералу Краснову и сражалась там против Красной Армии.

В сентябре 1918 г. наиболее активные участники формирования «Южной армии», в том числе генерал Дорман, помещики Реутт и Энгельгардт, были расстреляны. В январе 1922 г. был задержан и привлечен к судебной ответственности бывший начальник штаба «Южной армии» генерал-лейтенант Литовцев. Военная коллегия Верховного революционного трибунала приговорила его к расстрелу, но, учитывая раскаяние подсудимого, а также разгром к тому времени всех белогвардейских армий, применила к нему амнистию и заменила расстрел пятью годами лишения свободы.

В 1918 г. ВЧК раскрыла несколько дел, связанных с подрывной работой агентуры империализма.

В марте в Москве была выявлена подпольная организация, занимавшаяся вербовкой людей (главным образом офицеров старой армии), снабжением их и отправкой на Дон – в контрреволюционные банды генералов Каледина и Корнилова. Графиня Ланская содержала в доме на Новинском бульваре (ныне ул. Чайковского) штаб-квартиру этой организации и распоряжалась крупными денежными средствами: приобретала обмундирование для белогвардейцев, снабжала их продовольствием на дорогу и т. п. Большую роль в этих делах играл известный в Москве заводчик – американский подданный В. А. Бари. 14 апреля у него был произведен обыск. Найденные переписка и счета показали, что Бари финансировал работу графини Ланской, посылал курьеров с поручениями расплатиться с завербованными в белогвардейскую армию людьми. Консульство США в Москве выступило в защиту арестованного Бари и представило официальное поручительство, настаивая на освобождении его до суда. В. А. Бари освободили, и он скрылся.

Через несколько месяцев Московский революционный трибунал вынужден был рассматривать дело Бари и нескольких русских участников заговора заочно. В приговоре по этому делу указывалось: «Московский революционный трибунал считает вполне установленным, что американский гражданин В. А. Бари, пользуясь покровительством консульства Соединенных Штатов Америки и его содействием, с 29 октября 1917 г. и по 26 марта 1918 г. принимал активное участие в помощи врагам Советской социалистической России… Это участие выразилось в том, что Бари по соглашению с Харлафовым, Кривошеиным (бывшими офицерами. – Д. Г.) и другими представителями буржуазии и бывшим командным составом организовывал банды из контрреволюционно настроенных офицеров и студентов, снабжая последних деньгами, продовольствием, обмундированием и отправляя их на Дон к генералам Корнилову и Каледину, заклятым врагам рабоче-крестьянской власти. Виновность Бари усиливается и тем, что он, пользуясь правами американского гражданина и защитою правительства США и помогая скрытым врагам революционного пролетариата, злоупотреблял именем трудящихся масс Соединенных Штатов. Ввиду изложенного Московский революционный трибунал заочно приговорил:…скрывшегося от суда американского гражданина Бари объявить врагом всего трудящегося человечества, лишенным защиты рабоче-крестьянской власти, и в случае выдачи или поимки его по удостоверении личности расстрелять».

В приговоре далее имелось частное определение, относящееся к консульству США: «Московский революционный трибунал, обсудив неисполнение высокоавторитетным учреждением США, его московским консульством, поручительства в том, что Бари от суда никуда не скроется, и принимая во внимание, что поручительство это было уважено только из доверия к представителю правительства США, постановил: Московское североамерикайское консульство, представляемое Пулем и Лерсом, считать укрывателем преступника, содействовавшим побегу Бари, обманувшим доверие рабоче-крестьянской власти в России, привлечь которого к ответственности сможет один только американский народ»

ВЧК неоднократно разоблачала членов военных миссий «союзников», в частности французской военной миссии, которые под предлогом наблюдения за эвакуацией военнопленных эльзасцев, чехов, поляков, сербов разъезжали по городам России, формировали польские и чешские легионы белогвардейских банд, финансировали их и занимались шпионажем.

В августе 1918 г. один из сотрудников Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией недалеко от станции Плесецкая Архангельской железной дороги заметил подозрительного человека, который стоял у телеграфного столба и, по-видимому, кого-то ожидал. Неизвестного задержали. Чекисты обратили внимание на то, что на пальто у неизвестного была пришита одна большая латунная желтая пуговица, резко отличавшаяся от других.

Задержанный сознался, что он хотел пробраться в район расположения английского десанта в Архангельске для того, чтобы поступить на службу в белогвардейские войска. Как он показал, его завербовал в Петрограде доктор Ковалевский, который поручил ему доставить в Архангельск шпионское донесение и поступить там в белогвардейскую армию. На станции Плесецкая задержанный ожидал человека, который должен был проводить его до следующего пункта, а оттуда новые люди должны были переправить его через линию фронта. Желтая пуговица, пришитая к пальто задержанного, служила условным знаком: такая же пуговица должна была быть и на пальто тех членов контрреволюционной группы, которые встретят его в дороге и проведут через линию фронта.

Чекисты перешили желтую пуговицу на одежду одного из своих сотрудников и поручили ему встречать лиц с такой же пуговицей, направляющихся в Архангельск. Вскоре на желтую пуговицу поймался бывший полковник Михаил Куроченков, а затем, 16 августа, на станции Дикая была задержана уже целая группа белогвардейцев.

Так была раскрыта и ликвидирована уже упомянутая английская шпионская группа, возглавляемая доктором Ковалевским в Петрограде.

Советскому правительству, конечно, было известно о происках разведчиков, шпионов иностранных государств. Нити многих раскрытых заговоров вели к дверям посольств и миссий этих держав. Но посольства и миссии пользовались дипломатической неприкосновенностью.

Заговор «трех послов»

Летом 1918 г. в Петрограде в Латышском клубе появились два молодых командира-латыша. Они быстро сошлись с завсегдатаями клуба, среди которых, были члены контрреволюционной группы, связанной с морским атташе английского посольства Френсисом Алленом Кроми. В беседах с новыми знакомыми молодые командиры, внешне напоминавшие бывших офицеров, не скрывали своего отрицательного отношения к советским порядкам.

Вскоре заговорщики решили познакомить молодых командиров с английским разведчиком. Первая такая встреча состоялась в гостинице «Французская». Кроми решил, что один из командиров, назвавшийся бывшим офицером Шмидхеном, заслуживает доверия. Через некоторое время Кроми предложил Шмидхену выехать в Москву, связаться там с начальником британской миссии Р. Локкартом и под его руководством начать подрывную работу в советских латышских воинских частях. Он дал Шмидхену рекомендательное письмо к Локкарту.

На следующий день Шмидхен и его товарищ выехали в Москву. Там они, соблюдая осторожность, немедленно направились… в ВЧК. Молодые командиры были чекистами. Их послал в Петроград Ф. Э. Дзержинский для раскрытия антисоветского подполья. Чекист, назвавшийся Шмидхеном, в действительности был Ян Буйкис, а его товарищ – Ян Спрогис.

ВЧК решила продолжить начатую «игру», проникнуть в лагерь дипломатических заговорщиков, выяснить их замыслы и разоблачить их. Для этого в «игру» подключили командира 1-го дивизиона латышских стрелков Эдуарда Берзиня, который должен был разыграть роль «разочаровавшегося» красного командира, готового к измене.

14 августа Шмидхен с Эдуардом Берзинем явились на частную квартиру Р. Локкарта в Хлебном переулке, 19.

Появление Шмидхена и Берзиня насторожило опытного разведчика. Но вскоре сомнения у него исчезли. Много лет спустя в книге-«исповеди» Локкарт писал: «Шмидхен принес мне письмо от Кроми, которое я тщательно проверил. Я держался постоянно начеку, опасаясь провокаторов, но убедился в том, что письмо это, несомненно, писано рукою Кроми. В тексте письма имелась ссылка на сообщения, переданные мною Кроми через посредство шведского генерального консула. Типичной для такого бравого офицера, как Кроми, была также фраза о том, что он приготовляется покинуть Россию и собирается при этом сильно хлопнуть за собой дверью. Характерным было также правописание… Орфографию Кроми никто не сумел бы подделать… В заключительной части письма Шмидхен рекомендовался мне как человек, услуги коего могут мне быть полезны».

Убедившись, что письмо подлинное, Локкарт начал беседу., Э. П. Берзинь и Шмидхен представились ему как латышские офицеры, разочаровавшиеся в Советской власти. Они, в частности, заявили, что не хотят воевать с архангельским английским десантом, куда их собираются послать большевики, и не прочь бы договориться с командующим десантом, английским генералом Ф. Пулем. Локкарт был осторожен. Поддержав намерение Берзиня и Шмидхена порвать с большевиками, он предложил им явиться на следующий день. Прежде чем связываться с Берзинем и Шмидхеном, Локкарт решил посоветоваться со своими коллегами-союзниками. В своей книге Локкарт так рассказал об этом: «Вечером я подробно переговорил о происшедшем с генералом Лавернем и французским генеральным консулом Гренаром… Мы пришли к тому заключению, что предложение латышей является, по всей вероятности, искренним, и что если мы будем действовать с необходимой осторожностью, то особого вреда от того, что мы направим этих людей к Пулю, получиться не может… Мы решили свести обоих латышей с Сиднеем Рейли, который сможет наблюдать за ними и помочь им в осуществлении их благих намерений».

На следующий день состоялась вторая встреча Локкарта с Берзинем и Шмидхеном. Теперь уже Локкарт не был так осторожен, как прежде. Он всячески поддерживал их намерение порвать с большевиками, говорил, что союзники помогут латышам добиться независимости Латвии, советовал создать «национальный латышский комитет» и обещал финансировать заговор. Чтобы связать Берзиня и Шмидхена с генералом Пулем, Локкарт заготовил три удостоверения, с которыми «заговорщики» должны были отправиться в расположение английских войск для переговоров. Эти документы с официальным гербом и печатью британской миссии были подписаны Локкартом. Они гласили: «Британская миссия, Москва, 17 августа, 1918 г. Всем британским военным властям в России.

Предъявитель сего… латышский стрелок направляется с ответственным поручением в Британскую штаб-квартиру в России. Обеспечивайте ему свободный проезд и оказывайте всемерное содействие. Р. Локкарт. Британский представитель в Москве».

Один экземпляр удостоверения был заполнен на имя Яна Яновича Буйкиса (на подлинную фамилию, имя и отчество Шмидхена), второй – на имя капитана Крыша Кранкаля. Вручив эти документы Берзиню, Локкарт в заключение беседы направил его к лейтенанту Сиднею Рейли, с которым предложил в дальнейшем держать связь.

Конечно, документы, собственноручно подписанные Локкартом, были тотчас же переданы в ВЧК. Они служили несомненным доказательством подрывной деятельности главы британской миссии.

Первая встреча Э. Берзиня с Сиднеем Рейли состоялась на Цветном бульваре. Английский разведчик стал обсуждать с ним вопрос об участии латышских стрелков в военных действиях союзнического десанта в Архангельске. Потом он перевел беседу на другую тему. Сидней Рейли в то время вынашивал план организации вооруженного антисоветского выступления в Москве и Петрограде. Главным элементом «плана» был захват большевистских лидеров в Москве во время заседания Совета Народных Комиссаров, которое должно было состояться 28 августа. Зная о том, что Берзинь командует латышскими стрелками, охраняющими Кремль и членов Советского правительства, Сидней Рейли предложил Берзиню организовать захват во время заседания всех членов Совета Народных Комиссаров, а также занять Государственный банк, Центральный телеграф, телефон и другие важные учреждения. На расходы по организации этого заговора он тут же вручил Э. Берзиню 700 тысяч рублей.

22 августа состоялось новое свидание Берзиня с английским разведчиком. Теперь они детально обсуждали план захвата Совета Народных Комиссаров. Разведчик особенно интересовался Председателем Совета Народных Комиссаров В. И. Лениным. По первоначальному плану предполагалось направить захваченных членов Совнаркома под конвоем в Архангельск, но Рейли изменил план. Он сказал Эдуарду Берзиню: «Ленин обладает удивительной способностью подходить к простому человеку. Можно быть уверенным, что за время поездки в Архангельск он сумеет склонить на свою сторону конвойных и те освободят его. Поэтому было бы наиболее верным Ленина немедленно после ареста расстрелять…». Во время этой встречи Сидней Рейли передал Э. Берзиню 200 тысяч рублей.

28 августа 1918 г., встретившись в третий раз с английским разведчиком, Берзинь получил задание выехать в Петроград и установить связь с петроградской группой заговорщиков. И снова он дал Берзиню «на содержание организации» 300 тысяч рублей. (Все полученные деньги, 1200 тысяч рублей, Э. Берзинь сдал в ВЧК.)

29 августа, выполняя «задание» Рейли, Берзинь прибыл в Петроград, явился на квартиру некой Е. М. Боюжовской (там он, между прочим, случайно обнаружил визитную карточку Сиднея Рейли, в которой был указан адрес одной из его московских явок – конспиративной квартиры в Шереметьевском переулке, 3 (ныне ул. Грановского). Через Боюжовскую Берзинь связался с петроградскими заговорщиками.

Между тем ВЧК располагала и другими данными, подтверждавшими подрывную деятельность дипломатов-заговорщиков. Среди них было письмо французского журналиста Рене Маршана на имя президента Французской Республики Пуанкаре. В письме говорилось: «Мне довелось присутствовать недавно на официозном собрании, вскрывшем самым неожиданным для меня образом огромную, тайную и в высшей степени опасную, на мой взгляд, работу… Я говорю о закрытом собрании, имевшем место в генеральном консульстве Соединенных Штатов… Присутствовали генеральный консул Соединенных Штатов господин Пуль и наш генеральный консул. Присутствовали союзные агенты… Случайно я был поставлен в курс замысла тем, что высказывали присутствующие агенты. Так, я узнал, что один английский агент подготовлял разрушение железнодорожного моста через реку Волхов, недалеко от Званки. Достаточно бросить взор на географическую карту, чтобы убедиться, что разрушение этого моста равносильно обречению на полный голод Петрограда, в таком случае город фактически оказался бы отрезанным от всяких сообщений с востоком, откуда прибывает весь хлеб, и без того крайне недостаточный для существования… Один французский агент присовокупил, что им уже сделаны попытки взорвать Череповецкий мост, что привело бы продовольствование Петрограда к таким же гибельным последствиям, как и разрушение моста у Званки, так как Череповец расположен на линии, соединяющей Петроград с восточными областями. Затем речь шла о разрушении рельсов на разных линиях… Я не распространяюсь, полагая, что уже достаточно сказал, чтобы на основании недвусмысленных фактов выяснить сформулированные мною выше тяжелые опасения. Я глубоко убежден, что дело идет не об изолированных починах отдельных агентов. Но даже подобные частные инициативы могут иметь единственный гибельный результат: бросить Россию во все более кровавую политическую и бесконечную борьбу, обрекая ее на нечеловеческие страдания от голода…»

Впоследствии Рене Маршан разъяснил: «В августе месяце 1918 г. генеральный консул (Гренар, который собирался тогда уезжать из России. – Д. Г.) сказал мне, что меня предполагают оставить в России в качестве политического информатора, чтобы я мог посылать доклады о политическом положении в стране, и при этом заявил, чтобы я зашел в пять часов вечера в здание американского консульства, где он познакомит меня до своего отъезда с некоторыми людьми, которые тоже будут оставлены в России. Я туда явился. Здесь американский генеральный консул представил мне как агента по экономическим вопросам гр. Каламатиано… Потом здесь же были английский лейтенант Рейли и Вертимон, которые мне были представлены несколько дней тому назад во французском консульстве как агенты по разрушению на Украине, Которая еще тогда была оккупирована немцами. На этом собрании, к моему большому удивлению, пришлось мне услышать совершенно для меня неожиданный план взятия Петрограда измором, путем взрыва мостов… на большой магистрали Москва – Петроград. Это на меня произвело колоссальное впечатление…. И несмотря на то, что для меня тогда было очень тяжело, потому что это значило вступление в открытую борьбу с режимом, с которым я был тогда всецело связан… я счел необходимым принять все меры, чтобы положить конец подобному лицемерию и подобной гадости. Я это сделал. С тех пор я открыто перешел в противоположный лагерь для борьбы против французского правительства, изменившего одновременно не только русскому, но и французскому народу, который никогда ему не давал и не мог дать подобных злодейских поручений».

В самый разгар распутывания нитей заговора послов, 30 августа, произошли чрезвычайные события – покушение на жизнь В. И. Ленина и убийство М. С. Урицкого. Надо было принять энергичные меры против представителей международного империализма, фактически находившегося в состоянии войны с Советской Россией. Имелось немало оснований считать их причастными к покушению на жизнь В. И. Ленина. Поэтому решено было ликвидировать заговор, даже если бы пришлось нарушить дипломатическую неприкосновенность иностранных разведчиков и заговорщиков. Заместитель председателя ВЧК Я. X. Петерс впоследствии писал: «…Предварительная работа по раскрытию этого заговора еще далеко не была доведена до конца. При продолжении работ… открылись бы все новые и новые данные, пролетариат увидел бы, как Локкарт, пользуясь правом экстерриториальности, организовывал поджоги, восстания, готовил взрывы… Но после ленинградских событий… необходимо было немедленно производить аресты». В Петроград выехал Ф. Э. Дзержинский, в Москве руководство операцией поручалось Я. X. Петерсу.

В 6 часов вечера 31 августа группа чекистов во главе с Гиллером оцепила здание английского посольства на Дворцовой набережной в Петрограде и заняла его нижний этаж. Когда чекисты поднимались на второй этаж, раздались выстрелы. Помощник комиссара Шейнкман был ранен в грудь, разведчик Янсон убит, следователь ЧК Бортновский ранен. Чекисты открыли ответный огонь (в результате оказался убитым морской атташе посольства разведчик Кроми) и затем заняли помещение посольства.

В тот же день чекисты произвели обыски и аресты среди сотрудников английской и французской дипломатических служб в Москве. Ночью 31 августа комендант Московского Кремля П. Д. Мальков по поручению ВЧК явился на квартиру Локкарта, произвел обыск и доставил английского дипломата и его помощника В. Л. Хикса в ВЧК. Я. X. Петерс спросил Локкарта, знает ли он Ф. Каплан, а затем предложил дать объяснения по поводу попытки подкупить командира советской воинской части Э. Берзиня, предъявив выданное британской миссией удостоверение на имя латышского «заговорщика», командированного в распоряжение английских войск. Локкарт, ссылаясь на правила дипломатической неприкосновенности, отказался давать объяснения. Много лет спустя в своей книге «Буря над Россией» Р. Локкарт, желая изобразить себя ловким разведчиком, «обманувшим» во время ареста чекистов, рассказывал: «В боковом кармане моего пиджака я внезапно нащупал свою записную книжку, в которую я вносил тайным шрифтом пометки о выплаченных мною суммах. Чекисты обыскали мою квартиру… но позабыли осмотреть то платье, которое мы надели на себя во время нашего ареста. Содержание этих записей было понятно только мне, но цифры могли в руках большевиков оказаться компрометирующим меня материалом… Мысль о записной книжке мучила меня. Как мне от нее избавиться?.. Я попросил у наших четырех караульных разрешения сходить в уборную. Разрешение мне было дано». Там незадачливый дипломат и избавился от компрометирующего его материала.

По указаниям Я. М. Свердлова и Г. В. Чичерина Локкарта отпустили из ВЧК.

Несмотря на принятые в ту ночь меры, иностранные шпионы Сидней Рейли, Анри Вертимон и Ксенофонт Каламатиано скрылись. В комнате Анри Вертимона, жившего в помещении католической гимназии при церкви Петра и Павла, нашли 18 фунтов 48 золотников пироксилина, 39 капсулей от динамитных шашек, шпионские шифры и карту Генерального штаба.

Чекисты устроили засаду на конспиративной квартире Сиднея Рейли в Шереметьевском переулке, где проживала актриса Елизавета Оттен. Здесь они задержали бывшую надзирательницу гимназии Марию Фриде, принесшую какой-то пакет, в котором оказался документ, подписанный: «№ 12». В нем говорилось о формировании дивизий Красной Армии в Воронеже, о графике работ Тульского оружейного завода, о количестве выпускаемой патронным заводом продукции, о том, что из-за нехватки хлопка производство боеприпасов сократилось в два раза… Выяснилось, что Мария Фриде служит в американском консульстве в Москве сестрой милосердия отряда Красного Креста и одновременно выполняет секретные поручения дипломатов-шпионов. Пакет, который она должна была вручить Сиднею Рейли через Елизавету Оттен, был получен ею от брата, Александра Фриде. В годы царизма он служил военным следователем Московского военно-окружного суда, а в послеоктябрьский период работал в управлении начальника военных сообщений.

Чекисты направились на квартиру Марии Фриде. Но как только мать Фриде увидела комиссара ВЧК, она выбежала с каким-то свертком, пытаясь скрыться. Сверток у нее отобрали и нашли в нем также шпионские материалы, принадлежавшие ее сыну, Александру Фриде. В донесении агента «№ 26» говорилось: «В Тамбове формирование частей Красной Армии протекает крайне медленно. Из 700 красноармейцев, готовых к отправке на фронт, 400 человек разбежались. В Липецке вообще отказались ехать на формирование, сказав, что будут защищать интересы Советов только в своем уезде. Здесь также полное отсутствие патронов, оружия и снарядов». В квартире Фриде нашли 50 тысяч рублей. Засада, оставленная в квартире сотрудниками ВЧК, вскоре задержала участника шпионской группы, бывшего чиновника московской таможни П. М. Солюса. Как оказалось впоследствии, это и был агент «№ 26».

Пойманный с поличным Фриде сознался в том, что он состоит на службе у американского разведчика Каламатиано и по его поручению собирает сведения об экономическом, политическом и военном положении Советской республики.

Среди знакомых Сиднея Рейли оказалась сотрудница ЦИК Ольга Старжевская, которой он дал 20 тысяч рублей на покупку обстановки и содержание квартиры, где намеревался устроить конспиративную явку. Через Старжевскую он рассчитывал получать сведения о работе советских учреждений. Рейли поддерживал близкое знакомство с заведующим автомобильным складом Московского военного округа Трестаром, который предоставлял ему в пользование автомобили.

Таковы были результаты первых дней расследования. Я. X. Петерс отмечает: «Было арестовано около 30 человек, но, за исключением брата и сестры Фриде и еще нескольких лиц, против которых были все данные, обвиняющие их в шпионаже, против остальных арестованных прямых улик не было».

Французское и английское правительства, западная буржуазная печать подняли шумную кампанию протеста против нарушений Советским правительством правил дипломатической неприкосновенности. В отместку англичане без всяких оснований арестовали в Лондоне представителя РСФСР М. М. Литвинова и его сотрудников. Совет Народных Комиссаров Северной коммуны в обращении «Ко всему цивилизованному миру» заклеймил позорную деятельность иностранных «дипломатов». «Неслыханные, чудовищные преступления совершаются на нашей земле, – говорилось в обращении. – Английская и французская буржуазия, кичащиеся своим мнимым демократизмом, взяли на себя задачу восстановления монархии в России… Англо-французскими шпионами кишмя кишат наши родные города. Мешки англо-французского золота употребляются на подкуп различных негодяев… Мы получили совершенно точные данные, что официальные английские представители подготовляют взрыв железнодорожных мостов около Званки и Череповца для того, чтобы отрезать нас от Перми и Вятки и тем оставить нас совсем без хлеба. Они готовят ряд взрывов наших фабрик и заводов, подготовляют крушения поездов, подготовили ряд террористических покушений… Мы не можем молчать, когда посольство превращается в конспиративную квартиру заговорщиков и убийц; когда официальные лица, живя на нашей территории, плетут сеть кровавых интриг и чудовищных преступлений против нашей страны».

Арест в Англии М. М. Литвинова и его сотрудников заставил Советское правительство вновь задержать Р. Локкарта в Москве. Народный комиссар по иностранным делам Г. В. Чичерин 7 сентября 1918 г. заявил иностранцам: «Дипломатические и военные представители Англии и Франции пользуются своим званием для организации на территории РСФСР заговоров, направленных к захвату Совета Народных Комиссаров с помощыб подкупа и агитации среди войсковых частей, к взрыву мостов, продовольственных складов и поездов. Данные… устанавливают с несомненностью тот факт, что нити заговора сходились в руках главы английской миссии Локкарта и его агентов. Равным образом установлено, что здание английского посольства в Петрограде фактически было превращено в конспиративную квартиру заговорщиков… Поэтому правительство РСФСР поставлено в необходимость создать для лиц, уличенных в заговорах, такие условия, при которых они были бы лишены возможности продолжать… свою преступную, с точки зрения международного права, деятельность». Далее народный комиссар от имени Советского правительства заявил: «Все интернированные представители английской и французской буржуазии, среди которых нет ни одного рабочего, будут немедленно освобождены, как только русские граждане в Англии и во Франции и в районах оккупации союзных войск и чехословаков не будут больше подвергаться репрессиям и преследованиям. Английские и французские граждане будут иметь возможность немедленно покинуть территорию России, когда эту же возможность получат российские граждане в Англии и во Франции. Дипломатические представители той и другой страны, и в том числе глава заговорщиков Локкарт, одновременно будут пользоваться возможностью возвращения на родину…»

Пока шла дипломатическая переписка, многие из заговорщиков-дипломатов (в том числе французский генеральный консул Гренар, генерал Лавернь и другие) укрылись в помещении нейтрального норвежского посольства и отсиживались там. За ними было установлено наблюдение.

Однажды сотрудники ВЧК задержали гражданина, который пытался проникнуть в норвежское посольство. Задержанный предъявил паспорт на имя студента С. Н. Серповского. В действительности это был разыскиваемый американский агент Ксенофонт Каламатиано. Его доставили в ВЧК. Петерс и Кингисепп во время допроса Каламатиано обратили внимание на его массивную трость и решили ее осмотреть. Внутри ее они обнаружили массу записок, шифровок и расписок в получении денег. В трости Каламатиано оказалась тайная шпионская канцелярия. Необходимо было лишь выяснить, какие фамилии скрываются под номерами, которые находились на расписках в получении денег. Таких номеров было до тридцати. Каламатиано, убедившись в том, что он окончательно провалился, вынужден был давать объяснения и расшифровывать фамилии, скрывавшиеся под номерами. Оказалось, что и сам Каламатиано имел шпионский номер. Его агенты адресовали свои донесения на имя «№ 15», под которым значился их шпионский шеф – Каламатиано. Этот опытный разведчик разработал инструкцию для агентов, в которой, между прочим, говорилось: «В сообщениях следует зашифровывать особо важные данные следующим образом: номера войск обозначаются как количество пудов сахара и патоки, а также цена на них. Дух войск – положение в сахарной промышленности. Номера артиллерийских частей – мануфактура и цены на нее. Дезертирство из рядов Красной Армии – эмиграция на Украину». И эта инструкция была найдена в шпионской трости. Поддельный паспорт на имя студента Петроградского университета С. Н. Серповского, по которому скрывался Каламатиано, был изготовлен для него агентом А. К. Хвалынским по поручению А. Фриде.

После ареста Каламатиано на квартире, где он проживал под именем Серповского, чекисты устроили засаду. Вскоре сюда явился какой-то неизвестный. Дежуривший в квартире чекист «приветливо» встретил его. Тот спрашивал Каламатиано. Как оказалось, это был чех Йозеф Пшеничка, доставивший для Каламатиано письмо от командования Чехословацкого корпуса, содержавшее важную информацию.

Действуя заодно с союзными разведчиками – Сиднеем Рейли и Вертимоном и прикрываясь вывеской американских коммерческих фирм, а когда нужно, и поддельными документами, Каламатиано вербовал для службы в американской разведке людей, которые за плату поставляли сведения об экономическом, политическом и военном положении Советской республики. В эту шпионскую сеть входили: его ближайший помощник А. В. Фриде, бывший генерал-майор А. А. Загряжский, бывший чиновник московской таможни П. М. Солюс, бывший полковник Генерального штаба Е. М. Голицын, студент университета А. К. Хвалынский, журналист Д. А. Ишевский, служащий Центропленбежа[22] Л. А. Иванов, бывший офицер А. В. Потемкин и другие.

Представление о характере сотрудничества Каламатиано со своими осведомителями и о моральном облике последних дает, между прочим, найденное при обыске у Каламатиано письмо агента Ишевского, адресованное Каламатиано. «С первых же ваших слов я заключил, – писал Ишевский, – что «фирма» и «условия транспорта» есть не что иное, как маска, прикрывающая политическую и военную разведку. В этом направлении я стал вести наблюдения во время моей командировки. Но каково было мое удивление, когда я, по возвращении в Москву, узнаю от вас, что в моих услугах не нуждаются. Получили то, что было нужно, и дали гроши, которые получают курьеры теперешних министерств… Человек в надежде на будущие перспективы рисковал многим, сидел под арестом, работал… И за все – 600 рублей и «уходи вон!». Нет, к своим секретным агентам другие государства так не относятся, и в полном сознании своей моральной правоты… я требую восстановления справедливости. Я свое требование – получить 4500 рублей – готов поддержать имеющимися в моем распоряжении средствами».

Полученные при расследовании дела о заговоре Локкарта данные, не давали все же полного представления о подрывной деятельности «союзных» послов против Советской России. Впоследствии стали известны и другие факты.

Благодаря мерам, принятым Советским правительством, преступная деятельность иностранных шпионов, скрывавшихся под маской дипломатов, в значительной степени была пресечена.

Ликвидация преступных анархистских групп

Серьезную дезорганизацию в жизнь страны вносили в то время анархисты. Небольшие их группы приняли участие в Октябрьской революции; некоторые из них, увлеченные общенародным революционным подъемом, храбро сражались за победу Октября.

Однако анархисты по-прежнему не признавали какой бы то ни было государственной власти, не делали различия между буржуазным и Советским государством. Многие из них требовали немедленного перехода к «безгосударственному» строю. Некоторые группы анархистов хотя и изъявляли готовность сотрудничать с большевиками, участвовать в советской работе, но выступали против ленинского принципа демократического централизма, добивались децентрализации государственного управления, не признавали национализации и требовали передать заводы и фабрики в собственность тех, кто на них работает. В ряде городов анархисты под предлогом «защиты революции» создавали вооруженные отряды, которые фактически занимались экспроприациями, добыванием средств «на нужды организации». В анархистские группы потянулись преступные элементы, грабившие лавки, склады, магазины, частные квартиры.

31 января 1918 г. анархисты Лев Черный (П. Д. Турчанинов), Михаил Крупенин, В. Бармаш и Абба Гордин образовали «Совет Московской федерации анархистских групп» и самовольно заняли для этой организации помещение бывшего купеческого клуба в Москве. Целью своей организации они провозгласили распространение анархистских учений и привлечение новых членов в анархистские группы. Совет федерации создал вооруженный отряд под названием «Черная гвардия» якобы для борьбы с контрреволюцией и буржуазией. Под влиянием «Совета федерации» в Москве стали быстро расти анархистские группы, носившие разные названия – «Ураган», «Авангард», «Борцы», «Студенческая группа», «Коммуна Морозова», «Десма». Некоторые из них признавали федерацию как центральную, объединяющую организацию, другие не признавали. К началу апреля группки анархистов занимали в городе около 20 особняков. Многие члены этих групп никакого представления об анархизме как идейном течении не имели, их привлекала возможность, прикрываясь анархистским флагом, совершать темные дела. Нередко под видом анархистских создавались настоящие уголовные шайки. Вскоре уголовники появились и в самой «Черной гвардии». Под предлогом производства обысков у контрреволюционеров они совершали кражи и грабежи. «Совет федерации», конечно, знал об этих преступлениях, но никакой борьбы с ними не вел.

Такое же положение было и в Петрограде. Анархисты и здесь самочинно занимали помещения для своих организаций, грабили квартиры. Захватив на Васильевском острове особняк бывшего барона, миллионера Гинцбурга, анархисты вывезли мебель, ковры, дорогие картины, гобелены, зеркала и т. п. В ряде помещений, занятых анархистами, создавались склады оружия.

Одна из петроградских анархистских газет – «Буревестник» – пыталась даже «теоретически» обосновать неизбежность участия преступных элементов в анархистских группах. «За нами идет целая армия преступности, – писала она. – Мы это хорошо знаем. Почему же мы идем вместе? Вернее, почему они идут под нашим прикрытием? У нас с внешней стороны одна цель: мы разрушаем современное общество, и они разрушают. Мы выше современного общества, а они ниже. Но мы с глубоким презрением к современному обществу протягиваем руку этим преступникам. У нас общий враг – современное общество… Мы приветствуем всякое разрушение, всякий удар, наносимый нашему врагу. Разите его, доконайте его – вот возгласы поощрения, издаваемые нами при всяком покушении, при всяком посягательстве на современное общество».

Такова была «идеология» многих анархистов. А вот один из примеров их «практики». В апреле несколько анархистов из «Всероссийской федерации анархистов-коммунистов» во главе с Ф. Г. Горбовым явились в частную московскую контору торгового товарищества «Кавказ и Меркурий». Предъявив мандат от анархистской федерации, они потребовали выдачи всего опиума, хранившегося на складе, для того, чтобы, по их словам, уничтожить его как вредный для общества продукт. Погрузив опиум на подводу, анархисты вывезли его. Об этом происшествии сообщили в ВЧК. По указанию Ф. Э. Дзержинского и при его личном участии чекисты произвели обыск в гостинице «Метрополь», где жил Ф. Г. Горбов, являвшийся членом ВЦИК от анархистской федерации. Чекисты нашли несколько бомб, револьверы и крупную сумму денег, принадлежавших федерации. Горбова арестовали. В той же гостинице был арестован и другой участник «операции» с опиумом – А. Светлов, у которого также обнаружили револьверы, бомбы, патроны, бинты и запасы остродефицитных в то время чая, круп и других продуктов. Наконец, чекисты нашли у спекулянта Журинского вывезенный анархистами со склада товарищества «Кавказ и Меркурий» опиум – 200 пакетов по 10 фунтов каждый. Весь опиум был продан спекулянту за 100 тысяч рублей. Деньги получил анархист актер Мамонт Дальский (Неелов).

Дезорганизаторские, преступные действия анархистских групп не могли быть терпимы Советской властью. В ночь на 12 апреля чекисты с помощью красноармейцев разоружили в Москве различные анархиствующие группы и арестовали около 400 человек. В разъяснении ВЧК говорилось, что эта операция была направлена против бандитов и уголовников. Всех анархистов, не причастных к грабежам и уголовщине, освобождали. Но оказалось, что таких среди арестованных было не более пяти процентов.

Полное представление о «деятельности» арестованных членов анархистских групп дает следующее сообщение ВЧК: «Отделом при ВЧК по борьбе с преступностью ведется в настоящее время интенсивная работа по очищению Москвы от преступного элемента. Значительная часть из обнаруживаемых преступников – это лица, так или иначе примазавшиеся к идейному течению анархизма. Расстрелянный недавно изверг – главарь шайки «Граком» Лапшин-Липкович – на допросе выдавал многих своих товарищей, и по его указанию еще до сих пор открываются возмутительные по своей дерзости грандиозные преступления, участниками которых были члены групп «анархистской» платформы. Лапшин-Липкович, как известно, во время одной «экспроприации» замучил бесчеловечной пыткой Батурина, скальпировав свою жертву, поливая рану одеколоном, пытаясь таким способом вырвать у Батурина признание, где спрятаны деньги. Из допроса, между прочим, выяснилось, что этот Лапшин на одном из собраний «анархистских» групп требовал, чтобы все члены групп разных наименований признавали своим кредо безграничное право реквизиций и конфискаций. Предлагалось товарищам, не согласным с такими постановлениями, высказываться. Однако на собрании не нашлось ни одного, который бы высказался хотя бы за ограничительное право конфискации. Многие группы действовали в контакте, совместно устраивали грабежи. Таковы были группы: 1-й Самарский отряд, 2-й отряд, «Граком», «Буря» и др. Членами этих групп были совершены десятки грабежей на миллионные суммы… Из преступников на месте преступления захвачены: С. Кузин, С. Захаров, В. Матейчик. Первые двое из них, принадлежавшие к организованной шайке, захвачены во время вооруженного грабежа по Цветному бульвару, № 21, а последний – при грабеже в Барашевском переулке, где оказал вооруженное сопротивление». Сознались в совершенных преступлениях И. Д. Слоп, И. Т. Зильберман, А. С. Данилин, В. Спаков, А. А. Бойцов, И. Г. Цулукидзе, А. Андреев («Зюдик»), С. Г. Кузин, С. Захаров, В. П. Матейчик и И. Е. Баранов.

Бандиты были расстреляны.

Решительные меры, принятые ВЧК против «анархиствующих» бандитов в Москве, Петрограде, Саратове, Воронеже и других городах, оздоровили обстановку и нанесли серьезный удар по сползавшим на контрреволюционный путь анархистским группам.

Под флагом борьбы за «учредиловскую демократию»

Одной из главных антисоветских сил в первые месяцы после победы Великой Октябрьской социалистической революции выступала партия эсеров.

VIII совет партии правых социалистов-революциоперов, состоявшийся 7—14 мая 1918 г., провозгласил официальной линией партии подготовку вооруженного восстания против Советской власти и образование «демократического правительства», которое должно быть избрано Учредительным собранием. Совет правых эсеров признал также необходимым добиваться возобновления войны с Германией в союзе с правительствами стран англо-французской коалиции и США и считал «приемлемым в стратегических целях» приглашение в Россию войск Антанты.

В течение лета 1918 г. правые эсеры с помощью международного империализма стремились осуществить эти свои замыслы. Как уже отмечалось, в Самаре, занятой чехословацкими мятежниками, они образовали Комуч и открыли фронт гражданской войны против Советской власти. Вся деятельность партии эсеров в советском тылу, как признал впоследствии член ЦК этой партии Д. Д. Донской, направлялась «в русло поддержки образовавшегося Восточного фронта, в русло содействия приближению войск Комитета членов Учредительного собрания на Запад… в русло ведения вооруженной борьбы против Советской власти». Эсеровские организации, свидетельствовал Донской, «имели своей задачей облегчить продвижение народной армии (так эсеры называли антисоветскую армию, созданную «учредиловским правительством». – Д. Г.) и в случае ее прихода подготовить на данном месте, к моменту ее прихода, восстание».

Антисоветские позиции после Октября заняли и меньшевики. Они считали, что Россия по своему экономическому развитию представляет собой «незрелую», «отсталую» страну, весьма далекую от социализма, что ей предстоит после свержения самодержавия пройти длительный путь капиталистического развития, «дозревания» до социалистической революции. После Февральской революции 1917 г. в блоке с эсерами и кадетами меньшевики вошли в буржуазное Временное правительство и боролись с большевистской партией, пытаясь предотвратить надвигавшуюся пролетарскую революцию. Став врагами Советской власти, многие из них принимали участие в восстаниях и мятежах, которые весною и летом 1918 г. прокатились по стране; некоторые меньшевики входили и в состав образовавшихся тогда антисоветских эсеровских «правительств».

Пользуясь старыми связями в профессиональных союзах, меньшевики пытались разработать «особые» методы борьбы с Советской властью. Так, они утверждали, что Советы лишь общественные организации рабочего класса (а не органы власти) и должны представлять его узкопрофессиональные интересы.

В противовес Советам меньшевики требовали созвать «беспартийные рабочие конференции», «Всероссийский рабочий съезд», которые могли бы «оказывать влияние» на правительство, отстаивая профессиональные интересы. Такое противопоставление «беспартийных конференций» Советам должно было, по мысли меньшевистских лидеров, оторвать рабочий класс от большевиков и Советской власти.

Во время наступления немцев, в конце февраля 1918 г., меньшевики развернули в Петрограде антисоветскую агитацию, обвиняя большевиков и Советское правительство во всех бедах и предлагая созвать без ведома и участия советских организаций беспартийное «Чрезвычайное собрание уполномоченных фабрик и заводов». Для подготовки этого собрания, которое открылось 13 марта 1918 г. в Петрограде в клубе меньшевиков, они создали специальное оргбюро.

На собрание явились «представители беспартийных рабочих», и среди них видные меньшевики и эсеры. Председателем собрания был избран правый эсер Е. С. Берг, который во вступительном слове поставил перед собравшимися задачу «создать рабочий орган для оформления общественного мнения и объединения воли петроградского пролетариата».

После ряда крикливых выступлений инициаторов сборища была принята антисоветская «декларация», в которой речь шла не об экономических и профессиональных, а о политических требованиях антисоветского характера: 1) не утверждать мирный договор с Германией; 2) добиться отставки Совета Народных Комиссаров; 3) обеспечить немедленный созыв Учредительного собрания и передачу ему всей власти в стране.

Однако даже среди специально подобранных меньшевиками участников собрания не было единодушия по поводу данной «декларации». Присутствовавшие отмечали явную «меньшевистскую партийность» этого «беспартийного собрания».

Наконец, собрание избрало постоянное бюро для руководства работой организации в составе Каммермахера, Берга, Смирнова и других меньшевиков и эсеров. Это бюро, между прочим, должно было подготовить созыв «Всероссийского съезда уполномоченных от беспартийных рабочих» и всеобщую антисоветскую забастовку.

В Москве меньшевики в конце марта 1918 г. также начали подпольную работу по созыву собрания уполномоченных от фабрик и заводов города. 13 июня 1918 г. в клубе Александровской железной дороги под предлогом обсуждения продовольственного вопроса состоялось такое же, как и в Петрограде, «беспартийное собрание». На нем присутствовало 59 человек, в том числе 44 меньшевика и эсера. Среди делегатов находились М. С. Каммермахер-Кефали, секретарь Московского комитета партии меньшевиков Г. Д. Кучин и другие меньшевистские деятели. Организаторы сборища, назвавшие его «Чрезвычайным собранием представителей фабрик и заводов Москвы», выступали с антисоветскими речами, требовали созыва Учредительного собрания и призывали к забастовкам.

Открытая антисоветская деятельность правых эсеров и меньшевиков вынудила ВЧК принять меры. 10 июня чекисты установили, что на Николаевской улице в Петрограде происходит нелегальное собрание, и арестовали присутствовавших на нем 10 сотрудников военной комиссии эсеровского ЦК партии, в том числе руководителя комиссии Р. Р. Леппера. Выяснилось, что комиссия собирала сведения о расположении, численности и моральном состоянии красноармейских частей, вербовала и направляла людей в районы мятежей для участия в военных действиях протии Красной Армии. Она пользовалась поддельными документами, печатями, бланками красноармейских частей и издавала антисоветские прокламации.

13 июня чекисты арестовали и участников меньшевистского «беспартийного собрания» в Москве.

А 14 июня ВЦИК, заслушав доклад ВЧК (его сделал М. Я. Лацис), постановил:

«Принимая во внимание… что представители партий – социалистов-революционеров (правых и центра) и меньшевиков, вплоть до самых ответственных, изобличены в организации вооруженных выступлений против рабочих и крестьян в союзе с явными контрреволюционерами – на Дону с Калединым и Корниловым, на Урале с Дутовым, в Сибири с Семеновым, Хорватом и Колчаком и, наконец, в последние дни с чехословаками и примкнувшими к последним черносотенцами… исключить из своего состава представителей партий социалистов-революционеров (правых и центра) и меньшевиков, а также предложить всем Советам рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов удалить представителей этих фракций из своей среды».

Эсеры и меньшевики с еще большим ожесточением продолжали подрывную деятельность.

Меньшевистский организационный комитет по созыву «Всероссийского съезда уполномоченных от беспартийных рабочих», избранный на петроградском «собрании уполномоченных» в марте, назначил на 2 июля всеобщую забастовку в Петрограде. Но питерский пролетариат отказался участвовать в этой меньшевистской затее: все заводы и фабрики в этот день работали.

21 июля в Москве собралось около 40 меньшевиков, эсеров, бундовцев. Они объявили себя «Всероссийской конференцией уполномоченных беспартийных рабочих» и приняли две резолюции. Одна требовала «прекращения опытов социализации и национализации», создания условий для привлечения в промышленность русских и иностранных капиталов «на началах свободной конкуренции». Другая основной политической задачей рабочего класса провозглашала «борьбу за низвержение Советской власти и восстановление демократического строя». 23 июля участники конференции были арестованы.

В августе отдел военного контроля и чрезвычайная комиссия 4-й армии Восточного фронта ликвидировали в этой армии заговор, имевший целью открыть фронт уральским казакам. Во главе заговора стояли бывший штабс-ротмистр царской армии Е. Е. Буренин, занимавший должность дежурного генерала 4-й армии, командир 2-го кавалерийского полка Бредихин и другие лица. Эта контрреволюционная группа намеревалась в ночь на 20 августа вывести кавалерийский полк Бредихина за окопы и сообщить противнику пароль. Казаки под видом красноармейцев должны были проникнуть в расположение советских войск и открыть фронт для общего наступления, а руководители заговора – захватить штаб армии. Буренин имел связи с некоторыми бывшими местными помещиками, которые снабжали его денежными средствами для организации заговора и подкупа командиров армии.

Незадолго до намеченного контрреволюционного выступления Буренин выехал на фронт к командиру Уральской дивизии Ярославу Штромбаху и попытался вовлечь его в авантюру. За участие в заговоре Бурения предложил ему 2 тысячи рублей золотом. Категорически отклонив это предложение, Штромбах арестовал Буренина, сообщил о заговоре представителям отдела военного контроля и послал вооруженный отряд на защиту штаба армии. Политический комиссар и одновременно председатель Чрезвычайной комиссии при штабе 4-й армии П. Г. Петровский (сын известного старого большевика Г. И. Петровского) вместе с другими руководителями штаба своевременно принял необходимые меры. Главари заговора были арестованы, выступление предупреждено. Расследование по этому делу вели органы Чрезвычайной комиссии Восточного фронта. Участники заговора, в том числе Буренин, были расстреляны. Бредихину удалось бежать к казакам.

Полагая, что заговор имеет более глубокие корни, чекисты продолжали наблюдение за теми, кто внушал подозрение, и тщательно допрашивали захваченных в плен.

В октябре 1918 г. был пленен белый офицер Николай Ракин, рассказавший, что до полуторамесячной службы в белой армии он жил в Саратове, где и был завербован представителями тайной организации. Завербовавший его Н. И. Панфилов предложил ему выехать в Покровск Саратовской губернии и явиться к П. В. Поспелову, который должен был переправить его через фронт к белым. 15 августа Ракин прибыл к Поспелову. Последний вначале предложил ему поступить на службу в Красную Армию, во 2-й кавалерийский полк, которым командовал уже упоминавшийся участник заговора Бредихин, и лишь затем согласился переправить через фронт.

На основании показаний Ракина чекисты в Саратове арестовали Панфилова (оказавшегося эсером) и некоего С. М. Максимова, жившего в его квартире под именем В. С. Люблинского. Максимов рассказал, что в мае, приехав в Петроград, он познакомился с шофером Шульинским, который предложил ему «работу» и представил некоему Ганжонкову[23]. Ганжонков свел его с «Виктором Борисовичем», а последний направил в дом № 22 по Литейному проспекту, где помещался эсеровский клуб. Здесь Максимов встретился с Е. А. Ивановой, которая порекомендовала ему поехать в Москву и выдала на дорогу деньги и фальшивые документы. Прибыв 27 июня в Москву, Максимов явился по указанному адресу к Н. В. Скуридиной, получил от нее адрес и пароль и выехал в Саратов. Там через разных лиц он и нашел Панфилова, занимавшегося отправкой завербованных лиц в белогвардейскую армию. Максимов сблизился с ним и стал одним из активных членов подпольной организации.

Помимо вербовки и отправки бывших офицеров в район расположения белой армии заговорщики занимались засылкой своих людей в советские воинские части. Таким путем комплектовались контрреволюционными кадрами 2-й кавалерийский полк, с помощью которого Буренин намеревался открыть фронт казакам, батальон связи при штабе 4-й армии и 3-я минно-подрывная рота. Заговорщики собирали шпионские сведения для передачи противнику, готовили взрывы мостов и крушения воинских поездов.

Так на основании показаний Ракина, Максимова, Панфилова и других была раскрыта подпольная эсеровская антисоветская организация. Во главе заговорщиков стояли видные эсеры – И. С. Куликовский[24], Д. И. Нечкин, Г. И. Васильев, В. К. Рейзнер. Они-то и вовлекали белогвардейцев в деятельность своей организации. К примеру, под видом артели грузчиков была создана железнодорожная группа во главе с эсерами Д. И. Нечкиным и И. Г. Львицыным, занимавшаяся подготовкой крушений поездов. В качестве исполнителей в этой группе действовали бывшие офицеры В. М. Трынкин, В. М. Горбунов и другие «грузчики».

Расследование дела саратовской организации позволило чекистам раскрыть петроградскую и московскую подпольные эсеровские организации.

В обвинительном заключении по этому делу, составленном Н. В. Крыленко, говорилось: И. С. Куликовский, Д. И. Нечкин, Г. И. Васильев, В. К. Рейзнер и Н. И. Панфилов обвиняются «в том, что они, будучи членами партии социалистов-революционеров (правых), т. е. лицами, называющими себя убежденными социалистами и сторонниками, следовательно, интересов рабочего класса и трудового крестьянства, сознательно, по взаимному между собою соглашению, вошли в тайную организацию, имевшую свои отделения в Москве, Петрограде, Аткарске, Покровске (ныне Энгельс) и других городах… в целях свержения власти рабоче-крестьянского правительства в России, для чего, пользуясь имевшимися в их распоряжении паспортными бланками, подложными документами, а также динамитом и другими взрывчатыми веществами и при помощи личных связей и знакомств с отдельными лицами, занимавшими те или другие посты в Рабоче-Крестьянской Красной Армии, систематически занимались транспортировкой своих сторонников из явно белогвардейских элементов, из состава бывшего офицерства, по ту сторону фронта, к чехословакам, в целях нанесения наибольшего ущерба Советской власти путем оказания военной помощи внешнему неприятелю; во-вторых, в тех же целях занимались транспортированием взрывчатых веществ из Петрограда в Саратов, в целях организации железнодорожных крушений, взрыва мостов и повреждения железнодорожных путей, пользуясь для этих целей теми же белогвардейскими элементами или привлеченными ими рабочими, привлекая их на службу в товарную станцию в Саратов и понуждая их собирать и засим подпиливать железнодорожные гайки; в-третьих, в тех же целях, при помощи связи с воинскими частями, занимались насыщением красноармейских частей своими сторонниками, а именно: 2-го кавалерийского полка, 3-й минно-подрывной роты и службы связи и штаба 4-й армии… в-четвертых, распространяли при помощи своих сторонников контрреволюционного содержания литературу среди воинских частей в тех же целях подготовки свержения Советского правительства…»

Еще 34 членам подпольной эсеровской организации предъявлялись обвинения в соучастии в контрреволюционной деятельности. Трудящиеся еще раз убедились в контрреволюционном характере эсеровского псевдосоциализма.

Левоэсеровский мятеж. Измена Муравьева

Левые социалисты-революционеры после Октябрьской революции порвали с правым большинством своей партии. В конце ноября – начале декабря 1917 г. они вошли в состав Советского правительства. Вскоре, однако, они начали борьбу с большевистским руководством, выступив против заключения Брестского мира. Когда же IV Всероссийский съезд Советов в марте 1918 г. большинством голосов ратифицировал мирный договор, левые эсеры вышли из состава Совета Народных Комиссаров (они остались, однако, в составе ВЦИК и в других советских учреждениях, в том числе и в Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией). Возникли разногласия и по другим вопросам политики Советской власти.

4 июля в Москве открылся V Всероссийский съезд Советов. Левые эсеры вели себя крайне агрессивно. Они выступили против организации в деревне комитетов бедноты, против посылки туда продовольственных отрядов и против других мероприятий Советской власти. Не считаясь с тяжелым состоянием страны, разоренной изнурительной четырехлетней войной, левоэсеровские лидеры истерически призывали к разрыву мирного договора с Германией и возобновлению военных действий.

6 июля, около двух часов дня, в германское посольство в Москве явились двое неизвестных. Один из них назвался членом ВЧК Блюмкиным, а другой – членом революционного трибунала Андреевым. Они предъявили удостоверение с печатью ВЧК, подписанное председателем ВЧК Ф. Э. Дзержинским и секретарем И. К. Ксенофонтовым, и требовали личного свидания с Мирбахом для переговоров по служебному делу. Мирбах после некоторого колебания согласился принять явившихся. В приемной посольства собрались Мирбах и его сотрудники – советник К. Рицлер и лейтенант Мюллер. Блюмкин стал рассказывать о деле арестованного ВЧК по обвинению в шпионаже офицера австрийской армии Роберта Мирбаха, являвшегося будто бы племянником посла. Мирбах, прервав Блюмкина, заявил, что это дело его не интересует. Тогда Блюмкин спросил:

– Видимо, графу интересно, какие меры будут приняты с нашей стороны?

Вслед за этим Блюмкин и Андреев вскочили с мест и открыли стрельбу. Мирбах кинулся из комнаты, но Блюмкин последовал за ним и бросил бомбу. Мирбах был убит, а его сотрудники ранены. Воспользовавшись поднявшейся суматохой, террористы выскочили через окно во двор и скрылись, уехав в ожидавшем их автомобиле.

Это чрезвычайное происшествие было чревато серьезными политическими осложнениями. Убийство германского посла лицами, назвавшимися работниками советских органов, могло отразиться на взаимоотношениях между Советским и германским правительствами. Столь нужный тогда стране мир ставился под угрозу.

Яков Григорьевич Блюмкин (1900–1929) – российский революционер и террорист, член партии эсеров, советский разведчик и государственный деятель, авантюрист

В тот же день В. И. Ленин вместе с Я. М. Свердловым приехал в германское посольство и, выразив соболезнование от имени Советского правительства, заявил, что дело об убийстве будет немедленно расследовано и виновные понесут заслуженную кару.

Для расследования происшедшего в посольство прибыл председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский. Осмотрев оставленное убийцами удостоверение, он установил, что подписи на нем подделаны, хотя печать ВЧК и бланк удостоверения – подлинные. Яков Блюмкин был известен Дзержинскому; левый эсер, он работал тогда в ВЧК начальником секретного отдела, а Николай Андреев был фотографом ВЧК. Возникло подозрение, что убийство Мир-баха является левоэсеровской провокацией.

Сотрудники ВЧК узнали, что Блюмкин скрывается в отряде ВЧК, находившемся под командованием левого эсера Д. И. Попова в Трехсвятительском переулке (ныне Б. Вузовский пер.). Чекисты потребовали выдачи Блюмкина, но Попов ответил отказом. Тогда Ф. Э. Дзержинский сам отправился в отряд. В докладе правительству он рассказывал: «…в сопровождении нескольких десятков вооруженных матросов подошли ко мне члены ЦК левые эсеры Прошьян и Карелин, заявив мне, что я напрасно ищу Блюмкина… что Блюмкин убил графа Мирбаха по распоряжению ЦК партии эсеров. В ответ на это заявление я объявил Прошьяна и Карелина арестованными, сказав присутствовавшему при этом начальнику отряда Попову, что если он, как подчиненный мне, не подчинится и не выдаст их, то я моментально пущу ему пулю в лоб, как изменнику.

Прошьян и Карелин тут же заявили, что они повинуются моему приказанию, но, вместо того чтобы пойти в мой автомобиль, они вошли в соседнюю комнату, где заседал ЦК, и вызвали Спиридонову, Саблина, Камкова, Черепанова, Александровича, Трутовского и начальника их боевой дружины Фишмана и других. Меня окружили со всех сторон матросы; вышел Саблин и приказал мне сдать оружие. Тогда я обратился к окружающим матросам и сказал: позволят ли они, чтобы какой-то господин разоружил меня, председателя ЧК, в отряде которой они состоят. Матросы заколебались. Тогда Саблин, приведший 50 матросов из соседней комнаты, при помощи Прошьяна (который схватил меня за руки) обезоружил меня. После того, когда отняли у нас оружие, Черепанов и Саблин с триумфом сказали: вы стоите перед совершившимся фактом. Брестский договор сорван, война с Германией неизбежна».

Таким образом, в первые же часы после убийства Мирбаха стало известно, что этот террористический акт совершили по решению ЦК партии левых эсеров лица, работавшие в ВЧК. Более того, в отряде ВЧК обосновался штаб левоэсеровских заговорщиков – их Центральный комитет. Среди заговорщиков был и заместитель председателя ВЧК левый эсер В. А. Александрович. Это он использовал вверенную ему по службе печать ВЧК для изготовления подложного удостоверения, которое Блюмкин и Андреев предъявили в германском посольстве.

Арестовав Ф. Э. Дзержинского, мятежники объявили его заложником для обеспечения безопасности лидера левых эсеров М. А. Спиридоновой, отправившейся на заседание V Всероссийского съезда Советов. Они выпустили прокламацию и разослали агитаторов в части Московского гарнизона, рассчитывая найти поддержку у красноармейцев. Левые эсеры уверяли, что убили германского посла, чтобы защитить русский трудовой народ, социалистическую революцию и Советскую власть от международного империализма. Они клеветнически утверждали, что большевистское правительство, испугавшись империалистов, ведет соглашательскую политику.

Как выяснилось впоследствии, левые эсеры действовали в соответствии с принятым Центральным комитетом их партии 24 июня секретным постановлением, в котором признавалось необходимым «в самый короткий срок положить конец так называемой передышке, создавшейся благодаря ратификации большевистским правительством Брестского мира». В этих целях ЦК партии левых эсеров решил организовать «ряд террористических актов в отношении виднейших представителей германского империализма», а в случае принятия Советским правительством мер противодействия «прибегнуть к вооруженной обороне занятых позиций». Одновременно левоэсеровское руководство намеревалось развернуть активную работу на местах и захватить там в свои руки власть.

Осуществляя тактику так называемой «вооруженной обороны занятых позиций», левые эсеры вступили в вооруженную борьбу с Советской властью. Они мобилизовали силы и стали стягивать в Москву свои периферийные боевые дружины[25]. Заговорщики выставили в Москве патрули, задерживали автомобили, арестовывали большевиков – ответственных работников (всего было арестовано 27 человек). Пользуясь тем, что отряд Попова нес охрану ВЧК, они арестовали М. Я. Лациса, назначенного, после того как эсерами был задержан Ф. Э. Дзержинский, председателем ВЧК, захватили председателя Московского Совета П. Г. Смидовича и объявили их заложниками. Член ЦК партии левых эсеров П. П. Прошьян прибыл в занятое отрядом Попова помещение Центрального телеграфа на Мясницкой улице (ныне ул. Кирова) и стал передавать оттуда воззвания заговорщиков. Член ЦИК Всероссийского почтово-телеграфного союза левый эсер В. В. Лихобадин даже издал приказ, в котором объявил левых эсеров «правящей в настоящее время» партией и предписал задерживать все телеграммы за подписями Ленина и Свердлова.

Псевдореволюционная авантюра левых эсеров могла иметь гибельные последствия для революции и Советской власти. Срывая мирный договор с Германией и втягивая Советскую Россию в войну с тогда еще сильным германским империализмом, они ставили под угрозу революционные завоевания рабочих и крестьян России.

Опасность левоэсеровского мятежа усиливалась тем, что в той острой политической обстановке он мог активизировать белогвардейские силы. Советское правительство приняло решительные меры к подавлению мятежа. По указанию Ленина на борьбу были мобилизованы большевистские партийные организации и верные революции воинские части. Общее руководство ликвидацией мятежа было поручено Н. И. Подвойскому и комиссару Московского военного округа Н. И. Муралову, а непосредственное командование войсками – начальнику латышской дивизии И. И. Вацетису. Все левоэсеровские делегаты Всероссийского съезда Советов во главе с М. А. Спиридоновой были изолированы. Рано утром 7 июля начались военные действия против мятежников. После того как советские войска обстреляли здание, которое занимал отряд Попова, мятежники стали разбегаться и сдаваться в плен. Захваченные левыми эсерами заложники были освобождены самими караульными.

В официальном правительственном сообщении говорилось: «Ликвидация мятежа была вполне достойна первоначального замысла и всего хода этой постыдной авантюры… Поставя перед собой такую цель, как захват государственной власти, вожди левых эсеров, по-видимому, совершенно не оценивали размеров и значения этой совершенно непосильной для них задачи. Мятежники после ничтожных попыток сопротивления начали посылать в разных направлениях парламентеров, а затем перешли к беспорядочному отступлению». К двум часам дня мятеж был подавлен.

При ликвидации мятежа были задержаны один из организаторов убийства Мирбаха, бывший заместитель председателя ВЧК В. А. Александрович, а также 12 человек из отряда Попова, участвовавших в аресте сотрудников ВЧК и в военных действиях. По решению ВЧК их расстреляли. Задержанные при ликвидации мятежа рядовые участники выступления были освобождены. ВЧК объявила: «После провокационного убийства 6 июля германского посла графа Мирбаха отряд Попова, состоящий боевым отрядом при ВЧК, вооружившись с ног до головы, предательски выступил против той же Комиссии, против Советской власти. Главным организатором этого выступления, как и убийства графа Мирбаха, был В. А. Александрович, бывший товарищ председателя ВЧК. Воспользовавшись своим положением, он ввел в Комиссию убийц Мирбаха – Блюмкина и Андреева. Он же приложил печать к подложному удостоверению, с помощью которого убийцы добились приема у графа Мирбаха. Кроме того, им были захвачены из Комиссии 544 тыс. рублей и переданы ЦК партии левых эсеров. Решившись на выступление, Александрович заблаговременно подготовил пути отступления для отряда и принял самое деятельное участие в восстании. Им был отдан приказ арестовать Лациса. Добола, Петерса, Визнера и других членов и сотрудников Комиссии. Он же послал отряд для захвата всей Комиссии и ее помещения. Во главе посланного отряда стояли комендант помещения Комиссии А. Е. Жарков, назначенный на пост этот Поповым, а также, М. С. Загорин. В числе напавших на Комиссию были: А. А. Филонов, Ф. Н. Кабанов, М. Я. Кострюк, И. А. Кузин, И. С. Буркин, А. И. Юшманов. Все они – члены боевого отряда при ВЧК. За эти преступления все вышеозначенные лица были расстреляны. Кроме них расстреляны члены боевого отряда Кулаков, В. Немцев, А. Д. Лопухин, Пинешин, захваченные как разведчики, с оружием в руках во время самого мятежа».

Для полного расследования событий 6–7 июля Совет Народных Комиссаров образовал особую следственную комиссию в составе П. И. Стучки, В. Э. Кингисеппа и Я. С. Шейнкмана.

В. И. Ленин характеризовал левоэсеровский мятеж как бессмысленную и преступную авантюру, безумную попытку левых эсеров убийством Мирбаха вовлечь нас в войну, как авантюру, в результате которой Россия была поставлена «на волосок от смерти», а лидеров заговора – как шайку левоэсеровских предателей, людей, увлеченных «звонкой фразой», «безголовых», преступных авантюристов, интеллигентов-истериков, оказавшихся пособниками белогвардейцев, помещиков и капиталистов.

В связи с преступной авантюрой левых эсеров правительство Германии потребовало допустить в Москву для охраны германского посольства немецкую воинскую часть. Советское правительство категорически отказалось выполнить это требование. 16 июля в «Правде» было опубликовано «Правительственное заявление», в котором говорилось: «Бессмысленная и преступная авантюра левых эсеров привела нас на волосок от войны. Отношения наши к германскому правительству, вопреки нашему желанию, не могли не обостриться. Признавая законность желания германского правительства усилить охрану своего посольства, мы шли и идем далеко для удовлетворения этого желания. Но когда нам было сообщено желание германского правительства, не носящее еще характера безусловного требования, чтобы мы пропустили в Москву батальон вооруженных немецких войск в форме, то мы ответили – и повторяем теперь этот ответ перед лицом высшего органа Советской власти рабочих и крестьян, перед лицом Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, – что подобного желания мы ни в коем случае и ни при каких условиях удовлетворить не можем, ибо это было бы, объективно, началом оккупации России чужеземными войсками». Предвидя возможность нападения немецких войск на Советскую Россию, Советское правительство призвало рабочий класс и крестьянство к бдительности, выдержке и защите социалистического Отечества. Благодаря большим усилиям, дипломатическому такту и твердости Советскому правительству удалось урегулировать отношения с Германией и избежать возобновления войны с ней.

Зловещим откликом на левоэсеровское выступление в Москве была измена главнокомандующего Восточным фронтом М. А. Муравьева, решившего поддержать эту авантюру.

М. А. Муравьев представлял собой своеобразную фигуру. Это был человек честолюбивый, склонный к авантюризму, с весьма крутым нравом. Способный и храбрый офицер, он не имел определенных политических убеждений. После Февральской революции штабс-капитан М; А. Муравьев служил в войсках Временного правительства и стал подполковником, а после Октябрьской революции примкнул к левым эсерам. В ноябре 1917 г. М. А. Муравьев явился в Смольный и предложил свои услуги Советской власти. В дни похода Керенского – Краснова на Петроград возглавлял войска Петроградского военного округа. В декабре 1917 г. В. А. Антонов-Овсеенко, вступивший в командование войсками, действовавшими против Каледина и Центральной рады, взял его к себе в Харьков начальником штаба. Потом Муравьев командовал группой войск, сражавшихся против Центральной рады и румынских захватчиков.

В это время отрицательные черты характера М. Муравьева стали проявляться все сильнее. В ВЧК поступали сигналы о его самодурстве, политической бестактности, карьеризме, властолюбии.

В апреле 1918 г Муравьев из самолюбия отказался от нового назначения предложенного ему Антоновым-Овсеенко, и уехал в Москву. Председатель ВЧК Ф..Э. Дзержинский предложил привлечь его к ответственности за злоупотребления властью. Муравьев был арестован, однако по ходатайству и поручительству ряда военных деятелей освобожден. 13 июня Совет Народных Комиссаров, учитывая боевые качества Муравьева, назначил его главнокомандующим фронтом, созданным для борьбы против белочехов. Тогда же был образован Реввоенсовет фронта в составе видных большевиков П. А. Кобозева, К. А. Мехоношина и Г. И. Благонравова, которым поручалось направлять и контролировать деятельность Муравьева.

Когда началась левоэсеровская авантюра, Советское правительство рассматривало вопрос о возможности дальнейшего пребывания Муравьева, левого эсера, на столь ответственном посту. В. И. Ленин поручил передать по прямому проводу членам фронтового Реввоенсовета следующее: «левые эсеры похвалялись, что они рассчитывают на Муравьева, я думаю, что это простая похвальба, но предписываем вам установить тройной контроль над Муравьевым. Вы (очевидно, П. А. Кобозев. – Д. Г.), Мехоношин и Благонравов попеременно дежурьте при нем, не оставляйте ни на один миг. Телеграфируйте мне сейчас, можете ли вы гарантировать, что Муравьев не пойдет на эту глупую авантюру, а также, что вы в точности исполните предписание о строжайшем контроле». Муравьев заверил фронтовой Реввоенсовет в том, что он решительно против организованного левоэсеровскими лидерами мятежа, и заявил о выходе из партии левых эсеров. Реввоенсовет фронта сообщил об этом В. И. Ленину, и Владимир Ильич 7 июля телеграфировал К. А. Мехоношину: «Запротоколируйте заявление Муравьева о его выходе из партии левых эсеров, продолжайте бдительный контроль. Я уверен, что при соблюдении этих условий нам вполне удастся использовать его превосходные боевые качества». Но Муравьев обманул членов Реввоенсовета.

В ночь на 10 июля он без ведома РВС покинул Казань и направился на пароходах с отрядом своих приверженцев (численностью около тысячи человек) в Симбирск. Оттуда Муравьев телеграфировал в Совет Народных Комиссаров, в германское посольство и в другие адреса об объявлении войны Германии. Одновременно он отдал войскам фронта распоряжение повернуть оружие против немцев, которые якобы перешли в наступление на Советскую Россию. В воззвании к населению, желая навербовать себе по возможности больше сторонников, он писал: «Всем рабочим, солдатам, казакам, матросам и анархистам. Сборная по всем городам из Симбирска. Всех моих друзей и боевых сподвижников наших славных походов и битв на Украине и на юге России ввиду объявления войны Германии призываю под свои знамена для кровавой и последней борьбы с авангардом мирового империализма – Германией. Долой позорный Брестский мир! Да здравствует всеобщее восстание».

Отряды мятежников по распоряжению Муравьева принялись арестовывать в Симбирске партийных и военных работников. В числе арестованных были командующий 1-й армией М. Н. Тухачевский (которого арестовал сам Муравьев), политкомиссар штаба Симбирской группы войск А. Л. Лавров, заместитель председателя губисполкома К. С. Шеленшкевич, политработники Б. Н. Чистов, М. М. Муратов и многие другие. Отряд солдат во главе с адъютантом Муравьева занял почту, телеграф и другие важные пункты города.

Далее Муравьев вызвал к себе командующего одной из групп войск на Чехословацком фронте левого эсера Клима Иванова и предложил ему участвовать в выступлении, назначив командующим Симбирским укрепленным районом. Впоследствии Иванов (под псевдонимом «П. С. И.») писал, что в ответ на его вопрос Муравьеву, действует ли он по решению партии левых эсеров, последний заявил, что «действует в данный момент самостоятельно, но Центральный комитет партии левых эсеров об этом знает».

В тот же день, вечером 10 июля, Муравьев собрал актив лево-эсеровской организации Симбирска. Лицемерно объявив себя сторонником Советской власти, он заявил, что обстановка требует немедленной передачи власти в руки партии левых эсеров и что московские события заставили его форсировать выступление. Муравьев предложил образовать Поволжскую советскую республику. Главою правительства этой республики избрать Камкова, членами правительства – Спиридонову, Карелина и других, немедленно заключить перемирие с чехословаками, прекратить гражданскую войну и объявить войну Германии. Кроме того, он заявил, что предлагает провести мобилизацию офицеров.

Между тем советские органы приняли меры к ликвидации муравьевской авантюры. Совет Народных Комиссаров специальным декретом за подписью В. И. Ленина объявил для всеобщего сведения: «Муравьев сбежал из штаба Революционного военного совета в Симбирск и отдал по всем войскам приказ повернуть против немцев, которые будто бы взяли Оршу и наступают на нас. Приказ Муравьева имеет своей предательской целью открыть Петроград и Москву и всю Советскую Россию для наступления чехословаков и белогвардейцев. Измена Муравьева своевременно раскрыта Революционным военным советом, и все войска, действующие против чехословаков, верны Советской власти.

Сим объявляется по войскам, по Советам и всем гражданам Советской республики:

1. Немцы нигде на нас не наступают, на немецком фронте все спокойно.

2. Всякие призывы к наступлению на немецком фронте являются провокацией и должны караться расстрелом на месте.

3. Бывший главнокомандующий на Чехословацком фронте левый эсер Муравьев объявляется изменником и врагом народа. Всякий честный гражданин обязан его застрелить на месте.

4. Все приказы по войскам, действующим против чехословаков, будут впредь до нового распоряжения подписываться Мехоношиным и Благонравовым».

Симбирские большевики также приняли меры к ликвидации авантюры. Практическую работу в этом отношении взяли на себя члены Симбирского губкома партии И. М. Варейкис, В. Н. Фрейман, И. X. Иванов, А. В. Швер, Г. Д. Каучуковский и другие.

Большевики Симбирска повели разъяснительную работу в гарнизоне, в отряде Муравьева и решили арестовать Муравьева, вызвав его на заседание губисполкома в здание бывшего кадетского корпуса. Большевики приготовились к встрече. И. М. Варейкис привлек надежную вооруженную силу. Латышские стрелки, красноармейцы бронеотряда и московского отряда во главе с Александром Медведем разместились в засаде в комнатах рядом с той, где должен был заседать исполком.

Муравьев явился на заседание, уверенный в том, что все условия, выдвинутые им, будут приняты. Говорить он начал нагло и ультимативно, призывая к перевороту. И. М. Варейкис так описывает события, происшедшие на заседании: Наша фракция, особенно тт. Фрейман и Иванов (комиссар труда), дали Муравьеву и фракции эсеров достойный отпор, называя его авантюристом и шулером. Муравьев нервничал, кусал губы. В заключительной своей речи я в резкой форме заявил, что «мы не за вас, а мы против вас». Фракция левых эсеров, встретив такое сопротивление со стороны нашей фракции, потребовала перерыва. Перерыва фракция потребовала еще и потому, что она догадывалась, что наша фракция что-то замышляет, готовит для нее неожиданный сюрприз… Все взоры направлены на Муравьева. Я смотрел на него в упор. Муравьев тоже. Чувствуется, что он прочел в моих глазах что-то неладное для себя или ему совестно стало своей трусости, что его заставило сказать: «Я пойду успокою отряды». Повернулся и направился солдатским шагом со своей свитой к двери. Для слабых – момент психологически невыносимый. В это время за дверью приготовились для ареста. Медведь наблюдал в стекло двери и ждал условного знака, который я условился подать в нужный момент. Муравьев шел к выходной двери. Ему осталось сделать шаг, чтобы взяться за ручку двери. Я махнул рукой. Медведь скрылся… Через несколько секунд дверь перед Муравьевым растворилась, блестят штыки… Муравьев оказался поставленным лицом к лицу с вооруженными, с зло сверкающими взглядами красноармейцами и коммунистами. «Вы арестованы!» – «Как? Провокация!» – крикнул Муравьев и схватился за маузер, который висел у него за поясом. Медведь схатил его за руку. Он выхватил из кармана браунинг и начал стрелять. Увидев вооруженное сопротивление, отряд тоже начал стрелять. После шести-семи выстрелов с той и другой стороны в дверях исполкома Муравьев свалился.[26]

Войска Муравьева, находившиеся в Симбирске, осознав предательский характер его замыслов, поддержали Советскую власть. Авантюра была ликвидирована.

Крах савинковского «Союза защиты родины и свободы»

В мае 1918 г. к командиру латышского полка, охранявшего Кремль, явилась сестра милосердия и сообщила, что бывший юнкер Иванов, скрывающийся под видом больного в Иверской больнице, рассказал ей о существовании в Москве тайной организации, которая готовит восстание. Командир полка сообщил об этом в ВЧК. Заместитель председателя ВЧК Я. X. Петере и начальник оперативного отдела М. Я. Лацис лично занялись расследованием дела и распорядились установить тщательное наблюдение за Ивановым. Вскоре выяснилось, что Иванов бывает в одной из квартир дома № 3 по М. Левшинскому переулку, где часто собираются подозрительные лица. 29 мая отряд во главе с Я. X. Петерсом окружил этот дом. Когда чекисты вошли в квартиру, там шло нелегальное собрание. За столом сидели 13 человек: Иванов, хозяин квартиры Сидоров (Аваев), бывшие офицеры Б. Б. Парфенов (Покровский), Г. М. Висчинский, Ольгин (Герцен) и другие. На столе лежали пачка денег, от которой все отказались, и набросок схемы пехотного полка. При личном обыске у задержанных была обнаружена программа «Союза защиты родины и свободы», отпечатанная на пишущей машинке; странный картонный треугольник, вырезанный из визитной карточки, с буквами на нем «ОК»; инструкция квартирьерам; «Памятка во исполнение общей цели»; сведения о расквартировании воинских частей и разные казанские адреса.

Ближайшими задачами «Союза защиты родины и свободы», как об этом было сказано в программе, объявлялись: «Свержение Советского правительства», организация «твердой власти» в России, воссоздание старой армии и продолжение войны с Германией. Программа устанавливала строгие конспиративные правила построения тайного общества, ядром которого являлось офицерство. Руководители общества обязаны были ознакомить подчиненных с его программой, чтобы те, «кто чувствует себя слабым духом и неспособным выдерживать тех испытаний, которые неизбежны в решительной активной борьбе…», могли своевременно (до поступления документов в Центральный штаб) отказаться «от участия в деле», иначе всякие уклонения от обязанностей и отказы будут считаться «сознательной изменой, равно как и разглашение тайн организации, и караться до лишения жизни включительно…».

Таким образом чекисты напали па след опасной контрреволюционной организации. Дальнейшее раскрытие ее представляло, однако, большие трудности. Конспиративная квартира в М. Левшинском переулке являлась штабом лишь одного из «полков» организации. Заговорщики же, задержанные там, скрывали имена главарей. И только после настойчивого допроса юнкер Иванов (это был Мешков) назвал среди членов организации штабс-капитана Пинкуса (Альфреда), являвшегося начальником пехотных формирований «Союза защиты родины и свободы». Через несколько дней Пинкус был арестован, и Я. X. Петерсу удалось склонить его к правдивым показаниям. Впоследствии Я. X. Петерс рассказывал: «…Пинкус не имел возможности скрыть от меня свои контрреволюционные убеждения (Петерс в свое время встречался с ним на службе в армии. – Д. Г.). Сначала он вообще отказывался давать показания, но с первого же разговора я видел, что Пинкус чрезвычайный трус, что арест и грозящее наказание его очень пугали. Поэтому, поговорив с ним несколько часов, я убедил его сознаться и рассказать все».

Пинкус рассказал, что «Союз защиты родины и свободы» насчитывает до 5 тысяч членов, строится по военному образцу: имеет отделения помимо Москвы в Казани, Ярославле, Рыбинске, Рязани, Челябинске, Муроме и других городах и готовит вооруженное выступление против Советской власти, которое должно начаться в Поволжье. В Казани уже созданы склады оружия, туда посланы квартирьеры и людские резервы. Работу «Союза» направляет Центральный штаб, который под видом «лечебницы для приходящих больных» помещается на Остоженке. Пинкус объяснил значение картонного треугольника, представлявшего собой часть визитной карточки, с буквами «ОК». Это был пароль для связи между участниками заговора: основная часть визитной карточки, из которой был вырезан треугольник, находилась у лица, к которому должен был явиться член организации с треугольником. Пинкус сообщил и другой пароль, посредством которого можно было проникнуть в среду участников заговора в Казани. Наконец, он назвал руководителя организации – Бориса Савинкова.

Извилисты были жизненные пути этого человека. В 1903–1906 гг. Б. Савинков был одним из руководителей эсеровской «Боевой организации», принимал участие в организации покушений на министра внутренних дел шефа жандармов В. К. Плеве и московского генерал-губернатора великого князя Сергея Романова. В 1907 г. из-за разногласий с эсеровским руководством Савинков вышел из партии и в 1911 г. уехал за границу. Во время первой мировой войны Савинков был активным оборонцем и даже добровольно вступил в французскую армию для участия в войне против Германии. В начале Февральской революции он появился в Петрограде, именуя себя «независимым социалистом». Керенский назначил его комиссаром Временного правительства на Юго-Западном фронте, а затем управляющим военным министерством. Вместе с генералами-монархистами Корниловым и Алексеевым этот «социалист» был сторонником установления в стране военной диктатуры и жестоких расправ с солдатами, не желавшими воевать за интересы буржуазии. В первые дни после Октябрьской революции Савинков участвовал в походе Краснова на Петроград, а после провала этой авантюры бежал на Дон и вошел в «Гражданский совет», образованный генералом Алексеевым в противовес Советской власти. Помогал формировать белогвардейскую Добровольческую армию. Но главной целью Савинкова было создание конспиративной организации, которая совершала бы террористические акты и вела подрывную работу в советском тылу.

24 января 1918 г. в Комитет по борьбе с погромами в Петрограде явился некий Н. В. Дубровин, приехавший из Новочеркасска. Он рассказал, что состоит в одной из боевых дружин, созданных Савинковым для борьбы с Советской властью, но разочаровался в контрреволюции и решил предупредить советские органы о готовящихся преступлениях. Дубровин показал, что Савинков вместе с генералом Алексеевым сколачивает боевые дружины для засылки их в советский тыл. «Савинков, – сообщил Дубровин, – организовал четыре боевые дружины (600 человек), цель которых произвести покушения на товарища Ленина (и других). 1 февраля из 1-й и 2-й дружин должны выехать из Новочеркасска в Петроград на конспиративную квартиру… 12 человек во главе с Жировым (политически амнистирован, член партии социалистов-революционеров, гласный Пятигорской думы). В Петрограде они должны разбиться на четыре отдельные группы, пополненные Петроградской организацией Б. Д. (боевых дружин. – Д. Г.), и под видом делегаций направиться к Ленину… Во время приема должны произвести покушение. Одновременно в Ставку под видом делегации выезжают для покушения на тов. Крыленко и в Ставку революционной армии, действующей против Каледина, для покушения па тов. Антонова. После удачных покушений Алексеев во главе армии Спасения при содействии Савинкова и при поддержке Каледина открыто выступает против советских войск. Во главе 1-й дружины стоит Жиров (с-р.). Во главе 2-й дружины стоит капитал Стародубцев (с.-р.). Во главе 3-й дружины стоит прапорщик Думсадзе (с.-р.). Во главе 4-й дружины стоит казак Безродный (с.-р.). 1-я дружина и Ц. штаб помещаются в Новочеркасске, 2-я дружина – в станице Усть-Медведица (Донской обл.), 3-я дружина – в станице Цимлянской (Донская обл.), 4-я дружина – в г. Ейске (Кубанской обл.)».

Усилия Савинкова не увенчались успехом. И тогда по поручению генерала Алексеева он выехал в Москву и здесь создал контрреволюционный подпольный «Союз защиты родины и свободы».

В ВЧК понимали, что имеют дело с опытным конспиратором, человеком, склонным к авантюрам, хитрым и коварным врагом. Савинкова надо было во что бы то ни стало задержать. Пинкус предложил ВЧК свои услуги. Я. X. Петерс рассказывал: «Его освободили, обязав ежедневно являться ко мне на квартиру, и он регулярно являлся. Одно утро он мне сообщил, что он встретится с Савинковым у Большого театра… Мы мобилизовали все силы… Но… Пинкус не явился… и с тех пор мы Пинкуса не видели»[27].

Впоследствии из воспоминаний Савинкова стало ясно, что Пинкус рассказал далеко не обо всех обстоятельствах заговора.

В Центральный штаб «Союза защиты родины и свободы» входили: генерал-лейтенант Рычков (командующий «вооруженными силами»), полковник А. П. Перхуров (начальник штаба), Ян Бреде (завербованный «Союзом» командир латышского советского полка), А. А. Дикгоф-Деренталь (начальник отдела сношений «Союза»), Д. С. Григорьев (военный врач, член близкой к меньшевикам группы «Единство»). Штаб «Союза» помещался на конспиративной квартире в Молочном переулке, где Григорьев для маскировки содержал под чужим именем медицинский кабинет. Заседания штаба обычно проводились в других местах, но все срочные дела решались здесь.

Арестовать членов главного штаба не удалось. Б. Савинков и его соратники после провала организации скрылись. В тот день к вечеру в Молочном переулке и других местах города было арестовано около 100 членов «Союза», но не удалось захватить ни одного из начальников отделов – полковник Перхуров, Дикгоф-Деренталь, доктор Григорьев, полковник Бреде и другие остались на свободе[28].

В ночь на 6 июля в Ярославле, 7 июля в Рыбинске и 8 июля в Муроме начались вооруженные антисоветские выступления. Выступлениями руководили избежавшие ареста главари «Союза защиты родины и свободы». Восстание в Ярославле возглавил начальник Центрального штаба «Союза» полковник Перхуров, в Рыбинске – начальник разведки «Союза» Ян Бреде (туда выезжали также Савинков и Дикгоф-Деренталь), в Муроме – Д. С. Григорьев и полковник Н. Сахаров. Мятежникам удалось захватить Ярославль и удерживать его 16 дней.

Восстание в Ярославле начала группа заговорщиков (106 человек); к ним присоединился изменивший Советской власти бронедивизион. Заговорщики захватили военные склады и вооружились. К ним примкнули проживавшие в городе бывшие офицеры, буржуазные и купеческие элементы, часть интеллигенции, духовенства и служащие из бывших чиновников.

Полковник Пёрхуров объявил себя «главноначальствующим» Ярославской губернии и командующим группой войск Северной добровольческой армии. Своим помощником «по гражданской части» Пёрхуров назначил железнодорожного служащего лидера местных меньшевиков И. Т. Савинова, а в городскую управу – бывшего городского голову, инженера по образованию домовладельца Лопатина, купца Каюкова, членов кадетской партии Соболева и Горелова, бывшего присяжного поверенного меньшевика Мешковского и в качестве «представителя рабочих» меньшевика Абрамова. По приказу Перхурова все декреты Советской власти отменялись, советские учреждения упразднялись, восстанавливались царские порядки в судах, а также институт волостных старшин, уездная и городская полиция (стража).

Мятеж в Ярославле сопровождался разгулом белого террора. Мятежники разыскивали советских и партийных работников и чинили над ними расправу. Были зверски убиты комиссар военного округа видный большевик С. М. Нахимсон, председатель исполкома городского Совета Д. С. Закгейм, члены губисполкома Шмидт, Зелинченко и многие другие советские работники. Свыше двухсот арестованных советских активистов были доставлены на баржу, стоявшую посреди реки Волги, и обречены на голод и мучения. При попытке узников бежать с этой «баржи смерти» в них стреляли. Только на тринадцатый день находившимся на барже заключенным удалось сняться с якоря и привести ее в расположение красноармейских частей. В живых на барже осталось 109 человек.

Мятежники разъезжали по предприятиям города и ближайшим волостям, уговаривая население выступить в их поддержку. Они использовали недовольство кулацкой части деревни политикой Советской власти и продовольственные трудности в городе. Бывшему члену губисполкома эсеру Мамырину удалось подбить на восстание часть крестьян Заволжья.

Большевики Ярославля и верные рабоче-крестьянскому правительству красноармейские части (1-й Советский полк) оказали сопротивление мятежникам. Вскоре белогвардейцы были окружены вызванными в Ярославль отрядами Красной Армии. В городе начались ожесточенные бои.

Тем временем потерпели провал предпринятые по плану «Союза» выступления в других городах Верхнего Поволжья. В Рыбинске местная Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией своевременно узнала о готовящемся выступлении. Большевики города мобилизовали рабочих и достойно встретили врага. Позже стало известно, что тайное общество в Рыбинске насчитывало до 400 членов, главным образом офицеров довоенного и военного времени. Советский же гарнизон был малочисленный. Мятежники рассчитывали захватить артиллерийские склады и двинуться с артиллерией на город. Но все дороги, ведущие к артиллерийским складам, были перекрыты защитниками города, которые встретили контрреволюционеров пулеметным огнем. Понеся большие потери, противник бежал.

Вечером 8 июля началось восстание в Муроме. Как и в Ярославле, к мятежникам присоединились бывшие офицеры, торговцы, гимназисты, а также некоторые священники и монахи во главе с епископом Митрофаном Муромским, давшим мятежникам свое «благословение». Но уже на следующий день местные рабочие и воинские части изгнали белогвардейцев из города.

Таким образом, расчеты заговорщиков Ярославля на помощь из Рыбинска и Мурома не оправдались. Кольцо окружения Ярославля сжималось. С обеих сторон насчитывались сотни убитых и раненых, город горел. Тогда под предлогом вылазки «главноначальствующий» Перхуров с отрядом в 50 человек покинул город. Бежали и другие главари восстания. Настали критические часы мятежа.

В то время в Ярославле находилось около 1500 немцев-военнопленных, которые, согласно условиям Брестского договора, готовились к выезду на родину, и мятежники решили… сдаться в плен этим немцам. Председатель германской комиссии военнопленных лейтенант Балк ответил согласием на предложение заговорщиков, заявив, что сумеет гарантировать им безопасность как германским «пленникам». И когда 20 июля у мятежников не оставалось никаких надежд, штаб савинковцев в количестве 57 офицеров «сдался» военнопленным, которые поместили их в городском театре и приняли на себя их охрану. 21 июля лейтенант Балк подписал такой любопытный приказ: «Допущенная на основании Брестского договора правительством Русской Федеративной Республики и уполномоченная тем же правительством германская комиссия № 4 в Ярославле имеет честь оповестить следующее: штаб Ярославского отряда Северной добровольческой армии объявил 8-го сего июля германской комиссии № 4, что Добровольческая армия находится с Германской империей в состоянии войны. Так как военные операции не привели к желательным результатам и дабы избегнуть дальнейших разрушений города и избавить жителей от неисчислимых бедствий, Ярославский отряд Северной добровольческой армии 21 июля 1918 г. предложил германской комиссии № 4 сдаться ей и выдать свое оружие. Германская комиссия № 4 приняла предложение. Комиссия передает штаб в качестве военнопленных Германской империи своему непосредственному начальству в Москве, где дано будет все дальнейшее. Германская комиссия № 4 располагает сильной боевой частью, образованной из вооруженных военнопленных, и займет для поддержания спокойствия в городе Ярославле до получения решения из Москвы положение вооруженного нейтралитета. Для соблюдения порядка и восстановления нормального течения жизни комиссия окажет по возможности мирному населению должную поддержку. Да займутся обыватели многострадального города вновь своими делами и заживут с полной надеждой на лучшее будущее».

Затем лейтенант Балк, возомнивший себя главой власти в Ярославле, выслал навстречу наступавшим советским войскам парламентеров. Советское военное командование предложило Балку сложить оружие. Немецкие солдаты выполнили это требование. Офицеры-мятежники оказались в руках советских органов государственной безопасности.

Ярославское восстание было ликвидировано.

Еще в начале восстания, как только стало известно об участии в нем «Союза защиты родины и свободы», ВЧК приняла решение расстрелять арестованных в конце мая и в июне в Москве и Казани наиболее активных деятелей «Союза». В официальном сообщении об этом указывалось: «Практика показала, что заключение членов этого преступного сообщества в тюрьмах не достигает цели, так как эта организация, обладая огромными средствами, организует побеги, причем скрывшиеся лица продолжают свою контрреволюционную деятельность. Подготовляемый вооруженный мятеж грозил огромными человеческими жертвами также и со стороны мирного населения, почему ВЧК в целях предупреждения этих возможных жертв решила уничтожить в корне контрреволюционную организацию, поступив с главарями ее как с открытыми врагами рабоче-крестьянского строя, пойманными с оружием в руках». На основании этого решения ВЧК были расстреляны генерал И. И. Попов, руководитель вооруженного отряда белогвардейцев, задержанный в Казани; бывшие офицеры А. А. Виленкин (начальник кавалерийских формирований и казначей «Союза защиты родины и свободы»), Сидоров-Аваев (начальник штаба 2-го полка «Союза», на квартире которого были задержаны 13 заговорщиков), Б. Б. Парфенов (Покровский), Ольгин (Герцен), И. Г. Душак и некоторые другие руководящие деятели «Союза».

ВЧК направила в Ярославль группу своих сотрудников во главе с членом коллегии Д. Г. Евсеевым для расследования на месте обстоятельств мятежа. Особая следственная комиссия выявила организаторов и активистов мятежа, которые понесли заслуженное наказание.

Удар, нанесенный «Союзу защиты родины и свободы», провал поднятых им восстаний привели к тому, что уже в 1918 г. «Союз» прекратил свое существование. Его главарь Борис Савинков вместе с секретарем Ф. Клепиковым и А. Дикгоф-Деренталем бежали из Рыбинска. Удалось скрыться и многим другим деятелям «Союза».

Вскоре был арестован и приговорен к расстрелу член главного штаба «Союза защиты родины и свободы» предатель Ян Бреде. В 1919 г. во время колчаковского переворота был убит Д. С. Григорьев. После бегства из Ярославля А. П. Перхуров, произведенный контрреволюционерами за свои «подвиги» в генерал-майоры, сражался против советских войск в рядах колчаковцев, а затем, скрыв свое участие в мятеже, служил в штабе Приуральского военного округа. В мае 1922 г. он был разоблачен и 19 июля того же года по приговору Военной коллегии Верховного трибунала расстрелян.

На белый террор рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором

Гражданская война, навязанная буржуазией рабочему классу Советской страны, принимала все более ожесточенный, кровавый характер. Мятежные белогвардейские генералы, офицеры, кулаки и иностранные агрессоры применяли массовый террор против советских активистов и представителей рабочего класса. Повсюду – на Украине, в Прибалтике, в Поволжье и Сибири, в Туркестанском крае, где временно побеждали внутренняя контрреволюция и интервенты, – рекою лилась кровь рабочих и крестьян.

В советском тылу действовали белые заговорщики-террористы. Контрреволюция задумала обезглавить рабочий класс и революцию и в первую очередь устранить Владимира Ильича Ленина, вдохновителя побед революции и главу рабоче-крестьянского правительства.

1 января 1918 г., около 19 часов 30 минут, автомобиль, в котором В. И. Ленин, М. И. Ульянова и секретарь Швейцарской социал-демократической партии Ф. Платтен возвращались с митинга в Михайловском манеже, был обстрелян на Симеоновском мосту (ныне мост Белинского) через Фонтанку контрреволюционерами-террористами.

Весть о покушении на вождя рабочего класса вызвала гнев и возмущение трудящихся. Рабочие на собраниях принимали негодующие резолюции. «Пролетариат… борется за освобождение всего человечества, – писала в передовой статье 3 января 1918 г. «Правда». – И когда в этой отчаянной борьбе (ибо для него тоже сейчас стоит вопрос о жизни и смерти) негодяи буржуазии пытаются казнить вождей пролетариата, пусть не пеняют, что пролетариат расправится с ними так, как они того заслужили.

Если они будут пытаться истребить рабочих вождей, они будут беспощадно истреблены сами. Все рабочие, все солдаты, все сознательные крестьяне скажут тогда: да здравствует красный террор против наймитов буржуазии».

Виновников покушения на жизнь В. И. Ленина обнаружить не удалось[29].

В том же январе 1918 г. в Чрезвычайную комиссию по охране города Петрограда, которую возглавлял К. Е. Ворошилов, поступили сведения о готовящемся новом покушении на жизнь В. И. Ленина. Латышские стрелки, несшие караульную службу в Смольном, обратили внимание на то, что какие-то личности следят за выездами Ленина из Смольного и записывают номера автомобилей народных комиссаров. Было замечено также, что за некоторыми квартирами ответственных работников (в частности, за квартирой управляющего делами СНК В. Д. Бонч-Бруевича) также ведется наблюдение.

В середине января к В. Д. Бонч-Бруевичу явился солдат, георгиевский кавалер Я. Н. Спиридонов, и рассказал, что ему поручили выследить и взять живым (или убить) В. И. Ленина и обещали за это 20 тысяч рублей.

Выяснилось, что во главе заговора стояли деятели «Петроградского союза георгиевских кавалеров»: председатель «Союза» старший унтер-офицер А. Ф. Осьминин, подпоручик Г. Г. Ушаков (в прошлом адъютант командующего Московским военным округом полковника А. Е. Грузинова), капитан А. М. Зинкевич, военный врач М. В. Некрасов (брат бывшего министра Временного правительства Н. В. Некрасова), вольноопределяющийся Н. И. Мартьянов и другие.

По словам Я. Н. Спиридонова, заговорщики имели сведения о том, что В. И. Ленин часто приезжает на квартиру В. Д. Бонч-Бруевича, в дом № 57 по Херсонской улице, неподалеку от Перекупного переулка, где проживала и содержала небольшую лавку знакомая Осьминина – некая О. В. Салова. Осьминин предложил Саловой принять в ее лавку приказчиком солдата Спиридонова, который мог бы, находясь поблизости от квартиры Бонч-Бруевича, проследить за появлением там В. И. Ленина. Салова отказалась. Тогда Осьминин попросил ее познакомиться с домашней работницей Бонч-Бруевича и выяснить через нее, когда у них бывает В. И. Ленин, но опять получил отказ. Спиридонов попытался устроиться дворником в доме, где жил Бонч-Бруевич, и некоторое время сам следил за ним. В конце концов у него заговорила совесть, и он решил рассказать обо всем Бонч-Бруевичу.

В связи с показаниями Спиридонова в ночь па 22 января Чрезвычайная комиссия по охране города Петрограда произвела одновременно аресты Саловой, Ушакова, Некрасова, Зинкевича и Мартьянова. Осьминин был арестован на следующий день в помещении «Союза георгиевских кавалеров» по Захарьевской улице, 14 (ныне ул. Каляева). Здесь же были найдены бомбы, гранаты и несколько винтовок.

Задержанные Ушаков, Осьминин, Некрасов и другие заговорщики сознались в том, что разрабатывали план нападения на В. И. Ленина, с тем чтобы захватить его в качестве заложника (или, как показал Спиридонов, убить). На вопрос, с какой целью они замышляли это злодеяние, подпоручик Ушаков ответил, что они хотели таким путем заставить большевиков прекратить борьбу с контрреволюцией.

Заговорщики принадлежали к группе военной молодежи, связанной в прошлом с «Комитетом спасения родины и революции» и «Союзом защиты Учредительного собрания». Арестованные раскаивались в своей деятельности, а Ушаков заявил, что теперь он осознал свое заблуждение и что «все те ложные сведения, которые в изобилии он получал на фронте против большевиков из буржуазной прессы, теперь совершенно выветрились из его души». Официальное сообщение об аресте этой антисоветской группы заканчивалось так: «Являются ли эти слова (слова Ушакова. – Д. Г.) только отводом или искренним заявлением, судить пока трудно, но несомненно, что этот молодой человек, бывший адъютант главнокомандующего Московским округом полковника Грузинова, отличавшийся большой храбростью и решительностью во время Февральской революции, переживает большую душевную тревогу».

В. Д. Бонч-Бруевич впоследствии рассказывал: «По логике вещей все главные виновники покушения, конечно, должны были быть немедленно расстреляны, но в революционное время действительность и логика вещей делают огромные, совершенно неожиданные зигзаги, казалось бы, ничем не предусмотренные.

Когда следствие уже было закончено, вдруг была получена депеша из Пскова, что немцы двинулись в наступление… Все дела отпали в сторону. Принялись за мобилизацию вооруженного пролетариата для отпора немцам.

Как только было распубликовано ленинское воззвание «Социалистическое отечество в опасности!», из арестных комнат Смольного пришли письма покушавшихся на жизнь Владимира Ильича, просивших отправить их на фронт на броневиках для авангардных боев с наседавшим противником.

Я доложил об этих письмах Владимиру Ильичу, и он, всегда забывавший о себе, в мгновение ока сделал резолюцию: «Дело прекратить. Освободить. Послать на фронт».

И вот те, которые еще вчера были у нас на следствии и сидели под строгим арестом, ожидая неминуемого расстрела, спешили броситься в головной ударной группе в атаку на немцев.

Громадное благородство было проявлено здесь Владимиром Ильичем…

Что может быть более возвышенным, чем этот поступок действительно революционного бойца и глубоко проникновенного социалиста, каким всегда был Владимир Ильич?».

Между тем в недрах вражеского подполья готовились новые террористические акты.

20 июня 1918 г. в Петрограде проходили рабочие собрания в связи с кампанией перевыборов в Советы. На этих собраниях выступали виднейшие деятели большевистской партии, в том числе член президиума Петроградского Совета, комиссар по делам печати, пропаганды и агитации В. Володарский. Во время поездки Володарского по городу автомобиль из-за нехватки горючего остановился на одной из пустынных улиц, недалеко от фарфорового завода. В. Володарский и сопровождавшие его сотрудницы Смольного, Н. А. Богословская и Е. Я. Зорина, выйдя из автомобиля, направились к находившемуся поблизости зданию районного Совета. В это время на улице появился неизвестный, который, по-видимому узнав Володарского, быстро направился к нему и, приблизившись, сделал в него несколько выстрелов в упор, а затем бросился бежать. За убийцей погнались люди, находившиеся недалеко от места происшествия, но он, бросив бомбу, скрылся. Володарский, смертельно раненный в сердце, скончался на месте.

Убийство В. Володарского вызвало волну негодования. Рабочие готовы были ответить врагам революции их же оружием – террором, но петроградские партийные и советские органы сдерживали рабочих. Узнав об этом, В. И. Ленин писал 26 июня Зиновьеву, Лашевичу и другим петроградским работникам: «Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не Вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержали.

Протестую решительно!

Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную.

Это не-воз-мож-но!

Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает».

Обнаружить убийц Володарского тогда не удалось. Расследование, продолжавшееся до 28 февраля 1919 г., не дало результатов.

В пятницу 30 августа в десятом часу утра на Дворцовой площади в Петрограде появился велосипедист. Он остановился у дома № 5, где в то время помещались Комиссариат внутренних дел Петроградской коммуны и Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией. Велосипедист – молодой человек в кожаной куртке и фуражке офицерского образца – поставил велосипед у подъезда и вошел в здание. В комиссариате был приемный день. В вестибюле ожидали посетители, и никто не обратил внимания на молодого человека, который уселся в кресло неподалеку от входной двери.

Около десяти часов утра к зданию комиссариата подъехал в автомобиле народный комиссар внутренних дел Петроградской коммуны и председатель Петроградской чрезвычайной комиссии М. С. Урицкий. Он прошел через вестибюль, направляясь к лифту. Швейцар открыл дверь лифта – и вдруг раздались выстрелы… Стрелял неизвестный в кожаной куртке, который, увидев М. С. Урицкого, подошел к нему вплотную и сделал несколько выстрелов из револьвера. М. С. Урицкий, смертельно раненный в голову, упал и на месте скончался. Убийца выбежал на улицу, схватил свой велосипед и пытался скрыться. Но вызванная дежурным швейцаром охрана погналась за ним на автомобиле по Миллионной улице (ныне ул. Халтурина). Бросив велосипед, покушавшийся вбежал в подъезд дома № 17, в котором помещалось Английское собрание. Через несколько минут переодетый убийца (поверх кожаной куртки на нем было пальто) пытался выйти на улицу, но, увидев красноармейцев, открыл по ним стрельбу и был схвачен.

В Чрезвычайной комиссии убийца назвался Леонидом Каннегисером, студентом 4-го курса Политехнического института, 22 лет. Он заявил, что является социалистом, но назвать партию, к которой принадлежит, отказался. Свое преступление объяснил политическими мотивами, утверждал, что действовал один, по собственной инициативе, вне связи с какой-либо организацией или партией.

Выяснилось, что Каннегисер происходит из богатой семьи, при Временном правительстве был юнкером Михайловского артиллерийского училища, состоял в партии народных социалистов и являлся председателем секции юнкеров – «социалистов».

В день, когда был убит М. С. Урицкий, 30 августа 1918 г., в Москве было совершено злодейское покушение на жизнь В. И. Ленина. Приблизительно в 7 часов вечера в Замоскворецком районе Москвы на заводе бывш. Михельсона (ныне завод имени Владимира Ильича) состоялся митинг, на котором В. И. Ленин выступил с докладом «Две власти (диктатура пролетариата и диктатура буржуазии)». Когда собрание закончилось, Ленин направился к выходу во двор завода, где его ждал автомобиль. Уже во дворе, около автомобиля, он остановился, продолжая беседу с рабочими. В это время один за другим раздались три выстрела. У автомобиля упал тяжело раненный двумя пулями Владимир Ильич. Третьей пулей была ранена беседовавшая с ним участница собрания М. Г. Попова – кастелянша Петропавловской больницы.

Шофер Ленина С. К. Гиль, находившийся в автомобиле, заметил какую-то женщину с пистолетом в руке. Он рванулся к этой женщине, но та бросила оружие и скрылась в толпе. (Впоследствии оружие нашли. Это был пистолет системы браунинг.)

Раненого Ленина поместили в автомобиль и повезли в Кремль. А в это время случайно находившийся на собрании помощник военного комиссара 5-й Московской пехотной дивизии С. Н. Батулин вместе с группой рабочих бросился разыскивать убийцу. Вот что он потом рассказал: «Я… закричал: «Держите убийцу товарища Ленина». И с этими криками выбежал на Серпуховку… Добежавши до так называемой «стрелки» (трамвайной линии. – Д. Г.) на Серпуховке, я увидел… позади себя, около дерева… с портфелем и зонтиком в руках женщину, которая своим странным видом остановила мое внимание. Она имела вид человека, спасающегося от преследования… Я спросил эту женщину, зачем она сюда попала. На эти слова она ответила: «А зачем вам это нужно?» Тогда я, обыскав ее карманы и взяв портфель и зонтик, предложил ей идти за мной. В дороге я ее спросил, чуя в ней лицо, покушавшееся на товарища Ленина: «Зачем вы стреляли в товарища Ленина?», на что она ответила: «А зачем вам это нужно знать?»… В это время ко мне подошли еще человека три-четыре, которые помогли мне сопровождать ее. На Серпуховке кто-то из толпы в этой женщине узнал человека, стрелявшего в товарища Ленина. После этого я еще раз спросил: «Вы стреляли в товарища Ленина?», на что она утвердительно ответила… Боясь, как бы ее не отбили из наших рук лица, ей сочувствующие и ее единомышленники, как бы над ней не было произведено толпой самосуда, я предложил находившимся в толпе и имевшим оружие милиционерам и красноармейцам сопровождать нас. А товарищи рабочие, по большей части рабочая молодежь, образовали цепь, которой сдерживали толпу народа, требовавшего смерти преступнице».

Террористку привели обратно на завод. Здесь ее опознал и председатель заводского комитета Н. Я. Иванов, приметивший ее еще до начала собрания, когда она подслушивала разговоры рабочих о скором приезде В. И. Ленина. Настроение рабочих было гневным: они готовы были растерзать преступницу, посягнувшую на жизнь вождя.

С. Н. Батулин и заводские рабочие-активисты доставили преступницу в военный комиссариат Замоскворецкого района, куда вскоре прибыли работники органов следствия. В расследовании приняли участие заместитель председателя ВЧК Я. X. Петерс, народный комиссар юстиции Д. И. Курский, член коллегии НКЮ М. Ю. Козловский, председатель Московского революционного трибунала А. М. Дьяконов, член ВЦИК В. Э. Кингисепп, заведующий отделом ВЧК по борьбе с контрреволюцией Н. А. Скрыпник и другие.

Террористка назвалась Фаней Ефимовной Каплан, 28 лет. На первом допросе 30 августа, в 11 часов 30 минут вечера, она заявила, что стреляла в В. И. Ленина по политическим мотивам, но отказалась давать подробные объяснения. Она сказала: «Я сегодня стреляла в Ленина. Я стреляла по собственному побуждению… Решение стрелять в Ленина у меня созрело давно… Я считаю себя социалисткой». Преступница упорно скрывала соучастников злодеяния и изображала его «индивидуальным» политическим актом. Она упрямо твердила: «Ни к какой партии не принадлежу… Я совершила покушение лично от себя… Революцией я была недовольна – встретила ее отрицательно. Я стояла за Учредительное собрание и сейчас стою за это. По течению эсеровской партии я больше примыкаю к Чернову… Самарское правительство принимаю всецело и стою за союз с союзниками против Германии». На вопросы об оружии, которым она стреляла, о найденных у нее деньгах и железнодорожном билете Томилино – Москва она отвечала: «Из какого револьвера я стреляла, не скажу… Кто мне дал револьвер, не скажу… Когда я приобрела железнодорожный билет Томилино – Москва, я не помню… В Томилино я не была… Откуда у меня деньги, я отвечать не буду».

Весть об убийстве М. С. Урицкого и злодейском покушении на жизнь Владимира Ильича Ленина мгновенно облетела страну. Эти террористические акты, а также зверства белогвардейцев против рабочих и крестьян в местностях, где им удавалось свергнуть Советскую власть, вызвали бурю негодования рабочего класса. Теперь уже советские и партийные органы не могли сдержать народной ярости и гнева. Повсюду, еще до опубликования решений правительства, рабочий класс по своей инициативе начал ответный массовый красный террор против врагов революции.

31 августа в газетах было опубликовано сообщение ВЦИК о покушении на В. И. Ленина. ВЦИК призвал трудящихся усилить борьбу с контрреволюционными элементами и объявил, что «на покушения, направленные против его вождей, рабочий класс ответит еще большим сплочением своих сил, ответит беспощадным массовым террором против всех врагов Революции».

1 сентября 1918 г. ВЧК заявила о том, что обнаглевшая контрреволюция поднимает голову, делая попытки вырвать из наших рядов вождей рабоче-крестьянского дела. Предательский выстрел в Ленина ВЧК с полным основанием расценила как преступление против рабочего класса в целом. Призывая трудящихся сплотить ряды и дружным напором раздавить гидру контрреволюции, ВЧК указывала: «Преступная авантюра с.-р., белогвардейцев и всех других лжесоциалистов заставляет нас на преступные замыслы врагов рабочего класса отвечать массовым террором».

Фанни Ефимовна Каплан (1890–1918) – участница российского революционного движения, анархистка, позже эсерка. Известна главным образом как исполнительница покушения на жизнь В. И. Ленина

2 сентября Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет, заслушав сообщение Я. М. Свердлова о покушении на жизнь В. И. Ленина, принял резолюцию, в которой предупредил прислужт ников российской и союзнической буржуазии, что за каждое покушение на деятелей Советской власти будут отвечать все контрреволюционеры и их вдохновители. «На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти, – говорилось в резолюции, – рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов».

Народный комиссар внутренних дел Г. И. Петровский подписал постановление, в котором потребовал от местных властей положить конец расхлябанности и миндальничанью с врагами революции, применяющими массовый белый террор против рабочих и крестьян. В приказе предлагалось взять из буржуазии и офицерства заложников и при дальнейших попытках контрреволюционных выступлений в белогвардейской среде применять в отношении заложников репрессии. Совет Народных Комиссаров объявил 5 сентября 1918 г., что все лица, причастные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам, подлежат расстрелу.

Среди репрессированных тогда были крупные деятели монархической реакции (директор департамента полиции С. П. Белецкий, министр внутренних дел А. Н. Хвостов, министр юстиции И. Г. Щегловитов, ряд деятелей жандармерии и охранных отделений), известные своей жестокостью при подавлении революционных выступлений во времена царизма, а также другие изобличенные враги рабоче-крестьянской власти.

На периферии красный террор применялся лишь в некоторых городах. Резкое обострение социально-политической обстановки в стране вынудило пересмотреть карательную линию органов борьбы с контрреволюцией даже в тех местах, где раньше местные организации не создали учреждений, подобных Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. Так, например, после злодейского покушения на жизнь В. И. Ленина объединенное заседание Совнаркома, ЦИК, Ташкентского Совета и других общественных организаций Туркестанской республики приняло резолюцию, в которой говорилось: «На предательское убийство из-за угла и непрекращающееся противодействие Советской власти мы ответим беспощадным террором над всеми врагами революции». 5 сентября 1918 г. ЦИК и Совнарком республики учредили в Туркестане Чрезвычайную следственную комиссию (по типу ВЧК) с «самыми широкими полномочиями».

Советское правительство рассматривало красный террор как временную исключительную акцию рабочего класса в ответ на белый террор буржуазии в обстановке острой борьбы против озверевших врагов народа. Массовый красный террор, осуществлявшийся главным образом в начале сентября 1918 г., в дальнейшем, несмотря на подчас весьма тяжелую обстановку в стране, никогда больше в таком виде не применялся.

В напряженных условиях того времени ВЧК расследовала обстоятельства убийства М. С. Урицкого и покушения на жизнь В. И. Ленина. Это было трудное дело. Непосредственные исполнители террористических актов Каннегисер и Каплан отказались назвать сообщников и раскрыть связи с какими-либо политическими организациями. ВЧК вынесла решение о расстреле их.

3 сентября 1918 г. было выполнено постановление о расстреле Каплан, расстреляли в Петрограде и убийцу М. С. Урицкого – Каннегисера.

Центральный комитет партии правых эсеров официально в печати заявил: «Ввиду поступающих со стороны местных организаций запросов по поводу убийства т. Урицкого в Петрограде и покушения на т. Ленина в Москве Центральный комитет партии социалистов-революционеров заявляет, что ни одна организация партии к этим актам отношения не имеет». Но это было лживое заявление. Лишь в 1922 г. обстоятельства покушения на жизнь В. И. Ленина были раскрыты во всей полноте.

Закрытие контрреволюционной прессы

Весною и летом 1918 г., в связи с обострением социально-политической обстановки в стране, клеветнические выступления антисоветских буржуазных и мелкобуржуазных газет принимали все более провокационный характер. В. И. Ленин 14 мая 1918 г., докладывая о внешней политике Советского государства на заседании ВЦИК и Московского Совета, отмечал, что на почве обострения общего положения страны «провокация, умышленное сеяние паники буржуазной прессой и ее подголоском – социалистической прессой, снова делает свое черное и грязное дело». Эти провокации, по выражению В. И. Ленина, становились «настоящим оружием в классовой борьбе буржуазии против пролетариата». Все предупреждения и меры, принимаемые советскими административными органами и революционными трибуналами против происков контрреволюционной печати, оказывались недостаточными.

Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией не могла оставаться безучастной. В ВЧК было образовано специальное бюро печати во главе с Я. X. Петерсом. 8 мая 1918 г. Ф. Э. Дзержинский внес предложение в Московский Совет – «передать все дело борьбы со злоупотреблениями в печати в ведение Всероссийской чрезвычайной комиссии, как органу, наиболее осведомленному и технически приспособленному к проведению в жизнь необходимых мероприятий с должной полнотой и быстротой».

11 мая 1918 г. Президиум ВЦИК вынес постановление, в котором говорилось: «Ввиду того, что во многих московских газетах появился ряд ложных и ни на чем не основанных сообщений, ввиду того, что ложные слухи направлены исключительно к тому, чтобы посеять среди населения панику и восстановить граждан против Советской власти, наконец, ввиду того, что подобные вздорные сообщения усиливают в других городах контрреволюцию – Президиум ВЦИК постановляет немедленно, впредь до рассмотрения этого вопроса в трибунале печати, закрыть все газеты, поместившие ложные слухи и вздорные сообщения». В качестве меры наказания ВЦИК установил штраф от 25 до 50 тысяч рублей и предание редакторов газет суду ревтрибунала. Исполнение этого постановления было поручено ВЧК.

В одну ночь чекисты закрыли ряд московских антисоветских газет и типографий, где они печатались. А всего в мае – июне 1918 г. закрыто около 60 буржуазных и эсеро-меньшевистских газет, в том числе «Вперед», «Земля и Воля», «Раннее утро», «Призыв», «Свобода России», «Газета для всех», «Трудовая копейка», «Друг народа», «Наше время» и др. Около 20 изданий подверглись штрафу.

Антисоветские элементы подняли кампанию протеста против «преследований прессы», «произвола ЧК», «в защиту свободы печати». Особенно изощрялись правосоциалистические деятели. Отдел печати ВЧК отверг эти нападки. Я. X. Петерс в опубликованной в газете «Известия ВЦИК» беседе с корреспондентом заявил, что правосоциалистические газеты «Вперед», «Земля и Воля», «Народное слово» уже давно ведут резко оппозиционную кампанию против рабоче-крестьянской власти, «однако никаких строгих административных мер против них принято не было… Но в последнее время оборонческая печать, уподобляясь бульварной прессе, отдала свои страницы для распространения среди населения лживых провокационных сведений». ВЧК закрыла эти газеты, так как они распространяли заведомые ложь и клевету. Такие действия не могут считаться идейной борьбой. От имени ВЧК Я. X. Петере предупредил, что гнусную ложь ВЧК будет «пресекать, как и прежде, самыми решительными мерами».

8 июле – августе 1918 г. в связи с левоэсеровским мятежом, интервенцией, переходом правосоциалистических партий к вооруженной антисоветской борьбе советские органы вновь приняли энергичные меры подавления контрреволюционной прессы.

9 июля 1918 г. Отдел по делам печати при Московском Совете объявил недействительными все удостоверения о регистрации повременных изданий, выданные до 6 июля 1918 г. (день левоэсеровского мятежа), прекратил до особого распоряжения выдачу новых удостоверений и распорядился, чтобы типографии принимали к печатанию издания только по удостоверениям, выданным после 8 июля. Отдел печати предупредил, что нарушение этого постановления будет караться «по всей строгости военного положения». Тем самым выход антисоветских газет в Москве стал невозможным.

А 26 июля 1918 г. тот же Отдел печати при Московском Совете опубликовал новое сообщение: «В период острой гражданской войны, – говорилось в нем, – когда контрреволюционные банды пытаются свергнуть ненавистную им власть Советов, допущение к выходу контрреволюционной печати было бы преступлением против борцов за идею Советов, преступлением против всего трудового народа». Поэтому решено, что «запрещение выхода антисоветской повременной печати в Москве, изданное в связи с событиями 6 июля, остается в силе впредь до полного укрепления и торжества Российской Советской Социалистической Республики». Здесь же было объявлено, что удостоверения на право выпуска политических периодических изданий будут выдаваться только лицам и организациям, стоящим на платформе Советов.

Таким путем к концу 1918 г. в Москве были закрыты все буржуазные и другие антисоветские газеты. Такая же участь постигла и контрреволюционную прессу Петрограда и провинции. Всего в 1917–1918 гг. было закрыто 170 буржуазных и 167 мелкобуржуазных газет.

В дальнейшем вопросы контроля, разрешения и запрещения выхода повременной прессы решались административным порядком отделами по делам печати Советов.

Встал также вопрос и об усилении карательной линии революционных трибуналов по делам лиц, обвиняемых в контрреволюционном использовании печати. Этот вопрос разрешался в связи с общим пересмотром деятельности революционных трибуналов. В декрете «О революционных трибуналах» от 4 мая 1918 г. Совет Народных Комиссаров постановил: «Отменить деление революционных трибуналов на трибуналы по борьбе с контрреволюцией, по борьбе со спекуляцией и по делам печати». Тем самым революционные трибуналы печати прекращали свое существование, и дела о контрреволюционном использовании печати подлежали рассмотрению в общих трибуналах, ставших теперь более эффективным органом борьбы с контрреволюцией.

Убийство 26 бакинских комиссаров

Летом 1918 г. над революционным Баку нависла грозная опасность. Бакинские мусаватистские отряды вместе с националистическими бандами из других районов Азербайджана и Дагестана и наступавшие турецкие войска после ожесточенных боев подошли к окрестностям Баку. А в самом городе антисоветскую работу вели буржуазно-националистический армянский «Национальный совет» и правосоциалистические партии эсеров и меньшевиков, ориентировавшиеся на страны англо-французского блока и США. Англичане ловко подкинули приманку – обещание оказать городу «помощь» против турок. Эсеры, меньшевики и армянские дашнаки охотно ухватились за эту приманку. Настаивая на принятии такой «помощи», они вели открытую и тайную борьбу против большевистского руководства Бакинской коммуны, разоблачавшего империалистические замыслы и разъяснявшего трудящимся, что означают эти «обещания».

Уже в июне в Баку был раскрыт заговор правых эсеров. Члены этой партии – Кириченко и Иванов, действовавшие по заданию английской разведки, – используя бланки канонерской лодки «Ар-даган», разослали повестки предприятиям и воинским частям города, приглашая па митинг, якобы созываемый командованием Каспийской флотилии. Провокаторы были арестованы. У них нашли проект приказа о роспуске Бакинского Совета, об аресте Степана Шаумяна (они намеревались убить его), письмо к английскому консулу, в котором содержалась «покорнейшая просьба» передать английским вооруженным силам, что их ждут в Баку и в губернии. В заранее заготовленном воззвании заговорщики от имени Каспийской флотилии призывали население «искренне и с великой радостью встретить англичан, которые на днях прибывают в Баку». Хотя этот заговор был сорван, авантюры империалистов, расшатывавшие боевой фронт обороны города, продолжались.

В соседней с Азербайджаном Персии в то время находился английский отряд под командованием генерал-майора Данстервила. Последний внимательно следил за развитием политических событий в Баку. Несколько лет спустя он выпустил в Англии книгу воспоминаний, в которой довольно откровенно рассказал о своих «операциях» против революционного Баку.

В этих воспоминаниях Данстервил писал о том, что ему удалось завербовать полковника Лазаря Бичерахова (осетина), командовавшего русским отрядом терских казаков (численностью около 1500 человек) в Персии. Бичерахов согласился оказывать содействие Данстервилу в Персии, а позднее и на Кавказе. Скупое английское казначейство неоднократно запрашивало, «стоит ли Бичерахов» тех больших денег, которые ему выплачивались. Но Данстервил отвечал, что не считает требования Бичерахова чрезмерными, «если принять во внимание то, что он для нас делает…».

Вскоре Данстервил и Бичерахов разработали план проникновения в Баку. Вот как описывает этот план Данстервил: «Бичерахов решил сделаться большевиком… Об этом решении он писал и телеграфировал комитету большевиков, признаваясь чистосердечно, что только Советская власть… может спасти Россию». Бичерахов предложил свои услуги Бакинскому Совету, который, не подозревая о коварном плане английской разведки, пригласил его прибыть со своим отрядом в Баку. Данстервил пишет: «Он был готов немедленно же произвести посадку на пароходы, и я решил отправить вместе с ним нескольких английских офицеров… а также одну роту бронированных автомобилей. Высадка в Баку отдала бы его всецело в руки большевиков, которые могли бы в любой момент обернуться против него; исходя из этих соображений, он решил высадиться в Алятах, в маленьком порту, милях в 50-ти… от Баку, откуда… дорога делает поворот на запад, по направлению к Тифлису. Этим путем он думал избежать непосредственного контакта с большевиками…»

Отряду Бичерахова была поручена оборона Баку от турецких войск на одном из участков фронта.

Тем временем Данстервил тайно укреплял связи с бакинскими правыми эсерами. «Связь с Баку у меня, – писал Данстервил, – была налажена при посредстве почти ежедневных курьеров; наши друзья, социал-революционеры, казалось, были в состоянии… в скором времени… свергнуть большевиков, установить новую форму правления в Баку и пригласить на помощь англичан». А в своем докладе в Англию Данстервил отмечал: «Я неоднократно вел переговоры с представителями партии с.-р., программа которых гораздо больше соответствует нашим целям, и по своему существу она созидательна… Они хотят нашей помощи, особенно финансовой. Я поддерживаю дружественные отношения с с.-р., и они знают, что смогут во многом рассчитывать на нас, если захватят власть в свои руки».

25 июля 1918 г. чрезвычайное заседание Бакинского Совета совместно с другими общественными организациями незначительным большинством голосов правых эсеров, меньшевиков и армянских дашнаков приняло резолюцию о приглашении англичан.

29 июля английский агент Бичерахов покинул вверенный ему участок фронта и увел свой отряд в направлении Дагестана.

31 июля Советская власть в Баку пала. Большевистский Бакинский Совнарком (он был создан 25 апреля 1918 г.) сложил с себя полномочия.

1 августа правые эсеры, меньшевики и армянские дашнаки вместе с контрреволюционно настроенным командованием Каспийской флотилии сформировали «правительство» – так называемую «Диктатуру Центрокаспия», в состав которого вошли меньшевик Садовский (председатель), Г. Г. Айолло, С. Мелик-Еолчян (лидер бакинской организации дашнакцутюн) и другие. Бичерахов был назначен «главнокомандующим».

«Едва только новое правительство успело взять бразды правления в свои руки, – писал Даыстервил, – как, согласно выработанному уже плану, послало к нам гонцов с просьбой о помощи».

4 августа в Баку вступила небольшая группа англичан, а 17 августа прибыла остальная часть отряда во главе с Данстервилом.

16 августа руководящие деятели Бакинской коммуны во главе с С. Г. Шаумяном вместе с отрядом Г. К. Петрова, присланным из Москвы, погрузились на пароходы и направились в Астрахань. Но в море их догнали военные суда Каспийской флотилии и, угрожая открыть огонь, от имени «Диктатуры Центрокаспия» приказали вернуться в Баку.

17 августа возвратившихся в Баку руководителей Бакинской коммуны встретили вооруженные группы эсеро-меньшевистских предателей. 35 человек и среди них С. Шаумян, П. Джапаридзе, И. Фиолетов, Я. Зевин, Г. Корганов и другие были арестованы и заключены в тюрьму.

Арест комиссаров Бакинской коммуны был произведен правительством «Диктатуры Центрокаспия» по совету англичан, которые уже давно ждали случая избавиться от опасной для них группы революционеров. Правящая верхушка меньшевиков и эсеров назначила «расследование», чтобы получить «юридические основания» для расправы над руководителями бакинского пролетариата. Расследование поручили бывшему царскому следователю Жукову.

Рабочие Баку выступили в поддержку большевистских руководителей. 28 августа, уже после ареста, 28 большевиков, в том числе Степан Шаумян, Прокофий Джапаридзе, Иван Фиолетов, Мешади Азизбеков, Яков Зевин и другие, расправу с которыми готовили правые эсеры, меньшевики и армянские дашнаки, были избраны в Бакинский Совет.

7 сентября «Чрезвычайная следственная комиссия» составила так называемое заключительное постановление, подписанное эсерами – председателем М. Васиным и его заместителем Л. Далиным. Решено было привлечь к ответственности руководителей Бакинской коммуны С. Шаумяна, Г. Корганова, М. Когапова, П. Джапаридзе, А. Костандяна, С. Осепяица, Ионесянца, А. Амирова, В. Полухина, А. Тер-Саакянца, А. Нуриджаняна и Г. Петрова.

И сентября 1918 г. бакинская «Чрезвычайная следственная комиссия» передала дело об арестованных большевиках военно-следственной комиссии для предания их военно-полевому суду, специально созданному для расправы над большевиками.

Но суда не последовало. 14 сентября 1918 г. турецкие войска и отряды мусаватистов перешли в наступление. Англичане поспешили оставить Баку. Началась эвакуация города.

Об эвакуации арестованных большевиков «правительство» и не подумало. Бывший товарищ председателя «Чрезвычайной следственной комиссии» эсер Л. Далин позже показывал, что никаких распоряжений относительно арестованных большевиков он не получал. «Участь заключенных большевиков, очевидно, была Диктатурой решена – оставить их на растерзание туркам и мусаватистам…»

Ввиду нависшей над арестованными смертельной угрозы большевистская организация Баку решила насильственно освободить арестованных и создала для этого небольшой вооруженный отряд во главе с сыном Степана Шаумяна – Суреном. 14 сентября член городского комитета большевистской партии и член Бакинского Совета А. И. Микоян по поручению организации в последний раз потребовал от властей «Диктатуры» немедленно освободить арестованных, которым грозила гибель от наступающих турок и мусаватистов.

Власти разрешили А. И. Микояну вывезти арестованных из Баку. Пробираясь под обстрелом в город, арестованные вместе с конвоем встретили командира партизанского отряда Татевоса Амирова, сочувственно относившегося к большевикам, и тот предложил Шаумяну и его товарищам погрузиться на пароход «Туркмен», предоставленный для эвакуации его отряда. Комиссары, а также прибывшие на пристань члены их семей, А. И. Микоян и некоторые другие большевики разместились на пароходе «Туркмен», который вскоре вышел в море. Таким образом, арестованные фактически оказались на свободе.

В пути С. Шаумян договорился с капитаном, что пароход пойдет в Астрахань, которая находилась в руках большевиков. Но на пароходе оказались сторонники «Диктатуры» и два английских офицера, бежавшие из Баку. Не согласился с решением капитана парохода идти в Астрахань и судовой комитет. И судно пошло в Красноводск, где правили эсеровский, так называемый «стачечный комитет», подчиненный «Закаспийскому правительству» в Ашхабаде, и английские оккупанты.

Вечером 16 сентября пароход пришел в Красноводск. Здесь его встретили представители «стачкома». Выяснив, кто прибыл на пароходе, они приказали капитану поставить до утра пароход «на карантин». 17 сентября к моменту выгрузки на пристань Уфра были стянуты: туркменская рота, эсеровская вооруженная дружина, милиционеры с начальником милиции Ф. Алания во главе и английская артиллерия. Красноводские «власти» обыскивали прибывших на пароходе и задержали бакинских комиссаров по доносам предателей – некоего Лалаева, механика парохода, адъютанта отряда Амирова Гегомяна и двух английских офицеров. Всего было задержано 35 человек, в том числе родственники комиссаров, А. И. Микоян, командир отряда Амиров, помогавший большевикам эвакуироваться из Баку, и некоторые другие лица.

Комиссары заявили протест. С. Шаумян, П. Джапаридзе, И. Фиолетов, Я. Зевин, Г. Корганов и Г. Петров по уполномочию всех задержанных 17 сентября составили радиограмму в адрес правительства «Диктатуры Центрокаспия», которое после эвакуации из Баку находилось в Петровске (ныне Махачкала). В радиограмме содержалась просьба подтвердить красноводским властям, что они были освобождены из Бакинской тюрьмы и выехали из Баку по распоряжению «Диктатуры» и поэтому не являются беглецами. В другом заявлении на имя красноводских властей комиссары протестовали против каторжного тюремного режима, установленного для них. Председатель «стачечного комитета» английский агент В. Г. Кун наложил на заявление такую издевательскую резолюцию: «Начальнику административного отдела: 1) объявить заключенным, что тюрьма не для комфорта, 2) можно просить, но не требовать. Вообще укажите заключенным побольше думать и поменьше писать».

О задержании бакинских комиссаров Кун сообщил по прямому проводу председателю ашхабадского «Закаспийского правительства» эсеру Ф. А. Фунтикову и в Петровск – «главнокомандующему» войсками бакинской «Диктатуры Центрокаспия» Л. Бичерахову. При этом он высказал мнение, что задержанных следует предать военно-полевому суду. Бичерахов ответил: «Одобряю ваши действия, направленные к аресту бакинских комиссаров. Предложение ваше о предании их военно-полевому суду разделяю. Мнение мое поддерживает исполнительный комитет «Диктатуры Центрокаспия»».

Но никакого суда не было. Ашхабадские власти, получив сообщение из Красноводска, тотчас же приступили «к действиям». Они снарядили специальный экстренный поезд, и в Красноводск выехали ответственные представители «областной власти» с отрядом. Уже в ночь на 20 сентября прибывшие из Ашхабада отобрали в Красноводской тюрьме двадцать шесть заключенных и тем же специальным поездом увезли их в направлении Ашхабада. Остальные девять человек – родственники бакинских комиссаров, А. И. Микоян и некоторые другие товарищи – были оставлены в тюрьме. На этом следы бакинских комиссаров терялись.

Бакинские рабочие и большевистские организации, однако, не забывали о своих руководителях и настойчиво разыскивали их. Возвратившиеся в Баку 17 ноября 1918 г. (после освобождения города от турецких войск) английское военное командование и бакинское «правительство» из местных контрреволюционеров заявляли, что комиссары отправлены англичанами в Индию. В конце 1918 г. в Красноводск ездил делегат, избранный рабочей конференцией, но местный «диктатор» В. Г. Кун заявил и ему, что комиссары увезены англичанами в Индию в качестве заложников.

Между тем распространился слух, что комиссары погибли. Рабочие все настойчивее требовали объяснений. Советское правительство также неоднократно обращалось к английским властям с требованием сообщить о судьбе задержанных на оккупированной ими территории представителей Советского правительства. Но англичане не отвечали.

В конце февраля 1919 г. бакинские рабочие добились освобождения содержавшихся в Красноводской тюрьме арестованных, которые в начале марта приехали в Баку. Они-то и рассказали, что 26 бакинских комиссаров расстреляны. Это сообщение вызвало бурю негодования у бакинского пролетариата.

Судьбой бакинских комиссаров помимо других заинтересовался и опытный юрист, бывший член Учредительного собрания, в прошлом член ЦК партии эсеров В. Чайкин, приехавший в Баку. Он хотел выяснить обстоятельства этого загадочного дела, убедиться, действительно ли эсеры участвовали в гнусном преступлении, разоблачить конкретных виновников и смыть таким путем пятно позора, чернившее всю эсеровскую партию.

21 февраля 1919 г. В. Чайкин выехал из Баку в Красноводск и Ашхабад и занялся расследованием. Он опросил эсеровских деятелей ашхабадского «правительства» и получил доказательства того, что бакинские комиссары расстреляны в Закаспийской области по указанию английских военных властей при полном согласии и участии эсеровского «Закаспийского правительства».

Член ашхабадского «правительства» Л. А. Зимин 2 марта дал Чайкину следующее письменное объяснение: «На ваш вопрос о том, что мне известно по делу о 26 бакинских комиссарах, могу сообщить следующее… Я спросил… председателя исполнительного комитета Фунтикова и начальника розыскного бюро Дружкина о судьбе комиссаров, на что получил ответ, что они расстреляны… Когда я спросил капитана Тиг-Джонса (начальник штаба английских оккупационных войск в Ашхабаде. – Д. Г.) о том, известна ли ему судьба комиссаров, он мне ответил, что известна и что великобританская миссия считает это действие правильным.

Помню… что спросил однажды Дружкина, как он думает оправдаться в этом деле, если у него когда-нибудь потребуют ответа. Ведь он, стоявший во главе политического розыска, имел возможность предотвратить случившееся. Он ответил, что капитан Тиг-Джонс обещал ему дать удостоверения об отправке всех расстрелянных в Индию и об их смерти там, о чем может быть представлено какое угодно медицинское свидетельство».

Бывший председатель «Закаспийского правительства» эсер Ф. А. Фунтиков также письменно сообщил Чайкину, что 26 бакинских комиссаров были расстреляны по требованию английского представителя в Ашхабаде капитана Тиг-Джонса и его агента в «Закаспийском правительстве» – начальника розыскного бюро (разведки) С. Л. Дружкина. Фунтиков признал, что это убийство было совершено с его, Фунтикова, и других ответственных членов «правительства» согласия. «Представитель английской миссии в Ашхабаде Тиг-Джонс… говорил мне лично до расстрела комиссаров, как и Дружкин, о необходимости расстрела, – писал Фунтиков, – а после расстрела выражал удовольствие, что расстрел в соответствии с видами английской миссии произведен». Фунтиков заявил также, что Тиг-Джонс обещал эсеровским «правителям» выдать документ о том, что комиссары увезены в Индию, а если нужно будет, то и медицинское свидетельство об их смерти, чтобы таким образом скрыть факт расстрела и снять с эсеров ответственность за этот подлый акт. Это подтвердил и другой член «Закаспийского правительства», эсер И. И. Седых. Из их объяснений вытекало, что убийство совершено на одном из перегонов между железнодорожными станциями Красноводск и Ашхабад и что они принимали непосредственное участие в нем.

Результаты своего расследования В. А. Чайкин опубликовал в бакинских газетах 11–12 марта 1919 г.[30]

В Советской стране был проведен ряд судебных процессов на делам участников расправы над бакинскими комиссарами. Важнейшие из них: 1) судебный процесс, происходивший в Красноводске с 19 по 26 апреля 1921 г., по которому перед выездной сессией Военного революционного трибунала Туркестанского фронта под председательством И. Р. Фонштейна предстали 42 подсудимых, в том числе: И. Седых, А. Седов, Н. Баклеев, Г. Герман, А. Яковлев; 2) 11 января 1925 г. на хуторе Лепичево Нижневолжского края чекисты арестовали скрывавшегося там бывшего председателя эсеровского ашхабадского «правительства» Ф. А. Фунтикова. После этого дело о гибели 26 бакинских комиссаров рассматривалось более обстоятельно в Баку – с 17 по 27 апреля 1926 г. Верховным судом СССР под председательством П. А. Камерона; 3) с 1 по 6 марта 1927 г. в Баку Верховный суд Азербайджанской ССР под председательством Худадатова рассмотрел дело машиниста Среднеазиатской железной дороги 3. Е. Щеголютина, который вел специальный поезд с арестованными комиссарами к месту казни. Кроме того, в 1920 г. был задержан и привлечен к ответственности участник этого преступления – бывший начальник милиции Красноводска, а затем Ашхабада Ф. Алания.

Виновность представителей империалистической Англии и членов эсеровского ашхабадского «правительства» в убийстве 26 комиссаров была установлена вполне. Ф. А. Фунтиков прямо заявил: «Расстрел 26 бакинских комиссаров был произведен англичанами и организацией эсеров в полном между собой согласии при непосредственном участии в расстреле видных членов партии эсеров и англичан. При расстреле присутствовал также, насколько помню… Тиг-Джонс, являвшийся от лица английского военного командования главным идейным вдохновителем расстрела».

Ответственность за это гнусное преступление несет и бывший главный военный представитель Англии в Туркестане генерал Уилфрид Маллесон. Впоследствии в статье «Двадцать шесть бакинских комиссаров», опубликованной в журнале «Фортнайтли ревью» (1933 г.), он, в сущности, «полупризнал» участие английских представителей в злодейском убийстве бакинских комиссаров. «На наших берегах, – писал Маллесон, – неожиданно появилась группа крупнейших агитаторов России… Правда, комиссары были безоружны в том смысле, что огнестрельное оружие у них было отобрано, но они владели более грозным оружием, чем огнестрельное, – силой опытного агитатора, силой, которая повелевает толпой и вызывает новые большевистские восстания…

При наличии колеблющегося и политически неустойчивого населения было вполне возможно, что они скоро вновь сделают страну большевистской, и тогда что стало бы со всеми нашими планами… Кроме того, какова была бы участь наших войск, сражающихся на Мервском фронте, если бы они имели большевистского противника впереди и другого такого же противника сзади? Выло ясно, что прибытию такой группы в Ашхабад нужно было помешать любой ценой». Эти «откровения» только подтверждают, что английские интервенты были прямо заинтересованы в устранении опасной для них группы большевиков.

Вот некоторые подробности злодеяния, установленные материалами судебных процессов.

Вместе с красноводскими «властями» прибывшие из Ашхабада представители «Закаспийского правительства» отобрали в тюрьме комиссаров по списку, обнаруженному у Г. Корганова, бывшего арестантским «старостой» камеры в Бакинской тюрьме. В этом списке значились фамилии 25 заключенных, с которыми Корганов содержался в одной камере. Ашхабадские «власти» добавили еще Татевоса Амирова, который помогал большевикам эвакуироваться из Баку.

Арестованные были помещены в один из вагонов специального поезда, прибывшего из Ашхабада; в другом вагоне разместились палачи. В обратный путь поезд вели машинист 3. Е. Щеголютин и его помощник А. Курашев. Вот что рассказал позже Щеголютин: «На рассвете мы приехали на от. Перевал. При отправлении поезда с этой станции ко мне на паровоз взошел Гермаш, вооруженный револьвером, в сопровождении неизвестного мужчины среднего роста, на вид лет 20–25, одетого в гимнастерку и вооруженного винтовкой…

Когда мы отъехали от станции, Гермаш обратился ко мне и сказал, что на этом перегоне по его указанию нужно остановиться. На мой вопрос «вачем» Гермаш сказал, что у них есть работа и им нужно свести счеты с бакинскими комиссарами, коих они везут…

Отъехав от Перевала верст 6–7 и подъехавши к воинскому разъезду, Гермаш мне предложил поезд остановить. Я требование это исполнил и паровоз остановил. После остановки Гермаш и неизвестный с паровоза сошли и пошли к вагонам.

Спустя несколько минут после остановки поезда из одного из вагонов вышли человек 10–12 мужчин, вооруженных винтовками. По национальности эти лица были русские и туркмены по наружному виду-После выхода этих лиц из вагона начали выходить и комиссары, которых, выпустив из вагона человек 13, окружили и повели в левую сторону поезда. Выведенные комиссары, по-видимому, не знали, для какой цели их ведут, и многие из них несли с собой свой ручной багаж.

Завели комиссаров за песчаные бугорки, находившиеся от линии железной дороги шагах в 75—100, спустя несколько минут послышалась беспорядочная стрельба, продолжавшаяся 2–3 минуты, а затем эти лица возвратились обратно к вагону и вывели из вагона остальную, вторую группу комиссаров, которых повели туда же…

Вторая партия комиссаров также была расстреляна в том же месте…

Из лиц, участвовавших в… расстреле, я знаю только пятерых, а именно: Пиотровича, Гермаша, Худоложкина, Седых и Анисимова. Все эти лица состояли у власти[31]. При выводе комиссаров из вагона каждый из названных имел винтовку. После этого расстрела трупы комиссаров были закопаны. Это я знаю потому, что видел, как туда бегали с лопатами».

Расправа англичан и эсеров над 26 комиссарами не имела никакого юридического прикрытия. Ни следствия, ни тем более суда (хотя бы военно-полевого) над расстрелянными не было. Нельзя принять всерьез и постановление бакинской «Чрезвычайной следственной комиссии» от 7 сентября 1918 г. по делу о большевистских руководителях, тем более что в этом постановлении говорилось лишь о 9 из 26 расстрелянных – о Шаумяне, Корганове, Коганове, Джапаридзе, Костаидяне, Осепянце, Амирове, Полухине и Петрове. Расстрел бакинских комиссаров является бессудной и жестокой расправой над политическими противниками.

Пойманных и изобличенных советскими органами борьбы с контрреволюцией виновников гибели бакинских комиссаров настигло возмездие. Лишь агентам английской разведки С. Дружкину и В. Куну удалось избежать наказания: англичане переправили их за границ.

Глава 5. Перегруппировка политических сил к концу 1918 года

От «демократии» к контрреволюционной военной диктатуре

За год, прошедший с момента Октябрьской революции, Советская власть значительно окрепла, отбила первые атаки внешней и внутренней контрреволюции. Созданная Советским государством Красная Армия освободила от мятежников и иностранных оккупантов территорию с населением около 40 миллионов человек. Окреп союз рабочего класса и крестьянства, росло интернациональное единство народов пашей Родины. Главным орудием защиты интересов революции, перестройки всей жизни страны явилось Советское государство. Поэтому Коммунистическая партия укрепляла Советы и их органы в центре и на местах, усиливала в них влияние коммунистов, как можно шире привлекала трудящихся к управлению страной. За год Советской власти был пройден путь от первых зачатков советской организации к упрочению ее в целом. В России не осталось «такого захолустья, – как подчеркнул на VI Всероссийском чрезвычайном съезде Советов в ноябре 1918 г. В. И. Ленин, – где бы советская организация не упрочилась, не составляла бы цельной части Советской конституции, выработанной на основе долгого опыта борьбы всех трудящихся и угнетенных».

Серьезные изменения произошли и в международной обстановке.

Под влиянием победы Великого Октября в ряде стран начался мощный революционный подъем. В сентябре 1918 г. вспыхнуло солдатское восстание в Болгарии, в октябре началась революция в Австро-Венгрии, а 10 ноября – в Германии. Немецкий народ низложил кайзера Вильгельма. Весной 1919 г. произошли пролетарские революции в Венгрии и Баварии.

13 ноября 1918 г. ВЦИК аннулировал навязанный Советской республике грабительский Брестский договор. Началось очищение от германских войск оккупированных ими советских территорий.

Теперь против Советской республики стояла только коалиция держав Антанты и США.

Правительства стран Антанты вначале надеялись, по выражению В. И. Ленина, «разделаться с Советской Россией» при помощи небольшого количества собственных войск. В ряде мест на отторгнутой советской территории они заменили войска немецких оккупантов и их союзников своими, в других – обязали своих бывших противников продолжать оккупацию. Но все их расчеты были опрокинуты рабочим классом и всеми трудящимися России.

Еще летом 1918 г. против австро-германских оккупантов и гетманского режима восстали крестьяне Киевской, Полтавской, Черниговской, Херсонской, Екатеринославской и других губерний. На борьбу поднялись рабочие в городах и промышленных центрах Украины. Возглавили эту борьбу коммунисты. В июле 1918 г. была образована Коммунистическая партия большевиков Украины – составная часть единой РКП (б). ЦК КП(б)У уже тогда начал практически решать вопрос о подготовке вооруженного восстания. Вокруг большевистских организаций объединялись все революционные силы народа. Повсеместно создавались подпольные партийные ячейки, возникали повстанческие отряды. Партия направляла стихийные выступления крестьян в организованное русло. Борьба против оккупантов приняла всенародный характер. Наиболее ярко это проявлялось в партизанском движении.

И вновь на пути революционного движения народных масс встали украинские националисты, деятели провалившейся Украинской Центральной рады. Лишившись власти после гетманского переворота в мае 1918 г., они по инициативе В. К. Винниченко и С. В. Петлюры образовали в Киеве «Украинский национальный союз», в котором объединились украинские эсеры, украинские социал-демократы, социалисты-федералисты, трудовики, «хлеборобы-демократы» и другие националистические организации, и перешли в оппозицию к гетманщине. Когда стало ясно, что дни Скоро-падского сочтены, президиум «Украинского национального союза» избрал 13 ноября 1918 г. правительство – Директорию – в составе Винниченко, Петлюры, Швеца и Андриевского.

Понимая, что основную силу антигетманского движения составляют большевики, и не желая допустить их победы, осевшие во время гетманщины в Киеве представители общероссийской буржуазно-помещичьей контрреволюции также разработали свою политическую платформу и решили познакомить с ней правительства Антанты. В Яссы (Румынию) для совещаний с послами Франции, Англии, США и Италии в ноябре 1918 г. была послана делегация в составе монархиста В. И. Гурко, бывшего царского посла в Вене Н. Н. Шебеко, представителей торгово-промышленных кругов П. П. Рябушинского, В. Я. Демченко, Н. Ф. фон Дитмара, лидера кадетов П. Н. Милюкова, бывшего царского министра A. В. Кривошеина, бывшего московского городского головы B. В. Руднева и представителя «Союза возрождения России» правого эсера И. И. Бунакова-Фундаминского. Они передали послам такое обращение: «Юг России переживает тяжелое переходное время… Только немедленный приход союзных вооруженных сил может предупредить восстание антисоциальных и узконационалистических элементов, которые повергнут страну в хаос анархии и сделают ее легкой добычей большевиков и лишат русские и союзные силы необходимой базы для развития операций против Советской власти». Контрреволюционеры просили незамедлительно прислать военные корабли в черноморские порты и хотя бы несколько отрядов войск в большие города и главнейшие стратегические железнодорожные узлы Юга России.

21 ноября старейшина дипкорпуса в Яссах, французский посол Сент-Олер, основываясь на решениях совещания с белогвардейцами, радировал в Париж: «Мы считаем необходимым: 1) немедленно продвинуть отряд союзных войск в Одессу и приступить немедленно к оккупации Киева и Харькова; 2) издать специальную декларацию, в которой твердо указать на решение Согласия поддержать в России слои общества, стоящие за порядок».

В конце ноября в Одессу стали прибывать корабли французской эскадры, в Николаевский порт вошел английский крейсер. В Севастополь 11 декабря прибыл английский броненосец с небольшим отрядом войск, в Одессу 16 декабря – итальянский броненосец и два английских миноносца. 17 декабря в Одессе был высажен первый эшелон французских сухопутных войск в 5 тысяч человек.

Вскоре агрессоры заняли Херсон и Николаев. Почти одновременно «союзники» послали войска и в другие важные пункты Юга и Юго-Запада России. Место германо-турецких войск на Кавказе заняли англичане: 17 ноября они вошли в Баку, 23 декабря – в Батуми, а 25 декабря вступили в Тифлис.

5 февраля 1919 г. лидер Директории С. В. Петлюра заключил такое позорное соглашение с представителями французского военного командования: «1) Франция получает пятидесятилетнюю концессию на все украинские железные дороги; 2) Украина обязуется уплатить Франции причитающуюся с нее часть долгов бывшего царского правительства и Временного правительства; 3) Уплата процентов обеспечивается долей железнодорожных доходов, признанной за Украинским правительством; Директория должна организовать 300 000 армию в годичный срок; 4) В течение пяти лет со дня подписания договора вся финансовая, торговая, промышленная и военная политика Украины будет поставлена под непосредственный контроль представителей Французского правительства»[32].

Советское правительство пришло на помощь рабочим и крестьянам национальных районов, выступившим против националистов и интервентов.

17 ноября 1918 г. был образован Украинский фронт. Его командующим стал В. А. Антонов-Овсеенко. 29 ноября Временное рабоче-крестьянское правительство Украины объявило манифест о восстановлении власти Советов на Украине, о низложении гетмана Скоропадского и призвало рабочих и крестьян к полному изгнанию немецких оккупантов, гетманцев и отрядов буржуазно-националистической Директории.

Изгоняя немцев, интервентов из стран Антанты с украинской земли, громя гетманцев и петлюровцев, украинские советские отряды вместе с частями Красной Армии Советской России освобождали Украину, и к весне 1919 г. почти повсюду была восстановлена Советская власть.

В ноябре 1918 г. Красная Армия перешла в наступление и против казачьих войск генерала Краснова, потерявшего поддержку немцев. В красновском тылу начались забастовки и восстания рабочих и крестьян. В январе – феврале 1919 г. красновская армия была разбита в Донской области и под Царицыном; ряды белоказаков таяли. Казачьи верхи под давлением ставленника Антанты – генерала Деникина вынуждены были отказываться от своих «автономистских» стремлений и переходить в деникинский стан. Деникин объявил, что он вступает в командование всеми вооруженными силами на Юге России.

28 января 1919 г. французский капитан Фуке в присутствии французского консула Гийомэ в ростовской гостинице «Центральная» предъявил генералу Краснову для немедленной подписи уже составленный документ, в котором говорилось: «Мы, представитель французского главного командования на Черном море, капитан Фуке, с одной стороны, и Донской атаман, председатель совета министров Донского войска, представители Донского правительства и Круга – с другой, сим удостоверяем, что с сего числа и впредь: 1. Мы вполне признаем полное и единое командование над собою генерала Деникина и его совета министров. 2. Как высшую над собою власть в военном, политическом, административного и внутреннем отношении, признаем власть французского главнокомандующего Франше д’Эспере. 3. Согласно с переговорами 9 февраля (29 января) с капитаном Фуке, все эти вопросы выяснены с ним вместе и что с сего времени все распоряжения, отдаваемые войску, будут делаться с ведома капитана Фуке. 4. Мы обязываемся всем достоянием войска Донского заплатить все убытки французских граждан, проживающих в угольном районе «Донец» и где бы они ни находились, и происшедшие вследствие отсутствия порядка в стране, в чем бы они ни выражались – в порче машин и приспособлений, в отсутствии рабочей силы, мы обязаны возместить потерявшим трудоспособность, а также семьям убитых вследствие беспорядков, и заплатить полностью среднюю доходность предприятий с причислением к ней 5-процентной надбавки за все время, когда предприятия эти почему-либо не работали, начиная с 1914 года, для чего составить особую комиссию из представителей угольных промышленников и французского консула». Краснов подписался под этим документом, признав руководство Деникина и французского военного командования. Он обещал возместить французской буржуазии все убытки (с процентами), понесенные ею в результате войны и революции, и восстановить ее собственность на русской земле.

14 февраля 1919 г. в Новочеркасске собрался Большой войсковой круг. Краснов, не оправдавший надежд казачьей «автономистской» контрреволюционной верхушки, подал в отставку. Новым атаманом Всевеликого войска Донского был избран генерал А. П. Богаевский, кандидатуру которого выдвинул Деникин. Краснов уехал за границу[33].

Революция одерживала победы и в Прибалтике. Шла активная борьба трудящихся Прибалтики за социальное и национальное освобождение. Революционная ситуация переросла в социалистическую революцию.

12 ноября 1918 г. рабочие Ревеля (Таллина) образовали революционный Совет и выступили против буржуазного правительства Пятса, державшегося на германских штыках. Эстонские рабочие обратились за помощью к Советской России. 29 ноября 1918 г. была провозглашена Эстонская Советская Республика (Эстляндская трудовая коммуна) и создано рабоче-крестьянское правительство во главе с Я. Я. Анвельтом.

В Латвии рабочие восстали против правительства Ульманиса. 17 ноября 1918 г. было образовано Временное Советское правительство Латвии, которое возглавил П. И. Стучка. 3 января в Ригу вступили части Красной Армии.

В Вилыю (Вильнюс) 8 декабря 1918 г. было сформировано временное революционное рабоче-крестьянское правительство Литвы во главе с В. С. Мицкявичюсом-Капсукасом. 16 декабря оно обнародовало Манифест об установлении Советской власти; правительство призвало народ к восстанию против контрреволюционной тарибы («Литовский буржуазный национальный совет») и немецких оккупантов. В течение ноября 1918 – января 1919 гг. Советская власть утвердилась на подавляющей части территории Литвы. Наиболее сильное сопротивление переходу власти в руки рабочего класса оказали националистические литовские и польские контрреволюционные части (их поддерживали и немцы) в городе Вильно. Польские легионеры объявили Вильно польским городом. Однако 6 января 1919 г. Красная Армия и литовские советские воинские части освободили этот город.

31 декабря па освобожденной от германских войск белорусской земле было образовано Временное рабоче-крестьянское правительство, обнародовавшее 1 января 1919 г. Манифест об образовании Белорусской ССР. Это решение международные империалисты и буржуазно-националистические элементы встретили враждебно. Буржуазная Польша с помощью немцев и Антанты начала наступление и заняла ряд белорусских городов. Для консолидации своих сил советские правительства Литвы и Белоруссии объявили об образовании в марте 1919 г. Литовско-Белорусской ССР.

23 декабря 1918 г. ВЦИК, заслушав доклад наркома по делам национальностей об освобождении народов Эстонии, Латвии, Литвы, Украины и об установлении на их территории Советской власти, принял постановление о признании независимости новых республик (в начале января аналогичное постановление было принято и о Белорусской ССР). В постановлении ВЦИК говорилось о полной готовности РСФСР оказать необходимую помощь и поддержку трудящимся этих республик в борьбе против внутренней контрреволюции и защите их независимости от попыток иностранного завоевания. Так складывался и креп военно-политический союз советских республик.

Надежды империалистов Антанты на успех открытой интервенции были тщетны. Посланные в Советскую страну оккупационные войска встречали сопротивление Красной Армии и широких народных масс. В войсках Антанты зрело недовольство: солдаты быстро революционизировались под влиянием идей Октября. Ширилось и движение рабочего класса против интервенции в самих капиталистических странах.

18 января 1919 г. генеральный штаб вооруженных сил Антанты направил правительствам стран Антанты записку такого содержания: «Благодаря поражению центральных держав и недостаточным действиям союзников в России большевизм неуклонно увеличивает свое могущество.

На Севере и на Востоке его, по-видимому, задержали.

Но внутри страны он укрепился.

На Западе и Юго-Западе уход германских войск открывает ему свободное поле действия в прибалтийских провинциях, Польше и на Украине. Красная Армия стоит у ворот Ревеля, занимает Ригу и Вильно, она вступила в Харьков, откуда уже угрожает флангу армий Краснова и Деникина…

Если Антанта хочет сохранить плоды своей победы… она сама должна вызвать перерождение России путем свержения большевизма и воздвигнуть прочный барьер между этой страной и центральными державами.

Интервенция, преследующая эту цель, является для нее жизненной необходимостью…»

Исходя из такой оценки положения, генеральный штаб Антанты разработал план, предусматривавший не только вооруженные действия своих войск, но и «мощную материальную и моральную поддержку» русским антисоветским военным формированиям. Штаб считал, что главные военно-политические формирования (Колчака в Сибири, Деникина и Краснова в Южной России) должны объединиться под единым командованием. «Долг Антанты, – писали генштабисты, – защищать их, помочь их соединению, позволить им предпринять и успешно продолжать борьбу…»

По мнению штаба, к тому времени, когда составлялся этот план, окружение большевизма было уже начато.

«На Севере – благодаря оккупации портов Ледовитого океана.

На Востоке – благодаря созданию барьера в виде русско-чешского фронта.

На Юге – действиями армий Деникина и Краснова и оккупацией портов Черного моря…

На Юго-Востоке – путем движения из района Каспийского моря с целью соединения армий Деникина – Краснова с уральскими армиями…

На Западе – путем восстановления прочпой в военном отношении Польши, способной играть роль буферного государства между Россией и Германией; в случае необходимости, путем оккупации Петрограда… или по крайней мере путем блокады балтийского побережья».

Кроме того, по плану генерального штаба намечалась оккупация Украины как наиболее богатой области России.

Для осуществления плана «окружения и уничтожения большевизма» генеральный штаб предлагал поделить «зоны действия» между государствами Антанты и настойчиво призывал правительства «срочно прийти к соглашению в целях: установления принципов интервенции в России, уточнения распределенных обязанностей, обеспечения единого руководства».

Пока в дипломатических и военных сферах Антанты шло обсуждение планов интервенции, в местностях, где эсеры и меньшевики образовали антисоветские, так называемые «демократические правительства», углублялся процесс разложения.

Режимы «учредиловской демократии» в Поволжье, Сибири, на Севере, в Закаспийской области Туркестана означали возврат к буржуазно-помещичьему строю. Наиболее полно «учредиловская демократия» была представлена в созданном правыми эсерами самарском правительстве Комуча (Комитет членов Учредительного собрания). Но и там при самом его возникновении явно обозначилась тенденция превращения созданного антисоветского режима в прежний, дореволюционный, буржуазно-помещичий. В самарском перевороте помимо «социалистических» партий участвовали белогвардейские офицерские отряды под командованием полковника Н. А. Галкина. Их деятельность в дни захвата власти ознаменовалась кровавым террором, самосудами, расстрелами коммунистов, советских активистов, представителей революционно настроенных масс. Эсеры тем не менее предоставили Галкину пост «командующего войсками» так называемой «народной армии» – оплота созданного ими правительства. На территорию, подвластную Комучу, стали стекаться со всех сторон бежавшие от революции реакционеры, которые заняли важные посты в административном и военном аппарате и практически восстанавливали на местах старорежимные дореволюционные порядки. Несмотря на обещания Комуча защищать демократические права населения, установить либеральные формы правления, тюрьмы на подвластной ему территории оказались переполненными. Была создана военная контрразведка. Действовали военно-полевые суды, состоявшие из белых офицеров. По их приговорам расстреливали рабочих, подозреваемых в большевизме. Террористический режим возмущал трудящихся. Советы рабочих депутатов, лишенные эсерами и меньшевиками власти и превращенные в «органы выражения общественного мнения», проявляли недовольство. Рабочие требовали сохранения советских законов о труде, рабочего страхования, прекращения политических репрессий и арестов. Стало прозревать и крестьянство, испытывавшее на себе все прелести «демократического рая». Если крестьяне вначале прислушивались к эсеровской агитации, то вскоре в своей массе бедняки и середняки стали отворачиваться от эсеров и их «правительства». Военное командование посылало в деревни карательные отряды против крестьян, уклонявшихся от мобилизации в армию. В сущности, власть принадлежала эсеровскому Комучу только формально, фактически же она находилась в руках белогвардейцев, которые требовали от эсеров прекращения игры в демократию, возвращения помещикам и капиталистам их владений, отнятых революцией, решительного перехода к прежним капиталистическим порядкам. Такие же требования к «демократам» предъявляли и международные империалисты: «учредиловская демократия» не устраивала их. Все чаще и чаще в антисоветском лагере выдвигались требования установления военной диктатуры.

В Сибири процесс реставрации буржуазно-помещичьего строя шел еще более интенсивно, чем в Поволжье. Реакционные, монархистские и кулацкие элементы имели здесь большое влияние. Используя эсеровские лозунги, они сразу же после свержения Советской власти приступили к осуществлению своих действительных реставраторских целей. Соглашательская политика «демократов» только поощряла их к этому.

Эсеровские боевые дружины, поднявшие вооруженное восстание в Сибири, состояли преимущественно из офицеров, все меньше обращавших внимание на указания эсеровских политиков. В Томске эсеровскими дружинами командовал полковник А. Н. Пепеляев, вскоре произведенный в генералы; в Омске – подполковник П. П. Иванов-Ринов, в прошлом жандармский офицер, избранный атаманом сибирского казачьего войска и тоже произведенный в генералы; в Челябинске – подполковник Войцеховский, позже перешедший на службу к чехословакам; в Новониколаевске – полковник А. Н. Гришин-Алмазов и т. д. Опираясь на явных белогвардейцев, кадетствующий деятель П. В. Вологодский быстро повел дело к ликвидации «эсеровского засилья» и переходу к военной диктатуре. Вологодский открыто блокировался с крупной буржуазией, с реакционным офицерством, с метившим в диктаторы Гришиным-Алмазовым, назначенным военным министром, и сменившим его потом Ивановым-Риновым. Его «правительство» отменило все советские декреты (чего не посмел сделать Комуч), денационализировало промышленные предприятия, ликвидировало Советы рабочих и крестьянских депутатов, восстановило дореволюционный суд и администрацию, объявило о возвращении крупным землевладельцам имений, упразднило земельные комитеты. Белогвардейский террор в Сибири был еще более разнузданным, чем в Поволжье и на Урале. Дошло до того, что реакционная военщина подвергала здесь репрессиям даже эсеров – членов «правительства» Вологодского.

В сентябре 1918 г. эсеровские министры В. М. Крутовский, М. Б. Шатилов, А. Е. Новоселов и представитель областной думы Якушев, прибывшие в Омск, были по распоряжению «военного министра» Иванова-Ринова арестованы. Солдаты доставили их в штаб начальника Омского гарнизона полковника Волкова, где принудили Крутовского и Шатилова подписать прошение об «отставке». Впоследствии при расследовании этого дела специальной комиссией Крутовский показывал, что его вызвали в отдельную комнату и положили перед ним уже заготовленное прошение об отставке. Когда он отказался подписать такой документ, офицеры вывели его в коридор и приставили к нему часовых.

«– После меня, – продолжает свои показания Крутовский, – вызывают Шатилова. Поднимается шум на очень короткое время, затем все стихает. Когда все стихло, меня опять приводят в эту же комнату и говорят:

– Шатилов подписал прошение, теперь вы подпишите.

– Я уже сказал, что не могу этого сделать.

– Но это будет стоить вам очень дорого…

Нарбут (один из офицеров. – Д. Г.) подходит ко мне вплоть и говорит:

– Три минуты размышления – или вы подпишете, или мы вас увезем на автомобиле и вы будете расстреляны.

Крутовский подписал.

– Я, – продолжает Крутовский, – иду к Шатилову и говорю:

– Как, вы подписали прошение?

– Как же, – говорит, – мне не подписать, когда мне дали три минуты на размышление – или подписать, или я буду paccтpeлян».

На следующий день белогвардейские офицеры, состоявшие, как и их начальник Волков, в монархистской организации, объявили Крутовскому и Шатилову о том, что «согласно их прошению» они отстранены от должностей, и приказали им в 24 часа покинуть Омск. Новоселова же офицеры оставили под арестом, заявив, что дело о нем будет передано прокурору, поскольку он подозревается в связях с большевиками. 23 сентября 1918 г. члены монархистской организации поручик Семенченко и хорунжий Мефодьев по дороге в тюрьму расстреляли А. Е. Новоселова.

Аналогичные события происходили и на Севере. Сформированное в Архангельске в августе 1918 г. антисоветское «Верховное управление Северной области» возвестило, что оно ставит своей задачей восстановление деятельности Учредительного собрания, земств и городских дум.

Народные социалисты и правые эсеры, возглавлявшие «Верховное управление», включили в его состав кадетов Н. А. Старцева и П. Ю. Зубова, а «командующим всеми русскими вооруженными силами Северной области» назначили английского агента, белогвардейца, капитана 2-го ранга Г. Е. Чаплина, участвовавшего с офицерским отрядом в перевороте.

Они денационализировали и возвратили прежним владельцам все предприятия. Член «Верховного управления» правый эсер М. А. Лихач призывал рабочих к «самоограничению» в пользу буржуазии. Как и в Самаре, белогвардейская контрразведка на Севере грубо попирала права и свободу рабочих и крестьян.

Разгул контрреволюции дополнялся тяжелым гнетом оккупантов, высадившихся в городе. Английское военное командование постоянно вмешивалось в деятельность «Верховного управления» и поддерживало самые реакционные местные силы. Главную роль среди русских правых элементов, группировавшихся вокруг английского командующего Фредерика Пуля, играл известный авантюрист и карьерист, бывший комиссар Временного правительства при Ставке в корниловские дни М. М. Филоненко, образовавший в Архангельске так называемый «Национальный союз». В эту группу входили председатель царского окружного суда С. Н. Городецкий, Н. А. Старцев, полковник князь А. А. Мурузи, полковник Вульфович, английский агент Г. Е. Чаплин, местные биржевики и капиталисты.

В ночь на 6 сентября 1918 г. «командующий всеми русскими вооруженными силами в Северной области» Г. Е. Чаплин со своими штабными офицерами, при участии кадета Н. А. Старцева и с благословения англичан, арестовал всех членов «Верховного управления» во главе с Н. В. Чайковским и вывез их на Соловецкие острова, в монастырь. Молодчики Чаплина арестовали также некоторых меньшевиков и эсеров – деятелей профессиональных союзов. В выпущенном воззвании к населению Чаплин и Старцев заявили, что «Верховное управление» не может справиться с поставленными задачами, что «только мощная армия и организованная военная сила могут обеспечить надежду на светлое будущее России», и объявили в Северной области военную диктатуру армии и ее «командующего» Чаплина.

Георгий Ермолаевич Чаплин (1886–1950) – российский военный деятель, капитан 1-го ранга (июль 1919). Один из руководителей белого движения на севере России

Диктатор Чаплин нагло заявил: «Я создал это правительство. Теперь оно не нужно… Я здесь не вижу пользы в каком бы то ни было правительстве».

Трудящиеся Архангельска объявили всеобщую забастовку. Движение приняло такой широкий размах, что «союзники» 10 сентября 1918 г. возвратили из Соловецкого монастыря арестованных членов «Верховного управления». Вскоре они предложили Чайковскому изменить состав «Верховного управления» и включить в него ряд еще более реакционных деятелей. Чайковский согласился выполнить требование оккупантов и возглавил угодное им «правительство», которое подписало заявление, признавая свою подчиненную роль по отношению к командованию войсками «союзников». Через некоторое время Чайковский вообще уехал заграницу. «Русская власть» сосредоточилась в руках «генерал-губернатора» Е. К. Миллера.

Процесс превращения «демократических правительств» в режимы военной диктатуры шел повсюду. Лидеры «социалистов», вступившие в блок с реакционерами для свержения Советской власти, были не в состоянии, да и не желали решительно бороться с усилением реставраторских тенденций. Вместо этого они вынашивали идею создания из многочисленных областных и национальных «правительств», существовавших на занятых контрреволюцией территориях и в подполье, единого «всероссийского правительства», которое, как им казалось, должно было предотвратить процесс разложения «учредил овской демократии».

Самарский Комуч считал себя единственно законным правительством на «освобожденной от большевиков» русской земле. Свои претензии он обосновывал тем, что в его составе находилось около ста членов избранного в свое время Учредительного собрания. Но «обоснования» эти были весьма шатки, так как членов Учредительного собрания в стране было избрано 715, и, конечно, сотня членов Комуча не могла заменить самого собрания. «Демократы» из Комуча аннулировали мандаты членов Учредительного собрания большевиков и левых эсеров (их было избрано 215 человек), но и такая «операция» не давала им большинства. Даже империалистические правительства стран Антанты не признавали законность Комуча как «всероссийского правительства». Местные антисоветские «правительства», в которых преобладали более правые элементы, не желали и слышать о подчинении Комучу.

И все же идея создания единого всероссийского правительства поддерживалась всеми участниками антисоветского лагеря. Вместе с тем каждое течение по-своему представляло себе как программу будущего правительства, так и его состав. Заинтересованность в создании такого правительства проявляли и страны Антанты. Поэтому вскоре начались переговоры и совещания, которые привели в конце концов к образованию «всероссийского правительства» на так называемом Уфимском государственном совещании.

Совещание открылось 8 сентября 1918 г. В нем участвовало 170 человек. Одно лишь перечисление собравшихся отражает пестроту антисоветских движений, существовавших тогда в стране. На совещании были делегации и представители: Самарского комитета членов Всероссийского Учредительного собрания (официальный представитель М. Веденяпин); Сибирского временного правительства (генерал П. Иванов-Ринов, Старынкевич и другие); областного правительства Урала (А. Кощеев, И. Войтов); казачьих войск (оренбургского, уральского, сибирского, иркутского, семиреченского, енисейского, астраханского); башкирского правительства (Искандер-бек-Мухамедиарович Султанов); киргизского правительства «Алаш-орды» (председатель Алихан Букейханов); правительства автономного Туркестана (председатель М. Чокаев); национального управления тюрко-татар внутренней России и Сибири (С. Джантюрин, М. Г. Исхаков, Султан-бек – Шаги Бекович Мамлеев); Временного эстонского правительства (Б. Линде и другие); Съезда городов и земств Сибири, Урала и Поволжья (И. Ахтямов, А. Гачечиладзе, С. Третьяков, Н. Миткевич); партии эсеров (М. Гендельман, Ф. Федорович); меньшевиков (Б. Кибрик, С. М. Лепский); народных социалистов (Ф. Чембулов, И. Суханов); кадетов (А. И. Коробов, С. П. Мельгунов); социал-демократической группы «Единство» (В. Фомин); «Союза возрождения России» (С. Знаменский). Эти разнородные организации в основном делились на две части: одна, правая, считала нужным ликвидировать «учредиловскую демократию» и установить единоличную военную диктатуру в стране; другая пыталась сохранить остатки «учредиловской демократии».

Мустафа Чокай (1890–1941) – казахский общественный и политический деятель, идеолог борьбы за свободу и независимость Единого Туркестана. С гражданской войны в России и до Второй мировой войны (1921–1941) находился в эмиграции во Франции

После длительных обсуждений и компромиссов собравшиеся приняли 23 сентября 1918 г. «Акт об образовании Всероссийской верховной власти», в котором фиксировались состав «Временного всероссийского правительства» и программы его действий.

«Всю полноту Верховной власти на всем протяжении государства Российского», впредь до созыва Всероссийского Учредительного собрания (оно могло состояться при сборе 250 членов) совещание передало «несменяемой и неответственной» Директории ыз пяти лиц (избранных по персональному, а не по партийнохму признаку) в составе: Н. Д. Авксентьева, Н. И. Астрова, генерал-лейтенанта В. Г. Болдырева, П. В. Вологодского и Н. В. Чайковского, с заменой на случай выбытия Авксентьева А. А. Аргуновым, Астрова – В. А. Виноградовым, Болдырева – известным реакционным генералом М. В. Алексеевым, Вологодского – В. В. Сапожниковым и Чайковского – В. М. Зензиновым. Так как Астрова, Чайковского и Вологодского на месте не было, фактически Директория приступила к работе в следующем составе: Авксентьев (правый эсер, выступавший на совещании в качестве представителя контрреволюционного «Союза возрождения России»), Виноградов (беспартийный, бывший член Государственной думы, входивший в состав Сибирского правительства), генерал Болдырев (член руководства «Союза возрождения России», тот самый, которого Петроградский революционный трибунал в первые дни Октября приговорил за саботаж к трем годам лишения свободы и которого вскоре освободили по амнистии), Сапожников (кадетствующий профессор, член Сибирского правительства, вскоре смененный Вологодским) и Зензинов (крайне правый из правых эсеров). Таким образом, в составе Уфимской директории преобладали реакционные деятели Временного сибирского правительства.

В «Акте об образовании Временного всероссийского правительства» указывалось, что правительство должно «содействовать» тому, чтобы члены Учредительного собрания съехались как можно быстрее. Все существовавшие «правительства» страны, следовательно и Комитет членов Учредительного собрания, должны были, согласно «Акту», передать свои функции избранному «несменяемому и неответственному» «Всероссийскому правительству». Осуществление права национальных областей на автономию теперь, как объявлялось, зависело «от мудрости» Директории.

В принятой совещанием программе работ нового правительства говорилось, что его задачами являются:

«1) борьба за освобождение России от Советской власти,

2) воссоединение отторгнутых, отпавших и разрозненных областей России,

3) непризнание Брестского и всех прочих договоров международного характера, заключенных как от имени России, так и отдельных ее частей после Февральской революции какой бы то ни было властью, кроме российского Временного правительства, и восстановление фактической силы договорных отношений с державами Согласия,

4) продолжение войны против германской коалиции».

Программа внутренней политики, в сущности, повторяла программу кадетов. Здесь было и «привлечение к производству частного капитала – русского и иностранного», и «поощрение частной инициативы и предприимчивости», и «принятие мер к действительной охране общественной безопасности и государственного порядка» и т. д.

Итак, и по своему составу, и по программе деятельности Уфимская директория становилась буржуазно-кадетским правительством. Эсеры при его образовании сдали свои позиции реакции, которая, усиливаясь таким путем, получила возможность ликвидировать последние остатки «учредиловской демократии».

Последующие события развертывались стремительно.

Самарский Комуч, согласно постановлению «Уфимского совещания», быстро ликвидировался. Временное же Сибирское правительство Вологодского от самоликвидации воздержалось. После Уфимского совещания Директория создала так называемое «деловое министерство» под председательством Вологодского. В его состав вошли самые реакционные члены Сибирского правительства (И. Михайлов, Старынкевич и другие); кроме того, Директория пригласила в это министерство в качестве военного министра вице-адмирала А. В. Колчака, уже давно дожидавшегося момента для захвата власти. Имея в своих руках «деловой» аппарат, реакционеры торжествовали. Военщина, вдохновляемая Колчаком, подняла голову. Эсеровские члены Директории (Авксентьев и Зензинов) потеряли всякое влияние.

17 ноября 1918 г. в Омске на квартиру эсера Е. Ф. Роговского, занимавшего пост товарища министра внутренних дел Директории, явился отряд казаков во главе с временным командующим сибирской казачьей дивизией полковником Волковым и, арестовав находившихся там членов Директории Н. Д. Авксентьева, В. М. Зензинова и хозяина квартиры Е. Ф. Роговского, под конвоем доставил их в штаб атамана Красильникова, где уже находился также арестованный эсер А. А. Аргунов.

Реакционная военщина при полном одобрении англичан, пославших во время переворота свой отряд для «марша» в городе, ликвидировала Директорию и передала власть на территории Сибири, Урала и Поволжья вице-адмиралу Колчаку, объявившему себя «верховным правителем России».

19 ноября к задержанным членам «Директории» явился начальник штаба Красильникова капитан Герк и предложил им на выбор: или они будут преданы суду, или уедут за границу. «Членов правительства» отправили на квартиру Авксентьева, «чтобы они подумали над ответом», и приставили к ним стражу. На следующий день к ним пришел новоявленный колчаковский министр юстиции Старынкевич и подтвердил, что, согласно решению «верховного правителя», они подлежат немедленной высылке за границу, если не хотят быть преданными суду. Отряд казаков доставил Авксентьева, Зензинова, Аргунова и Роговского на вокзал, поместил в поезд и вывез к китайской границе. Помимо казаков и русской пулеметной команды, их сопровождали 12 английских солдат и офицеров. Через несколько дней поезд прибыл к границе. Арестованных «членов правительства» выдворили из России. По распоряжению Колчака каждому из них выдали на расходы по 50 тысяч рублей, а Аргунову, обремененному семьей, – 75 тысяч рублей.

Колчак и его «совет министров» разыграли комедию «негодования» по поводу ареста членов «всероссийского правительства» и вынесли постановление о предании военному суду полковника Волкова, войсковых старшин Катанаева и Красильникова «за преступное посягательство на верховную власть». Колчак даже пригрозил беспощадно расстрелять их, но в тот же день, 19 ноября 1918 года, подписал… приказ о производстве участников «преступного посягательства» полковника Волкова в генерал-майоры, Красильникова и Катанаева в полковники «за выдающиеся боевые отличия». Эти монархисты стали оплотом колчаковского режима.

Так осуществился колчаковский переворот. Председателем колчаковского правительства стал П. В. Вологодский, способствовавший перевороту, в состав правительства вошли также и другие реакционные члены прежнего «временного сибирского правительства».

После колчаковского переворота усилился белый террор. В ночь на 23 декабря военная охранка колчаковцев, получив сведения о готовящемся выступлении рабочих Омска, арестовала группу членов Совета рабочих и солдатских депутатов (44 человека). Выступление рабочих было потоплено в крови: колчаковцы убили около тысячи человек, началась расправа и с арестованными.

Начальник унтер-офицерской школы Рубцов явился в тюрьму, вывел оттуда арестованных накануне выступления 44 членов Совета и поручил поручику Ядрышникову, подпоручику Кононову и прапорщику Бобыкину расстрелять их. И 44 члена Совета рабочих депутатов были расстреляны в Загородной роще без всякого суда и расследования. Другой отряд колчаковцев под командованием поручика Барташевского, при участии комендантского адъютанта подпоручика Черченко получил в той же тюрьме «для доставки в суд» шестерых заключенных. Вместе с ними отряд вывел из тюрьмы и нескольких арестованных членов Учредительного собрания (среди них эсеров Н. В. Фомина, А. А. Брудерера). Шестеро заключенных были доставлены в военно-полевой суд, заседавший в гарнизонном офицерском собрании. После краткой «судебной процедуры» трое из них (Батурин, Харев и Фатеев) были приговорены к расстрелу, Маевский – к бессрочной каторге, а дело Винтера и Маркова обращено к доследованию. Но поручики Барташевский и Черченко решили иначе: после «суда» всех заключенных (и судившихся, и несудившихся), в том числе и членов Учредительного собрания, – всего 13 человек – они вывели на берег Иртыша и здесь без дальнейших «процедур» расстреляли.

Так повсюду на территории, захваченной контрреволюционными силами, власть перешла в руки монархистских генералов – военных диктаторов. Эсеры и меньшевики с их идеями «учредиловской демократии» окончательно обанкротились. Стало ясно, что они только расчищали путь военной диктатуре монархистов, что «правительства», созданные по их рецептам, были лишь ступеньками на пути к полной реставрации буржуазно-помещичьего строя.

Провал политики соглашательства и блокирования с контрреволюционной буржуазией и иностранными интервентами вызвал смятение в рядах мелкобуржуазных правосоциалистических партий. Лидеры партии правых эсеров и Уфимской директории должны были как-то объяснить причины провала.

Члены Уфимской директории Н. Д. Авксентьев и В. М. Зензинов, выдворенные колчаковцами за границу, остались на прежних своих позициях, жизнь ничему их не научила. Обивая пороги иностранных министерств, они продолжали призывать их к вмешательству в русские дела. В 1919 г. Авксентьев от имени своей группы в письме из-за границы товарищам по партии пытался объяснить причины провала эсеровской политики. Директория пала потому, писал он, что лидер правоэсеровской партии центрист В. М. Чернов (которого Авксентьев прозвал «косоглазым другом»), «не считаясь с соотношением сил», требовал невыполнимого, «резко выступал» против реакционеров в Директории, раздражал их, вместо того чтобы продолжать с ними совместную работу. Именно это вызвало соответствующий нажим со стороны реакционеров и привело к разгрому ими Директории

Другой автор пресловутой эсеровской политики, член ЦК партии М. Гендельман, в 1922 г. на судебном процессе по делу правых эсеров сваливал вину за крах Директории на Н. Д. Авксентьева. Признавая, что в составе Директории были реакционные элементы, он показывал: «…если бы тогда в Директории была не такая слякоть, как Авксентьев, непригодный для государственной деятельности, тогда задача, для которой была создана Директория, могла бы осуществиться… Если бы тогда нашлось мужество действовать как твердая власть… разгромить Сибирскую реакцию, тогда, быть может, наша власть уцелела бы».

Объяснения эсеровских лидеров (Авксентьева, Гендельмана) о причинах провала эсеровской политики не выдерживают критики. Конечно, и Чернов, и Авксентьев, по всей вероятности, заслуживали презрения. Но такого же отношения заслуживало и все руководство эсеровской партии. Одной из главных причин провала политики правосоциалистических мелкобуржуазных партий являлась их ставка в борьбе с Советской властью на соглашение, блокирование с контрреволюционной буржуазией и иностранными интервентами. Такая их политика, их антисоветизм неизбежно вели к усилению буржуазной контрреволюции. Превращение эсеровских режимов «учредиловской демократии» в военную диктатуру и в оккупационные режимы международного империализма было явлением закономерным, а не случайным, всеобщим, а не местным.

Усиление колебаний в лагере мелкобуржуазной контрреволюции

На занятых контрреволюцией территориях в политических настроениях крестьянства и других мелкобуржуазных слоев населения начался перелом. Подавляющее их большинство, и прежде всего колебавшиеся ранее крестьяне-середняки, повернуло на сторону Советской власти. Среднее крестьянство поняло, что только рабочий класс во главе с партией большевиков может спасти трудящихся от возврата помещиков и капиталистов.

Мелкобуржуазные «социалистические» партии, боясь окончательно потерять связь с массами, попытались пересмотреть свою тактику. В ноябре 1918 г. ЦК меньшевиков опубликовал «Воззвание к социалистам всех стран», в котором осудил интервентов. «Чтобы покончить с большевистским правительством, – говорилось в воззвании, – союзники сплачивают вокруг своих десантов те русские вооруженные силы, которые в ходе гражданской войны образовались в течение последнего года. Социальный характер и политические тенденции этих сил в преобладающем большинстве случаев являются контрреволюционными и реакционными… Действительной программой руководящих групп антибольшевистской коалиции является отобрание у крестьян взятой ими у помещиков земли и т. п. Весь опыт господства этих групп на Украине, на Дону и в Белоруссии не оставляет в этом сомнения, равно как и деятельность их в Сибири и на Волге, где у власти стояли более демократические группы и где эти контрреволюционеры не останавливались перед попытками государственного переворота, чтобы еще до полной своей победы во всей России обеспечить диктатуру помещичьих и милитаристских элементов».

Колчаковский переворот в Сибири заставил и правых эсеров встать на путь пересмотра своей тактики, с тем чтобы сохранить свое влияние среди мелкобуржуазных слоев населения. Избранный в ноябре на съезде членов Учредительного собрания комитет призвал сибирские, казацкие и чехословацкие воинские части выступить против Колчака. Делегация комитета в составе бывшего председателя Комуча В. К. Вольского, секретаря съезда Н. В. Святицкого, товарища секретаря Н. А. Шмелева и некоторых деятелей эсеровской партии (Н. И. Ракитникова, К. С. Буревого, Б. Н. Черненкова) начала переговоры с Советским правительством о «примирении».

Большевистская партия и Советское правительство внимательно наблюдали за изменением настроений мелкобуржуазных кругов. Они считали необходимым использовать в интересах революции это изменение политической ориентации мелкой буржуазии и ее партий (хотя, зная двойственность и противоречивость природы мелкой буржуазии, понимали, что такое изменение политической ориентации могло оказаться недолговременным). В докладе на собрании партийных работников Москвы 27 ноября В. И. Ленин говорил: «Очень ошибся бы тот, кто задумал бы механически перенести теперь лозунги нашей революционной борьбы того периода, когда между нами не могло быть никакого примирения, когда мелкая буржуазия была против нас, когда наша непоколебимость требовала от нас применения террора. Теперь это была бы не непоколебимость, а просто глупость, недостаточное понимание тактики марксизма.

…Мы вас, господа меньшевики, после вашего выступления о «союзниках» охотно легализируем. Это будет сделано Центральным Комитетом нашей партии. Но мы не забудем того, что в вашей партии остались меныпевики-«активисты», и по отношению к ним наши методы борьбы остаются старыми… Мы оставляем за собой государственную власть, только за собой».

30 ноября 1918 г. ВЦИК обсудил вопрос об отношении к тем политическим группам, которые его постановлением от 14 июня были исключены из Советов за совместные с контрреволюционной буржуазией выступления против Советской власти. В принятом на заседании ВЦИК постановлении говорилось:

«Ознакомившись с содержанием резолюций и воззванием Центрального комитета Российской социал-демократической рабочей партии (меньшевиков), Центральный Исполнительный Комитет констатирует, что эта партия, по крайней мере в лице ее руководящего центра, ныне отказалась от союза (коалиции) с буржуазными партиями и группами, как российскими, так и иностранными.

Тем самым партия меньшевиков открыла для себя возможность принимать – наряду с другими партиями – участие в работе Советов, в работе по организации и обороне страны.

Центральный Исполнительный Комитет, исходя из этого, постановляет считать недействительною резолюцию Центрального Исполнительного Комитета от 14 июня 1918 г. в той ее части, которая касается партии меньшевиков.

Ввиду того что Центральный комитет Российской социал-демократической рабочей партии на деле не может взять на себя ответственность за поведение всех групп и членов своей партии, Центральный Исполнительный Комитет считает нужным отметить, что настоящее решение не относится к тем группам меньшевиков, которые продолжают находиться в союзе с русской и иностранной буржуазией против Советской власти».

6—9 февраля 1919 г. в Москве состоялась партийная конференция правых эсеров, оставшихся на территории Советской республики. Участники конференции признали, что происки международного империализма ведут к реставрации монархии в России, и, так же как и руководящие деятели партии меньшевиков, из тактических соображений провозгласили отказ от поддержки интервенции и вооруженной борьбы с Советской властью. В принятой конференцией резолюции говорилось: «Как в борьбе за единство России, так и в воссоединении всероссийской власти конференция отвергает самым решительным образом всякое блокирование и коалирование с буржуазными партиями, вполне выявившими уже свою реакционную сущность, мечтающими об единоличной диктатуре и восстановлении неограниченного хозяйского произвола».

Почти одновременно, но независимо от этого решения эсеровской конференции представители Советского правительства закончили переговоры с делегацией Комуча, которую возглавлял бывший председатель Комуча В. К. Вольский. Эта группа эсеров призвала воинские части белогвардейцев на Восточном фронте прекратить вооруженную борьбу против Советской власти и обратить своз оружие против Колчака.

19 февраля 1919 г. ЦК РКП (б) заслушал сообщение делегации ВЦИК о результатах переговоров с делегацией Комуча и предложил ВЦИК принять решение о «легализации правых эсеров». 26 февраля ВЦИК вынес постановление, в котором отмечалось, что партийная конференция правых эсеров Советской России в своих резолюциях отвергла попытки вооруженной борьбы с Советской властью, подчеркнув, что подобная борьба выгодна только контрреволюции; признала ошибочность всей политики мелкобуржуазной демократии, колебания которой привели ее к ряду преступлений против интересов трудящихся масс и способствовали иностранному вмешательству и захвату власти на отдельных окраинах контрреволюционерами; призвала свои партийные организации к свержению реакционных правительств в областях, находившихся под властью иностранных империалистов. Учитывая, что Комитет членов Учредительного собрания и члены ЦК партии эсеров, руководившие вооруженной борьбой против Советской власти на Восточном фронте, прекратили вооруженную борьбу и призвали мобилизованные ими воинские части обратить свое оружие против Колчака и действовать совместно с Советской властью, ВЦИК решил: «Отменить свое постановление от 14 июня (1918 г. – Д. Г.) по отношению ко всем группам партии правых социал-революционеров, считающим для себя обязательными указанные выше постановления и шаги партии социал-революционеров и комитета членов Учредительного собрания, предоставив им право наряду с другими партиями принимать участие в советской работе, предложить административным и судебным органам Советской Республики освободить из заключения тех членов партии правых социал-революционеров, которые разделяют точку зрения, изложенную в вышеуказанных резолюциях и заявлениях.

Продолжая по-прежнему беспощадную борьбу со всеми группами, каким бы знаменем они ни прикрывались, которые прямо или косвенно поддерживают внутреннюю или внешнюю контрреволюцию, – говорилось далее в постановлении, – Центральный Исполнительный Комитет считает своим долгом предоставить партиям мелкобуржуазной демократии возможность на деле в открытой работе доказать свою готовность поддержать пролетариат и крестьянство в борьбе с внешней и внутренней буржуазной контрреволюцией».

Таким образом, эсеры и меньшевики, заявившие об отказе от вооруженной борьбы с Советской властью, были легализованы. Отпала необходимость применять острые формы пресечения их антисоветской деятельности. Становился целесообразен пересмотр общей карательной линии по отношению к контрреволюции.

VIII съезд РКП (б) утвердил новую стратегическую установку партии – на прочный союз рабочего класса с мелкобуржуазной, середняцкой массой крестьянства при опоре на бедноту. Это означало, что мелкобуржуазные партии окончательно лишились своей основной социальной базы в стране.

Совершенствование структуры и методов работы органов борьбы с контрреволюцией

Энергичная работа чрезвычайных комиссий по охране революционных завоеваний высоко подняла их авторитет и значение. Они создавались во всех уездах, районах, городах, на транспорте и в Красной Армии. Кое-где на периферии, однако, чрезвычайные комиссии ускользали из-под контроля НКЮ, НКВД и местных советских и партийных организаций, а иногда продолжали действовать методами красного террора, хотя они и не вызывались необходимостью. В связи с этим на местах возникали трения между чрезвычайными комиссиями и местными советскими и партийными организациями.

Между тем социально-политическая обстановка в стране существенно изменилась. Органы Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией ликвидировали ряд заговоров. Если раньше враждебные элементы вели активное наступление и органы ВЧК раскрывали один за другим крупные антисоветские заговоры, то с осени 1918 г. и вплоть до весны 1919 г., по крайней мере в центральной части страны, ни одного крупного заговора не было раскрыто. Это было относительное, временное затишье, вызванное происходившей в антисоветском лагере перегруппировкой сил.

Осенью 1918 г. работники советской юстиции, многие партийные и советские органы поставили вопрос об ограничении компетенции чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией, усилении партийного контроля за их деятельностью и подчинении их местным исполкомам Советов. Одновременно речь шла о повышении роли обычных судебных органов в борьбе с контрреволюцией и уголовной преступностью и о смягчении жесткой карательной линии, проводившейся после введения красного террора.

В печати началась дискуссия по вопросу о правах чрезвычайных комиссий, о том, кому они должны подчиняться и как нужно контролировать их деятельность. Дискуссия продолжалась с перерывами с октября 1918 до февраля 1919 г. В ходе этой дискуссии, в пылу полемики было высказано немало ошибочных суждений.

Некоторые чекисты высказывали мнение о нецелесообразности строгой правовой регламентации деятельности ЧК. В изданном 1 ноября 1918 г. в Казани журнале «Красный террор» – органе чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией на Восточном фронте – М. Я. Лацис давал такие указания местным органам ЧК: «Не ищите в деле обвинительных улик; восстал ли он против Совета с оружием или на словах. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Вот эти вопросы и должны разрешить судьбу обвиняемого». Эти высказывания вызвали резкую критику со стороны Емельяна Ярославского. М. Я. Лацис в ответ на основательную критику все же утверждал: «В момент самой отчаянной классовой борьбы нельзя доискиваться вещественных доказательств. Когда класс целиком восстал против класса, тогда самыми ценными сведениями для следствия являются как раз данные о принадлежности (теперешней) к классу, о происхождении (ибо теперь бывший помещик может работать и в черном теле), об образовании и профессии».

В. И. Ленин критически отозвался об этих ошибочных указаниях М. Я. Лациса. Он писал: «…вовсе не обязательно договариваться до таких нелепостей, которую написал в своем казанском журнале «Красный террор» товарищ Лацис, один из лучших, испытанных коммунистов, который хотел сказать, что красный террор есть насильственное подавление эксплуататоров, пытающихся восстановить их господство, а вместо того написал на стр. 2 в № 1 своего журнала: «не ищите (!!?) в деле обвинительных улик о том, восстал ли он против Совета оружием или словом»…».

Неправильные суждения о методах борьбы с контрреволюцией иногда высказывались и в печатном органе ВЧК «Еженедельник чрезвычайных комиссий». В № 3 этого журнала была помещена корреспонденция «Почему вы миндальничаете?», подписанная работниками Нолинского уездного «Чрезвычайного штаба по борьбе с контрреволюцией» Вятской губернии. Авторы критиковали ВЧК за то, что она освободила арестованного Локкарта. Они заявляли, что его надо было любым путем заставить рассказать о враждебной деятельности против Советской России. «Ведь этим вы могли бы с легкостью открыть целый ряд контрреволюционных организаций, может быть, даже уничтожить в дальнейшем возможность финансирования, что безусловно равносильно разгрому их. Скажите, – недоумевали авторы, – почему вы… позволили ему «покинуть» ВЧК?».

Заметка эта была решительно осуждена центральными партийными и советскими органами.

ЦК РКП (б) 25 октября 1918 г. постановил: «В № 3-м «Вестника чрезвычайных комиссий» была напечатана статья за подписью Нолинского исполнительного комитета и партийного комитета, восхваляющая пытки, при этом редакция в примечании не указала на свое отрицательное отношение к статье нолинцев.

Решено осудить нолинцев за их статью и редакцию за ее напечатание. «Вестник ЧК» должен прекратить свое существование.

Назначить политическую ревизию ВЧК комиссией от ЦК в составе Каменева, Сталина и Курского. Поручить комиссии обследовать деятельность чрезвычайных комиссий, не ослабляя их борьбы с контрреволюционерами».

Статья в «Еженедельнике чрезвычайных комиссий» была обсуждена и в центральных правительственных органах. 25 октября 1918 г. Президиум ВЦИК признал, что «высказанные в ней мысли о борьбе с контрреволюцией находятся в грубом противоречии с политикой и задачами Советской власти. Прибегая по необходимости к самым решительным мерам борьбы с контрреволюционным движением, помня, что борьба с контрреволюцией приняла формы открытой вооруженной борьбы, в которой пролетариат и беднейшее крестьянство не могут отказаться от мер террора, Советская власть отвергает в основе, как недостойные, вредные и противоречащие интересам борьбы за коммунизм меры, отстаиваемые в указанной статье. Президиум Центрального Исполнительного Комитета самым резким образом осуждает как авторов статьи, так и редакторов «Еженедельника Всероссийской Чрезвычайной Комиссии», поместивших эту статью и снабдивших ее примечанием».

Президиум ВЦИК постановил детально ознакомиться с деятельностью ВЧК и ее отделов и назначил с этой целью специальную комиссию. Одновременно для урегулирования деятельности центральной и местных чрезвычайных комиссий, а также их взаимоотношений с другими советскими учреждениями Президиум ВЦИК назначил комиссию по выработке «Положения о чрезвычайных комиссиях» под председательством Я. М. Свердлова. Вместе с тем Президиум указал «на необходимость продолжать беспощадную систему борьбы с контрреволюцией и контрреволюционерами».

Принимая решительные меры против нарушения революционной законности, ЦК РКП (б) и Советское правительство боролись и с попытками некоторых обывательских элементов использовать начавшуюся дискуссию для дискредитации органов борьбы с контрреволюцией. В. И. Ленин решительно осудил обывательские нападки на чрезвычайные комиссии. В речи на митинге сотрудников ВЧК 7 ноября 1918 г. он говорил: «Когда мы взяли управление страной, нам, естественно, пришлось сделать много ошибок и естественно, что ошибки чрезвычайных комиссий больше всего бросаются в глаза… У нас выхватывают отдельные ошибки ЧК, плачут и носятся с ними.

Мы же говорим: на ошибках мы учимся. Как во всех областях, так и в этой мы говорим, что самокритикой мы научимся. Дело, конечно, не в составе работников ЧК, а в характере деятельности их, где требуется решительность, быстрота, а главное – верность. Когда я гляжу на деятельность ЧК и сопоставляю ее с нападками, я говорю: это обывательские толки, ничего не стоящие».

А 19 декабря 1918 г. «ЦК партии постановил, что на страницах партийной и советской печати не может иметь место злостная критика советских учреждений, как это имело место в некоторых статьях о деятельности ВЧК, работы которой протекают в особо тяжелых условиях».

28 октября 1918 г. Президиум ВЦИК утвердил выработанное комиссией «Положение о Всероссийской и местных чрезвычайных комиссиях». ВЧК в качестве органа Совета Народных Комиссаров признавалась центральным органом, «объединяющим деятельность местных чрезвычайных комиссий» и работающим «в тесном контакте с Народными комиссариатами внутренних дел и юстиции». Председатель ВЧК входил в коллегию Народного комиссариата внутренних дел. В свою очередь комиссариаты внутренних дел и юстиции должны были делегировать своих представителей в ВЧК. Местные чрезвычайные комиссии, согласно «Положению», комплектовались местными Советами или их исполкомами на равных правах с остальными их отделами, причем члены местных ЧК назначались и отзывались исполкомами. Вышестоящим органам ЧК предоставлялось право посылать в нижестоящие органы своих представителей с правом решающего голоса, а также приостанавливать и отменять их постановления.

Рядом законодательных актов Советская власть изменяла и карательную политику. По предложению Совета Народных Комиссаров VI Всероссийский Чрезвычайный съезд Советов 6 ноября 1918 г. объявил амнистию. Постановлением съезда предписывалось освободить из заключения всех лиц, задержанных органами борьбы с контрреволюцией, которым в течение двух недель со дня ареста не предъявлено или не будет предъявлено обвинение в непосредственном участии в заговоре против Советской власти или подготовке его, или в организации белогвардейских сил, или в содействии тем партиям и группам, которые явно поставили себе целью вооруженную борьбу против Советской власти; освободить из заключения всех заложников, кроме тех из них, временное задержание которых необходимо как условие безопасности товарищей, попавших в руки врагов. Всем революционным трибуналам и народным судам предписывалось в срочном порядке пересмотреть списки осужденных ими лиц и применять досрочное освобождение в самых широких размерах в отношении тех, чье освобождение не представляет прямой опасности для Республики.

Это была первая амнистия, проведенная во всероссийском масштабе. Содержавшееся в постановлении съезда положение о необходимости предъявлять конкретные обвинения всем задержанным органами борьбы с контрреволюцией, о запрещении каким бы то ни было организациям, кроме ВЧК, брать заложников означало большой шаг в развитии революционной законности.

На том же VI Всероссийском Чрезвычайном съезде Советов было принято и общее постановление «О революционной законности», которое закрепило требования революционной законности в качестве важнейших принципов деятельности всех советских государственных и общественных организаций. Эти принципы стали основой всей дальнейшей работы чрезвычайных комиссий.

Через некоторое время на заседании Совета Обороны встал вопрос о взаимоотношениях ВЧК с транспортными органами. Была избрана под председательством В. И. Ленина комиссия, которая должна была разработать соответствующие предложения, в том числе о порядке ареста специалистов, служащих на транспорте и занимающихся антисоветской деятельностью. На одном из заседаний комиссии В. И. Ленин собственноручно написал заметки, в которых выразил свои мысли и предложения о работе ВЧК. «Во главе должны стоять члены партии, – писал Владимир Ильич, – не менее двух лет пробывшие в партии.

Переработать положение о ЖЧК[34].

Подтвердить право профессиональных и партийных организаций брать на поруки.

Более строго преследовать и карать расстрелом за ложные доносы.

Право брать на поруки дать наркомам с подписью двух членов коллегии.

Право участия в следствии предоставляется и т. д.

При введении учета технических сил, а равно интеллигенции вообще, предупредить, что не зарегистрировавшиеся теряют право на получение свидетельств с поручительствами.

Немедленно расширить в ВЧК отдел жалоб и просьб об ускорении дела».

На основе этих ленинских мыслей комиссия Совета Обороны 3 декабря 1918 г. разработала предложения о работе ВЧК, которые вышли далеко за пределы обсуждавшегося вопроса о работе железнодорожных органов чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией.

11 декабря 1918 г. Совет Рабочей и Крестьянской Обороны принял постановление о порядке ареста сотрудников советских учреждений и предприятий. В нем указывалось, что аресты сотрудников болезненно отзываются на работе учреждений и предприятий, в то время как борьба с ополчившимся на Советскую Россию империализмом требует напряжения всех сил. Совет Обороны потребовал от ВЧК и ее местных органов в случаях, когда представится возможным, предварительно извещать соответствующее ведомство относительно своих постановлений об арестах ответственных работников, инженеров и техников, занятых в промышленных предприятиях и на железных дорогах, а если невозможно известить предварительно, то делать это не позднее 48 часов после ареста, сообщая вместе с тем и существо обвинения, предъявленного арестованному. Народным комиссариатам, губернским и городским комитетам партии предоставлялось право посылать своих делегатов для участия в следствии об арестованных гражданах и право освобождать из-под ареста тех, за кого письменно поручатся два члена коллегии комиссариата или два члена городского или губернского комитета партии. Такое же право предоставлялось губернским и городским Советам депутатов (под письменное поручительство всех членов президиума), а также местным или центральным комитетам профсоюзов (под письменное поручительство всех членов правления союза.

Это постановление усиливало контроль партийных органов за деятельностью комиссий, устанавливало право участия советских и профессиональных организаций в работе чрезвычайных комиссий. В нем нашла свое выражение и ленинская идея поручительства общественных организаций при решении вопроса о судьбе арестованных[35]. Тем самым постановление укрепляло начала социалистической законности в практике борьбы с контрреволюцией.

В развитие этого постановления ВЧК издала 19 декабря приказ местным органам.

7 января 1919 г. Коллегия ВЧК решила сократить аппарат чрезвычайных комиссий и ликвидировать уездные ЧК. Это решение было подтверждено 24 января 1919 г. Президиумом ВЦИК.

Наконец встал вопрос о практике вынесения решений по делам о контрреволюции самими чрезвычайными комиссиями. Часть работников чрезвычайных комиссий считала, что следует пользоваться теми методами борьбы с контрреволюцией, которые применялись в период красного террора, выступала за внесудебные репрессии в отношении опасных контрреволюционеров. Эти ошибочные взгляды были осуждены Коммунистической партией и центральными правительственными органами.

В декабре 1918 г. Народный комиссариат юстиции разработал и представил в центральные партийные и советские учреждения общий проект реорганизации чрезвычайных комиссий и революционных трибуналов, вносивший изменения в методы и формы борьбы с контрреволюцией (одним из авторов проекта был Н. В. Крыленко). Согласно проекту, единственным органом, имевшим право выносить решения по делам о контрреволюции, признавался суд – революционный трибунал, а за чрезвычайными комиссиями сохранялись розыскные и следственные функции. Вместе с тем намечались меры по укреплению революционных трибуналов, которые должны были стать более эффективным, чем раньше, орудием борьбы с контрреволюцией и другими опасными преступлениями. Этот проект был вынесен на обсуждение.

Некоторые советские и партийные работники (например, председатель Московского революционного трибунала А. М. Дьяконов) высказывали крайние, ошибочные взгляды, утверждая, что время деятельности чрезвычайных комиссий в Советской стране будто бы уже прошло и что их следует вообще ликвидировать, а дело борьбы с контрреволюцией возложить на общие судебно-следственные учреждения. Отголоски таких взглядов нашли практическое выражение в том факте, что после освобождения от немцев Латвии, Эстонии и Литвы осенью – зимой 1918/19 г. органы Чрезвычайной комиссии здесь не создавались и борьба с контрреволюцией возлагалась исключительно на следственные комиссии и революционные трибуналы.

4 февраля 1919 г., заслушав вопрос о чрезвычайных комиссиях, ЦК РКП (б) постановил поручить комиссии с участием Ф. Э. Дзержинского и И. В. Сталина разработать новое положение о чрезвычайных комиссиях и революционных трибуналах на основе следующих положений: «1) право вынесения приговоров должно быть передано из ЧК в ревтрибуналы, причем ревтрибуналы должны состоять из 3 человек; 2) аппарат ЧК должен остаться в качестве, во-первых, розыскных органов и, во-вторых, органов непосредственной борьбы с вооруженными выступлениями (бандитскими, контрреволюционными и т. п.); 3) за ЧК сохраняется право расстрелов при военном положении (если это право предусмотрено самими постановлениями об объявлении той или иной местности на военном положении)…».

8 февраля 1919 г. ЦК РКП (б) опубликовал обращение ко всем коммунистам – работникам чрезвычайных комиссий, в котором высказал свое отношение к намеченной реформе. ЦК высоко оценил деятельность ВЧК и указал на огромную роль, которую она сыграла в укреплении Советской власти. Вместе с тем ЦК РКП (б) отметил, что «изменение внутреннего положения и международной обстановки Советской власти, достигнутые успехи в деле подавления белогвардейского заговора внутри и военные успехи в борьбе с к.-р. во вне, – должны будут сказаться и на характере и функциях ЧК».

17 февраля 1919 г. ВЦИК принял постановление «О Всероссийской Чрезвычайной комиссии», в первой статье которого говорилось о том, что право вынесения приговоров по всем делам, возникающим в ЧК, передается реорганизованным трибуналам. Постановление предусматривало также основные принципы реорганизации революционных трибуналов с целью обеспечения эффективного и быстрого рассмотрения дел. Ревтрибуналам предоставлялось право проверки следственных действий чрезвычайных комиссий и проверки закономерности содержания арестованных.

Докладчиком от большевистской фракции на заседании ВЦИК был Ф. Э. Дзержинский. «Мне кажется, – говорил он, – что необходимость в реорганизации ЧК и революционных трибуналов настолько созрела, что возражать по этому поводу едва ли кто будет серьезно». Методы враждебной деятельности против Советской власти в настоящее время изменились, указывал Ф. Э. Дзержинский, массовых сплоченных контрреволюционных сил на советской территории уже нет. Поэтому теперь нужно наказывать отдельных преступников через революционные трибуналы. Заканчивая свое выступление, Ф. Э. Дзержинский говорил: «С принятием настоящего проекта не будет у нас того параллелизма, благодаря которому до сих пор преступники, которые должны были быть наказаны, оставались часто безнаказанными. У нас были два органа: ЧК и Ревтрибунал, которые действовали совершенно самостоятельно, одновременно и параллельно. Настоящей реорганизацией этот параллелизм будет уничтожен. Новое положение проводит разделение труда и взаимное дополнение. ЧК будет доставлять материалы в Ревтрибунал, для того чтобы последний судил. Таким образом, не будет столкновений и не будет той волокиты, когда дела, поступавшие от нас, переходили в Ревтрибунал, где они слишком долго залеживались, залеживались до того, что дело теряло всякую живость. Теперь этого не будет».

Ленинский контроль за работой органов ЧК

Коммунистическая партия и лично В. И. Ленин осуществляли повседневный контроль за деятельностью органов борьбы с контрреволюцией. Требуя беспощадно подавлять врагов, Владимир Ильич придавал большое значение соблюдению социалистической законности. Он учил вдумчиво, серьезно относиться к каждому аресту, к каждому постановлению, касающемуся судьбы обвиняемого. Многочисленные запросы В. И. Ленина о причинах ареста, обоснованности предъявленных арестованным обвинений, его требования тщательной проверки материалов расследования, правильного применения мер пресечения и наказания в отношении виновных свидетельствуют о том исключительном значении, которое Владимир Ильич придавал точному соблюдению органами чрезвычайной комиссии социалистической законности.

В октябре 1918 г. органами ВЧК был арестован член партии кадетов профессор Петроградского технологического института Д. С. Зернов, работавший в ВСНХ. В. И. Ленин телефонограммой запросил ВЧК: «Есть ли серьезные обвинения против арестованного вами профессора Зернова?

Горбунов и Красин просят освободить». Зернов был освобожден.

23 октября 1918 г. ЧК города Рогачева арестовала бывшего секретаря Могилевской городской управы штабс-капитана царской армии А. В. Козловского и бывшего прапорщика Я. С. Загорского по подозрению в участии в белогвардейском движении. В связи с жалобой арестованных В. И. Ленин телеграфировал Рогачевской чрезвычайной комиссии: «Объясните причины ареста Якова Загорского и Андрея Козловского. Есть ли серьезные улики? Проверьте».

В октябре 1918 г. ЧК Москворецкого района г. Москвы арестовала заведующего научно-статистическим отделением зубоврачебной подсекции Наркомздрава К. С. Гинзбурга, подозревая его в связях с кадетской партией. И ноября 1918 г. В. И. Ленин написал в ВЧК такое письмо: «Я запросил сегодня утром сведений о том, почему не освобожден Кирилл Семенович Гинзбург, несмотря на то, что его берут на поруки два члена Российской Коммунистической партии большевиков – Дауге и Жуховицкий, а равно сведений о том, кто из членов ВЧК и когда заявил, будто не могут найти Гинзбурга, хотя он содержится в Бутырках.

Сведения эти я затребовал к вечеру 11 ноября. До сих пор, 10 1/2 часов, ответа не имею. Повторяю еще раз свое требование». 11 ноября 1918 г. Гинзбург был освобожден за недоказанностью обвинения. ВЧК объяснила задержку с ответом В. И. Ленину тем, что материалы по делу Гинзбурга находились в Москворецкой ЧК.

В другом случае, 25 ноября 1918 г. в связи с арестом преподавателя истории П. А. Преображенского, В. И. Ленин телеграфировал председателю Самарской ЧК: «Сообщите основания ареста Павла Александровича Преображенского. Отложите решения до приезда Свидерского (очевидно, лично знавшего арестованного. – Д. Г.), коего прошу ознакомить с делом, а также сообщите мне, нельзя ли освободить Преображенского на поруки учительскому союзу». Преображенский был освобожден.

В начале декабря 1918 г. по постановлению Самарского губисполкома и чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией были арестованы сотрудники экспедиции Особого управления ирригационных работ в Туркестане во главе с начальником экспедиции, инженером Г. К. Ризенкампфом. Экспедиция должна была выехать в Туркестан и заняться подготовкой хлопковой базы для текстильной промышленности. В ее составе были некоторые известные в прошлом реакционеры (например, бывший издатель монархистской газеты «Земщина» С. К. Глинка-Янчевский, бывший иркутский генерал-губернатор А. И. Пильц и другие), что и вызвало подозрения. Об аресте специалистов экспедиции стало известно В. И. Ленину по докладу полномочного представителя ВЦИК и СНК для Туркестана П. А. Кобозева. Владимир Ильич телеграфно предписал Самарскому губисполкому и ЧК немедленно освободить начальника экспедиции; он указывал: «оставить в тюрьме можете только тех, против кого имеете улики. Имена их немедленно телеграфируйте мне». Одновременно Ленин распорядился командировать в Самару комиссию из представителей ВСНХ и ВЧК для проверки обоснованности ареста. В акте от 21 декабря 1918 г. комиссия отметила, что ничего контрреволюционного в деятельности специалистов экспедиции не обнаружила. Все дела экспедиции и арестованные были отправлены в Москву, и здесь на основании данных расследования ВЦИК принял постановление о прекращении как необоснованного дела по обвинению специалистов экспедиции в контрреволюционной деятельности.

В июне 1919 г. VIII отдел НКЮ постановил привлечь к ответственности за контрреволюционную пропаганду руководителя московской религиозно-трудовой общины-коммуны «Трезвая жизнь» И. М. Трегубова. Получив сообщение НКЮ, В. И. Ленин дал такое указание заместителю народного комиссара юстиции П. И. Стучке: «По делу о Трегубове и его деятельности требуется, видимо, доследование: верно ли, что он контрреволюционные речи ведет, как сказано VIII отделом Народного комиссариата юстиции…

Согласны ли Вы расследовать и проверить точно? Прошу Вас ответить мне на это».

Органы ВЧК возбудили дело по обвинению жителя г. Вологды В. Н. Трапезникова, который примыкал в период Октябрьской революции к плехановской группе «Единство» и выступал против большевиков. В связи с жалобой жены Трапезникова В. И. Ленин 28 февраля 1919 г. написал такую записку Ф. Э. Дзержинскому: «Прошу Вас принять подательницу, Трапезникову, по делу, о котором мы сегодня говорили». 21 марта после проверки дела ВЧК сообщила Р. П. Трапезниковой, что дело о ее муже прекращено.

4 сентября 1919 г. в Петрограде был арестован профессор педагогического института С. И. Сазонов по обвинению в принадлежности к кадетской партии. Ученые В. А. Строев (Десницкий), A. П. Пинкевич и Н. М. Книпович телеграфировали В. И. Ленину: «Окажите содействие в освобождении нашего сотрудника профессора Сазонова по академии и комиссариату. Сазонов не кадет, принимаем полное поручительство». На этой телеграмме 9 сентября B. И. Ленин написал: «Дзержинскому: по-моему, освободить (если нет улик), взяв еще 2 поручителей, коих можно наказать за побег». Указание Ленина было выполнено, 18 сентября Сазонов был освобожден.

В апреле 1919 г. Малоархангельской уездной чрезвычайной комиссией был арестован бывший член партии эсеров писатель И. Вольный. По ходатайству Максима Горького Владимир Ильич настойчиво интересовался делом и предлагал освободить Вольного. Последний был освобожден, и дело о нем прекращено. Осенью 1919 г. В. И. Ленин лично принимал И. Вольного в Москве. По ходатайствам Максима Горького перед В. И. Лениным были также освобождены из-под стражи левая эсерка Н. А. Шкловская, председатель коллегии Главного управления по делам кустарной промышленности Л. П. Воробьев, обвинявшийся в укрывательстве лидера правых эсеров В. М. Чернова, и другие.

В телеграмме Тамбовскому губисполкому В. И. Ленин писал: «Получил жалобу Ивана Богданова на арест его сына Владимира, 17 лет, больного бронхитом, за саботаж. Пересмотрите дело, проверьте болезнь, неопытность, молодость арестованного, особенно расследуйте, не были ли настоящими саботажниками 30 служащих земельного комиссариата, которые отказались от работы, взвалив ее на Богданова. Результат проверки телеграфируйте».

В ноябре 1918 г. Красноборская уездная чрезвычайная комиссия Северо-Двинской губернии арестовала бывшего мирового судью Шлиссельбургского уезда П. И. Михайлова, в доме которого был обнаружен дневник с записями антисоветского содержания. Получив жалобу по этому делу, В. И. Ленин 10 февраля 1919 г. послал такой телеграфный запрос в Вологодскую губчека: «Получил прошение детей Михайлова, больного, привезенного из больницы Северодвинская. Просят освободить. Сообщите ваше заключение». В результате проверки была установлена необоснованность обвинения Михайлова в контрреволюционной деятельности; он был освобожден, а дело о нем прекращено.

1 марта 1920 г. В. И. Ленин телеграфировал в Казанскую губчека: «Софья Михайловна Иванова, вдова председателя толстовского общества, жалуется, что ее обижают, натравливают чернь. Проверьте. Немедленно прекратите безобразия. Сообщите мне телеграфом об исполнении и имя проверявшего, а подробности почтой». Иванова была освобождена.

В результате вмешательств В. И. Ленина в разное время были освобождены арестованные чрезвычайными комиссиями по борьбе с контрреволюцией: профессор истории Московского университета, член ЦК кадетской партии А. А. Кизеветтер, бывшие работники Генерального штаба царской армии Л. И. Савченко-Маценко и Б. П. Поляков, бывший полковник царской армии Н. С. Александров и ряд других лиц, обвинения в адрес которых не были доказаны.

Вскоре после смерти В. И. Ленина на одном из собраний, посвященных его памяти, Мария Ильинична Ульянова говорила: «Вы помните 18 и 19 гг., вы помните, какое количество врагов Советской власти было повсюду, какую непреклонную борьбу приходилось вести с ними. Владимир Ильич умел быть непреклонным к этим врагам, но он мог проявлять высшую справедливость, поскольку он видел ту или другую ошибку, допущенную к кому-либо из них. Я приведу один небольшой факт. Их можно было бы привести много, но я ограничусь пока одним. На днях мы получили письмо. Автор этого письма в 19 году был приговорен к расстрелу. Его мать, обезумевшая от горя, побежала в Кремль в надежде, что она сможет повидать Ленина, но ей не удалось увидеть его. Она возвращается домой и находит письмо Ленина, доставленное самокатчиком, в котором он пишет, чтобы она не волновалась, что можно подать кассационную жалобу и, наконец, просить ВЦИК о помиловании. Кассационная жалоба не была удовлетворена. Но когда мать автора этого письма пришла во ВЦИК просить о помиловании, то секретарь встретил ее словами: «Да, знаю, знаю, мне т. Ленин много раз звонил о вас». В результате обвиняемый был помилован и позднее был выбран членом Московского Совета».

«Скажите, – говорилось в заметке, – в какой части света можно найти главу государства, который проявил бы столько внимания к человеку, совершенно для него незнакомому и чуждому».

Политическая смерть левых эсеров

После провокационной авантюры левоэсеровских лидеров 6–7 июля 1918 г. ускорился процесс разложения и распада партии левых эсеров.

В Москве выделилась группа левых эсеров, которая официально вышла из левоэсеровской партии. 18 августа 1918 г. на организационном собрании эта группа объявила себя «народниками-коммунистами», а в сентябре созванная ею конференция образовала партию «народников-коммунистов». Во главе партии стояло Центральное бюро (бывший заместитель председателя ВЧК Г. Д. Закс, А. П. Оборин и другие), издававшее газету «Знамя трудовой коммуны». «Народники-коммунисты» поддерживали Советскую власть, ее мероприятия по борьбе с кулачеством, но вместе с тем по ряду вопросов у них были тактические расхождения с большевиками, порожденные пережитками народнических взглядов.

В Саратове по инициативе губернского комитета и некоторых влиятельных работников левоэсеровской партии (А. Л. Колегаева, А. А. Биценко, М. Доброхотова, А. М. Устинова, В. Безеля и других) сразу же после левоэсеровского мятежа началась подготовка Всероссийского съезда левых эсеров, не согласных с политикой своего ЦК. В опубликованной инициаторами созыва съезда платформе указывалось на недопустимость срыва Брестского мирного договора, террористических актов на советской территории и насильственного захвата власти. Эта группа левых эсеров собралась 25 сентября 1918 г. в Саратове на Всероссийскую конференцию и образовала партию «революционного коммунизма», которая провозгласила тактику «классовой борьбы единым фронтом с большевиками против всех врагов Советской России во имя торжества социальной революции». В состав ЦК были избраны Александров, Биценко, Колегаев, Доброхотов, Устинов, Максимов и Черный. «Революционные коммунисты» издавали в Москве газету «Воля труда». Признавая главной руководящей силой русской революции партию большевиков, они обязались честно сотрудничать с ней, несмотря на некоторые теоретические расхождения.

Не желая порывать с революционными элементами левоэсеровской партии, Советское правительство приняло решение исключать из Советов только тех левых эсеров, которые солидаризировались с авантюристической политикой своих лидеров.

2—7 октября 1918 г. в Москве состоялся IV съезд левоэсеровской партии. Съезд вскрыл всю глубину катастрофического разлада и распада, происшедшего в партии после мятежа. Даже М. А. Спиридонова, игравшая главную роль в организации мятежа 6–7 июля, вынуждена была в письме от 4 октября на имя съезда партии заявить следующее: «Вина ЦК, в частности моя (я бы себя четвертовать дала сейчас за свою вину), в непредусмотрительности, отсутствии дальновидности, которая должна была бы предугадать возможные последствия акта (Спиридонова имела в виду убийство Мирбаха. – Д. Г.) и заранее нейтрализовать их». Высказываясь против применения в будущем террора в борьбе с большевиками, Спиридонова предлагала своей партии принять «защитный цвет», чтобы избежать в дальнейшем ударов со стороны большевиков.

В обстановке разногласий упорствующим лидерам левоэсеровской партии все же удалось протащить на съезде решение о продолжении борьбы с большевиками. А на местах многие левоэсеровские «активисты» продолжали антисоветские выступления.

13 октября 1918 г. в Петрограде на общем собрании 2-го Балтийского экипажа часть моряков настояла на принятии резолюции в поддержку левоэсеровских требований. Под влиянием антисоветской агитации матросы арестовали своих командиров и комиссаров, выбрали новых, вышли вечером на площадь перед Мариинским театром и, заставив администрацию театра предоставить им духовой оркестр, направились на набережную Невы. Демонстранты обратились к матросам всех кораблей с призывом примкнуть к ним. А когда к ним прибыл главный комиссар Балтийского флота И. П. Флеровский, они чуть не избили его. Вскоре, однако, демонстранты были окружены и обезоружены.

Как выяснила Петроградская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, «организатором выступления был Петроградский комитет партии левых эсеров, ибо резолюция, принятая матросами 2-го Балтийского экипажа, была выработана при участии членов комитета и единогласно одобрена затем на Петроградской конференции партий, которая послала приветствие матросам. Кроме того, печатание резолюции происходило на ротаторе в помещении Петроградского комитета, и Петроградский комитет посылал на матросские митинги своих партийных агитаторов».

Руководил выступлением моряк Черноморского флота, левый эсер Я. А. Шашков, приехавший в Петроград 9—10 октября. Используя недовольство части матросов в связи с нехваткой продовольствия и обмундирования, он перешел к обычной левоэсеровской агитации и увязал свою «работу» с деятельностью членов Петроградского комитета партии левых эсеров. Организаторы этого авантюристического выступления понесли заслуженное наказание.

В ноябре 1918 г. Обвинительная коллегия Верховного трибунала сформулировала обвинение против руководителей июльского мятежа левых эсеров в Москве. М. А. Спиридонова, И. А. Майоров, П. П. Прошьян, Я. М. Фишман, Б. Д. Камков, В. А. Карелин, В. Е. Трутовский, Д. А. Магеровский, Л. Б. Голубовский и Д. А. Черепанов обвинялись в том, что они, будучи членами ЦК партии левых эсеров, являлись инициаторами и организаторами мятежа. Суду подлежали также Ю. В. Саблин, Д. И. Попов, Н. А. Андреев и Я. Г. Блюмкин.

Участникам заговора, и прежде всего Карелину, Прошьяну, Саблину, Попову и Камкову, было предъявлено обвинение и в том, что они задержали и обезоружили находившихся при исполнении служебных обязанностей председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского, его помощника М. Я. Лациса, председателя Московского Совета П. Г. Смидовича, а также отдали распоряжение о задержке и аресте ряда других видных советских работников. А когда стало ясно, что выступление потерпело неудачу, Саблин и Попов организовали вооруженное сопротивление советским войскам.

В общей оценке действий мятежников, данной Обвинительной коллегией Верховного революционного трибунала, подчеркивалось, что убийством Мирбаха обвиняемые создали для Советской республики – угрозу быть раздавленной превосходящими силами германского империализма в момент, когда собственные военные силы республики были еще не в состоянии оказать должного сопротивления, и подвергли этим русский пролетариат и крестьянство опасности очутиться под властью буржуазии, восстановленной при помощи немецких войск. С помощью вероломства, лжи и клеветы они еще более усугубили эту опасность, создав для всех контрреволюционных сил благоприятные условия выступления против Советской власти, и объективно сами оказались в рядах врагов революции в качестве их деятельных и наиболее активных пособников.

27 ноября 1918 г. дело левых эсеров было рассмотрено Верховным революционным трибуналом под председательством О. Я. Карклина и при участии обвинителя Н. В. Крыленко.

На суд были доставлены только Спиридонова и Саблин; остальные обвиняемые от суда скрылись. Спиридонова и Саблин заявили, что они возражают против судебного разбирательства, так как, по их мнению, здесь будто бы «происходит суд одной партии над другой». Верховный революционный трибунал отклонил этот отвод.

Н. В. Крыленко в обвинительной речи подчеркнул, что «партия левых эсеров… в настоящее время умерла, но остались определенные лица, с которыми необходимо бороться, когда они становятся вредными», и потребовал высшей меры наказания для начальника левоэсеровского отряда при ВЧК Попова, изменившего своему служебному долгу. Мерой наказания для других обвиняемых Крыленко считал возможным лишение свободы и высылку за пределы Советской республики.

Признав обвинения, предъявленные в заключении Обвинительной коллегии, доказанными, Верховный революционный трибунал приговорил: Попова объявить врагом трудящихся, стоящим вне закона, и при поимке и установлении личности расстрелять; Прошьяна, Камкова, Карелина, Трутовского, Магеровского, Голубовского, Черепанова, Блюмкина, Андреева, Майорова, Фишмана – к тюремному заключению на три года с применением принудительных работ; Спиридонову и Саблина – к тюремному заключению на один год, учитывая «их особые прежние заслуги перед революцией».

29 ноября Президиум ВЦИК иод председательством Я. М. Свердлова постановил амнистировать Спиридонову и Саблина и освободить их из заключения. Не подверглись позднее наказанию и лица, осужденные заочно. Непосредственный исполнитель террористического акта над Мирбахом Я. Блюмкин, явившийся в органы ВЧК с повинной, 16 мая 1919 г. был также амнистирован Президиумом ВЦИК.

Снисходительное отношение Советского правительства к лидерам левых эсеров не оказало, однако, на них должного воздействия. В ВЧК поступали сигналы о том, что они готовятся к новым авантюрам. На конференциях левоэсеровской партии 15 ноября и 20 декабря 1918 г. были приняты решения создать при губернских комитетах специальные отделы «по конспиративной подготовке свержения большевиков, организации экспроприации и террористических актов», организовать контрразведку «для ведения учета квартир и местожительств всех ответственных работников-коммунистов, в особенности членов чрезвычайных комиссий». Орган левых эсеров «Паш путь», издававшийся в Вильно, 3 февраля 1919 г. опубликовал написанную одним из левоэссровских лидеров статью, в которой говорилось, что «только немедленный переход власти к нашей партии может спасти положение». В той же газете была помещена резолюция съезда партии левых эсеров по военному вопросу, в которой указывалось, что партия «считает необходимым: а) широчайшую политическую и военную подготовку восстания трудящихся; б) введение явочным порядком солдатских комитетов в существующей Красной Армии».

Выступления левых эсеров среди рабочих и крестьян становились все более вызывающими. В речах на рабочих собраниях московских заводов в январе – феврале 1919 г. Спиридонова призывала к забастовкам и свержению большевистской власти. Все это вынудило ВЧК принять ответные меры.

10 февраля 1919 г. в Москве были вновь арестованы Спиридонова, Штейиберг, Трутовский, Рыбин, Прокопович, Розенблюм, Сирота, Кроник и дугие левоэсеровские деятели. Тогда же были раскрыты и ликвидированы их конспиративная квартира и нелегальная типография. Аресты левых эсеров проводились и в других городах.

24 февраля 1919 г. в Московском революционном трибунале под председательством А. М. Дьяконова рассматривалось дело Спиридоновой, обвинявшейся в контрреволюционной агитации. Революционный трибунал признал доказанным, что Спиридонова, выступая в январе на московских митингах на фабриках и заводах, публично клеветала на Советскую власть и таким образом своей преступной агитацией помогала контрреволюции. Определяя меру наказания Спиридоновой, революционный трибунал учитывал «болезненно-истерическое состояние обвиняемой». «…Не преследуя в наказании целей отмщения врагам революции, – говорилось в решении трибунала, – и не желая причинять Марии Спиридоновой излишних страданий, одновременно с тем охраняя рабоче-крестьянскую революцию и стоя на страже ее завоеваний, трибунал постановил изолировать Спиридонову от политической и общественной деятельности на один год посредством заключения ее в санаторий, с предоставлением ей возможности здорового физического и умственного труда».

Разложение и распад левоэсеровской партии продолжались. Подлинно революционные элементы ее создавали группы, боровшиеся против экстремистского руководства, выходили из левоэсеровской партии, вступали в партию большевиков. В РКП (б) вступили Ю. В. Саблин, А. Л. Колегаев, А. А. Биценко, Г. Д. Закс, А. М. Устинов, Б. Ф. Малкин и другие. 6 ноября 1918 г. чрезвычайный съезд партии «народников-коммунистов» принял решение о присоединении к РКП (б). В то же время немногочисленные группы левоэсеровских «активистов» все более скатывались на позиции открытых врагов Советской власти или пополняли ряды анархистов. Так в 1919 г. левоэсеровская партия фактически сошла с политической сцены, сама себя похоронив.

Судебный процесс по делу Локкарта

В конце ноября – начале декабря 1918 г., когда политическая обстановка в стране в значительной мере смягчилась, состоялся судебный процесс по делу о раскрытом ранее заговоре Локкарта.

Перед судом Верховного революционного трибунала предстали 24 обвиняемых, из них четырех – Локкарта, Гренара, Сиднея Рейли и Генриха (Анри) Вертимона – судили заочно, так как Рейли и Вертимону удалось скрыться, а Локкарту и Гренару Советское правительство разрешило выехать на родину.

Бывший глава английской миссии при Советском правительстве Локкарт и бывший французский генеральный консул Гренар обвинялись в том, что они, вопреки международному праву и обычаю, использовали свое положение для создания в России контрреволюционной организации, в задачу которой входило разрушение железнодорожных мостов и путей сообщения, чтобы вызвать в стране волнения на почве голода, а затем, пользуясь недовольством масс, при помощи подкупленного командования некоторых латышских частей свергнуть правительство Советской республики и реставрировать в стране буржуазно-капиталистический строй.

Лейтенант английской службы Сидней Рейли, французский гражданин Генрих Вертимон, американский гражданин Ксенофонт Дмитриевич Каламатиано, проживавший по подложному паспорту на имя Сергея Серповского, обвинялись в том, что, зная о планах Локкарта и Гренара, принимали непосредственное участие в их осуществлении.

Остальные участники процесса обвинялись в том, что собирали шпионские сведения, передавали их, укрывали агентов-шпионов и помогали им.

Дело рассматривалось в Москве с 28 ноября по 3 декабря 1918 г. в открытом судебном заседании, в условиях полной гласности, под председательством заместителя председателя Верховного революционного трибунала О. Я. Карклина, с участием обвинителя Н. В. Крыленко и 14 защитников, в числе которых были деятели дореволюционной адвокатуры Н. К. Муравьев, А. С. Тагер и С. Ф. Плевако. На суде присутствовали представители дипломатических миссий нейтральных государств (норвежской, шведской, датской).

Центральной фигурой судебного процесса был американский шпион Ксенофонт Каламатиано. Вынужденный признать, что он собирал шпионские сведения через агентуру, состоявшую из завербованных русских граждан, Каламатиано утверждал, что он не был связан с Локкартом, а действовал в интересах американских коммерческих фирм, которые нуждались в выяснении экономического и политического положения России.

«Какое же отношение к торговым делам имеет сообщение агента № 12 (подполковника Голицына. – Д. Г.) о количестве винтовок и пулеметов, вырабатываемых на тульских заводах, а также сведения о формировании Красной Армии?» – спросил на суде Н. В. Крыленко.

Подсудимый не пожелал дать вразумительного ответа на поставленные вопросы, не объяснил, почему конспирировал свою «легальную коммерческую работу», храня шпионскую канцелярию в толстой полой трости, зачем зашифровывал своих агентов номерами и т. д. В то же время он признал на суде, что делился добытыми через свою агентуру сведениями с сотрудниками английской и французской разведок – Сиднеем Рейли и Анри Вертимоном.

Главный помощник Каламатиано – А. В. Фриде – вовлек в шпионаж ряд лиц (Загряжского, Солюса, Потемкина, Голицына); он же обрабатывал агентурные донесения, составлял из них сводки для Каламатиано и Сиднея Рейли и получал за свою «работу» сначала 500 рублей, затем 750 и, наконец, 1000 рублей в месяц. Конечно, такой компетентный человек, как Фриде (царский военный следователь), не мог отрицать, что собираемые им сведения посят шпионский характер, но пытался оправдаться тем, что эти сведения якобы «общеизвестны».

Остальные агенты американского разведчика также признали на суде, что за вознаграждение собирали для Каламатиано различные сведения о положении Советской России.

В обвинительной речи Н. В. Крыленко привел факты одновременной и согласованной деятельности Каламатиано и дипломатических заговорщиков (Локкарта, Гренара), раскрыл его связь с разведчиками Рейли и Вертимоном, обрисовал характер его деятельности (конспирация, типичные шпионские приемы) и неопровержимо доказал, что он был одним из участников международного империалистического заговора против Советской России. «Каламатиано, – говорил Крыленко, – требовал от своих агентов сведений о количестве военных сил в той или иной местности прифронтовой полосы, о быстроте продвижения войск, о деятельности оружейных заводов, о состоянии транспорта, железнодорожных путей и мостов, о настроении населения – вовсе не… для будущих сношений Америки и России. Ему важно было выяснить, насколько сильна враждебная капиталу Советская власть и насколько способны к сопротивлению советские области… Будучи тесно связан с американскими фирмами, Каламатиано пытался подготовить экономическое и торговое завоевание России американским капиталом. Коммерческая деятельность идет рука об руку с политической – и этим объясняется связь Каламатиано с представителями дипломатических миссий капиталистических стран… Стремясь при посредстве Каламатиано к экономическому подчинению и завоеванию Российской республики, американские капиталисты старались подготовить момент для наложения своей руки и на политическое управление страной. Каламатиано являлся проводником этих тенденций».

Н. В. Крыленко потребовал применения высшей меры наказания в отношении заочно судимых Локкарта, Гренара, Вертимона и Рейли, а также главы шпионской резидентуры Каламатиано, его ближайших помощников и агентов – А. Фриде, Загряжского, Солюса, Голицына. Для остальных подсудимых он требовал иных наказаний. Вместе с тем обвинитель отказался за недоказанностью вины от обвинения Жанны Морене, Кембер-Хиггса, Иелиннека, Шмейца, Лингарта и Трестара.

Адвокаты А. С. Тагер и Н. К. Муравьев, защищавшие Каламатиано, пытались доказать, что «коммерческая работа» Каламатиано являлась «полезной», так как и советские-де органы заинтересованы в развитии торговых отношений с Соединенными Штатами Америки. Отвечая защитникам, Н. В. Крыленко сказал: «В речи защитника Муравьева прозвучал отклик угрозы, бросаемой нам, социалистам, всем капиталистическим миром. Муравьев утверждает, что суровый приговор, вынесенный по отношению к американскому гражданину Каламатиано, тяжело отразится на судьбах широких масс русского населения. Ввиду объявленной нам международными капиталистами открытой войны в целях всемирного подавления социализма эта угроза имеет реальное основание. С ней приходится считаться. Но мы, марксисты, знаем, что не мелкие факты решают сложные международные отношения, а факты крупного экономического значения, и произнесенная здесь угроза не может заставить нас забыть о той основной розни, какая существует между представителями капитала и социалистами».

3 декабря Верховный революционный трибунал вынес приговор, в котором признал установленной «преступную деятельность дипломатических агентов правительств англо-франко-американской коалиции, пытавшихся при пособничестве представителей русских буржуазных контрреволюционных сил, путем организации тайной агентуры для получения сведений политического и военного характера, подкупа и дезорганизации частей Красной Армии, взрывов железнодорожных мостов, поджогов продовольственных складов и, наконец, свержения рабоче-крестьянской власти и убийств – из-за угла вождей трудовых масс – нанести смертельный удар не только русской, но и международной социалистической революции».

Решая судьбу каждого из подсудимых, трибунал строго определял степень его виновности. Восьмерых подсудимых, среди которых были Трестар, Политковский, Оттен, английский подданный Кембер-Хиггс, француженка Жанна Морене и чехи Лингарт, Шмейц и Иелиннек, трибунал оправдал, считая недоказанной их преступную связь со шпионами. Сотрудницу ЦИК Старжевскую, находившуюся в близких отношениях с разведчиком Сиднеем Рейли, трибунал приговорил к трем месяцам лишения свободы и запретил ей службу в советских государственных учреждениях. Агентов, поставлявших Каламатиано шпионские сведения, – Загряжского, Потемкина, Солюса, Хвалынского, Голицына, Иванова, Ишевского и Марию Фриде – к тюремному заключению сроком на пять лет каждого. Ксенофонта Каламатиано и Александра Фриде – к расстрелу. Впоследствии расстрел для Каламатиано был заменен другим наказанием. Локкарт, Гренар, Сидней Рейли и Вертимон были объявлены вне закона как враги трудящихся и подлежали расстрелу «при первом же обнаружении их в пределах территории России». Пшеничку трибунал приговорил к тюремному заключению до прекращения чехословаками активных вооруженных действий против Советской России.

Народный комиссар юстиции Д. И. Курский, разъясняя приговор, заявил: «Советская власть настолько окрепла, что ей не приходится прибегать к суровым карам в целях устрашения. Трибунал отбросил в этом деле привходящие соображения и подошел к процессу Локкарта с чисто деловой точки зрения. Не довольствуясь данными предварительного следствия, трибунал сам произвел тщательную проверку всего следственного материала, детально расследовав степень участия в заговоре каждого из подсудимых. Поэтому приговор не мог быть огульным, одинаковым для всех. Трибунал строго распределил подсудимых на категории и покарал действительных виновников и участников заговора, освободив остальных».

Этим судебным процессом закончился первый важный этап борьбы с подрывной деятельностью шпионов и заговорщиков международного империализма. Советским органам государственной безопасности удалось защитить завоевания Октябрьской революции. Приговор пригвоздил к позорному столбу международных империалистов и стал орудием революционного воздействия на трудящиеся массы зарубежных стран.

Подавление Ижевско-Воткинского контрреволюционного восстания

Летом 1918 г. в Ижевске было тревожно. Неподалеку шли бои с наступавшими чехословаками, действовавшими вместе с право-эсеровскими мятежниками. В городе и на заводах проявляли активность эсеры и меньшевики: они разжигали недовольство населения, призывая рабочих и жителей Ижевска к свержению Советской власти и присоединению к «демократической» власти Комуча. Одновременно с правосоциалистическими организациями активную подрывную работу вел в городе и «Союз фронтовиков», насчитывавший около 4 тысяч бывших участников империалистической войны и находившийся под влиянием проникших в него офицеров. Белогвардейцы создали в «Союзе фронтовиков» нелегальные подрывные группы, привлекая в них малосознательные элементы.

Местные советские работники и большевистская организация, значительно поредевшая в результате призывов активистов на гражданскую войну, не в состоянии были дать должный отпор антисоветским элементам. Образованная в июне 1918 г. Чрезвычайная комиссия, состоявшая целиком из рабочих – А. Бабушкина, И. Рогалева, Сазонова, Чекмарева, хотя и арестовала ряд контрреволюционеров из числа бывших офицеров и местной буржуазии, но этого оказалось недостаточно.

4 августа 1918 г. в связи с падением Казани и приближением Чехословацкого фронта в Ижевске была объявлена мобилизация мужчин, родившихся в 1898–1899 гг. Используя момент, «Союз фронтовиков», возглавляемый бывшим фельдфебелем Солдатовым, потребовал от Совета, чтобы фронтовикам выдали оружие на месте, в Ижевске, до отправки на фронт. В Совете разгадали контрреволюционный замысел «Союза фронтовиков», который намеревался использовать оружие для выступления против Советской власти. Оружия не дали.

И тогда 7 августа «Союз фронтовиков» организовал демонстрацию. Большая толпа прошла по центральным улицам города к зданию Совета. Руководители Совета выступили перед собравшимися с объяснениями, но их не слушали: толпа криками поддерживала своих главарей. Затем «фронтовики» двинулись к заводам и здесь вновь митинговали. Теперь уже в митингах участвовали и рабочие оружейного завода, среди которых было много выходцев из мелкобуржуазной среды. Выступившие с речами местный лидер правых эсеров В. И. Бузанов, фельдфебель Солдатов и другие призывали свергнуть Советскую власть и установить «истинную демократическую власть». Для поддержания порядка на митинг прибыли три конных милиционера. Толпа набросилась на них, одного столкнули в пруд. Затем «фронтовики» направились к складу винтовок оружейного завода, обезоружили охрану и вооружились. В городе подняли голову антисоветские элементы, появились вооруженные отряды «фронтовиков», гимназистов, учащихся училища оружейных техников.

В тот же день вечером руководители Совета вступили в переговоры с бунтовщиками, убеждая их сложить оружие. Но провокаторы не унимались. В момент переговоров отряд «фронтовиков» пошел в наступление; между ним и малочисленным отрядом коммунистов завязалась перестрелка. Переговоры были сорваны. К рассвету город оказался в руках восставших.

10 августа состоялось заседание исполкома Ижевского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Большевиков на заседание не допустили. Был избран новый президиум в составе: председатель – меньшевик Б. Куценко (впоследствии он был заменен меньшевиком П. Михайловым), товарищ председателя – Тюлькин и секретари – Санников и Горев. В президиум были кооптированы, кроме того, правоэсеровский лидер В. И. Бузанов и некий Салтыков, назначенный заведующим канцелярией. Создан был и «военный штаб», в который кроме начальника штаба, полковника Власова, вошли: от исполкома Совета меньшевик Вигдорович, главарь «Союза фронтовиков» Солдатов, «командующий войсками» офицер Цыганов, позже замененный полковником Д. И. Федечкиным.

Таким образом, в начале мятежа Советская власть по форме сохранилась: мятежники не решились упразднить ее, чтобы не вызвать недовольство масс, но попытались приспособить Совет для своих целей.

Между тем в городе усиливался террор. «Фронтовики», белогвардейские офицеры хватали и убивали ответственных советских и партийных работников города. Среди убитых были военный комиссар П. Лихвинцев, председатель трибунала В. Михайлов, член ревкома Папирмейстер, коммунисты В. Жечев, Ульянов, Самлер, эсеры-максималисты, занимавшие ответственные посты в городе, – Посаженникова и Баталов[36]. Уже 13 августа Солдатов на митинге объявил, что руководители большевиков казнены. А после этого «исполком Совета» принял такое лицемерное постановление: «Российская демократия всегда стояла за отмену смертной казни, а Совет состоит из сынов этой демократии. Ижевский Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов единогласно постановил, что… в Ижевске не должно быть и речи о смертной казни…»

Немедленно же после захвата власти мятежники приступили к созданию вооруженных сил контрреволюции. Они сформировали так называемую «Ижевскую народную армию», в которую вошли взбунтовавшиеся фронтовики, бывшие офицеры, гимназисты, учащиеся училища оружейных техников и другие «добровольцы». Затем была объявлена принудительная всеобщая мобилизация лиц мужского пола от 18 до 45 лет. Силы мятежников оказались довольно значительными. 21 августа восставшие захватили Воткинск, 31 августа – Сарапул и ряд окрестных сел и деревень, где их поддержали кулаки.

Вскоре Советская власть в Ижевске была официально ликвидирована. Главари мятежников 28 августа 1918 г. объявили «во всеобщее сведение, что город Ижевск находится под властью Комитета Всероссийского Учредительного собрания, временно находящегося в Самаре. Все гражданские и военные власти в Ижевске признают названный Комитет единственной и законной верховной властью в России и считают себя в полном и беспрекословном у него подчинении. Ижевский Совет Р., Кр. и С. Д. и его исполнительный комитет считается классовой рабочей организацией, а не органом верховной власти.

Для создания законной власти в Ижевске должен организоваться Комитет Учредительного собрания немедленно. А так как в Ижевске имеется член Всероссийского Учредительного собрания Василий Иванович Бузанов, то он и должен немедленно, в интересах проведения всех гражданских свобод и истинного народовластия, сорганизовать Комитет Всероссийского Учредительного собрания, который явится обладателем законной власти в Ижевске при обязательном подчинении ему всех гражданских и военных властей».

В Воткинске, занятом мятежниками, нашлись еще два члена Учредительного собрания – Н. И. Евсеев и А. Д. Корякин, которые прибыли в Ижевск 30 августа и вместе с Бузановым составили уже Комитет членов Учредительного собрания Прикамского края. 9 сентября этот Комитет объявил «населению сел и городов, восставших за Учредительное собрание Прикамского края, что политическая власть Советов и их комитет упраздняются. Советы могут существовать лишь как добровольные классовые организации пролетариата и трудового крестьянства. Восстанавливаются во всех своих правах уездные, волостные и городские органы местного самоуправления, организованные на основе всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права, которые и действуют на точном основании положений Временного правительства о земском и городском самоуправлении…

Впредь до производства правильных выборов городских гласных таковыми признаются гласные Ижевского волостного земства, и волостная земская управа именуется Ижевской городской управой, и ей предоставляются все права и обязанности, предусмотренные городовым положением 1915 г. и распоряжением Временного правительства от 29 сентября 1917 г.».

«Учредиловцы» объявили свободу торговли, отменили твердые цены на сельскохозяйственные продукты, аннулировали декрет Советского правительства об отделении церкви от государства и школы от церкви. Была создана контрразведка. Прикамский Комитет членов Учредительного собрания как бы копировал Комуч, находившийся в Самаре. И так же, как в Самаре, власть здесь фактически находилась в руках белогвардейских офицеров из «Союза фронтовиков». Ни одно постановление Комуча без подписи военного командования не имело силы. «Командующий войсками» полковник Д. И. Федечкин вел себя как диктатор и готовил военный переворот. Новый «командующий», капитан Г. Н. Юрьев, получил по его требованию от «учредиловцев» полную свободу действий и заявил угрожающе на митинге: «Я искореню измену и провокацию в рядах армии. Я введу в армии железную дисциплину. От имени моего будут трепетать все изменники и провокаторы…» Смертная казнь была вновь введена. В казематах «демократической власти» сидели тысячи советских активистов, в том числе председатель исполкома Ижевского Совета старый большевик М. Д. Пастухов, в свое время избранный рабочими в Учредительное собрание. Эсеровские «защитники Учредительного собрания» не помешали белогвардейцам замучить Пастухова только за го, что он был большевиком. Такова была эсеровская «учредиловская демократия»!

Но вскоре мятежники стали терпеть поражения от Красной Армии. К тому же, несмотря на объявленную свободу торговли, в Ижевске свирепствовал продовольственный кризис. Подпольные большевистские организации помогли обманутым рабочим Ижевска и Воткинска понять, куда ведут их мятежники. Началось дезертирство из «народной армии».

Кольцо окружения вокруг мятежников смыкалось. 5 октября 1918 г. 2-я сводная дивизия под командованием В. М. Азина заняла Сарапул. Действовавшая совместно с войсками Волжская военная флотилия захватила на реке плавучую тюрьму с находившимися там советскими и партийными работниками. В оперативной сводке 2-й армии Восточного фронта от 18 октября сообщалось: «Волжская военная флотилия, узнав, что в Гольянах (на правом берегу Камы, в 30 верстах к северу (от) Сарапула) стоит баржа с арестованными советскими работниками, вышла из Сарапула вверх по Каме с целью захватить указанную баржу. Прибыв в Гольяны, начальник флотилии, выдав себя за белогвардейца, приказал буксирному пароходу, стоявшему у пристани, от имени белогвардейского командования взять баржу на буксир и вести ее вниз к Сарапулу. Хитрость вполне удалась, и баржа благополучно прибыла в Сарапул. На барже оказалось 522 советских работника, находившихся в ужасном положении: большинство были раздеты, покрыты только рогожами, вид их был крайне изнуренный, все они от голода едва стояли на ногах. Накануне 30 чел. были расстреляны. В ночь на 18 октября та же участь ожидала и остальных; радость освобожденных из рук белых палачей была неописуема».

Когда советские войска подходили к Ижевску, белогвардейский «главнокомандующий» Юрьев издал такой приказ: «Пусть арестованные молят бога, чтобы мы отогнали красных. Если красные приблизятся к городу ближе, чем на 3 версты, то все арестантские помещения будут закиданы бомбами. В камерах должно быть полное спокойствие; при малейшей попытке к бегству часовым приказано без всякого предупреждения стрелять. Нарушивших чем-либо порядок выводить во двор и прикалывать». Мятежники неукоснительно выполняли этот варварский приказ.

Колчак оценил рвение и «доблесть» «главнокомандующего» Юрьева. «Милостивый государь Григорий Николаевич! – писал он ему. – Высоко оценивая ваши заслуги перед родиной по созданию армии из восставших рабочих Ижевского и Боткинского заводов, ваши неисчислимые труды по сохранению боеспособности этих частей, несмотря на беспрерывные бои с сентября месяца до последних дней, вашу героическую борьбу с большевизмом, я от лица всей армии благодарю вас за все вами сделанное и награждаю орденом св. Георгия 4-й степени и чином полковника».

7 ноября 1918 г., в годовщину Октябрьской революции, советские войска освободили Ижевск. Во дворе военного отдела красноармейцы нашли гору изрубленных, исколотых трупов советских активистов. Путь от Ижевска до Воткинска, куда отступали озверевшие мятежники, был усеян десятками трупов большевиков.

После Ижевска советские войска заняли Воткинск. Кровавая авантюра ижевских «учредиловцев», действовавших вместе с белогвардейцами, потерпела крах. «Главнокомандующий» Юрьев решил бросить «игру в демократию» и приказал арестовать членов Комуча – Евсеева, Корякина и других, но им удалось бежать.

Многие ижевцы и воткинцы, ушедшие с белогвардейцами из своих родных мест, вольно или невольно оказались затем в войсках Колчака.

Раскрытие заговора «Туркестанской военной организации»

Осенью и зимою 1918/19 г. Туркестан переживал тревожное время. В Закаспии хозяйничали «приглашенные» туда лидерами ашхабадских эсеров английские войска генерала Маллесона. В Ферганской области свирепствовали басмачи Иргаша. И здесь была ясно видна рука английских империалистов, руководивших басмачами и снабжавших их оружием. Шла кровопролитная война.

В городах края, в том числе в Ташкенте, резко ощущалась нехватка продовольствия и промышленных товаров. Цены стремительно росли. Контрреволюционные элементы повсеместно разжигали среди населения нездоровые настроения. На базарах и в других общественных местах стали появляться антисоветские прокламации.

В ноябре 1918 г., на VI съезде Советов Туркестана, левые эсеры отказались войти в состав Президиума ЦИК, мешая работе правительства края.

Все это, а также отсутствие постоянного оперативного руководства со стороны центрального Советского правительства, связь с которым была прервана из-за военных действий на оренбургском фронте, играло на руку контрреволюции.

В октябре 1918 г. Туркестанской чрезвычайной следственной комиссии стало известно о существовании крупного антисоветского заговора, который готовила так называемая «Туркестанская военная организация» («ТВО»).

В сообщении от 29 октября комиссия указывала: заговор охватывает всю территорию края; руководящие члены заговорщической организации – брат известного монархистского генерала Корнилова П. Г. Корнилов, командир отряда оренбургских казаков И. М. Зайцев[37], бывший комиссар Временного правительства в Ташкенте адвокат А. Д. Арсеньев – ведут работу по мобилизации белой гвардии и активно привлекают к антисоветскому движению басмачей.

В дальнейшем стало известно, что во главе «ТВО» стоят: генерал-лейтенант Л. Л. Кондратович, инженер П. С. Назаров (намечавшийся на пост премьер-министра будущего «правительства Туркестана»), бывший помощник генерал-губернатора Туркестана генерал Е. Джунковский[38], полковник Блаватский и некоторые деятели буржуазно-националистического движения.

Чекисты установили также, что неблаговидную роль в этом деле играла английская миссия, находившаяся с весны 1918 г. в Ташкенте. Эта миссия, состоявшая из бывшего английского консула в Кашгаре Джорджа Маккартнея, полковника Ф. Бейли и майора Блеккера, так же как и английская миссия Локкарта в Москве, заверяла советские организации в своей лояльности, а на деле была связана с белогвардейцами и басмачами, направляла деятельность «Туркестанской военной организации» и являлась, в сущпости, шпионским аванпостом английских войск, вторгшихся в Туркестанский край. Особенно отличался в области шпионажа член миссии полковник Ф. Бейли. Однако местные власти не решились арестовать членов английской миссии, а лишь сообщили в Москву об имеющихся данных и запросили указаний.

26 октября 1918 г. Советское правительство, учитывая английское вторжение на советскую территорию и раскрытие в Москве заговора Локкарта, дало указание интернировать всех подданных бывших «союзных» держав в возрасте от 17 до 48 лет (исключая женщин, детей и стоящих на советской платформе рабочих). Особое внимание в указаниях Советского правительства обращалось па полковника Бейли, которого предлагалось арестовать немедленно.

Указания правительства запоздали. Английская миссия успела выехать из Ташкента. Внезапно исчез и полковник Бейли. Много лет спустя английский полковник Тод, рассказывая о деятельности миссии Маккартнея, писал: «Были частые свидания с представителями Советской власти и извлечены выгоды из их невежества и доверчивости. Но было нелегко успокоить комиссарскую подозрительность, когда были получены в Ташкенте сведения о боях между большевистскими силами и войсками военной миссии Маллесона в Закаспии…

Однако маленькая группа продолжала игру обмана до конца сентября. Тогда сэр Джордж Маккартней решил, учитывая трудность получения сведений, которые могли бы быть своевременно переданы для использования, что дальнейшее пребывание в Ташкенте бесцельно. Поэтому он убедил местный Совет дать в его распоряжение специальный поезд для отправки миссии в Андижан, откуда она проследовала… обратно в Индию. Лишь один офицер… Бейли, остался еще на год для наблюдения за событиями в Ташкенте и его окрестностях. После головокружительных приключений ему едва удалось уйти переодетым и добраться до Мешхеда».

Недавно в Национальном архиве Индии был обнаружен секретный отчет Ф. Бейли о его деятельности. Этот документ проливает свет на тайную шпионскую антисоветскую работу английской и американской разведок в Туркестане.

Как явствует из отчета, Бейли, приехав в Ташкент, сразу же связался с консулом США Роджером Тредуэллом и в дальнейшем «все время работал с ним в тесном контакте и дружбе». Основной целью миссии Бейли, по его словам, было «предоставить значительную полезную информацию войскам в Закаспии (английским войскам генерала Уилфрида Маллесона. – Д. Г.), которые, как я думал, продвинутся к Ташкенту… Ожидалось, что… когда они серьезно продвинутся, я сделаю к их приходу необходимые приготовления».

«Вскоре после моего прибытия, – писал Бейли в отчете, – я вступил в контакт с тем, кто, как я думал, был главой нескольких антибольшевистских организаций… Самая большая организация антибольшевистского типа возглавлялась генералом Кондратовичем, но настоящим ее главой был Назаров. Они сказали мне, что в их организации 3000 русских и что в нее входит Иргаш с 15 000 туземцев».

Вместе с консулом США Тредуэллом Бейли организовал финансирование, снабжение оружием «ТВО» и басмачей. О провале «ТВО» Бейли писал: «Когда я дал деньги для покупки лошадей, большевики узнали, что он (Кондратович. – Д. Г.) покупает лошадей, и, таким образом, раскрыли организацию. Мистер Назаров был арестован, а генерал Кондратович избежал ареста чудом… Я обсудил создавшееся положение с м-ром Тредуэллом и решил исчезнуть».

В феврале 1919 г. Бейли тайно вернулся в Ташкент. Здесь с помощью одного из своих агентов, бывшего австрийского военнопленного, выдал себя за албанца. Он находился в постоянном страхе. Наконец скитания с переодеваниями закончились; незадачливый шпион добрался до Бухары, пересек границу с Персией и прибыл в Мешхед…

Об обстоятельствах заговора «ТВО» рассказал в свое время и участник заговора казачий полковник И. М. Зайцев. Как известно, после того, как казаки, двигавшиеся под его командованием на Ташкент, в феврале 1918 г. были разоружены, Зайцев, не желая сдаваться Советской власти, бежал. Его арестовали в Ашхабаде, приговорили к лишению свободы на 10 лет и заключили в Ташкентскую крепость. В июле того же года главари «ТВО» устроили ему побег. С тех пор начались приключения полковника, скрывавшегося под именем землемера Николая Константиновича Турчанинова. Руководители «ТВО» – Кондратович, Назаров и Блаватский – вовлекли его в свою организацию, предложив ему пост начальника штаба.

В то время (в начале июля 1918 г.) «ТВО» создала свои отделы, или, как их называли, «очаги борьбы», в крупнейших центрах края. Она имела контакты с контрреволюционными главарями туркменских племен, выразившими готовность участвовать в борьбе с Советской властью, с ашхабадскими мятежниками, с Дутовым, и действовала в полном согласии и по указаниям английской миссии Маккартнея и разведчика Бейли.

Касаясь условий соглашения «ТВО» с английской миссией, Зайцев рассказал, что англичане в лице их военно-дипломатической миссии обязались снабжать деньгами, оружием, боеприпасами и другими средствами все вооруженные отряды «ТВО», предназначенные для борьбы против Советской власти, а в случае необходимости оказать и вооруженную поддержку из северных провинций Персии. Заговорщики же обязались после свержения Советов образовать в Туркестане «демократическую республику», которая должна была находиться с Англией в «таких же взаимоотношениях, как ее африканские доминионы, южноафриканские республики (Трансвааль и Оранжевая)». В порядке возмещения всех произведенных расходов будущая «демократическая республика» обязывалась предоставить Англии ряд концессий на разработку природных богатств в крае.

На совещаниях руководства «Туркестанской военной организации» был разработан план борьбы с Советской властью, одобренный английским командованием. Он предусматривал совместное выступление всех контрреволюционных сил, действовавших в направлении Туркестана (Дутова, ашхабадских мятежников, басмачей, войск бухарского эмира и т. п.). Этот авантюристический план «всеобщего выступления» потерпел крах.

Подавление контрреволюционного мятежа в Ташкенте в январе 1919 года

Однажды в январе 1919 г. в помещение отряда красноармейцев, охранявших железнодорожную станцию Караул-Кую, ворвались двое вооруженных, которые, скомандовав «руки вверх», объявили, что станция окружена ашхабадскими антисоветскими войсками, и предложили красноармейцам сдаться. Захваченные врасплох красноармейцы (их было несколько человек) сдались; неизвестные обезоружили их. Затем нападавшие прошли в кабинет дежурного по станции и, воспользовавшись имевшимся там телеграфом, передали телеграмму, в которой, объявив, что войска ашхабадцев находятся на станции Караул-Кую, предложили советскому командованию сложить оружие.

В ответ на это наглое предложение командиры советских частей направили в Караул-Кую разведку. Когда она прибыла в Караул-Кую, обнаружилось, что ашхабадских войск там нет и не было, а оба террориста успели бежать.

Вслед за бежавшими была послана погоня, настигшая их. Завязалась перестрелка, в результате которой один из авантюристов был тяжело ранен и вскоре скончался, а второй сдался. Первый оказался бывшим штабс-капитаном царской армии Борщинским, второй – техником Мошковым.

При убитом был найден пакет и 40 тысяч рублей царскими ассигнациями. Когда пакет был вскрыт, в нем оказалось 14 экземпляров антисоветского журнала «Свободная пресса», нелегально издававшегося в Ташкенте, и письмо некоего Цветкова в Ашхабад к жене, в котором тот сообщал о готовящемся в Ташкенте восстании. Кроме того, в пакете нашли набросок плана Ташкента, шифрованную записку и записку на клочке папиросной бумаги, написанную по-английски.

Задержанный Мошков показал, что Борщинский был командирован П. Цветковым – одним из руководителей существовавшей в Ташкенте антисоветской организации – в Ашхабад для связи с тамошними контрреволюционерами. Борщинский пригласил Мошкова участвовать в выполнении этого задания. Чтобы добраться до Ашхабада, они вступили добровольцами в красногвардейский отряд, отправлявшийся на фронт. На станции Караул-Кую они сошли с эшелона и после ухода его провели операцию по разоружению красноармейцев, отправили телеграмму советскому командованию и пытались бежать. Мошков сообщил также об известных ему участниках подпольной организации, проживавших в Ташкенте. Члены фронтовой Чрезвычайной следственной комиссии немедленно выехали в Ташкент.

16 января 1919 г. с материалами расследования ознакомился председатель Туркестанской чрезвычайной следственной комиссии И. П. Фоменко. В течение двух дней комиссия арестовала более десятка заговорщиков, но Цветкову, наиболее важному из них, все же удалось скрыться.

18 января один из арестованных показал, что бывший офицер Ботт, состоявший адъютантом при военном комиссаре Туркестанского края, является членом контрреволюционной организации.

В тот же день Ботт был арестован, но военный комиссар края К. П. Осипов категорически потребовал его освобождения. Работники Чрезвычайной следственной комиссии, в частности ее председатель И. П. Фоменко, заподозрили и самого К. П. Осипова, по авторитет последнего и доверие к нему были столь велики, что после вмешательства Туркестанского правительства Ботт был освобожден из-под стражи под поручительство того же Осипова. В ту же ночь, с 18 на 19 января, в Ташкенте началось восстание.

Вначале характер восстания был неясен. Можно было предположить, что оно поднято либо деятелями «Туркестанской военной организации», которая не была еще полностью ликвидирована, либо какими-то другими антисоветскими группами, или, наконец, левыми эсерами. Никто из руководителей правительства и не подозревал, что во главе мятежников стоит предатель К. Осипов, пробравшийся на пост военного комиссара края.

Как только началось выступление в городе, местные руководители направились в штаб 2-го полка гарнизона, где находился военком, которому они безгранично доверяли. Там они были схвачены и по личному приказу Осипова расстреляны. Жертвами предателя оказались 14 коммунистов – председатель ЦИК Туркестанского края В. Д. Вотинцев, председатель Совнаркома В. Д. Фигельский, председатель Ташкентского Совета Н. В. Шумилов, его заместитель В. Н. Финкельштейн, нарком продовольствия А. Я. Першин, нарком труда М. С. Качуринер, нарком внутренних дел А. Н. Малков, председатель Чрезвычайной следственной комиссии И. П. Фоменко, нарком путей сообщения Е. П. Дубицкий, председатель чрезвычайного военно-полевого суда А. В. Червяков, председатель Совета профсоюзов и редактор газеты М. Троицкий, председатель штаба партийной дружины Д. Г. Шпильков, член исполкома Ташкентского Совета С. П. Гордеев, заместитель начальника охраны города Г. И. Лугин.

По городу в это время шныряли участники так называемых «двадцаток» – отрядов гимназистов, студентов (которых в Ташкенте метко прозвали «серой гвардией»), а также солдаты мятежного 2-го полка. Они занимали государственные учреждения, арестовывали и убивали ответственных работников. К утру 19 января мятежники захватили почти весь город, за исключением железнодорожных мастерских и крепости.

Рано утром 19 января в железнодорожные мастерские явились чуть ли не все рабочие-железнодорожники города. Туда пришли и избежавшие расправы представители советского актива. В 6 часов утра состоялся митинг, на котором железнодорожники, еще недавно выражавшие недовольство продовольственными трудностями, единодушно приняли решение защищать свою родную Советскую власть и создать временный революционный военный совет для борьбы с мятежом. В состав военного совета вошли большевики, левые эсеры, один анархист и беспартийные рабочие. Председателем вначале был избран А. И. Панасюк (левый эсер), а через короткое время председателем стал коммунист А. А. Казаков.

Для выяснения обстановки члены временного революционного военного совета направили во 2-й полк делегатов, которые вскоре вернулись с представителем мятежников, бывшим офицером Га-гинским. Они принесли письмо Осипова, в котором тот нагло призывал всех присоединиться к мятежу. Свое послание Осипов подписал как «командующий войсками Туркестанской демократической республики».

Продолжая военные действия, мятежники попытались овладеть крепостью и Центральными железнодорожными мастерскими, но получили отпор.

Верный Советской власти, гарнизон крепости под командованием коменданта Ивана Панфиловича Белова встретил цепи мятежников огнем. Осипов, желая убедить красноармейцев крепости присоединиться к мятежу, в 5 часов утра 19 января направил им письмо. «Советская власть пала, – писал он. – Город находится в руках войск. Объявляется военная диктатура… Условия соединения крепости с гарнизоном таковы: гарнизон крепости остается с оружием в руках и поступает в общее командование… При соединении всем полная гарантия неприкосновенности личности».

Гарнизон крепости дал достойный ответ авантюристу. На общем собрании красноармейцы приняли резолюцию: «Обсудив настоящее положение и письмо военного комиссара Осипова, постановили: долой самочинных диктаторов, да здравствует Советская власть, как власть трудового пролетариата! Мы, красноармейцы крепостного гарнизона, категорически протестуем против каких бы то ни было диктаторов и до последней капли крови будем отстаивать нашу твердыню – крепость».

Стойкое поведение гарнизона крепости, ее коменданта И. П. Белова сыграло большую роль в событиях.

Попытка группы мятежников пробраться ночью в железнодорожные мастерские окончилась провалом. Их не допустила в мастерские охрана, а подоспевшие затем красногвардейцы отбили вооруженную атаку, захватив некоторых заговорщиков в плен.

Вскоре выяснилось, что среди руководителей железнодорожников притаились изменники. 19 января в Центральные железнодорожные мастерские несколько раз настойчиво звонили по телефону со станции Кауфманская (недалеко от Ташкента) и просили явиться к прямому проводу председателя Совета мастерских В. Е. Агапова либо Н. Н. Попова (и тот и другой входили как представители железнодорожников в состав революционного военного совета) для переговоров с командиром какого-то отряда. В момент, когда их вызывали на телеграф, Агапова и Попова в помещении не было.

Настойчивый вызов к проводу каким-то командиром отряда со станции Кауфманская, о котором не знали другие члены совета, вызвал подозрение. Для переговоров отправился один из членов военного совета. Полагая, что они разговаривают с В. Е. Агаповым, звонившие – командир заградительного отряда Асеев и правоэсеровские организаторы по работе среди крестьян некие Баранов и Савицкий – сообщили, что они выполнили полученное ими задание, организовали на станции Кауфманская отряд из 350 крестьян, готовых бороться за Учредительное собрание, и просили срочно выслать оружие и подвижной состав для доставки отряда в Ташкент. Одновременно они интересовались положением в Ташкенте: покончено ли уже с Советской властью?

Решено было вызвать в Ташкент главарей отряда. Прибывших на паровозе заговорщиков по пути на станцию Ташкент у семафора арестовали и привели в мастерские. Им была дана очная ставка с Агаповым и Поповым. Так выяснилось, что Агапов и Попов являлись участниками заговора. Обоих немедленно арестовали. Были приняты меры и в отношении мятежного отряда на станции Кауфманская. Организаторы этого отряда (Асеев, Баранов и Савицкий) по постановлению регистрационно-следственного отдела военного совета были расстреляны.

Постепенно стали известны все главари мятежа и цели, которые они преследовали. В первом (по-видимому, заранее заготовленном) воззвании мятежники обещали населению немедленно дать хлеб, керосин, топливо, которые «не могла дать ему Советская власть», и повести его «к осуществлению идеи народовластия – Учредительному собранию». Пока же «временный комитет» восстанавливал свободную торговлю и заявил, что «до водворения полного порядка» мятежники будут применять смертную казнь и «строго судить бывших деятелей Советской власти». Одновременно «комитет» предложил всем чинам старой армии явиться на сборные пункты «с оружием».

Провозглашенные мятежниками цели переворота – созыв давно уже дискредитированного Учредительного собрания, установление военной диктатуры – были встречены трудящимися города резко отрицательно. Поняв это, предатель Осипов неожиданно заговорил о перевыборах Советов. В выпущенном им воззвании он обещал созвать новый Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, избранный «на основании свободного голосования всех без исключения трудящихся».

Но трудящиеся Ташкента остались глухими и к этому второму воззванию предателя.

В 6 часов утра 20 января советские вооруженные силы перешли в решительное наступление. Гарнизон крепости начал артиллерийский обстрел зданий и позиций мятежного 2-го полка.

Бой продолжался весь день. В 7 часов вечера белогвардейцы стали повсеместно отходить. Ночью Осипов с оставшимся у него небольшим отрядом, ограбив Государственный банк, бежал из города. Ему удалось добраться до стоянок ферганских басмачей, к которым он и примкнул.

В приказе № 1, опубликованном 25 января восстановленной в городе Советской властью, говорилось: «В ночь с 18 на 19 января с. г. контрреволюция, во главе с военным комиссаром Осиновым, изменнически и зверски уничтожила главных представителей краевой и местной власти. Ташкентские революционные войска, обе партийные дружины и рабочие быстро ликвидировали эту преступную авантюру. Изменник Осипов с небольшой бандой белогвардейцев бежал. Войска, введенные им в заблуждение, оставили его и группами переходят к нам. Объединенное заседание оставшихся в живых членов ЦИК, Совета комиссаров и Ташкентского Совдепа, а также и членов Военно-революционного комитета избрало Краевой временный революционный совет, который возглавляет теперь правительство в лице ЦИК и Совкома и которому поручено в корне уничтожить эту преступную авантюру. ЦК, Совет комиссаров и Ташкентский Совдеп уже приступили к работе; не позднее 1 марта созывается I Чрезвычайный съезд Совдепов, который и восстановит краевую Советскую власть. Всем Советам на местах предписывается самыми беспощадными мерами уничтожать вспышки контрреволюции, под какими бы лозунгами эти вспышки ни возникали, отнюдь не допуская партийной розни, но произведя тщательную чистку обеих партий. Да здравствует Советская власть! Да здравствует социальная революция! Да здравствует диктатура пролетариата и беднейшего крестьянства! Долой учредил овце в и врагов Советской власти!».

В результате ликвидации мятежа, а затем и большой работы присланной в Ташкент из Москвы Особой комиссии по делам Туркестана (во главе с П. А. Кобозевым) положение Советской власти в крае укрепилось. Началось движение за присоединение левоэсеровской партии к Коммунистической партии. По решению съезда партии левых эсеров Туркестана эта партия самораспустилась, и в марте 1919 г. левые эсеры вступили в Коммунистическую партию.

В конце февраля 1919 г. Чрезвычайный верховный трибунал Туркестана начал рассмотрение судебных дел о преступлениях задержанных главарей мятежа.

На суде выяснилось, что январское восстание было организовано антисоветской группой, состоявшей из разнородных элементов, начиная от представителей белогвардейщины и кончая предателем Осиповым, английским агентом. Тайными нитями она была связана с английской разведкой и с «Туркестанской военной организацией».

Возникновение и деятельность группы, возглавившей мятеж, представились в следующем виде.

В составе Совета комиссаров Туркестана пост комиссара по внутренним делам с декабря 1917 г. занимал член большевистской партии В. Е. Агапов. В том же Комиссариате внутренних дел работал и П. Цветков, бывший полковник и управляющий канцелярией краевого управления при керенщине. В то время, в начале советского строительства в крае, в государственные учреждения проникло немало карьеристских элементов, дискредитировавших новую власть. Вместо активной борьбы с этими ненормальностями Агапов лишь негодовал. Поняв слабость комиссара, белогвардеец Цветков исподволь натравливал его против других ответственных работников края и таким путем постепенно разлагал. Наконец, в апреле 1918 г. Агапов вышел из большевистской партии и отказался от поста комиссара. Ушел со службы в комиссариате и Цветков. Первый уехал в Перовск, а второй – в Ашхабад.

В Ашхабаде Цветков встретился с деятелями «Туркестанской военной организации». Тогда у него зародилась мысль о создании контрреволюционной организации для подготовки антисоветского переворота в Ташкенте. Он рассчитывал на содействие и помощь «Туркестанской военной организации», связанной с англичанами.

Вскоре Цветков возвратился в Ташкент. Пытаясь вновь пристроиться на государственную службу, он познакомился с секретарем бюджетно-финансовой комиссии Туркестанского ЦИК, бывшим крупным чиновником и правым эсером А. М. Тишковским, и завязал с ним близкие отношения как с единомышленником.

Тем временем из города Перовска в Ташкент возвратился и Агапов, которого рабочие-железнодорожники избрали на пост председателя Центральных железнодорожных мастерских.

Вскоре Цветков, Тишковский и Агапов встретились. Они договорились о создании организации для «демократической пропаганды» среди населения с целью подготовки переворота. Движение должно было идти под лозунгом созыва Учредительного собрания для установления новой «демократической» власти. Решено было издавать нелегальный журнал «Свободная пресса». В конце декабря 1918 г. состоялось совещание антисоветской группы, на которое собрались Тишковский, Цветков, Агапов, завербованные ими в железнодорожных мастерских Попов, Новоселов и Песковский, а также полковник Руднев и правый эсер Акимов. Совещание решило усилить работу с целью ускорения подготовки переворота.

Через несколько дней состоялось заседание, на котором полковнику Рудневу было поручено подыскать военных специалистов для работы в организации. На следующем совещании группы присутствовали уже представители военной организации, возглавляемой изменником К. П. Осиновым. Это была самостоятельная антисоветская организация, состоявшая из бывших офицеров, служивших в Красной Армии и предательски готовивших военный переворот. Группа Агапова – Цветкова – Тишковского установила с нею контакт.

Вскоре авантюрист Осипов захватил инициативу подготовки переворота в свои руки. За 10–12 дней до мятежа на совещании, созванном им в помещении штаба Туркестанского военного округа, Осипов, явившись вместе со своими сподвижниками, бывшими офицерами, заявил о готовности руководимой им организации немедленно выступить против Советской власти.

Общий план мятежа, разработанный заговорщиками под руководством Осипова, предусматривал одновременный захват Центральных железнодорожных мастерских, военной крепости, а также всех правительственных учреждений. Агапов, Попов, Новоселов и другие заговорщики из числа железнодорожников в 6 часов вечера 18 января обязывались занять все входы в железнодорожные мастерские, куда позднее должны были явиться мятежники. Заговорщики рассчитывали захватить склад оружия в мастерских и вооружить участников мятежа. Одновременно подразделения 2-го полка под командованием Осипова должны были с помощью предателей из гарнизона овладеть военной крепостью и важнейшими объектами города. План этот, как известно, провалился в первые же часы выступления.

По первому судебному процессу, рассмотренному в Чрезвычайном революционном трибунале Туркестана под председательством Леппа, судились Цветков, Агапов, Попов, Чижов, Матузенко, Ле-бедев, Бутырин, Акимов и Сосновский. Процесс проходил при большом стечении трудящихся города, с участием общественных обвинителей и защитников. Среди судей помимо основного состава суда было шесть, специально избранных рабочими железнодорожных мастерских.

Чрезвычайный верховный трибунал приговорил Цветкова к расстрелу, Агапова и Попова к заключению в тюрьму сроком на 5 лет каждого, остальных заговорщиков – к общественному порицанию.

Через некоторое время был задержан и А. Тишковский. Верховный революционный трибунал приговорил и его к расстрелу. Что касается главаря мятежа Осипова, то он еще некоторое время продолжал антисоветскую деятельность среди басмачей и в Бухаре. Примерно через год после восстания по вызову англичан он отправился за границу, но в пути заболел и умер.

Так бесславно закончилась еще одна авантюра контрреволюционных заговорщиков и их империалистических покровителей.

Глава 6. Решающие победы над внешней и внутренней контрреволюцией (1919 г.)

Политическое разложение и военное поражение крупнейших очагов контрреволюции в стране

Начавшаяся осенью 1918 г. перегруппировка сил внутри антисоветского лагеря закончилась к весне 1919 г., когда на передний край борьбы против Советской власти выдвинулись наиболее реакционные контрреволюционные круги.

К весне 1919 г. при политической, военной и материальной поддержке империалистов Антанты на территории России оформилось несколько крупных антисоветских военно-политических объединений, возглавляемых военными диктаторами – монархистскими генералами. На востоке таким диктатором был «верховный правитель России» вице-адмирал А. В. Колчак, на юге – «главнокомандующий вооруженными силами Юга России» генерал А. И. Деникин, в районе Петрограда – генерал Н. Н. Юденич. Политическим ядром этих военно-диктаторских режимов явились монархистские и кадетские организации.

Сразу же после своего «воцарения» Колчак стал восстанавливать старые порядки. Повсеместно были назначены главные начальники с правами генерал-губернаторов, восстановлена охранка, введены законы о смертной казни. Вынесение приговоров поручалось офицерской «тройке», военно-полевому суду. Посылались специальные карательные экспедиции против крестьян, не желавших воевать за колчаковский режим; карательные отряды заливали кровью деревни. В этих экзекуциях особой жестокостью отличались такие подручные Колчака, как казачьи атаманы Семенов, Анненков, гепералы Розанов, Красильников, Волков. Были расстреляны, повешены, замучены, живыми зарыты в землю многие тысячи трудящихся. По официальным данным, только в Екатеринбургской губернии колчаковцы расстреляли не менее 25 тысяч человек. В Кизеловских копях было расстреляно и заживо погребено около 8 тысяч, в Тагильском и Надеждинском районах замучено около 10 тысяч, в Екатеринбургском и других уездах – не менее 8 тысяч, около 10 процентов населения губерний – мужчины, женщины, дети – было подвергнуто жестокой и унизительной порке. Из Тюмени официально сообщалось: «Количество убитых разными способами и поротых красноармейцев и рядовых обывателей-граждан совершенно не поддается никакому учету».

По далеко не полным данным, только в нескольких губерниях Сибири колчаковцы сожгли около 10 тысяч домов, разорили десятки тысяч хозяйств.

Но несмотря на все ужасы «колчаковского правления», его правительство, возглавляемое сначала кадетствующим сибирским деятелем П. В. Вологодским, а затем В. Н. Пепеляевым, пыталось изображать себя «либеральной властью». Даже иностранные буржуазные дипломаты отмечали двуличие колчаковщины. 10 августа 1919 г. американский генерал Грейвз в своем донесении военному департаменту США дал такую характеристику колчаковскому правительству. «Правительство, – писал он, – делится на две различные части: одна – выпускает прокламации и распространяет сообщения для иностранного потребления о благожелательном отношении правительства к созыву Учредительного собрания и готовности осуществить его созыв, другая часть тайным образом строит планы и заговоры с целью восстановления монархии… Лицемерное правительство пытается убедить крестьян, что их задача заключается в предоставлении продовольствия, и ищет психологического момента для восстановления монархии. Колчак окружил себя офицерами старого режима, спасение которых в будущем зависит только от восстановления монархии».

В качестве «либерала» в колчаковском правительстве, на посту заместителя председателя Совета министров, подвизался один из лидеров антисоветского «Национального центра» А. А. Червен-Водали. Были в правительстве и ренегаты из правосоциалистических партий. Бывший царский министр иностранных дел С. Д. Сазонов, исполнявший в Париже обязанности представителя Колчака, образовал там комитет-совещание в составе бежавших из России князя Г. Е. Львова и члена ЦК кадетской партии В. А. Маклакова для работы среди иностранцев в пользу Колчака. В секретной телеграмме на имя колчаковского министерства иностранных дел от 15 января 1919 г. Сазонов писал: «Требуется участие в совещании левых элементов. Пока некого взять… Единственный человек из находящихся здесь, который мог бы сыграть эту роль, – Савинков… Его позиция совершенно согласна с нами. По словам его, у него много сторонников в России среди не социалистических, но демократических радикальных элементов, а также среди офицерства. Он сам очень желает быть приобщенным к совещанию, о чем нам прямо заявил… Мы хотим поручить ему агитацию среди демократических элементов и с этой целью для себя используем его спутников. Просим вашего одобрения. Вместе с тем просим все-таки изыскать способ удовлетворения его денежных притязаний».

Так был куплен еще один «левый элемент» – бежавший из России ренегат Савинков, «работу» которого оплачивал теперь Колчак.

Соблазняя иностранных капиталистов богатствами края, колчаковское правительство рассчитывало с их помощью восстановить старый строй, вернуть помещикам их прежние владения, капиталистам – заводы и фабрики. Созданное с этой целью «Особое совещание» занималось финансированием фабрикантов и заводчиков. Колчаковский Совет министров чуть ли не каждый день отпускал десятки миллионов рублей разлитым акционерным компаниям. Был учрежден Военно-промышленный комитет, в котором верховодили деятели кадетской партии. В этом комитете безнаказанные хищения и растраты достигли невероятных размеров. Иностранным капиталистам колчаковцы отдали тысячи предприятий Сибири для эксплуатации.

Призвав на помощь иностранные войска, колчаковцы содержали и бесплатно перевозили их по железным дорогам. Они передали правительствам и капиталистам Антанты за поставки оружия огромное количество золота (около 148 тонн) из захваченного контрреволюционерами в Казани золотого запаса государства.

Не менее реакционной, чем колчаковщина, была господствовавшая на занятой контрреволюционерами территории Юга России деникинщина.

В апреле 1919 г. «Особое совещание» – совещательный орган при штабе Деникина – представило официальным миссиям правительств стран Антанты декларацию (она широко распространялась в листовках и среди населения), содержавшую политическое кредо деникинщины. В ней объявлялось, что целью Деникина является уничтожение большевизма, водворение в стране «правового порядка», «восстановление могущества единой и неделимой России». Деникин туманно обещал созвать Национальное собрание (лозунг созыва Учредительного собрания исчез из лексикона деникинщины), дать широкое самоуправление местам, областную автономию, «гражданские свободы», осуществить «земельную реформу для устранения земельной нужды трудящегося населения», ввести рабочее законодательство, «обеспечивающее трудящиеся классы».

Но это были только слова. За наступавшей Добровольческой армией двигался, как тогда говорили, «помещичий шарабан», пассажиры которого немедленно вступали во владение своей бывшей собственностью в селах и городах. Вся полнота государственной власти переходила в руки «главнокомандующего Добровольческой армии» и назначенных им начальников. Открыто восстанавливались порядки и законы царской России. Русская православная церковь объявлялась «первенствующей»; русский язык – государственным; царский трехцветный флаг – государственным флагом. Вместо обещанной земельной реформы жестко проводился принцип «сохранения за собственниками», то есть помещиками, их «прав на землю». Мало того, Деникин издал закон, по которому крестьянин, засеявший до прихода деникинцев землю помещика, должен был не только возвратить ему землю, но и отдать треть урожая 1919 г. Жестоко подавлялись малейшие проявления национального самосознания всех нерусских народов. Разгонялись рабочие организации. Эту политику Деникин проводил террористическими методами, при помощи карательных экспедиций.

Антон Иванович Деникин (1872–1947) – русский военачальник, генерал-лейтенант, публицист, политический и общественный деятель, писатель, мемуарист, военный документалист

При деникинском «Особом совещании» существовал так называемый «Осваг» – осведомительное агитационное агентство, симбиоз органа пропаганды с контрразведкой. Газеты «Освага», выходившие большими тиражами, вели антисоветскую, погромную агитацию, травлю большевиков. Ярко выраженный черносотенный характер носили плакаты и лубки. Среди деятелей деникинской печати подвизался и Пуришкевич, издававший в Ростове-на-Дону погромный журнал «Благовест».

Поначалу в деникинское «Особое совещание» в качестве «советников» входили деятели кадетской партии, крупные промышленники, торговцы и финансисты: член руководства «Национального центра» Н. Астров (председатель «Совещания»), С. Маслов, М. Федоров, А. Нератов, О. Герасимов, В. Степанов, Д. Шипов, С. Безобразов и другие. Позже «Особое совещание» было ликвидировано и вместо него создано «правительство» под председательством генерала А. С. Лукомского.

Опорой деникинцев на территории захваченной ими Украины явились южнорусское объединение «Национального центра», возглавляемое бывшим членом Государственной думы монархистом В. В. Шульгиным, и возникший еще в октябре 1918 г. в Киеве «Совет государственного объединения России», состоявший из буржуазных деятелей бывших Государственной думы, Государственного совета, земских и городских самоуправлений, крупных торговцев, промышленников, земельных собственников, церковных деятелей и финансистов. Председателем «Совета» состоял барон В. В. Меллер-Закомельский, бывший председатель Петербургской губернской земской управы и член Государственного совета; товарищами председателя – бывший царский министр земледелия А. В. Кривошеин, профессор П. Н. Милюков, бывший член Государственной думы А. М. Масленников и от торгово-промышленной группы – С. Н. Третьяков; членами «Совета» были профессор Е. Н. Трубецкой, князь А. Д. Голицын и другие. Самой «левой» легальной организацией Юга России при деникинщине был южнорусский «Союз возрождения России»; к нему примыкал «Совет земств и городов Юга России». Как и в центральных губерниях, в южнорусский совет «Союза возрождения России» входили так называемые государственно мыслящие народные социалисты, левые кадеты, некоторые правые эсеры и меньшевики. Председатель южнорусского совета «Союза возрождения России» народный социалист В. Мякотин впоследствии рассказывал, что его организация считала нужным поддерживать борьбу Деникина с Советской властью. Делегации «Союза возрождения», игравшего роль легальной оппозиции при Деникине, неоднократно рекомендовали военному диктатору различные проекты «улучшения» деникинского аппарата произвола и насилия. Но Деникин отмахивался от этих рекомендаций: дескать, с социалистами поговорим потом.

Деникинщина оставалась такой откровенной террористической диктатурой, что даже активные сподвижники Деникина вынуждены были признать это. Среди командиров Добровольческой армии находились известные своими грабежами населения казачий генерал-лейтенант А. Г. Шкуро и генерал Султан-Гирей Клыч. Много лет спустя Шкуро говорил на суде: «Я не могу припомнить всех фактов истязаний и зверств, проводимых подчиненными мне казаками, но продвижение моих частей сопровождалось массовыми грабежами, убийствами коммунистов и советских работников. Такие действия поощрялись генералами и офицерами Добровольческой армии». Особенными зверствами отличалась казачья «волчья сотня» Шкуро. Крупный землевладелец генерал Султан-Гирей Клыч, командовавший в деникинской армии «дикой дивизией» из горцев Северного Кавказа, также показывал на суде: «Возглавляемая мною «дикая дивизия», действуя на протяжении всего периода гражданской войны на Кавказе, чинила грабежи, насилия и издевательства в отношении мирного населения… Всадники моей дивизии принимали участие в убийствах советских людей»[39].

Третьим из наиболее крупных военных диктаторов того времени стал генерал от инфантерии Н. И. Юденич, избравший районом своей деятельности Северо-Запад России. Это был не выделявшийся какими-либо особенными способностями и талантами генерал, ставший популярным в первую мировую войну благодаря успехам Кавказской армии, в которой он служил. Это был убежденный и откровенный монархист. Еще во времена керенщины его отстранили с поста главнокомандующего Кавказским фронтом как сопротивлявшегося распоряжениям Временного правительства.

После Октября Юденич вел контрреволюционную подпольную деятельность в Петрограде, ориентируясь на Германию. Главной целью его был военный захват Петрограда, чтобы сокрушить большевизм в самом его центре. Достичь этого он надеялся с помощью немецкого вторжения. Но после поражения Германии в войне Юденич изменил ориентацию. В ноябре 1918 г. он бежал из революционного Петрограда в Финляндию, где во главе государства в то время стоял бывший придворный русского царя генерал-майор Маннергейм, с помощью немцев потопивший в крови революцию финских рабочих и крестьян. Юденич вел переговоры с Маннергеймом о совместном выступлении против Советской России, носился с планом создания фронта против Петрограда, используя «берега Финского залива и территории прибалтийских провинций». Он просил помощи и поддержки финансами, оружием и другими средствами, заверял, что признает Антанту, и выражал готовность подчиниться ее руководству. Уверял, что он не монархист и не республиканец и вообще не интересуется политикой и что единственной его программой является уничтожение большевизма в России.

В Финляндии в то время существовала колония русских белоэмигрантов – около 20 тысяч человек, из них – 2–2,5 тысячи офицеров. Главную роль среди белоэмигрантов играли промышленники и финансисты, имевшие связи и средства, а также представители царской высшей бюрократии. Они образовали «Русский политический комитет» явно монархистского направления. Возглавлял его бывший царский премьер-министр А. Ф. Трепов, придерживавшийся германской ориентации. После поражения Германии в январе 1919 г. из Петрограда в Финляндию нелегально прибыл один из лидеров «Национального центра», бывший министр Временного правительства профессор богословия А. В. Карташев. Когда он стал председателем правления «Русского политического комитета», тот принял «союзническую ориентацию». «Русский политический комитет» поддержал Юденича, мечтавшего о захвате Петрограда, и выдвинул его в качестве лидера антисоветского движения на Северо-Западе. При Юдениче было создало «Политическое совещание».

При поддержке деятелей «Национального центра» Юденич в январе 1919 г. обратился к Колчаку с посланием, в котором признал для себя обязательной его платформу, предложил Колчаку свой военный план и просил помощи, в частности поддержки перед Антантой. Колчак охотно согласился и даже прислал Юденичу миллион рублей «на наиболее срочные нужды». Финансово-промышленные русские белоэмигрантские круги также субсидировали Юденича (они дали ему 2 миллиона рублей), и с согласия Маннергейма он начал тайно формировать белогвардейскую армию в Финляндии. Большие надежды возлагал Юденич на то, что ему удастся подчинить себе обосновавшиеся в Эстонии остатки белой Северной армии, разгромленной красноармейцами в конце 1918 г. под Себежем и Псковом («Северный корпус»). В мае 1919 г. на предложения Юденича откликнулась Англия, тайно заверившая его в том, что она окажет ему помощь для осуществления его планов. К Юденичу прибыла английская военная миссия.

Пока шли все эти приготовления, «Северный корпус» из Эстонии под командованием генерала А. П. Родзянко, независимо от Юденича, начал наступление на Петроград, но потерпел поражение. Изменение военной обстановки ускорило приход Юденича к власти. 24 мая 1919 г. Колчак предложил ему принять командование «всеми русскими силами на Северо-Западе». Летом 1919 г. Юденич переехал в Эстонию, чтобы оттуда начать свой «марш» на Петроград.

Англичане позаботились о том, чтобы Юденич имел «надлежащее правительство», которому они могли бы доверять. Формирование «правительства» походило на фарс. Английский генерал Марш вызвал к себе из Финляндии в Ревель членов «Политического совещания» при Юдениче. Когда они (А. В. Карташев, В. Д. Кузьмин-Караваев, М. Н. Суворов и С. Г. Лианозов) явились в английское консульство в Ревеле, генерал Марш пригласил их в комнату, где уже находились белоэмигранты – полковник К. А. Крузенштерн, К. А. Александров, М. М. Филиппео, М. С. Маргулиес, В. А. Горн, Н. Н. Иванов – и корреспондент английских газет Поллак. Здесь же присутствовали и представители американской и французской миссий.

Николай Николаевич Юденич (1862–1933) – русский военный деятель, генерал от инфантерии (1915). Во время Гражданской войны возглавлял силы, действовавшие против большевиков на Северо-Западе

Белоэмигрантам было предложено немедленно, буквально не выходя из комнаты, образовать «северо-западное русское правительство» и заключить договор с эстонским правительством о признании независимости Эстонии и совместной борьбе против Советской России. Генерал Марш передал присутствующим заготовленный заранее «список членов правительства», в который он включил нужных ему лиц.

Было 18 часов 20 минут. Коверкая слова, Марш по-русски предупредил: «Если к 19 часам правительство не будет создано, всякая помощь союзников будет немедленно прекращена. Мы вас бросим».

Когда присутствующие стали ссылаться на то, что неизвестно, подпишет ли Юденич заявление о признании независимости Эстонии, Марш пригрозил: «В таком случае у нас будет другой главнокомандующий». С этими словами он удалился вместе с американским и французским представителями.

Предложение было принято. Так за 40 минут появилось еще одно «правительство» в составе: председатель С. Г. Лианозов, министр внутренних дел К. А. Александров, военный министр Н. Н. Юденич, министр торговли и промышленности М. С. Маргулиес, министр юстиции Е. И. Кедрин, министр продовольствия Ф. Г. Эйшинский, министр просвещения Ф. А. Эрн, министр общественного призрения А. С. Пешков, государственный контролер В. А. Горн, министр земледелия П. А. Богданов, министр вероисповеданий Н. Ф. Евсеев и министр почт и телеграфа М. М. Филиппео.

Старый царский дипломат К. Набоков, выполнявший в Англии роль представителя Колчака, в своем сообщении от 20 августа 1918 г. писал: «Решительно во всех кругах (это) новое пр-во вызывает лишь негодование либо смех».

Наряду с колчаковским, деникинским и юденичским очагами контрреволюции Антанта создала районы открытой оккупации, откуда велось наступление на Страну Советов.

На Севере, в районе Архангельска и Мурманска, действовали английские, американские и французские войска под командованием генерала Айронсайда, сменившего Ф. Пуля, и белогвардейцы, возглавляемые с января 1919 г. генералом Е. К. Миллером.

В Прибалтике германские войска под командованием генерала фон дер Гольца, выполнявшего директивы Антанты, а также польские отряды, финские наемники-егеря, эстонские, латышские, литовские буржуазно-националистические воинские части и русские белогвардейцы при помощи английского флота свергли рабоче-крестьянскую власть и образовали вооруженный фронт против Советской России.

На юге России хозяйничали интервенционистские войска Антанты под командованием французского генерала д’Ансельма, численность которых к 15 февраля 1919 г. достигла 130 тысяч человек.

В Дагестане после поражения Турции в войне с Антантой появился английский отряд, а при Горском правительстве Тапы Чермоева – военная миссия во главе с полковником Роландсоном. Теперь Горское правительство, раньше тесно связанное с Турцией, пресмыкалось перед новыми «союзниками». Территория Северного Кавказа, в том числе и Дагестана, вскоре была занята деникинцами. Деникин заявил, что он не признает Горской республики и требует подчинения Дагестана его власти.

Бесчинства белогвардейцев были такими, что даже союзный Меджлис горских народов Кавказа, находившийся в Тифлисе, в протесте, поданном «союзным» представителям 10 сентября 1919 г., в таких словах характеризовал вторжение деникинцев в пределы Горской республики: «Железом и кровью прошла Добровольческая армия по территории горских народов, оставляя после себя пепел аулов, убийства, грабежи, виселицы, изнасилованных женщин, оскверненные мечети… На днях были стерты с лица земли два наиболее цветущих ингушских селения Экажевское и Сурхохи, не говоря уже о тридцати аулах Кабарды, Осетии, Ингушетии, Чечни и Дагестана, подвергшихся разгрому при вторжении Добровольческой армии в пределы Республики… Меджлис полагает, что эти меры Добровольческой армии среди горских народов есть не что иное, как проведение под благовидным предлогом заранее обдуманного плана физического истребления горских народов. Инстинктивно чувствуя эти коварные замыслы вождей Добровольческой армии, горские народы стихийно восстают, как это имело место в Ингушетии, Чечне, Дагестане, предпочитая погибнуть лучше под родным небом Кавказа, защищая свои очаги, свободу и независимость…». Меджлис потребовал от представителя «союзников» в Тифлисе полковника Хаскеля передать его правительству протест и принять немедленные меры к очищению территории Горской республики от Добровольческой армии.

О том, какие «меры» против бесчинств деникинской армии приняли «союзники», свидетельствует воззвание к населению Дагестана, опубликованное и распространенное в сентябре 1919 г. полковником Роландсоном, ставшим теперь главой английской военной миссии при генерале Деникине. «Англия, – говорилось в нем, – помогает Деникину снаряжением, танками, аэропланами, пушками, пулеметами и будет помогать до исполнения Деникиным его цели. Англия дала для этого своих инструкторов. Будет очень жалко, если придется обратить это оружие против горцев и их аулы будут разрушены… Нет сомнения, что Россия, очищенная огнем и кровью, станет Великой и Неделимой. Она тогда справедливо воздаст тем, кто помогал ее возрождению, а те, кто мешал этому, будут наказаны».

Эта прямая угроза населению Дагестана вызвала всеобщее негодование горцев.

Особое возмущение горцев вызывало то обстоятельство, что полковник Роландсон раньше состоял представителем английского командования при Союзе горцев Кавказа и даже был облечен званием «главнокомандующего всеми горскими вооруженными силами». А теперь Роландсон угрожал горцам английским оружием.

Так же вели себя «союзники» и в Закавказье. Азербайджан был оккупирован английскими войсками. Генерал Томсон объявил себя губернатором города Баку. В Грузии меньшевистское националистическое правительство вело подрывную работу против Советской России. Фактически там тоже распоряжались английские войска.

В Крыму после ухода немцев 15 декабря 1918 г. «правительство» Сулеймана Сулькевича «самоликвидировалось». Усилиями буржуазии и по указанию Добровольческой армии, вступившей в Крым, было создано новое «правительство» под руководством табачного фабриканта Соломона Крыма, ориентирующегося на деникинцев.

В Закаспийской области 31 декабря 1918 г. английские колониальные войска (сипаи) разогнали митинг трудящихся Красноводска, выражавших недовольство оккупацией города, и заняли все административные учреждения. А потом небезызвестный английский капитан Реджинальд Тиг-Джонс, вместе со своим агентом в Закаспийском правительстве – начальником розыскного бюро Дружкиным, произвел «государственный переворот» – разогнал эсеровское «правительство» Фунтикова. Англичане предложили образовать новое правительство – Директорию.

Один из членов Директории, Л. А. Зимин, впоследствии описал некоторые подробности этого события. Он рассказал, что местный Исполнительный комитет избрал в Директорию генерала Крутена, Белова и Зимина. Но Тиг-Джонс приказал заменить Крутена Дружкиным, а Крутену предоставить право присутствовать на заседаниях с решающим голосом. В состав Директории были избраны на съезде туркменов Хаджи-Мурат и Овез-Баев. По требованию же Тиг-Джонса вместо Овез-Баева был введен в Директорию Ораз-Сердар. Закаспийская Директория была марионеткой в руках англичан. «Особенно же тяжелым, – писал Зимин, – оказалось то, что введенный в Директорию англичанами Дружкин, используя, с одной стороны, свою зависимость от англичан, с другой стороны, сосредоточив в своих руках заведование тайной полицией, стал постепенно пользоваться все большей властью».

Все это оказывало влияние на состояние фронта борьбы с внутренней контрреволюцией в тылу Советской страны. Агенты Колчака, Деникина, Юденича, Антанты продолжали создавать подпольные организации и плести заговоры в тылу борющейся Красной Армии. Их подрывная деятельность увязывалась с военными действиями мятежных генералов и международных империалистов. Место правосоциалистических партий в качестве руководящих органов антисоветского подполья заняли преимущественно кадетские организации «Национального центра». Кадеты стали соучастниками монархистской контрреволюции.

Так, к весне 1919 г. определились главные борющиеся классовые и политические силы в Советской стране. По одну сторону фронта стояли рабочий класс и революционное крестьянство во главе с большевистской партией и Советским правительством, по другую – буржуазия и помещики в союзе с империалистами Антанты.

Руководствуясь ленинскими принципами внешней политики, Советское правительство делало все зависящее от него для прекращения войны. Оно не раз выступало с мирными предложениями правительствам США, Англии, Франции, Италии и других капиталистических государств. Но эти предложения оставались без ответа – Антанта не хотела смириться с существованием первого в мире социалистического государства и продолжала поддерживать антисоветских мятежников.

В этих условиях партия главное внимание уделяла военным фронтам, усилению Красной Армии. Вся страна была объявлена единым военным лагерем. 30 ноября 1918 г. под председательством В. И. Ленина ВЦИК образовал Совет Рабочей и Крестьянской Обороны, который так определил стоявшие перед страной задачи:

«Необходимо обеспечить армию снабжением и для этого повысить производительность труда.

Необходимо обеспечить продовольствием армию и флот, а также Москву, Петроград и все другие центры формирования и труда.

Для этого нужно заставить все продовольственные и железнодорожные органы в центре и на местах работать с высшим напряжением и высшей добросовестностью.

Не только в армии и во флоте, но и в продовольственном и транспортном деле, а также в области военной промышленности должен быть установлен военный режим, т. е. режим суровой трудовой дисциплины, отвечающей положению страны, которую бандиты империализма вынудили превратить в военный лагерь».

В стране сложилась система хозяйственных отношений, вошедшая в историю под названием «военного коммунизма». Государство установило принудительные нормы, регулировавшие сельскохозяйственное и промышленное производство, распределение товаров и продуктов, дисциплину труда в интересах победы на фронте. Были полностью национализированы и централизованы крупная, средняя и часть мелкой промышленности. Сердцевину этой системы хозяйственных отношений составляли продовольственная разверстка и запрещение свободной торговли. Согласно декрету, принятому в январе 1919 г., Советское правительство определяло, сколько хлеба и фуража необходимо для нужд государства, и требовало, чтобы крестьяне производящих губерний сдавали установленное количество по твердым ценам. Свободная торговля хлебом была запрещена; у крестьян изымались все излишки хлеба.

Суровые правила осажденного лагеря поддерживались всеми сознательными рабочими. Подавляющее большинство крестьянства, заинтересованное в избавлении от помещиков, которые возвращались в свои бывшие имения вслед за войсками белогвардейцев и интервентов, согласно было нести тяготы войны. В результате сложился военно-политический союз рабочего класса и крестьянства, явившийся основной предпосылкой победы.

Серьезная угроза со стороны общероссийской контрреволюции и интервентов Антанты, нависшая весною 1919 г., создавала одинаковую опасность для всех существовавших тогда советских республик. Необходимо было объединить их совместные усилия в борьбе против общего врага. Это сознавали все рабочие и крестьяне Советской страны.

В мае 1919 г. В. И. Ленин разработал «Проект директивы ЦК о военном единстве», который был принят ЦК партии и послужил правовой основой военно-политического союза советских республик. 1 июня 1919 г. Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет утвердил декрет, в котором говорилось о необходимости провести тесное объединение: 1) военной организации и военного командования; 2) советов народного хозяйства; 3) железнодорожного управления и хозяйства; 4) финансов и 5) комиссариатов труда советских социалистических республик России, Украины, Латвии, Литвы, Белоруссии и Крыма, чтобы руководство указанными отраслями народной жизни было сосредоточено в руках единых коллегий. Вскоре были заключены двусторонние соглашения между РСФСР и советскими республиками о военно-политическом союзе в общей борьбе с силами внутренней контрреволюции и иностранной интервенции.

Так военно-политический союз рабочего класса и крестьянства, сложившийся к весне 1919 г., дополнился тесным единством всех советских республик в их борьбе против общего врага.

Вооруженные и поддерживаемые международным империализмом, Колчак, Деникин, Юденич развернули активные военные действия против Советов. Гражданская война вспыхнула с еще большей силой.

Первой в начале марта 1919 г. в наступление на Восточном фронте перешла колчаковская армия, поддерживаемая Деникиным на юге, генералом Миллером на севере и белогвардейцами в Прибалтике. 13 мая начал поход на Петроград командующий белогвардейским «Северным корпусом» генерал Родзянко. Усилиями Красной Армии войска Колчака и Родзянко были остановлены и потерпели поражение. Одновременно ВЧК раскрыла и ликвидировала контрреволюционный заговор «Национального центра» в Петрограде.

Во второй половине 1919 г. по плану Антанты главный удар должен был нанести генерал Деникин с юга. Предполагалось также наступление войск Колчака на востоке, генерала Миллера на севере и Юденича в районе Петрограда. Деникин захватил Донбасс, Грозный, Царицын; к середине октября 1919 г. его войска заняли Украину, Курск, Орел, угрожали Туле и Москве. Это наступление также было сорвано. Провалились планы заговорщиков организовать антисоветское восстание и в сердце страны – Москве.

В октябре войска генерала Юденича вновь начали движение на Петроград. Им удалось захватить Ямбург, Красное Село, Гатчину, Детское Село и приблизиться к окрестностям Петрограда.

В октябре Красная Армия остановила наступление Деникина, а в ноябре разгромила Юденича под Петроградом. Новые удары получило и контрреволюционное подполье.

Эволюция колебаний мелкобуржуазных партий

Разложение контрреволюционных режимов на территориях, занятых белогвардейцами, поражения, нанесенные им Красной Армией, не могли не оказать влияния на позиции мелкобуржуазных и буржуазно-националистических партий.

В августе 1919 г. часть правых эсеров, заключившая ранее от имени членов съезда Комуча соглашение с Советским правительством об отказе от вооруженной борьбы, образовала группу «Народ». Ее руководящая «восьмерка» – К. Буревой, В.Вольский, И. Дашевский, Н. Ракитников, Н. Святицкий, Л. Либерман, Н. Смирнов, Б. Черненков – провозгласила основной задачей группы борьбу против белых генералов в защиту Советской республики. Группа направила ряд своих членов в распоряжение военных органов Советской власти для борьбы с деникинщиной. В ответ на это ЦК партии правых эсеров распустил, а впоследствии и исключил из партии членов группы «Народ», которая затем существовала как самостоятельная организация меньшинства партии. И все же под влиянием политической обстановки ЦК партии правых эсеров вынужден был заявить о своем отрицательном отношении к белогвардейщине.

Ряд мелкобуржуазных партий – социал-демократы интернационалисты, РСДРП (меньшевики), Бунд, УКП (боротьбисты), революционные коммунисты, эсеры-максималисты и другие объявили о мобилизации своих членов для защиты Советской республики. Постановлением Президиума ВЦИК от 27 ноября 1919 г. этим партиям было предоставлено по два-три места на предстоящем VII Всероссийском съезде Советов.

На VII съезде Советов в декабре 1919 г. представители этих партий выступили с лозунгом создания единого революционного фронта. Лидер меньшинства партии правых эсеров К. Буревой в своем выступлении отметил: «Тяжелые уроки кровавого опыта, выпавшие на нашу долю, крайне губительно отразились не только на самой партии эсеров, но и на деле завоевания и укрепления российской революции. Этот опыт показал, что борьба с Советской властью неизбежно сосредоточивает вокруг себя врагов трудового народа, выдвигает и усиливает контрреволюцию, дает мощь мировой реакции». Аналогичные заявления делал на съезде и лидер меньшевиков Ф. Дан.

Одпако политические позиции мелкобуржуазных партий не отличались устойчивостью. Их словесные декларации часто расходились с их практикой. Во время успехов контрреволюционных сил даже левые элементы мелкобуржуазной демократии проявляли шатания, колебания, готовность пойти на сговор с реакцией.

Большевистская партия, Советское правительство зорко следили за зигзагами в поведении этих партий и решительно пресекали их, когда это шло во вред рабочему классу и Советскому государству.

В феврале 1919 г. провокационный, опасный характер приобрела пропаганда меньшевистской газеты «Всегда вперед», и Советское правительство запретило ее издание. В специальном постановлении Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета от 26 февраля 1919 г., проект которого написал В. И. Ленин, говорилось: «В газете «Всегда вперед» партией меньшевиков, которая на словах провозгласила разрыв с буржуазной контрреволюцией и на словах же признала необходимость поддерживать Советскую власть как единственную в настоящее время революционную власть, ведется агитация, целиком направленная не только к возможному ослаблению Советской власти, но и к нанесению ей военного удара смертельными врагами рабочего класса и трудового крестьянства. Так, в номере от 20/II—19 г. в статье «Прекратите гражданскую войну» газета обличает перед трудовым народом, в особенности перед крестьянством, Советскую власть в том, что она расходует много материальных средств, в частности продовольствия, на поддержание Красной Армии, и в качестве вывода отсюда требует от Советской власти прекратить гражданскую войну».

В постановлении указывалось, что требование прекратить гражданскую войну, обращенное к Советской власти, означает попытку разоружить рабочий класс и крестьянскую бедноту перед лицом наступающих со всех сторон врагов, что представляло в тех условиях самый злостный вид государственного преступления – измену рабочему и крестьянскому государству. «Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет считает допустимой и полезной деловую критику работы Советской власти во всех областях. Но Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет не может допустить, чтобы в тылу у рабочей и крестьянской Красной Армии, за ее спиной, под ее защитой велась разнузданная агитация, которая может иметь только одну цель и один результат: ослабить Советскую Россию перед лицом ее многочисленных врагов». ВЦИК утвердил постановление Президиума ВЦИК о прекращении издания меньшевистской газеты до тех пор, пока меньшевики делами своими не докажут «решимости последовательно порвать с Колчаком и твердо встать на защиту и поддержку Советской власти». Постановление заканчивалось предупреждением: «Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет напоминает всем так называемым оппозиционным элементам, что Советская республика есть военный лагерь, что на всех ее фронтах, истекая кровью, лучшие рабочие и крестьяне отстаивают великие завоевания революции, и предупреждает меньшевиков, что продолжение ими контрреволюционной работы вынудит Советскую власть выслать их в пределы колчаковской демократии» К

В июле 1919 г. меньшевики опубликовали декларацию под названием «Что делать?». В ней они потребовали расширения избирательных прав в Советы, «восстановления свободы печати, собраний», ликвидации чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией и отмены смертной казни. Они хотели «в корне изменить экономическую политику» Советского государства, передать в частные руки или в аренду кооперации большинство предприятии страны, изменить аграрную и продовольственную политику.

На территориях же, занятых белогвардейцами, меньшевики по-прежнему приспосабливались к монархической контрреволюции и сотрудничали с белогвардейцами под предлогом «защиты профессиональных интересов рабочих». В марте 1920 г. Киевский чрезвычайный революционный трибунал рассмотрел дело о группе лидеров меньшевистской партии, действовавших в городе в период деникинщины. Суд установил, что ответственные деятели этой партии – Кучин-Оранский, Романов, Ланда, Шпер, – будучи членами Центрального бюро киевских профсоюзов, сотрудничали с белогвардейской властью и владельцами промышленных предприятий. Они даже обращались к деникинцам с ходатайством о выдаче ссуды Центральному бюро профсоюзов и кооперативу «Сила». Будучи членами правления профсоюзов, меньшевики составляли предательские обращения к рабочим организациям Западной Европы, в которых заявляли о «крахе» Советской власти. Члены Комитета киевской организации меньшевиков – Кучип-Оранский, Биск, Скаржинский, Семковский, Сумский-Каплун и Балабанов – послали представителей своей партии в городскую управу (восстановленную с приходом деникинских войск), несмотря на ее черносотенный характер. Своей политикой соглашения с буржуазией и белогвардейщиной меньшевики способствовали контрреволюции в удушении Советской власти. Аналогичное дело – о сотрудничестве меньшевиков с деникинцами на Дону – рассматривалось в 1921 г. в Верховном революционном трибунале. Именем своей партии меньшевики прикрывали белогвардейский террор.

Не лучшим было и поведение правых эсеров. Весной 1919 г., в грозный момент наступления белогвардейских войск Колчака, Деникина и Юденича на Советскую республику, эсеровский ЦК обратился к Советскому правительству с «ультиматумом», требуя провести «свободные перевыборы Советов».

28—30 июня 1919 г. IX совет партии правых эсеров, собравшийся на территории Советской России, принял резолюцию, основное содержание которой гласило: «Партия самостоятельно ведет борьбу и с реакцией, и с большевизмом…», но «перед лицом… опасности, грозящей всем завоеваниям революции… от рук Колчака, Деникина, Юденича и других представителей внутренней и внешней реакции, учитывая соотношение наличных сил, IX совет п/артии/с.-р. одобряет и утверждает принятое всеми правомочными партийными органами решение прекратить в данный момент вооруженную борьбу против большевистской власти и заменить ее обычной политической борьбой». Вместе с тем в резолюциях того же совета отмечалось, что «выдвигаемая в настоящее время политическая ситуация отказа партии от вооруженной борьбы с большевистской диктатурой… должна истолковываться лишь как тактическое решение, продиктованное положением вещей и расчетом наиболее целесообразного употребления партийных и народных сил». Таким образом, партия эсеров официально признала, что провозглашенная ею политика отказа от вооруженной борьбы с Советской властью является лишь тактическим маневром.

Но и эти резолюции не проводились в жизнь всеми организациями партии. Правоэсеровская группа лидеров, выброшенных колчаковцами за границу, – Авксентьев, Зензинов, Аргунов, Роговскин, а также Керенский, Бунаков-Фундаминский и другие – открыто выступила против линии ЦК. Эти эсеры считали, что партия должна и теперь продолжать вооруженную борьбу против Советской власти в войсках Деникина, Колчака, Юденича, что ее задача должна сводиться лишь к содействию «демократизации» режимов этих военных диктаторов. Они требовали, чтобы партия ориентировалась на интервенцию империалистических государств против Советского государства. На такой же позиции стояли и правые эсеры, находившиеся на территориях, занятых деникинцами: они предпочитали «не ссориться» с Деникиным. Для них постановления IX совета партии оказались необязательными.

В дальнейшем позиция ЦК партии эсеров все более сближалась с позицией правоэсеровской группы Авксентьева – Зензинова. На сентябрьской конференции 1920 г. эсеры приняли резолюцию, в которой заявили, что «конференция предвидит неизбежность в будущем восстановления партией вооруженной борьбы с большевистской властью».

В. И. Ленин в письме ЦК РКП (б) к организациям партии «Все на борьбу с Деникиным!» дал исчерпывающую характеристику антисоветского лагеря в 1919 г. Он писал: «…за прямой и открытой контрреволюцией, за черной сотней и кадетами, которые сильны своим капиталом, своей прямой связью с империализмом Антанты, своим пониманием неизбежности диктатуры и способностью осуществлять ее (по-колчаковски), – за ними плетутся, как всегда, колеблющиеся, бесхарактерные, словами прикрашивающие свои дела, меньшевики, правые эсеры и левые эсеры.

Никаких иллюзий на этот счет! Мы знаем «питательную среду», порождающую контрреволюционные предприятия, вспышки, заговоры и прочее, знаем очень хорошо. Это среда буржуазии, буржуазной интеллигенции, в деревнях кулаков, повсюду – «беспартийной» публики, затем эсеров и меньшевиков. Надо утроить и удесятерить надзор за этой средой. Надо удесятерить бдительность…

Относительно меньшевиков, правых и левых эсеров надо учесть последний опыт. Среди их «периферии», среди тяготеющей к ним публики, несомненно, есть сдвиг от Колчака и от Деникина в сторону сближения с Советской властью. Мы этот сдвиг учли, и каждый раз, когда он хоть в чем-нибудь реальном проявляется, делали известный шаг навстречу с своей стороны…

Но в данный момент мелкобуржуазная демократия с эсерами и меньшевиками во главе, бесхарактерная и колеблющаяся, как всегда, держит нос по ветру и колеблется в сторону победителя Деникина…

Наше дело – ставить вопрос прямо. Что лучше? Выловить ли и посадить в тюрьму, иногда даже расстрелять сотни изменников из кадетов, беспартийных, меньшевиков, эсеров, «выступающих» (кто с оружием, кто с заговором, кто с агитацией против мобилизации, как печатники или железнодорожники из меньшевиков и т. п.) против Советской власти, то есть за Деникина? Или довести дело до того, чтобы позволить Колчаку и Деникину перебить, перестрелять, перепороть до смерти десятки тысяч рабочих и крестьян? Выбор не труден».

Указания В. И. Ленина и были положены в основу борьбы с контрреволюцией в тот период.

Карательные меры органов борьбы с контрреволюцией в 1919 г.

Начавшееся весной 1919 г. наступление крупных антисоветских военных сил, резкая активизация подрывной деятельности в тылу, раскрытие одного за другим опасных заговоров против Советской власти показали, что главные силы внутренней контрреволюции еще не разбиты. Обстановка требовала усилить меры борьбы с антисоветским подпольем.

Когда в марте 1919 г. контрреволюция предприняла диверсии в тылу Красной Армии (на Петроградском фронте), председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский довел до всеобщего сведения: «Ввиду раскрытия заговора, ставящего целью посредством взрывов, порчи железнодорожных путей и пожаров призвать к вооруженному выступлению против Советской власти, Всероссийская Чрезвычайная комиссия предупреждает, что всякого рода выступления и призывы будут подавляться без всякой пощады. Во имя спасения от голода Петрограда и Москвы, во имя спасения сотен и тысяч невинных жертв Всероссийская Чрезвычайная комиссия принуждена будет принять самые суровые меры наказания против всех, кто будет причастен к белогвардейским выступлениям и попыткам вооруженного восстания». В другом объявлении ВЧК тогда же предупредила: «Пусть помнят враги Советской власти, что великодушие восставшего рабочего класса может быть исчерпано и карающий меч революции может опуститься на головы изменников и всех пособников контрреволюции… Во имя спасения завоеваний Октябрьской революции она (ВЧК. – Д. Г.) беспощадной рукой подавит всякие попытки к восстанию и заглушит призывы к свержению Советской власти».

Весною 1919 г. ВЦИК подтвердил, что ВЧК и губернским чрезвычайным комиссиям принадлежит право непосредственной расправы (вплоть до расстрела) за контрреволюционные и некоторые другие преступления в местностях, объявленных на военном положении. После расстрела заговорщиков, готовивших мятеж в районе Кронштадта, ВЧК 12 июля заявила: «Опыт полутора лет гражданской войны показал, что иностранные и отечественные империалисты не надеются в открытом бою победить революцию… Одним из главных средств борьбы у контрреволюции является дезорганизация нашей обороны, нашего тыла». Указав, что контрреволюция пытается заговорами и предательством, изменой и шпионажем победить рабочих и крестьян, Всероссийская Чрезвычайная комиссия объявила о необходимости строже наказывать виновных в подобного рода преступлениях и тем самым помочь Красной Армии как можно скорее покончить с внутренними и внешними врагами. «Никакой пощады изобличенным в белогвардейских заговорах и организациях не будет», – говорилось в этом заявлении. Обращаясь с последним предостережением ко всем тем, кто оказался втянутым в белогвардейские организации по неосмотрительности или излишней доверчивости, ВЧК предлагала им в недельный срок явиться в ВЧК, гарантируя «явившимся и раскаявшимся полную безнаказанность».

Принимая решительные меры борьбы против вражеской агентуры, ЦК Коммунистической партии и Советское правительство вместе с тем предостерегали от возврата к методам массового красного террора. После взрыва в помещении Московского комитета партии, организованного анархистами и левыми эсерами, пленум ЦК РКП (б) рассмотрел вопрос о красном терроре и опубликовал извещение, в котором указывал, что это новое преступление может побудить рабочих расправиться с заложниками и находящимися на свободе представителями буржуазных и правосоциалистических партии. Однако ЦК считал, что взрыв в помещении Московского комитета не должен отразиться на обычной деятельности ВЧК и губернских ЧК, ибо Советская власть настолько окрепла, что может навести страх на врагов и обезвредить их организации, «не впадая в нервность, сохраняя обычный темп работы трибуналов и комиссий по борьбе с контрреволюцией, не допуская случайных ошибок…».

Исключительная опасность контрреволюционных заговоров, злодейский взрыв в помещении МК РКП (б), естественно, вызвали суровые репрессии: эти дела рассматривала внесудебным порядком ВЧК. Активные участники этих преступлений были расстреляны. Но, как правило, подавляющее большинство дел о контрреволюционных преступлениях рассматривалось не чрезвычайными комиссиями, а реорганизованными и ставшими вполне эффективными органами советского правосудия – революционными трибуналами. Весьма гибкая тактика применялась в отношении обвиняемых из мелкобуржуазных слоев.

Согласно постановлению Президиума ВЦИК об амнистии, в ноябре 1918 г. было прекращено расследование по известному делу «рабочей конференции» и освобождены видные меньшевики и правые эсеры, арестованные в июле того же года. 30 июня 1919 г. Верховный революционный трибунал при ВЦИК освободил от суда и наказания обвинявшихся по делу саратовской, петроградской и московской организаций правых эсеров, выразивших солидарность с резолюцией конференции своей партии об отказе от вооруженной борьбы с Советской властью. 5 ноября 1919 г. Советское правительство в дополнение к общей амнистии в ознаменование годовщины Октябрьской революции опубликовало решение «освободить из мест заключения и концентрационных лагерей всех членов тех политических групп и партий, которые объявили мобилизацию своих членов в защиту Советской республики, как это сделали интернационалисты, революционные коммунисты, поалейционисты, группа социалистов-революционеров «Народ», РСДРП (меньшевиков) и бундовцы, за исключением тех из них, которым предъявлены обвинения в участии в контрреволюционных организациях».

Вместе с тем советские органы принимали решительные меры пресечения деятельности мелкобуржуазных партий и их «активистов», когда они наносили вред обороне республики. Были такие моменты в годы гражданской войны, когда в «профилактических целях» приходилось заключать в места лишения свободы правых и левых эсеров и часть активных меньшевиков и анархистов. Однако они рассматривались не как наказуемые, а как временно, в интересах революции, изолируемые от общества.

В отчетном докладе VIII съезду партии 18 марта 1919 г. В. И. Ленин говорил: «Главный урок – быть чрезвычайно осторожным в нашем отношении к среднему крестьянству и к мелкой буржуазии… От нас потребуется частая перемена линии поведения, что для поверхностного наблюдателя может показаться странным и непонятным. «Как это, – скажет он, – вчера вы давали обещания мелкой буржуазии, а сегодня Дзержинский объявляет, что левые эсеры и меньшевики будут поставлены к стенке. Какое противоречие!..» Да, противоречие. Но противоречиво поведение самой мелкобуржуазной демократии, которая не знает, где ей сесть, пробует усесться между двух стульев, перескакивает с одного на другой и падает то направо, то налево. Мы переменили по отношению к ней свою тактику, и всякий раз, когда она поворачивается к нам, мы говорим ей: «Милости просим». Мы нисколько не хотим экспроприировать среднего крестьянства, мы вовсе не желаем употреблять насилие. по отношению к мелкобуржуазной демократии. Мы ей говорим: «Вы – не серьезный враг. Наш враг – буржуазия. Но если вы выступаете вместе с ней, тогда мы принуждены применять и к вам меры пролетарской диктатуры»».

Гибкая тактика по отношению к мелкобуржуазным слоям населения и их партиям в годы гражданской войны помогала Коммунистической партии, Советскому правительству и органам борьбы с контрреволюцией одерживать все новые победы в борьбе с врагами Советской власти.

Разоблачение подпольной преступной деятельности «Национального центра»

Весною 1919 г., когда белогвардейский «Северный корпус» под командованием генерала Родзянко готовился в Эстонии к наступлению на революционный Петроград, в тылу советских войск Петроградского фронта стали совершаться диверсионные акты. Налицо была и открытая измена. В. И. Ленин придавал серьезное значение этим фактам, полагая, что здесь действует антисоветская организация, имеющая связь с наступающими белогвардейскими войсками. В обращении к народу 31 мая 1919 г. В. И. Ленин и Ф. Э. Дзержинский призывали:

«Смерть шпионам!

Наступление белогвардейцев на Петроград с очевидностью доказало, что во всей прифронтовой полосе, в каждом крупном городе у белых есть широкая организация шпионажа, предательства, взрыва мостов, устройства восстаний в тылу, убийства коммунистов и выдающихся членов рабочих организаций…

Все сознательные рабочие и крестьяне должны встать грудью па защиту Советской власти, должны подняться на борьбу с шпионами и белогвардейскими предателями. Каждый пусть будет на сторожевом посту – в непрерывной, по-военному организованной связи с комитетами партии, с ЧК, с надежнейшими и опытнейшими товарищами из советских работников».

12 июня командный состав форта «Красная Горка» во главе с комендантом форта, бывшим поручиком Неклюдовым, спровоцировал часть гарнизона на мятеж. Одновременно бунт вспыхнул на фортах «Серая лошадь» и «Обручев». Мятежники открыли огонь по Кронштадту, требуя, чтобы и кронштадтцы присоединились к ним, сдали крепость врагу.

Произведенным позже расследованием, которым занимался Особый отдел ВЧК, было установлено, что мятеж готовился подпольной военной организацией, связанной с английской шпионской сетью. Эта организация распространяла свои действия на Кронштадт, Ораниенбаум, форт «Красная Горка», Красное Село и, по показанию члена организации А. М. Анурова, строилась на конспиративных началах: одному члену было известно не более трех других членов организации, передача сведений происходила устно. Ближайшей своей задачей организация ставила подготовку мятежей на важнейших подступах к Петрограду – в Кронштадтской крепости, на фортах «Красная Горка», «Обручев» и других с целью сдачи их белогвардейским армиям, наступавшим на Петроград. Начало восстания увязывалось с военными действиями белогвардейских армий и приурочивалось к моменту приближения их к Петрограду. В частности, предполагалось начать выступление с «Красной Горки», мятеж на которой должен был послужить сигналом для других фортов и Кронштадта. В случае нежелания какого-либо форта присоединиться к мятежу предполагалось обстрелять его с «Красной Горки».

Последующие события рисовались мятежниками так: вслед за «Красной Горкой» мятеж вспыхивает в Кронштадте и на других фортах, к нему просоединяются крупнейшие корабли; затем в Неву входят английские военные суда; с «Красной Горки» мятежники нанесут удар по Гатчине, перережут Николаевскую железную дорогу, связывающую Петроград с Москвой, и… займут Петроград. В сообщении о ликвидации мятежа отмечалось: «В общий, выработанный совместно с союзниками план входили:…военные действия финско-эстонско-английских вооруженных сил, сдача частей (3-й стрелковой), сдача фортов («Красная Горка») и вооруженное восстание буржуазии в Петербурге… Все это при одновременном нажиме со стороны Колчака и поляков».

Произошло, однако, не так. Сигналом к восстанию послужил происшедший 12 июня на форту «Павел» взрыв минного склада. Через несколько часов после этого взрыва комендант форта «Красная Горка» Неклюдов решил начать выступление (в то время белогвардейские части находились в 8—10 километрах от форта). Заранее подготовленные группы мятежников заняли штаб, советские учреждения, телеграф и телефонную станцию, помещение ЧК и арестовали около 350 коммунистов и беспартийных бойцов и командиров. Среди арестованных находились председатель Кронштадтского Совета М. М. Мартынов и работник трибунала Артемьев. Заговорщики заперли коммунистов в бетонированный каземат, а затем часть из них расстреляли.

Между тем к восстанию не присоединились дредноуты «Петропавловск» и «Андрей Первозванный», на которые рассчитывали мятежники, не присоединились и кронштадтцы. Напрасно Неклюдов беспорядочно обстреливал из 12-дюймовых орудий соседние форты и Кронштадт, надеясь вызвать восстание и там.

В ночь на 16 июня мятеж был подавлен.

Одновременно с расследованием дела о мятеже партийные п советские органы Петрограда при активном участии представителя ЦК РКП (б) И. В. Сталина и других посланцев партии приняли решительные меры к очистке города от контрреволюционных элементов. Свыше 15 тысяч питерских рабочих вместе с сотрудниками Чрезвычайной комиссии под руководством заместителя председателя ВЧК Я. X. Петерса провели массовые обыски в подозрительных квартирах, в некоторых консульствах и посольствах враждебных Советской России держав. Были изъяты 6626 винтовок, 141 895 патронов, 644 револьвера, пулеметы, бомбы и пироксилиновые шашки; в некоторых консульствах были обнаружены драгоценности, принадлежавшие богатым, именитым русским семьям. В доме румынского посольства оказалось даже орудие. Чекисты задержали сотни контрреволюционеров, часть которых выслали из города.

Во время обысков в Петрограде чекистам удалось обнаружить документы (письма, донесения белогвардейских агентов, шпионские сводки и т. п.), свидетельствовавшие о том, что в городе существует широко разветвленная организация, которая направляет действия контрреволюционеров, – «Национальный центр». В одном попавшем в руки чекистов документе содержались и данные о деятельности этого кадетско-белогвардейского центра контрреволюции. Однако раскрыть руководящее ядро этого центра тогда еще не удалось.

В июне на Лужском направлении Петроградского фронта красноармейский секрет заметил человека, который пытался пробраться в расположение врага. Красноармейцы открыли по нему огонь. При убитом были обнаружены документы на имя бывшего офицера А. Никитенко. Сотрудники военно-разведывательных органов внимательно осмотрели вещи убитого и в мундштуке одной из папирос нашли записку: «Генералу Родзянко или полковнику С. При вступлении в Петроградскую губернию вверенных вам войск могут выйти ошибки, и тогда пострадают лица, секретно оказывающие нам весьма большую пользу. Во избежание подобных ошибок просим Вас, не найдете ли возможным выработать свой пароль. Предлагаем следующее: кто в какой-либо форме или фразе скажет слова «во что бы то ни стало» и слово «ВИК» и в то же время дотронется рукой до правого уха, тот будет известен нам, и до применения к нему наказания не откажите снестись со мной. Я известен господину Картышеву, у которого обо мне можете предварительно справиться. В случае согласия вашего благоволите дать ответ по адресу, который даст податель сего». Записка была подписана неизвестным, скрывшимся под кличкой «ВИК».

В июле на финляндской границе задержали изменников: начальника сестрорецкого пограничного пункта А. Самойлова и агента того же пункта Н. Борового-Федотова, которые намеревались перебежать к противнику. При аресте Боровой-Федотов выбросил пакет, но красноармейцы заметили это и подняли его. В пакете оказалось письмо от 14 июля, адресованное «дорогим друзьям». Оно содержало сведения о дислокации войск Красной Армии. В письме, между прочим, сообщалось и о группировках контрреволюционных сил, имевшихся в Петрограде. «Здесь работают, – писал шпион, – в контакте три политические организации… В нац. (в «Национальном центре». – Д. Г.) все прежние люди… Все мы пока живы и поддерживаем бодрость в других… В Москве было несколько провалов тамошней военной организации… С израсходованием средств прекратилась наша связь с остатками этой военной осведомительной организации. Москва нам должна за три месяца. Москва говорит о каком-то миллионе… Просим экстренным порядком все выяснить нам и, если можно, немедленно переправить деньги, иначе работа станет. Между тем сейчас наша работа могла бы быть особенно полезной и ценной. Мы взялись за объединение всех военно-технических и других подсобных организаций под своим руководством и контролем расходования средств, и эта работа продвинулась уже далеко». В письме был назван представитель генерала Юденича, с июня возглавившего белогвардейские силы Северо-Запада, генерал Махров, с которым организация «находится в контакте, объединяя работу всех технических сил». Это письмо-донесение, как и письмо, найденное у убитого офицера Никитенко, подписал «ВИК». Допросив Борового-Федотова и Самойлова, чекисты выяснили, что донесение для передачи в штаб Юденича они получили от некоего Штейнингера.

В. И. Штейнингер оказался петроградским инженером, совладельцем фирмы «Фосс и Штейкингер», членом партии кадетов. Он вначале отказался давать объяснения, но вскоре признался, что «ВИК» – его конспиративная кличка. Было установлено, что В. И. Штейнингер – член руководства петроградского отделения кадетской контрреволюционной организации «Национальный центр», имеющей тесные связи с Деникиным, Колчаком, Юденичем и другими белыми генералами.

Арестовав Штейнингера, чекисты оставили в его квартире засаду и вскоре задержали М. Махова, явившегося туда для связи. Махов был тем самым представителем Юденича – генералом Махровым, о котором говорилось в письме от 14 июля. Чекисты задержали также пришедшего в квартиру Штейнингера известного петроградского меньшевика-оборонца В. Н. Розанова.

Штейнингер и другие арестованные назвали на допросах имена лишь тех своих сообщников, которых они считали погибшими, разоблаченными или перебравшимися за линию фронта, но умолчали о центре организации и руководящих лицах. Поэтому ВЧК, к началу августа закончившая расследование, на первых порах смогла обезвредить только небольшую часть заговорщиков, в частности арестовать помимо названных барона А. А. Штромберга, князя М. М. Андронникова (личного друга Распутина), князя М. В. Оболенского, генералов Н. И. Алексеева и А. А. Дмитриева. Тогда же выяснилось, что мятежники на «Красной Горке» и изменники – военные специалисты из Кронштадта – тоже состояли в «Национальном центре».

В письме от 14 июля, изъятом у Борового-Федотова, имелись сведения о существовании помимо петроградского еще и московского отделения «Национального центра», однако ничего существенного о нем выяснить тогда не удалось.

27 июля сотрудники милиции, проверяя документы граждан, проезжавших через село Вахрушево Слободского уезда Вятской губернии, задержали неизвестного, который назвался Николаем Карасенко. При обыске у него нашли около миллиона рублей «керенками» и два револьвера. Карасенко заявил, что везет деньги в Москву по поручению «киевского купца Гершмана». 5 августа Карасенко допросили в Вятской ЧК, и он признался, что в действительности является Николаем Павловичем Крашенинниковым, сыном помещика Орловской губернии, и служит в разведывательном отделении колчаковского штаба. В начале июня ему поручили отвезти деньги в Москву и сдать их человеку, который должен был встретить его на Николаевском вокзале, назвав сумму и воинскую часть, которой он послан.

Из Вятки Крашенинникова отправили в Москву. Он долго упорствовал, не хотел больше ничего сообщить. Некоторое время его не беспокоили. Решив, видимо, что его оставили в покое и что за ним не наблюдают, Крашенинников передал однажды из заключения две записки. В одной из них он интересовался судьбой некоего «В. В. М.», а в другой писал: «Арестованы ли Н. Н. Щ. и другие, кого я знаю?» Чекисты перехватили эти записки, и, когда предъявили их Крашенинникову, он заговорил. Оказалось, что ему было поручено доставить в Москву деньги для организации «Национальный центр» и передать их «Н. Н. Щ.» – Николаю Николаевичу Щепкину и Алферову и что «В. В. М.» – это Василий Васильевич Мишин (Москвин), который должен был доставить из штаба Колчака для московского отделения «Национального центра» еще миллион рублей.

22 августа 1919 г. ВЧК сообщила В. И. Ленину о раскрытии центральной организации «Национального центра» и намеченных в связи с этим операциях по аресту членов этой организации. Прочитав сообщение, Ленин в письме Дзержинскому подчеркнул, что на эту операцию «надо обратить сугубое внимание. Быстро и энергично и пошире надо захватить».

В ночь на 29 августа чекисты арестовали бывшего члена Государственной думы III и IV созывов, крупного домовладельца кадета Н. Н. Щепкина и супругов Алферовых. Щепкин оказался виднейшим деятелем московского отделения «Национального центра», а А. Д. Алферов – директором школы, которую он вместе с женой превратил в конспиративный пункт этой организации.

Во время обыска у Щепкина чекисты нашли во дворе жестяную коробку с шифрованными и нешифрованными записками, шифром, рецептами проявления химических чернил и фотографическими пленками. Записки были написаны очень мелкими буквами на узких полосках бумаги (чтобы удобнее было конспиративно переправлять их через фронт) и содержали сведения о планах действий Красной Армии и ее вооружении. Там же было обнаружено письмо от 27 августа, адресованное начальнику штаба любого белогвардейского отряда прифронтовой полосы. «Прошу в самом срочном порядке протелеграфировать это донесение в штаб Верховного разведывательного отделения полковнику Хартулари», – говорилось в этом письме. Затем в нем излагались сведения о советских войсках, о предположительном плане действий Красной Армии, о силах деникинцев в Москве. Наконец, в коробке оказалось письмо Н. Н. Щепкина от 22 августа деятелям кадетской партии, находившимся при штабе Деникина. В письме высказывалось предположение, что недели через две может произойти восстание в Москве. «На этот случай, – просил Щепкин, – вам надо подготовить нам помощь и указать нам, где ее найти и куда послать для установления связи…».

Чекисты проявили найденную у Щепкина фотопленку. На ней оказались письма деятелей кадетской партии, состоявших при штабе Деникина, – Н. И. Астрова, В. А. Степанова, князя Долгорукова. Из писем стало ясно, что Щепкин регулярно поставлял деникинцам шпионские сведения. В одном из писем Астров писал: «Пришло длинное письмо дяди Коки (кличка Щепкина. – Д. Г.), замечательно интересное и с чрезвычайно ценными сведениями, которые уже использованы… Наше командование, ознакомившись с сообщенными вами известиями, оценивает их очень благоприятно, они раньше нас прочитали ваши известия и весьма довольны».

Не мепее эффективным оказался и обыск, произведенный у директора школы Алферова. Этим обыском руководил член Коллегии ВЧК В. А. Аванесов. Старый чекист Ф. Т. Фомин, участвовавший в операции, рассказывает: «…под самое утро взгляд Аванесова остановился на мраморном пресс-папье, украшавшем письменный стол. Аванесов осторожно развинтил его, снял верхнюю мраморную плитку, и мы увидели под ней сложенный вдвое небольшой листочек тонкой бумаги, сплошь исписанный бисерным почерком – длинный перечень фамилий.

В старых брюках Алферова я нашел записную книжку. На первый взгляд в ней не было ничего подозрительного. Что-то вроде счетов, словно хозяин записывал за своими знакомыми одолженные суммы. Например: «Виктор Иванович – 452 руб. 73 коп.», «Владимир Павлович – 435 руб. 23 коп.», «Дмитрий Николаевич – 406 руб. 53 коп.» и т. д. Эти цифры показались мне подозрительными: а не шифр ли это? Может быть, номера телефонов? А что, если попробовать позвонить? Отбрасываю все «руб» и «коп» и прошу телефонистку соединить меня с номером 4-52-73. Слышу в трубке мужской голос. Спрашиваю:

– Виктор Иванович?

– Я у телефона.

– Очень хорошо. Алексей Данилович (Алферов. – Д. Г.) срочно просит приехать вас к нему, как можно быстрее!

Моя догадка подтвердилась. В записной книжке были зашифрованы телефоны многих участников заговора».

В квартире Щепкина была оставлена засада, и вскоре чекисты арестовали явившегося туда деникинского курьера Г. В. Шварца; бывшего офицера штаба главнокомандующего, а к моменту ареста окружного инспектора Всевобуча П. М. Мартынова; профессора Института путей сообщения кадета А. А. Волкова; видного члена партии народных социалистов В. В. Волк-Карачевского; жену генерала Н. Н. Стогова. Шварц приехал из Екатеринодара с подложным документом на имя В. Клишина. За несколько дней до этого он передал Щепкину фотопленку, а когда пришел за ответом для деникинского штаба, был арестован. Волков хранил при себе часть расшифрованных и еще не расшифрованных сообщений.

Изучение донесений, найденных при обыске у Щепкина, и сопоставление их с данными командования Красной Армии показало, что сведения собирались шпионами-специалистами, имеющими доступ в советские военные и гражданские учреждения. ВЧК установила, что сводные донесения, направляемые в штаб Деникина, редактировались генералом Н. Н. Стоговым, который возглавлял так называемый «Штаб добровольческой армии Московского района», и полковником В. В. Ступиным – начальником штаба этой организации, поддерживавшей тесную связь с «Национальным центром». «Штаб добровольческой армии Московского района» имел широкую сеть агентов в военных учреждениях Красной Армии. Один из арестованных на квартире у Щепкина, офицер Мартынов, как раз и являлся членом этой организации. Его показания сыграли важную роль в раскрытии дела.

П. М. Мартынов был завербован в контрреволюционную организацию присяжным поверенным, бывшим членом Государственной думы, кадетом Н. А. Огородниковым, который ввел его в военную организацию – «Штаб добровольческой армии Московского района» – и направил к одному из руководителей – генерал-лейтенанту В. И. Соколову. Последний предложил Мартынову собирать военно-шпионские сведения о Красной Армии и положении на фронтах и дал ему явку к генералу Б. Левицкому (начальнику разведки организации), с которым он и «работал», получая ежемесячно жалованье в размере 1200 рублей.

В сентябре 1919 г. ВЧК арестовала ряд активных деятелей контрреволюционного «штаба», в том числе генерала Н. Н. Стогова и генерала С. А. Кузнецова, возглавлявшего оперативный отдел Главного штаба Красной Армии. Спустя некоторое время был арестован и последний главарь «штаба» – полковник В. В. Ступин.

«Штаб добровольческой армии Московского района» разработал согласованный с «Национальным центром» план восстания в Москве, в котором должны были участвовать курсанты некоторых подмосковных военных училищ и многие бывшие офицеры. Ф. Э. Дзержинский в докладе на общегородской конференции Московской организации РКП (б) 24 сентября 1919 г. говорил: «Цель их была захватить Москву и дезорганизовать наш центр. На своих последних заседаниях они уже подготовляли окончательно свое выступление. Даже час назначен: 6 часов вечера.

Они надеялись захватить Москву хотя бы на несколько часов, завладеть радио и телеграфом, оповестить фронты о падении Советской власти и вызвать, таким образом, панику и разложение в армии. Для осуществления этого плана они скапливали здесь своих офицеров, и в их руках были три наши военные школы. Они предполагали начать выступления в Вишняках, Волоколамске и Кунцеве, отвлечь туда силы, а затем уже поднять восстание в самом городе… Москва была разбита на секторы по Садовому кольцу; за Садовым кольцом на улицах предполагалось устроить баррикады, укрепиться по линии Садового кольца и повести оттуда в некоторых пунктах наступление к центру…

Чтобы привести свой план в исполнение, им надо было иметь оружие. Они сосредоточивали его незаконным образом в школах, которые были под их влиянием, а также закупали его в наших складах и образовывали свои склады.

Силы их, по подсчетам, равнялись 800 человек кадровых офицеров, и, кроме того, они рассчитывали на некоторые части, в которые им удалось послать своих людей для подготовки почвы. Благодаря большим связям в штабах им удавалось посылась своих людей всюду, где это было необходимо».

Все эти планы были сорваны. С помощью партийных организаций и рабочих ВЧК арестовала около 700 контрреволюционеров.

В октябре 1919 г., когда войска Юденича второй раз подошли к Петрограду, в советском тылу снова активизировалось контрреволюционное подполье.

4 ноября 1919 г. работники Особого отдела 4-й пограничной чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией задержали студента юридического факультета Петроградского университета М. М. Шидловского, намеревавшегося перейти линию фронта на сторону наступающих войск Юденича. Это задержание явилось результатом умело проведенной чекистской операции.

В октябре бортмеханик Ораниенбаумского воздушного дивизиона Дмитрий Солоницын сообщил чекистам, что начальник дивизиона Б. П. Берг тайно посылает летчиков отряда перелетать в Финляндию и передавать там военные сведения для Юденича. Солоницын был одним из вовлеченных Бергом в шпионскую работу лиц, но он, не желая быть предателем, решил сообщить об этом в Особый отдел ЧК. Солоницыну поручили наблюдать за шпионской деятельностью Берга и сообщать в Особый отдел.

Вскоре Б. П. Берг предложил Солоницыну переправить через линию фронта связиста с очень важными сведениями для войск Юденича. Действуя по указанию чекистов, Д. Солоницын согласился выполнить это задание.

3 ноября связной из Петрограда – это был М. М. Шидловский – вместе с начальником воздушной обороны Петрограда С. А. Лишиным прибыл в Ораниенбаум к Бергу. После совещания связной получил от Берга и Лишина секретную военную информацию, записал ее на бумаге и зашил записку в сапог. Кроме того, он должен был устно передать некоторые сведения и прокомментировать свою записку в штабе войск Юденича. На следующий день М. М. Шидловский вместе с «проводником» (Дмитрием Солоницыным) отправились в путь. Солоницын привел связиста в место, указанное чекистами. Здесь его встретил заместитель председателя 4-й пограничной чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией Ф. В. Григорьев, переодетый в форму белогвардейского офицера. Полагая, что он находится в «белогвардейском штабе», Шидловский рассказал особистам о полученном от Берга задании и передал записанную им краткую сводку шпионских сведений, которую он и прокомментировал.

Чекисты немедленно арестовали Б. П. Берга, и он сознался в своем участии в шпионаже. «Я главный агент белой разведки, – показал он, – инструкции получаю от разведочной конторы в Стокгольме, военного совета в Лондоне, связи имею с Финляндией… Моими обязанностями были военная и морская контрразведка и общие политические… сведения, которые я доставлял раз в неделю».

Так чекисты раскрыли английскую шпионскую сеть, в которую входили кроме уже известных Берга, Лишина еще и В. В. Еремин – начальник отряда Ораниенбаумского воздушного дивизиона, В. Е. Медиокритский – начальник сухопутного оперативного отдела штаба Балтийского флота, Н. А. Эриксон – начальник оперативного отдела флота, В. А. Германович – флаг-секретарь штаба флота, Б. Ф. Копытковский – морской летчик и другие лица.

Организатором английского шпионажа являлся агент английской секретной службы «Интеллидженс сервис» Поль Дюкс (клички Павел Павлович, Шеф). Этот разведчик, заброшенный в Россию еще до революции, имел большие связи среди русских, хорошо владел русским языком. После Октября он получил в Англии задание приступить к антисоветской работе в России. Под маской «социалиста, сочувствующего идеалам революции», в ноябре 1918 г. он, переодетый в крестьянскую одежду, нелегально перешел финляндскую границу и возвратился в Россию. Ему удалось войти в доверие некоторых советских учреждений, создать шпионскую сеть и организовать передачу сведений в Лондон через английские консульства в Гельсингфорсе и Стокгольме.

Помимо шпионской группы Берга на английскую разведку, под руководством Поля Дюкса, в Петрограде работал старый опытный разведчик И. Р. Кюрц – бывший агент царской контрразведки. Этот «преподаватель французского языка в средней школе» имел большие связи и не гнушался никакими грязными приемами «работы» (даже соучастники называли его «прохвостом высшей марки»). Среди участников шпионской сети Кюрца были военные специалисты, служившие в советских военных учреждениях: полковник В. Г. Люндеквист – бывший начальник штаба 7-й советской армии, оборонявшей Петроград, В. И. Карпов – командир 4-го минноподрывного дивизиона, В. Я. Петров – командир роты того же дивизиона, В. М. Смирнов – флаг-минер дивизиона. Кроме того, Кюрц поддерживал отношения с бывшим вице-адмиралом М. К. Бахиревым, помощником присяжного поверенного А. Я. Лихтерманом, проникшим в Коммунистическую партию и занимавшим пост уполномоченного Реввоенсовета по перевозкам инженерных войск, и другими контрреволюционерами. Эти лица образовали в Петрограде военную шпионскую и подрывную группу.

Наконец, Поль Дюкс поддерживал отношения с руководящими деятелями петроградского и московского отделений «Национального центра» (Штейнингером, Щепкиным): он наладил финансирование этих организаций и использовал их для шпионажа в пользу Англии.

В процессе расследования дела Особый отдел Петроградской ЧК (начальник Н. П. Комаров) вскрыл в Петрограде шпионскую сеть французской разведки (под руководством резидента Э. В. Бажо) и выявил шпионов резидента разведки Северо-Западной белогвардейской армии 10. П. Германа.

Когда Поль Дюкс 30 августа 1919 г. решил покинуть Россию, он передал свои связи по шпионажу активистке «Национального центра» Н.В.Петровской (клички Марья Ивановна, Мисс). Эта особа (по профессии врач), проникшая в Коммунистическую партию, активно работала в петроградском контрреволюционном подполье. После отъезда Поля Дюкса она по его указанию связалась с И. Р. Кюрцем, и они совместно руководили антисоветской деятельностью связанных с ними контрреволюционных и шпионских групп в Петрограде, поддерживая наступление войск Юденича.

Центральной фигурой петроградской военной подпольной организации являлся полковник В. Г. Люндеквист – бывший начальник штаба 7-й советской армии. Хорошо осведомленный о силах и расположении советских войск под Петроградом, Люндеквист разработал и передал в штаб Юденича план наступления на Петроград, который предусматривал прорыв обороны. Одновременно военно-морской флот должен был помогать бомбардировкой сухопутному фронту, а воздушный флот – совершить налет на Петроград. В соответствии с планом самолет должен был сбросить на Знаменскую площадь (сейчас площадь Восстания) пятипудовую бомбу (без взрывателя), что означало сигнал к восстанию внутри города.

Когда осенью 1919 г. наступление Юденича было отражено, другой изменник, полковник В. Е. Медиокритский, составил для передачи ему новый план наступления на Петроград. Этот план должен был доставить в штаб Юденича связной Шидловский.

Белогвардейская военная организация разработала подробный план восстания в Петрограде, руководить которым должны были полковник Люндеквист и адмирал Бахирев. Город разбивался на 12 участков, специальные отряды выделялись для захвата Смольного, телеграфа и телефонной станции, стоявшего на рейде близ города военного корабля «Севастополь» (заговорщики намеревались использовать его для обстрела важных объектов города).

В одном из писем Люндеквист писал генералу Юденичу: «…ставлю Вас в известность о том, что предполагается выполнить при приближении Ваших войск к Петрограду: а) создание паники и беспорядка среди войск, расположенных на позициях против Финляндской границы (на Карельском секторе к северу от Петрограда); б) инсценировка в Петрограде погрома и налеты для овладения телефонной и телеграфной станциями, комиссариатом путей сообщения, Смольным институтом и тому подобное; в) создание паники и беспорядка среди войск, защищающих подступы к Петрограду со стороны Царского села и Гатчины. Все действия должны произойти одновременно в определенный день и час по особому указанию. Выбор момента для наступления, если не последует особых указаний от Вас, будет согласован с событиями на фронте… Командование красных войск, растерявшееся в первый момент, постепенно овладевает обстановкой. Город готовится оказать сопротивление внутри, расчет, главным образом, на коммунистов и рабочих… Каждый лишний день передышки играет в руку командованию красных… Связь Вы можете поддерживать через Павловск при помощи той воинской части, к которой принадлежит податель настоящего донесения, об этом Вас уже просил И. Р. Кюрц телеграммой»

Еще до наступления генерал Юденич поручил петроградскому отделению «Национального центра» взамен дискредитированного «правительства» С. Г. Лианозова, созданного «в полчаса» англичанами, сформировать другое «правительство», которое в случае вступления его войск в город могло бы сразу приступить к управлению. Главою «правительства» намечался профессор Технологического института кадет А. Н. Быков.

Осенью 1919 г. вопрос о формировании «правительства» приобрел конкретную форму. В результате всех совещаний и переговоров среди членов организации «правительство» было сформировано в следующем составе: председатель – А. Н. Быков, министр финансов – бывший товарищ министра в царском правительстве С. Ф. Вебер, министр путей сообщения – инженер М. Д. Альбрехт, морской министр – адмирал А. В. Развозов (временно, ввиду болезни Развозова, его должен был заменить адмирал М. К. Бахирев), министр просвещения – бывший попечитель Петроградского учебного округа монархист А. А. Воронов, министр внутренних дел – М. С. Завойко, министр религиозных культов – в прошлом член Временного правительства А. В. Карташев. Петроградским градоначальником намечался полковник В. Г. Люндеквист. Уже обсуждалась даже будущая программа «правительства».

Однако вынашиваемые контрреволюционерами планы не имели под собой реальной основы. Судя по показаниям заговорщиков, в момент восстания они могли рассчитывать на 400 человек, в том числе на завербованных Кюрцем уголовников. События показали полное бессилие контрреволюции. Войска генерала Юденича были отброшены от Петрограда, заговор своевременно раскрыт. Большинство его участников во главе с «министрами» (за исключением Карташева, находившегося за границей) были арестованы и понесли заслуженное наказание.

Осенью 1919 г. за ликвидацию «Национального центра» ВЦИК наградил большую группу чекистов правительственными наградами; среди них был и заведующий Особым отделом МЧК Е. Г. Евдокимов, удостоенный ордена Красного Знамени.

Взрыв в Леонтьевском переулке

25 сентября 1919 г. в помещении Московского комитета РКП (б) в Леонтьевском переулке собралось около 100–120 ответственных работников большевистской партии, лекторов и агитаторов. Сюда должен был приехать и В. И. Ленин. Обсуждался вопрос о заговоре «Национального центра». Около 9 часов вечера в зал, где происходило собрание, была брошена бомба. От взрыва погибли 12 и получили ранения 55 человек. Среди погибших был секретарь МК РКП (б) В. М. Загорский, ранеными оказались А. Ф. Мясников, М. С. Ольминский, Ю. М. Стеклов, Е. М. Ярославский, М. Н. Покровский и другие большевики.

Злодейское преступление вызвало возмущение рабочих города. На состоявшихся 26 сентября митингах принимались резолюции такого содержания: «Заслушав… сообщения о попытке контрреволюции уничтожить наших товарищей и представителей районных комитетов, собравшихся в Московском комитете партии, рабочие районов призывают рабочих Москвы и всей России стать грудью на защиту своего дела, дела пролетарской революции. Белогвардейцы жадно стремятся восстановить власть помещиков и капиталистов. Чтобы достичь своей цели, чтобы утопить в крови дело рабочих и крестьян, они идут на все средства. Гнусная политика – превратить лучших рабочих-коммунистов в кровавое месиво во славу помещикам и фабрикантам – пусть покажет всем рабочим, что несут им белогвардейцы, которым помогают изменники, на которых работают предатели из бывших социалистов. Рабочие Москвы над телами предательски убитых товарищей заявляют: тот, кто в этот момент не станет активно в наши ряды на защиту рабоче-крестьянского дела, тот враг рабочего дела, изменник и помощник царских генералов.

Вечная память погибшим товарищам. Да здравствует борьба рабочих за укрепление своей власти. Да здравствует Коммунистическая партия. Смерть врагам пролетарской диктатуры»

Через некоторое время в Москве появилась нелегально изданная листовка, в которой говорилось, что взрыв совершен «Всероссийским повстанческим комитетом революционных партизан» в знак «отмщения» большевикам за расстрел в Харькове нескольких махновцев по приговору революционного трибунала[40]. Наряду с типичными анархистскими высказываниями, содержавшимися в этой листовке, «повстанческий комитет» заявлял, что он ставит своей целью стереть с лица земли советский строй.

2 октября в поезде около Брянска чекисты задержали анархистку украинской группы «Набат» С. Каплун, у которой нашли письмо одного из лидеров «Набата» – С. Барона (Факторовича), адресованное единомышленникам. Барон писал: «Теперь Москва начеку. Пару дней тому назад местный комитет большевиков взорван бомбой, погибло больше десятка. Дело, кажется, подпольных анархистов, с которыми у меня нет ничего общего. У них миллионные суммы. Правит всем человек, мнящий себя Наполеоном. Они сегодня, кажется, публикуют извещение, что это сделали они». Итак, из письма следовало, что террористический акт совершили анархисты-подпольщики и что легальные анархисты знают преступников. Однако представители московских легальных анархистов, к которым обратились советские органы, отказались что-либо сообщить о террористах.

В конце октября Московская чрезвычайная комиссия обнаружила, что в квартире, где прежде жила известная анархистка Мария Никифорова, бывают какие-то подозрительные лица. В квартире произвели внезапный обыск и оставили засаду. Вскоре туда явился неизвестный. Когда его попытались задержать, он стал стрелять и ранил одного из сотрудников ЧК, но в перестрелке был убит. Убитый оказался Казимиром Ковалевичем, служащим Московско-Курской железной дороги и, как позже выяснилось, вожаком анархистского подполья. Воспользовавшись суматохой, вызванной перестрелкой, проживавшие в квартире А. Г. Восходов и какая-то женщина скрылись. Через несколько дней чекисты установили адрес еще одной конспиративной квартиры, куда перебрался Восходов, и произвели там обыск. Им удалось найти приходо-расходные записи о поступлении и использовании средств анархистской подпольной организацией, списки ее членов, бомбы, револьверы, руководство по вскрытию несгораемых шкафов и другие вещественные доказательства и арестовать несколько участников подпольной организации.

4 ноября в Б. Гнездниковском переулке (где оставалась засада) в перестрелке с двумя сотрудниками ЧК был убит второй вожак анархистского подполья, Петр Соболев. При себе он имел три револьвера и записную книжку с пометками о выдаче денег бывшему члену ЦК партии левых эсеров Д. А. Черепанову.

После неоднократных бесед в Чрезвычайной комиссии один из задержанных, анархист М. В. Тямин, осудил действия своих сообщников и рассказал о преступлениях анархистов подполья. Тямин подтвердил, что это они организовали взрыв в помещении МК РКП (б). Из его показаний стало известно, что «подпольщики» сняли дачу в поселке Красково под Москвой, устроили там свою штаб-квартиру и оборудовали типографию и лабораторию для изготовления бомб.

В ночь на 5 ноября отряд чекистов окружил дачу. Находившиеся там анархисты на предложение сдаться ответили огнем, а затем, после почти двухчасовой перестрелки, подожгли и взорвали дачу. При взрыве погибли анархисты Яков Глазгон, Василий Азов (Азаров), Дмитрий Хорьков, неизвестные по имени Захар (Хромой), Миша и Таня.

Во время допросов арестованных были выяснены подробности подготовки взрыва в Леонтьевском переулке. Анархист А. Н. Попов (Барановский) показал: «Взрыв в Леонтьевском переулке был произведен анархистами подполья. В нем участвовали пять человек – я, Петр Соболев (он бросал бомбу), Миша Гречанников, Федя Николаев и один, который убит на даче в Краскове, фамилию его не назову».

Анархисты Ценципер и М. Л. Гречанников показали, что намечались и другие террористические акты. Левый эсер Ф. Н. Николаев в числе участников взрыва назвал и Черепанова. Тот признал на допросе, что «Всероссийский повстанческий комитет революционных партизан» организован им совместно с Казимиром Ковалевичем. Главной своей целью комитет считал осуществление террористических актов, одним из которых и был взрыв в Леонтьевском переулке. Подготовка этого взрыва была возложена на Д. А. Черепанова.

Итак, выяснилось, что во «Всероссийском повстанческом комитете революционных партизан» и в его преступлениях участвовали не только анархисты, но и левые зсеры.

Один из организаторов «Всероссийского повстанческого комитета революционных партизан» Казимир Ковалевич принадлежал к той части московских анархистов, которые и после разоружения анархистских групп оставались на позициях «активного» терроризма и вооруженной борьбы против Советской власти. В мае 1919 г. Ковалевич выехал в Харьков и встретился там с Глазгоном, Цен-ципером и другими анархистами, служившими ранее у Махно. Здесь и зародилась подпольная террористическая организация. «Решено было, – говорил один из анархистов, арестованных ЧК, – начать бить по центру, то есть по Москве, откуда все зло». Возвратившись в Москву, Ковалевич с несколькими единомышленниками (к ним вскоре примкнул экспроприатор Петр Соболев, который внес «на организационные расходы» 300 тысяч рублей, добытых грабежами) основали «Всероссийский повстанческий комитет революционных партизан».

Организация, насчитывавшая не более 30 человек, делилась на три части: литературную, ведавшую изданием листовок и нелегальной газеты, типографскую, обслуживавшую типографию, и группу боевиков, занимавшуюся экспроприациями, добыванием взрывчатых веществ и подготовкой террористических актов.

Первым нелегальным изданием организации была листовка «Правда о махновщине» (10 тыс. экз.), вторым – листовка «Где выход?» (15 тыс. экз.), в которой содержался призыв к восстанию. 12 августа экспроприаторы ограбили в Москве 9-е отделение Народного банка, 18 августа – отделение банка на Большой Дмитровке (ныне ул. Пушкинская), 29 августа похитили из кассы патронного завода в Туле 3480 тысяч рублей. На эти деньги подпольщики приобрели типографский станок, оружие, взрывчатые вещества, сняли дачу для штаба, выпустили два номера газеты «Анархия» и листовки. Петр Соболев собирался закупить 60 пудов динамита, чтобы, как он говорил, «взорвать Кремль».

Деятельность подпольщиков особенно усилилась после установления связей с группой московских левых эсеров, которую возглавлял Черепанов. Эта группа выступала за активное продолжение борьбы с Советской властью. При аресте у одного из членов группы было обнаружено письмо, автор которого сообщал своим друзьям о сотрудничестве московской организации левых эсеров с анархистами и ставил задачу «по всей России организовать этот Повстанческий штаб революционных партизан из нас и анархистов (настоящих), где они есть, и действовать от их имени».

Политическое кредо объединенной левоэсеровской и анархистской организации – «Повстанческого комитета» – представляло собою смесь путаных мелкобуржуазных идей и демагогических требований, сдобренных псевдореволюционной фразой. В уже цитированном письме говорилось: «Сейчас для масс ясны два имени: большевики и Деникин. Надо популяризировать третье – Повстанческий штаб, за этой третьей силой, революционной силой, будут все – вот, товарищи, наш план– действий, которого не дал партии ЦК в течение долгого времени…»

В сущности, раскрытая подпольная организация, совершившая ряд кровавых преступлений, представляла собой небольшую группу уголовников, выдававших себя за «революционеров». Московская чрезвычайная комиссия пресекла деятельность заговорщиков. М. Л. Гречанников, А. И. Попов (Барановский), Ф. Н. Николаев, А. Г. Восходов, Л. В. Хлебныйский (Дядя Ваня – участник многочисленных грабежей), Ценципер, П. Е. Исаев, предатель А. П. Домбровский (пробравшийся в члены Коммунистической партии) были расстреляны. Д. А. Черепанов выслан в Сибирь, где позднее заболел тифом и умер.

Политический бандитизм (петлюровщина, григорьевщина, махновщина)

Социально-политическая обстановка на Украине весною 1919 г. была крайне сложной. Только что освобожденная от гетманщины, немецких оккупантов и петлюровцев, Украинская Советская республика вновь оказалась перед лицом смертельной опасности: на нее надвигались войска Деникина и интервентов, занявшие ряд ее южных портов и городов.

В тылу Советской власти на Украине контрреволюция вела разнузданную агитацию среди крестьян, разжигая ненависть к диктатуре пролетариата и к братскому русскому народу. Эта злобная агитация и подрывная деятельность вызвали волну антисоветских заговоров и вооруженных выступлений. Основной силой их стало кулачество, которое стремилось привлечь на свою сторону среднее крестьянство. Антисоветские выступления носили крайне ожесточенный, кровавый характер. Это были проявления типичного политического бандитизма.

Оценивая политический бандитизм 1919 г., V Всеукраинская конференция КП(б)У отмечала: «В зависимости от характерных для различных районов Украины социальных группировок в селе восстание отличается по различным районам и основным кадрам его участников и своей идеологией. В Александровско-Гуляйпольском районе основной массой восстающих являются хуторские элементы с анархистско-махновской идеологией, а в Александрийско-Одесском районе основную массу восстающих составляет кулацкий элемент с погромно-бандитской идеологией, в Правобережье – бедняцкие и деклассированные элементы с самостийно-шовинистической идеологией. Но при всем различии основных кадров восстания характерным, типичным для всех районов является:

а) полный распад социальных связей в особенности города с деревней, превращающий село в самостоятельное, самоснабжающееся, в себе замыкающееся феодального типа «государство»;

б) восстание экономически возглавляется кулацкой… верхушкой села, идейно возглавляется или националистическими элементами украинской интеллигенции, или анархистско-левоэсеровскими отбросами рабочего города;

в) в силу политической нерасслоенности села и значительного участия в восстании его беднейших элементов лозунги восстания во всех районах носят исключительно «советский» характер (Григорьев – за «самостiйную Советскую власть», Зеленый, «незалежники» – за «самостiну вiльну Радянську Украiну», Махно – за «вольные Советы»)».

Самым распространенным и опасным было петлюровское движение, получившее свое название от фамилии одного из его руководителей, украинского «социал-демократа» С. В. Петлюры. Идеология петлюровщины – буржуазный национализм – направляла политику «правительств», созданных украинскими националистами, и деятельность их подпольных организаций в советском тылу. В задачу подпольной петлюровщины входило поднять массы на восстание против Советов, на войну против братского русского народа, вырвать власть из рук рабочего класса, передать ее «самостийникам» и образовать буржуазно-демократическую республику на украинской земле. Главными организаторами и руководителями движения являлись деятели украинской Директории, ставшей к тому времени откровенно буржуазно-кулацким правительством. Директория продолжала войну с рабоче-крестьянской властью. Организаторами подрывной работы в советском тылу выступили представители украинских националистических партий, в том числе и так называемых «социалистических». Украинские эсеры и социал-демократы – наиболее многочисленные партии мелкой буржуазии – переживали расколы и шатания. Левая часть этих партий заявляла о готовности пойти на соглашение с большевиками. В украинской партии социал-демократов (партии Петлюры) во время восстания против гетманщины образовалась левая группа «неза-лежников». После разгрома Петлюры и восстановления Советской власти на Украине она образовала самостоятельную партию с «советской ориентацией». Но уже через несколько недель под влиянием колебаний мелкобуржуазной массы «незалежники» встали во главе антисоветского восстапия во имя «самостийной украинской Советской власти». В феврале 1919 г. они образовали подпольный «Всеукраинский резком» для руководства восстанием. Во главе «ревкома» стоял «незалсжник» Драгомирецкий. Командующим повстанческими силами был назначен Юрий Мазуренко (он скрывался под прозвищем Кладун), начальником штаба – Малолитко (Сатана), начальником политического отдела – Яворский. Мазуренко удалось объединить под своим руководством ряд петлюровских банд (Зеленого, Соколовского, Ангела и других).

Весной и летом 1919 г. антисоветские отряды, различные по численности и по направлению, бесчинствовали на всей украинской земле. На север от Киева, в Чернобыльском районе, оперировал отряд бывшего петлюровского офицера Струка; к западу от Киева, в Радомысльском и Житомирском районах, – отряд Соколовского, сына дьяка из села Горбылева; к югу от Киева, у местечка Триполье, – крупный отряд «незалежника», бывшего учителя Д. П. Терпило, носившего прозвище Зеленый. В районе г. Умани орудовали отряды Тютюнника, Клименко, Попова; в Таращанском районе – отряды Яцепко, Голуба, полковника Нечая. В окрестностях г. Гайсина обосновался отряд бывшего учителя Волынца. Близ Брусилова разбошшчал отряд бывшего офицера Юрия Мордалевича, в районе Липовца бесчинствовал отряд бывшего мирового посредника Соколова, вокруг г. Бахмача действовал отряд бывшего офицера, атамана Ангела. В г. Златополе хозяйничал отряд под командованием Лопаты, в Переяславле – отряд Лопаткина. Многие из этих атаманов (Зеленый, Тютюнник, Соколовский, Струк, Лопата, Лопаткин и другие) были изменниками: в 1918 г. они возглавляли партизанские отряды, боровшиеся с гетманщиной, затем вступили в Красную Армию и, наконец, стали атаманами отрядов, выступавших уже против Советской власти.

Народный комиссар по военным делам Украины Н. И. Подвойский, объясняя колебания в политических настроениях крестьянских отрядов и их атаманов в 1919 г., писал: «Повстанцы рекрутировались в огромной массе из сел и деревень, снесенных и сожженных германскими карательными отрядами. Эти повстанцы искренно мнили себя большевиками. Но их большевизм легче укладывался в рамки анархического партизанства… и разбойничьего бандитизма… чем в рамки организованной государственной диктатуры пролетариата… Пропитанная насквозь мелкобуржуазными, анархическими и бандитскими вожделениями, она (партизанщина. – Д. Г.) постепенно становилась серьезной угрозой Советском власти».

Вооруженные банды петлюровцев нападали на местечки, города, громили советские учреждения, жестоко расправлялись с советскими активистами, коммунистами, продовольственными работниками, совершали дикие, кровавые погромы. «Братья крестьяне! – обращались к бандитам в одной из прокламаций «незалежники». – Всем нам известно, как издевается над нашим бедным народом партия российских коммунистов. Они грабят вас, хлеб и все продовольствие вывозят в Москву… На Правобережье все крестьянство восстало… Остановка за вами… Поднимайтесь же с оружием в руках и расправляйтесь как следует с коммунистами. Вперед же, братья, на врага, на коммуну». Воспламененное такими погромными призывами, зеленовцы только во время одного из погромов в г. Фастове убили около тысячи человек. В июне 1919 г. в районе м. Триполье от рук зеленовцев погибло несколько сот киевских комсомольцев; многих из них бандиты заживо закопали в землю или утопили в Днепре. Это событие вошло в историю Коммунистического союза молодежи как «трипольская трагедия».

Крупнейшим антисоветским кулацким мятежом на юге Украины в 1919 г. было восстание, руководителем которого стал штабс-капитан царской армии, сторонник Центральной рады, затем гетмана Скоропадского, а с декабря 1918 г. петлюровский атаман Н. А. Григорьев. Это был честолюбивый человек, из семьи кулаков Александрийского уезда Херсонской губернии, политически неграмотный и беспринципный.

В конце января 1919 г., когда власть петлюровской Директории зашаталась, Григорьев, учитывая изменения в настроениях украинского крестьянства в пользу Советской власти, заявил о переходе со своими отрядами на сторону Красной Армии.

В телеграмме на имя Александровского советского ревкома этот «атаман партизан Херсонщины и Таврии» и «честный революционер» писал: «Все двадцать моих партизанских отрядов борются с самостийниками и с соглашателями мировой буржуазии, мы идем против Директории, против кадетов, против англичан, и немцев, и французов, которых на Украину ведет буржуазия… Наш девиз – вся власть Советам и диктатура пролетариата».

Григорьевцы образовали 1-ю Заднепровскую украинскую советскую бригаду в составе дивизии под командованием П. Е. Дыбенко, а затем были переформированы в 6-ю украинскую советскую дивизию. Штаб Григорьева, возглавлявшийся петлюровцем Ю. Тютюнником, стал прибежищем антисоветских элементов. Вскоре и сам Григорьев открыто примкнул к ним.

В марте – апреле 1919 г. дивизия Григорьева вместе с советскими войсками участвовала в боях за Николаев, Херсон, Одессу.

После занятия Одессы Григорьев заполнил свои склады мануфактурой и другими товарами, захваченными у неприятеля, и как «победитель» раздавал их солдатам и окрестным крестьянам. Потом Григорьев самовольно отвел свою дивизию «на отдых» в район Елисаветграда (ныне Кировоград). 7 мая он отказался выполнить приказ советского командования о переброске дивизии на Румынский фронт. В тот же день, арестовав всех политработников-коммунистов, Григорьев на митинге в Елисаветграде объявил свой «Универсал», которым призвал украинский народ к всеобщему восстанию против Советской власти.

В «Универсале» провозглашался лозунг «Власть Советам народа Украины без коммунистов». В угоду кулачеству Григорьев ополчился против «коммуны», «московских комиссаров», продовольственной разверстки, «реквизиций», «чрезвычаек» и обещал установить «подлинную Советскую власть».

9 мая григорьевцы разогнали Елисаветградский Совет, расстреляли более тридцати руководителей советских и партийных организаций города, убивали и грабили население. Только 15–17 мая бандиты убили в Елисаветграде 1526 человек. В городе Александрия пьяный Григорьев скакал на коне впереди погромщиков и рубил беззащитных людей. Кулаки близлежащих деревень толпами приходили в города и местечки, громили склады и учреждения, нападали на советских работников и не причастных к политике обывателей, грабили и убивали их, увозили награбленное имущество с собой.

На 18–20 мая Григорьев назначил съезд «представителей от крестьян и рабочих» Александрийского уезда для организации власти. Но даже этот созванный мятежниками съезд высказался за прекращение погромов и предложил начать мирные переговоры с Советским правительством.

Мятеж, не поддержанный народными массами, был обречен на провал. Только внезапность выступления позволила Григорьеву с его «войском» в короткое время захватить Елисаветград, Николаев, Херсон, Кременчуг, Александрию, Знаменку, Христиновку и другие важные пункты.

22 мая 1919 г. части Красной Армии под командованием К. Е. Ворошилова (Кременчугское направление) и А. Я. Пархоменко (Екатеринославское направление) повели наступление на григорьевскую банду и в результате упорных боев нанесли ей поражение. К концу мая были освобождены почти все занятые григорьевцами города и населенные пункты.

Григорьевский мятеж облегчил Деникину наступление на Южную Украину и помешал переброске советских войск на Румынский фронт. Самому Григорьеву некоторое время все же удавалось сохранить довольно крупные силы, и они продолжали разбойничать на Херсонщине до июля 1919 г., пока не были поглощены махновским движением.

Махновщина зародилась в большом селе Гуляйполе Александровского уезда Екатеринославской губернии (ныне Днепропетровской области).

Главарь движения – Нестор Махно – происходил из крестьян села Гуляйполе, с четырнадцати лет работал маляром, а затем литейщиком на Гуляйпольском заводе сельскохозяйственных машин. Войдя в местную анархистскую группу, распространял революционную литературу, участвовал в экспроприациях и террористических актах против царской администрации. В течение 7 лет отбывал наказание (каторжные работы) и был освобожден лишь после Февральской революции 1917 г. В родном селе крестьяне избрали его председателем крестьянского Совета. Защищая их интересы, он выступал против помещиков и Временного правительства, что создало ему авторитет среди населения.

Когда Украина оказалась под игом немецких оккупантов и гетманщины, Махно бежал из села, но в августе 1918 г. вернулся и организовал небольшую подпольную группу из анархистов, которая вскоре объединилась с группой Федора Щуся, скрывавшегося в лесах. Отряд вырос до 15 человек и все увеличивался за счет примыкавших к нему крестьян. Партизаны нападали на гетманцев, немцев, австрийцев, а нередко громили и воинские части.

Повстанцы объявили Нестора Махно своим батькой – атаманом – и беспрекословно подчинялись ему.

26 декабря 1918 г. по договоренности с большевистским подпольем махновцы под видом рабочих вступили в Екатеринослав, занятый войсками Директории.

Одновременно в городе подняли восстание екатеринославские рабочие, руководимые подпольным большевистским ревкомом. В результате 7-тысячный петлюровский гарнизон был разгромлен. Большевистский ревком назначил Махно «главнокомандующим советской революционной рабоче-крестьянской армией Екатеринославского района». Но Махно не стал укреплять фронт, и через два-три дня петлюровцы крупными силами перешли в контрнаступление, подавили рабочее восстание и выбили махновцев из города.

Между тем отряды Махно продолжали расти за счет крестьянских повстанцев. Как утверждал Виктор Белаш, которого Махно назначил своим начальником штаба, к концу января 1919 г. у Махно было 29 тысяч бойцов и, кроме того, невооруженный резерв, насчитывающий 20 тысяч человек.

В январе – феврале 1919 г. деникинцы подступили к самому центру махновского движения. Это обстоятельство, а также недостаток оружия и боеприпасов вынудили Махно искать соглашения с Красной Армией. 26 января по поручению Махно его помощник Алексей Чубенко встретился в Синельникове с начальником Заднепровской советской дивизии П. Е. Дыбенко и после переговоров заключил с ним военное соглашение о совместной борьбе против белогвардейцев и петлюровцев. Все отряды Махно входили в состав Красной Армии и образовывали 3-ю бригаду Заднепровской дивизии. Они получали военное снаряжение, продовольствие согласно штатному расписанию Красной Армии и подчинялись начальнику дивизии и командующему фронтом. Махно назначался командиром бригады; советское командование посылало политических комиссаров с обязанностью политического воспитания частей и контроля над проведением распоряжений центра. Вместе с тем махновские части сохраняли свою прежнюю внутреннюю организацию и выборность командиров. Это соглашение было утверждено командующим советскими войсками Украины В. А. Антоновым-Овсеенко.

Махновекая бригада участвовала в боях с деникинцами в составе 2-й и 13-й армий. Советское военное командование делало все, чтобы повысить дисциплину в махновских частях и превратить их в боеспособные войска. Однако все большее влияние на махновское движение оказывали мелкобуржуазные политические партии, и прежде всего анархисты.

В ноябре 1918 г. на Украине образовалась анархистская конфедерация «Набат», в которую вошли небольшие группки украинских анархистов-коммунистов и анархистов-синдикалистов. «Набатовцы» усмотрели в махновском движении родственные им черты и стали проникать в махновские отряды. Они посылали туда анархистскую литературу, направляли своих активистов – Иосифа Гутмана, Макса Черняка, Михаила Уралова. Кроме того, Махно разыскал известного анархиста П. А. Аршинова (подлинная фамилия Марин), с которым отбывал наказание в Бутырской тюрьме, и назначил его редактором газет «Путь к свободе» и «Повстанец», а также заведующим «культурно-просветительной частью» своего штаба.

К махновцам примкнули и скатывавшиеся к анархизму авантюристические, левоэсеровские элементы. К Махно пошел служить, например, бывший командир отряда ВЧК Д. И. Попов, активный участник левоэсеровского мятежа в Москве.

Уже в феврале 1919 г. созванный Махно в Гуляйполе «2-й районный съезд Советов» принял резолюцию, выражавшую анархистское отрицательное отношение ко всякой государственной власти, в том числе и к Советской власти, осуществляющей диктатуру пролетариата. Съезд протестовал также против декрета Украинского Советского правительства о создании совхозов и требовал передачи всей земли в пользование крестьянам по уравнительному принципу.

В махновских отрядах шел процесс организационного разложения. Зачастую махновцы представляли собой беспорядочную массу недисциплинированных вооруженных людей. После проникновения в отряды анархистов, деклассированных, авантюристических, а порою и уголовных элементов процесс разложения приобрел угрожающий характер – в занятых ими районах махновцы нередко грабили население. Вступив в Красную Армию, Махно ничего не сделал, чтобы прекратить беспорядки в своих отрядах. Не только рядовые махновцы, но и сам Махно не хотел мириться со строгой дисциплиной советской Красной Армии. На словах признавая подчинение, Махно фактически не выполнял распоряжений командования Красной Армии и постоянно подчеркивал свою самостоятельность и независимость.

Эти черты махновщины неизбежно должны были привести к трениям и конфликтам между Махно и Советской властью.

10 апреля 1919 г. махновский штаб, вопреки запрещению советского военного командования, созвал «3-й Гуляйпольский районный съезд», на котором присутствовали представители 72 волостей Александровского, Мариупольского, Бердянского и Павлоградского уездов, а также делегаты от махновских воинских частей. Съезд провозгласил анархистскую платформу. «Требуем, – говорилось в резолюции, – немедленного удаления всех назначенных лиц на всевозможные военные и гражданские ответственные посты; протестуем против всякой системы назначенчества… Требуем полной свободы слова, печати, собраний всем политическим левым течениям, т. е. партиям и группам, и неприкосновенности личности работников партий левых революционных организаций…».

Это были демагогические, псевдореволюционные требования. Они отражали посягательство мелкобуржуазных элементов на важнейшие принципы демократического централизма и диктатуры пролетариата, положенные в основу Советской власти. Махновщина превращалась в явно антисоветское движение.

В мае 1919 г. командование 2-й советской армии по ходатайству Махно намеревалось преобразовать его разросшуюся бригаду в дивизию. Учитывая беспорядки в махновских частях, командование Южного фронта не утвердило реорганизацию. Тогда махновский штаб разразился заявлением, которое прозвучало как прямой вызов Советской власти. Объявив о «категорическом несогласии с постановлением Южфронта», штаб решил все 11 вооруженных полков пехоты, 2 полка конницы, 2 ударные группы, артиллерийскую бригаду и другие свои вспомогательные части преобразовать в самостоятельную повстанческую армию, поручив руководство этой армией Махно. Эту «армию» махновцы объявили подчиненной Южному фронту с условием, что. «оперативные приказы последнего будут исходить из живых потребностей революционного фронта».

Реввоенсовет Южного фронта объявил, что «действия и заявления Махно являются преступлением. Неся ответственность за определенный участок фронта 2-й армии, Махно своими заявлениями определенно вносит полную дезорганизацию в управление, командование и предоставляет частям действовать по усмотрению, что равносильно оставлению фронта. Махно подлежит аресту и суду ревтрибунала…».

События нарастали, 30 мая махновский «Военно-революционный совет» постановил созвать на 15 июня 1919 г. экстренный съезд Гуляйпольского района. В мотивировке этого решения махновцы выразили недоверие Советскому правительству, заявив, что «выход из создавшегося положения может быть указан только самими трудящимися массами, а не отдельными лицами и партиями». Советские органы запретили созыв съезда.

Учитывая предупреждение военного командования, Махно решил уйти с поста командира бригады Красной Армии. С небольшой группой приближенных он оставил войска в тяжелый момент деникинского наступления. Дезорганизаторские действия Махно и его отрядов нанесли большой вред фронту. «Махновщина принесла плоды гораздо более горькие, чем можно было предполагать раньше, – писала большевистская газета «Коммунар». – Наши неудачи в бассейне (речь идет об отступлении советских войск в Донецком бассейне. – Д. Г.) отнюдь не объясняются силой неприятельских войск… Единственная причина их победы – тот ужасающий яд махновского разврата, партизанства, самоволия и безволия, который заразил наши части, приходящие в соприкосновение с махновским фронтом».

Вскоре вокруг Махно, порвавшего связи с Красной Армией, стали вновь группироваться вооруженные отряды. Приведи к нему свои части и бывшие махновские командиры (Калашников, Буданов, Дерменжи). Анархисты-«набатовцы» расценили конфликт Махно с Советской властью как отражение борьбы «вольной трудовой коммуны… свободного крестьянства с государственниками-большевиками» и приняли сторону Махно. В августе 1919 г. в махновский лагерь прибыл лидер «набатовцев» – известный анархист Волин (В. М. Эйхенбаум), который стал председателем махновского «Военно-революционного совета». Теперь «набатовцы» в полном смысле превратились в партию махновщины, а махновцы начали открытую борьбу с Советской властью.

В июле 1919 г. в район расположения махновских отрядов вошли уцелевшие григорьевцы. После переговоров Махно и Григорьева последовало решение об объединении махновских и григорьевских отрядов. А через несколько дней Григорьев был убит махновцами.

Бывший член махновского штаба Алексей Чубенко, арестованный впоследствии ГПУ, описывал это событие так. Рядовые махновцы были недовольны союзом с Григорьевым, которого они обвиняли в связи с деникинцами, и требовали, чтобы Махно покончил с этим контрреволюционером. 27 июля в селе Сентове Херсонской губернии (близ Александрии) на съезде повстанцев Чубенко выступил с обвинениями в адрес Григорьева.

«Сначала я ему сказал, – показал Чубенко в ГПУ, – что он поощряет буржуазию… Затем я ему напомнил, что он оставил у одного помещика пулемет, два ящика патронов, несколько винтовок и 60 пар черных суконных брюк… Потом я ему еще сказал, что он действительно союзник Деникина и не хотел наступать на Плетеный Ташлык, так как там были шкуровцы… Григорьев стал отрицать, я ему в ответ: «А кто же и к кому приезжали офицеры, которых Махно расстрелял?» Как только я это сказал, то Григорьев схватился за револьвер, но я, будучи наготове, выстрелил в упор в него… Григорьев крикнул: «Ой батько, батько!» Махно крикнул: «Бей атамана!» Григорьев выбежал из помещения, а я за ним и все время стрелял ему в спину. Он выскочил на двор и упал. Я тогда его добил. Телохранитель Григорьева выхватил маузер и хотел убить Махно, но Колесник стоял около него и схватил его за маузер… Махно в это время забежал сзади телохранителя и начал стрелять в него».

После убийства Григорьева Махно распорядился оцепить и разоружить войска Григорьева, которые в основной своей массе затем присоединились к махновцам.

Петлюровщина, махновщина, григорьевщина и другие антисоветские движения лета 1919 г. крайне обостряли политическую обстановку в стране и подрывали тыл Красной Армии. Части Красной Армии в таких условиях вынуждены были отступить с украинской территории. 31 августа 1919 г. петлюровцы заняли Киев, но подошедшие деникинцы выбросили их из города. Украина оказалась во власти злейшего врага украинского и русского народов – Деникина.

Борьба с вражеским подпольем на Украине

Борьба с тайной подрывной, шпионской, диверсионной и террористической работой вражеских элементов в тылу Советской Украины требовала создания специальных органов. Их организацией Украинское советское правительство вплотную занялось в конце 1918 г., тотчас же после свержения гетманщины и восстановления Советской власти. Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и ее работа в Советской России послужили примером для образования органов борьбы с контрреволюцией на Украине.

Впервые чрезвычайные комиссии стали возникать здесь по решениям местных военно-революционных комитетов. Например, в м. Почепе, освобожденном от гетманцев, уже в августе 1918 г. начала свою деятельность чрезвычайная комиссия, которая в ноябре, после занятия советскими войсками г. Клинцы, была преобразована в Черниговскую губернскую чрезвычайную комиссию. Такие же комиссии создавались в отдельных уездах, районах и даже волостях Харьковской губернии. В Одессе после освобождения города чрезвычайная комиссия была сразу же образована из членов группы большевистской «контрразведки», созданной во время немецкой оккупации для борьбы с провокаторами и собирания сведений, необходимых подпольной организации.

28 ноября 1918 г. Временное рабоче-крестьянское правительство Украины приняло декрет «Об организации власти на местах» и определило в нем, что при военно-революционных комитетах на местах должны образовываться отделы по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем.

3 декабря 1918 г. правительство утвердило декрет «Об организации Всеукраинской Чрезвычайной комиссии», которым был создан централизованный аппарат государственной безопасности на Украине. Декрет регламентировал порядок образования ВУЧК, губернских и уездных чрезвычайных комиссий, их права и компетенцию, взаимоотношения с органами НКВД и НКЮ. В сущности, декрет повторял «Положение о чрезвычайных комиссиях», действовавшее в Советской России.

Как известно, в Советской России, согласно «Положению о ВЧК» от 17 февраля 1919 г., право вынесения приговоров по всем делам, возникающим в чрезвычайных комиссиях, было возложено на революционные трибуналы, и лишь в местностях, объявленных на военном положении, чрезвычайные комиссии сохранили право непосредственной расправы с виновниками особо опасных преступлений. В условиях украинской действительности эти правила ограничивали средства борьбы с врагом, прибегавшим к особо острым формам вооруженных выступлений и политического бандитизма. Поэтому 20 февраля 1919 г. Всеукраинский ЦИК постановил предоставить чрезвычайным комиссиям Украины по любым делам особой важности, требующим «безотлагательного решения», право «самостоятельно выносить приговоры», доводя об этом в каждом отдельном случае до сведения революционных трибуналов.

В целях достижения единства действий в борьбе с контрреволюцией Украинское правительство постановило, чтобы местные чекистские органы руководствовались в своей работе указаниями и инструкциями ВЧК.

Первым председателем Всеукраинской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией был профессиональный революционер, большевик с 1899 г., член ЦК КП(б)У И. И. Шварц (Товарищ Семен). В апреле 1919 г. на Украину был командирован член коллегии ВЧК М. Я. Лацис с группой работников для помощи в организации чекистского аппарата. Согласно постановлению Украинского правительства, М. Я. Лацис сменил И. И. Шварца и был назначен председателем ВУЧК.

Сложная обстановка требовала скорейшей организации чекистского аппарата на Украине, а от его работников – большого напряжения сил, преданности и добросовестности в работе. Всероссийская чрезвычайная комиссия оказывала братскую помощь в организации и налаживании украинского чекистского аппарата, посылала туда своих сотрудников, брала на себя значительную часть работы. И все же подготовленных, знающих дело кадров не хватало, нередко в аппарат проникали случайные люди.

Весной 1919 г. В. И. Ленину стало известно о непорядках в украинском чекистском аппарате. В связи с этим 4 июня он писал М. Я. Лацису: «Каменев говорит – и заявляет, что несколько виднейших чекистов подтверждают, – что на Украине Чека принесли тьму зла, будучи созданы слишком рано и впустив в себя массу примазавшихся.

Надо построже проверить состав, – надеюсь, Дзержинский отсюда Вам в этом поможет. Надо подтянуть во что бы то ни стало чекистов и выгнать примазавшихся.

При удобной оказии сообщите мне подробнее о чистке состава Чека на Украине, об итогах работы».

Выполняя эти указания В. И. Ленина, партийные и советские органы Украины провели проверку чекистского аппарата и навели в нем порядок.

30 мая ВУЦИК утвердил новое «Положение о Всеукраинской и местных чрезвычайных комиссиях». ВУЧК стала органом Народного комиссариата внутренних дел, работающим на правах одного из его отделов. Усиливался контроль исполкомов Советов над местными чрезвычайными комиссиями. Исполкомы получили право приостанавливать исполнение постановлений местных чрезвычайных комиссий до их санкции вышестоящим органом ЧК и во всех случаях по своему усмотрению передавать дела, находившиеся в ЧК, судебным и обычным следственным учреждениям. «Положение» определило компетенцию чрезвычайных комиссий и регламентировало права Народного комиссариата юстиции и его органов на местах по надзору за расследованием и рассмотрением дел в ЧК.

Украинские чекисты направили свои силы главным образом на борьбу против наиболее опасных в то время петлюровских подпольных организаций, руководивших многочисленными бандами. Партия украинских «незалежников» была объявлена партией контрреволюции. Чрезвычайные комиссии закрыли ряд печатных органов этих заговорщиков и приняли другие административные меры к подавлению их антисоветской деятельности. Большая работа велась по разоблачению агентуры, засылавшейся в советский тыл главным штабом петлюровской армии и деникинцами.

Вот несколько фактов.

30 марта 1919 г. на фронте под Коростенем красноармейцы задержали двух подозрительных лиц, пробиравшихся в советский тыл. Один из них вначале назвался Василием Янцевичем, а во время допроса в Особом отделе 1-й украинской советской армии сознался, что в действительности он Антон Андриенко и является агентом разведки главного штаба петлюровской армии, посланным для связи с киевскими подпольщиками. Андриенко сообщил, что ему известны конспиративные квартиры, куда обычно приходят агенты петлюровской разведки за шпионскими сведениями, и согласился помочь раскрыть подпольные организации. Начальник Особого отдела Ф. Т. Фомин поручил сотруднику отдела Суярко пойти с Андриенко на конспиративные квартиры. На первой из них, по Трехсвятительской улице, в доме профессора Яхонтова, Андриенко и Суярко встретились с петлюровской резиденткой Ксенией Сперанской. Как было условлено заранее, Андриенко предъявил Сперанской полотняное петлюровское удостоверение, спрятанное в свежеиспеченном хлебе, и представил Суярко сослуживцем по работе в контрразведке. Суярко хорошо сыграл свою роль. Сперанская проинформировала его о военно-политическом положении в Киеве и сообщила важные шпионские сведения. Она указала и источники информации. Резидентку тут же арестовали. По дороге в Особый отдел она пыталась выбросить находившиеся при ней записи. Но разорванные клочки были собраны, склеены и послужили серьезной уликой. Сперанской пришлось рассказать о гнезде петлюровских шпионов и заговорщиков в Киеве. Были арестованы бывший редактор петлюровской газеты «Трибуна» доктор Бийский, делопроизводитель отдела всеобщего военного обучения Павловский и другие. Бийский занимал видное положение в петлюровском движении, имел связи с Петлюрой, направляв диверсантов в Черниговский уезд для разрушения железнодорожных путей и телеграфных линий. Павловский поставлял петлюровцам шпионские военные сведения. Таким же способом чекисты-особисты арестовали ряд других заговорщиков.

В августе 1919 г. Секретный отдел ВУЧК раскрыл в столице. Украины петлюровскую подпольную группу, готовившую государственный переворот и захват власти. Чекисты получили сведения о том, что в одном из домов по Миллионной улице состоялось заседание этой организации под председательством студента, назвавшегося Назаром Стодоля[41]. Петлюровцам удалось завербовать одного из советских командиров. Этот предатель обязался предоставить в распоряжение заговорщиков солдат, настроенных «против коммуны». В вооруженном выступлении заговорщиков должны были участвовать кулаки киевского пригородного села Веприки (ими руководил кулак Г. Р. Квасец) и петлюровские банды, действовавшие недалеко от города. Подготовка, как стало известно Чрезвычайной комиссии, зашла так далеко, что Назар Стодоля поспешил выехать в Жмеринку, чтобы оттуда пробраться в штаб Петлюры, проинформировать его и получить инструкции. Группа предполагала после переворота удерживать власть в Киеве до прихода «правительства Директории».

Медлить было нельзя, и чекисты приступили к ликвидации петлюровской группы. У арестованных обнаружили компрометирующие их письма, полевые карты, винтовки и другое оружие. Из писем выяснилось, что заговорщики находились в тесной связи с бандами Зеленого, Ангела, Соколовского. В одном из захваченных при обыске документов – приказе главного штаба петлюровских войск на имя «атамана повстанческих войск на Черниговщине» Ангела – излагался план действий петлюровских банд в поддержку готовившегося в Киеве переворота. Одновременно с выступлением внутри города планировался захват бандами населенных пунктов, которые нужно было удерживать до соединения с мятежниками из Киева. Лишь своевременная ликвидация заговора сорвала эти планы.

В ряде случаев партийные, комсомольские организации и отдельные коммунисты самостоятельно раскрывали контрреволюционные подпольные группы. Так, например, в ночь на 29 марта 1919 г. на вокзале Конотопа был задержан подозрительный человек. При обыске у него нашли документы, свидетельствовавшие о том, что он состоит в конотопской подпольной петлюровской организации. Заговорщики готовились к вооруженному выступлению против Советской власти, назначенному на 6 часов утра 30 марта. Коммунистическая организация Конотопа немедленно мобилизовала все свои силы, образовала Чрезвычайный военный штаб и приступила к ликвидации готовившегося восстания. Заговорщиков арестовали до начала выступления.

В другом случае благодаря бдительности членов коммунистической ячейки села Ивашкова Городиянского уезда в июле – августе 1919 г. был раскрыт кулацкий заговор в Черниговской губернии.

Накануне этих событий в Городнянском уезде происходили беспорядки, вызванные кулацкой агитацией против объявленной мобилизации в Красную Армию. 27 июня 1919 г. в селе Хриповка (в 3 верстах от уездного города) собралось около 500 человек, отказавшихся от явки на мобилизацию. Верховодили среди них кулаки, подстрекавшие молодежь пойти в город и разогнать исполком. Появилось оружие, доставленное кулаками из Тупичевской волости. Бунтовщиков возглавил местный житель, бывший офицер Онищенко. Село Хриповка превратилось в военный лагерь. На всех дорогах были выставлены заставы. Как только стало известно о готовящемся нападении на уездный город, Городнянский исполком и уездная коммунистическая партийная организация мобилизовали отряд (60 человек пехоты и 20 конников), который под командованием председателя исполкома направился в Хриповку. Беспорядки были ликвидированы без кровопролития. Новобранцы явились на мобилизацию. Однако сами события говорили о том, что в уезде действует контрреволюционная организация.

В августе члены коммунистической ячейки села Ивашкова стали замечать, что у местного кулака Павла Шика по вечерам собираются какие-то подозрительные личности. Однажды, когда к Шику зашли трое неизвестных (об этом рассказали коммунистам сельские бедняки), члены ячейки решили задержать их. Окружили хату кулака, зашли в нее и обнаружили там какого-то «доктора» из села Тереховка, бывшего подпоручика царской армии П. Е. Тищенко (из села Выхвостово), бывшего гимназиста гайдамака А. Н. Гвинтовку (из Городни) и сына черниговского священника Величковского. У задержанных оказались списки членов антисоветской подпольной организации, два револьвера, бомбы. В списках членов антисоветской группы значились исключительно кулаки. Эта группа являлась частью черниговской губернской подпольной организации деникинского толка, руководимой полковником И. Г. Пикусом.

О раскрытии антисоветской группы коммунисты сообщили в уездный исполком, откуда тотчас же прибыли председатель исполкома Черноус и несколько милиционеров. Черноус лично занялся расследованием. Задержанный «доктор» отказался назвать свою фамилию, но заявил, что он из Чернигова. Черноус решил выехать вместе с «доктором» в Чернигов. Когда подвода проезжала болото между Тереховкой и Ивашковкой, «доктор» неожиданно вырвал у Черноуса винтовку, пытался застрелить его и бросился бежать на болото. Милиционеры открыли огонь, заговорщик был смертельно ранен и вскоре скончался. В ожидании, пока прибудут оповещенные работники Черниговской губернской чрезвычайной комиссии, Черноус вызвал в Ивашково на помощь членов соседних сельских комячеек и продолжал расследование. Один из жителей села явился к Черноусу и сообщил, что его склоняли к вступлению в контрреволюционную организацию, и помог раскрыть дело.

Черниговская губернская чрезвычайная комиссия расследовала все обстоятельства заговора, который имел своей целью способствовать наступлению деникинских войск. Как оказалось, тупичевской волостной контрреволюционной организацией, в которую входила и ивашковская, руководил студент-медик Карл Лайкс-Шантель из Чернигова: тот самый «доктор», который был убит при попытке к бегству. Этот студент под предлогом занятий медицинской практикой поселился в селе Тереховка Черниговского уезда, откуда разъезжал по селам и создавал повстанческие группы из недовольных Советской властью кулацких элементов. Ему удалось сколотить такие группы в Городне, Ивашкове, Куликове, Тупичевке, Выхвостове, Хриповке, Петрушине, Репках, Звеничеве, Сидневе, Тереховке, на хуторе Глебовка. Ближайшими помощниками Лайкса-Шантеля являлись: бывший офицер (убийца уездного военкома) Н. М. Панченко из Чернигова, кулак Н. К. Ковбаса с хутора Глебовка, кулак С. Д. Кашко из села Ку-ликовка, сын священника М. А. Митропольскнй из села Тупичевка, бывший офицер П. Е. Тищенко из села Выхвостово, кулак П. Я. Шик из села Ивашково, бывший офицер Онищенко, руководивший бунтом мобилизованных в селе Хриповка, гимназист А. Н. Гвинтовка из Городни, кулак Ф. И. Качный из села Ивашково, кулак А. Довгопол из села Тупичевка. Бунт мобилизованных в селе Хриповка 27 июня был одним из результатов «работы» этой организации.

Черниговская губернская чрезвычайная комиссия изъяла у арестованных много оружия и боеприпасов. В крыше сарая кулака Качного в селе Ивашково чекисты нашли список лиц, которых бандиты, планируя захват Чернигова, намеревались убить. Около 40 активных участников заговора были преданы суду чрезвычайной сессии губернского революционного трибунала и сурово наказаны.

Немало пришлось чекистам бороться и с остатками черносотенных, белогвардейских и монархических организаций, свивших свои гнезда на Украине в период немецкой оккупации и гетманщины.

В 1919 г. в Киеве совместными усилиями ВЧК и ВУЧК были раскрыты две нелегальные монархические группы, существовавшие здесь с 1918 г. Во главе одной из них стоял некий Крылов. Обманным путем, под фамилией Чернявский, он проник в большевистскую партию, служил в советском военном учреждении и передавал своему контрреволюционному центру в Москву секретные военные сведения. Крылова арестовали в момент, когда он готовил очередное шпионское донесение. Вскоре была ликвидирована и белогвардейская организация князя Касаткина-Ростовского. Среди арестованных монархистов находились: бывший гвардейский поручик помещик Власов, бывший царский следователь Чекмарев, штаб-ротмистр Милобенный. Киевские монархистские организации сыграли зловещую роль в борьбе с так называемым куреневским выступлением кулаков.

В ряде сел неподалеку от Киева в марте – апреле 1919 г. происходили кулацкие волнения. Среди крестьян здесь действовали и петлюровские, и черносотенно-монархистские агенты, распространявшие нелепые слухи о «коммуниях», о «комиссарах», о «преследовании» православной церкви и т. д. Вражеские агитаторы подбивали крестьян к наступлению на Киев. В то время вокруг Киева действовали вооруженные банды Струка и Батрака, которые убивали сельских советских активистов, учиняли погромы.

9 апреля в Киеве был образован оперативный штаб для борьбы с антисоветскими выступлениями. Во главе штаба стояли командующий корпусом войск ВУЧК Ф. И. Николаенко и председатель Киевской губчека И. 3. Сорин. В тот же день небольшой конный отряд чекистов во главе с Ф. И. Николаенко и командиром батальона М. Финкельштейном двинулся в район Куреневка – Новопетровка, где находились банды. Бандиты выслали навстречу советскому отряду своих гонцов с предложением начать «переговоры». Николаенко и Финкельштейн бесстрашно отправились к мятежникам. Однако бандиты и не думали вести переговоры: они зверски убили мужественных чекистов.

10 апреля толпы вооруженных кулаков и их сторонников сосредоточились в предместье Киева – Куреневке. Многие шли с мешками в надежде поживиться при грабеже города. В толпу втерлись и городские громилы, хулиганы, уголовники. Здесь шныряли и агитаторы монархических организаций, которые подстрекали толпу к погрому, к нападению на город под лозунгом «За веру православную!». Озверевшая толпа принялась разбивать и грабить лавки на базаре, убивать ни в чем не повинных обывателей. Бандиты загнали в захваченное ими помещение районной милиции около 150 человек и открыли по ним стрельбу через окна. Было убито 15 человек, в том числе женщины и дети. Двинувшись затем через Подол на Киев, бандиты обложили казармы 1-го украинского запасного полка, вступили в перестрелку с красноармейцами, напали на городской банк и телеграф, подожгли ряд домов на Подоле.

Советские и партийные организации города решительно выступили против погромщиков. Председатель ВУЦИК Г. И. Петровский, председатель губисполкома А. С. Бубнов, наркомвнудел УССР К. Е. Ворошилов вместе с рабочими и чекистскими отрядами лично участвовали в борьбе с бандитами. Нарком по военным делам Н. И. Подвойский обратился к населению с воззванием, в котором заявил: «Куреневка последнее время явилась притоном бандитов, выпущенных петлюровцами из Лукьяновской тюрьмы. К этим профессиональным громилам примкнули заведомые контрреволюционеры и кулаки. Одни шли ради грабежа, другие для борьбы с Советской властью. И те и другие скрыли свои настоящие цели под маской выступления «за веру»… Заявляю, что Красная Армия не даст себя обмануть… Она знает, что не за веру, а против трудящегося народа идут погромщики, бандиты и контрреволюционеры. Пусть же они не ждут пощады!».

В начавшихся боях советские отряды нанесли поражение бандитам как на подступах к Киеву, так и в самом городе. Банда Батрака была разгромлена, наступление банды Струка на Днепре отбито. Мужество и героизм проявили чекисты, участвовавшие в боях с бандитами. Председатель губчека И. 3. Сорин, несмотря на два ранения, продолжал руководить боем. К вечеру 10 апреля бандиты повсюду были разбиты, их выступление подавлено.

Чекисты арестовали и расстреляли несколько главарей и организаторов погромного выступления. Это были: руководитель киевского отделения монархистского «Союза русского народа» бывший генерал Петров; княгиня Урусова; известный черносотенец доктор М. Котленко – участник расправы над Ф. И. Николаенко; штабс-капитан М. Бородинский, задержанный в момент распространения погромных прокламаций; монархист В. Соколов, пойманный с винтовкой в руках; бывший чиновник особых поручений при царском министерстве внутренних дел И. П. Шкотт. Всего было арестовано около 150 человек. Крестьян – рядовых участников беспорядков, признавших свою вину, освободили из-под ареста.

Важным направлением чекистской работы на Украине была борьба с подрывной и шпионской деятельностью разведок и дипломатических служб империалистических держав и их агентуры.

В 1919 г., после поражения Германии, главная роль в подрывной деятельности империалистических сил против Советской страны, в том числе и на Украине, перешла к дипломатическим заговорщикам и разведчикам стран Антанты. Хотя Украина по существовавшему между империалистическими хищниками разделу входила в «сферу влияния» Франции, здесь действовали подрывные и шпионские организации не только Франции, но и США, Англии, разведывательные службы пограничных «буферных» государств, особенно польская разведка Пилсудского.

В ряде случаев чекисты производили осмотр помещений иностранных миссий, где укрывались заведомые шпионы и заговорщики. В городе Николаеве, например, чекисты обнаружили в английском консульстве документы, свидетельствовавшие о связях английских дипломатических представителей с генералом Деникиным, о помощи, которую правительства стран Антанты оказывали белогвардейцам. В шведском «нейтральном» консульстве, взявшем на себя защиту интересов французских и английских подданных, чекисты нашли шпионские документы и конфисковали много оружия.

Учитывая огромный вред, наносимый стране подрывными действиями иностранных империалистов, в июне 1919 г. ЦК КП(б)У образовал «Особое совещание» по борьбе с подрывной деятельностью на Украине международного империализма. В состав этого «Совещания» входили секретарь ЦК КП(б)У, председатель Совета Народных Комиссаров, председатель ВУЧК и народный комиссар по иностранным делам. «Особое совещание» решило изолировать на время гражданской войны иностранных подданных тех государств, которые участвовали в интервенции. ВУЧК энергично выполняла эту работу.

Основной польской контрреволюционной организацией в советском тылу была «Польска организация войскова» («ПОВ»), возникшая в 1917 г., она имела большие запасы оружия, спрятанного при ликвидации польских легионов.

Ее лидеры мечтали об отторжении в пользу Польши западных земель Советской страны (белорусских, украинских, русских). На Украине они поддерживали петлюровщину, не гнушались помогать и всякому иному антисоветскому движению, любым авантюристам, способным нанести вред государству рабочих и крестьян. Польская разведывательная служба активно занималась шпионажем на советской территории.

В 1919 г. ВУЧК раскрыла в Киеве ответвления польской центральной разведывательной и подрывной организации. Вот как была ликвидирована одна из групп этой организации. В Киеве на Рейтарской улице помещалась столовая, которую посещали студенты киевских высших учебных заведений, преимущественно польского происхождения. Чекисты обратили внимание на то, что в столовой вечерами происходят какие-то таинственные сборы. Чекисты проникли в столовую и произвели там обыск. Здесь были найдены шапирограф и заготовки для печатания антисоветских прокламаций.

Расследование показало, что задержанные студенты являются членами антисоветской польской молодежной группы, примыкающей к «ПОВ». Они пропагандировали буржуазно-националистические и антисоветские идеи среди польской молодежи, занимались шпионажем и поддерживали отношения с украинскими и русскими антисоветскими организациями «для борьбы с уничтожающей силой большевизма». Руководители группы – сынки польских дворян Марьян Непраш, Петр Борковский, Иосиф Керницкий, Тадеуш Савицкий и Карл Басинский – были наказаны.

Одной из задач чекистов было пресечение дезорганизаторской деятельности махновцев и примкнувших к ним анархистов и уголовных элементов.

В 1919 г., после того как Махно оставил фронт борьбы с деникинцами, ВУЧК произвела расследование преступлений штаба бригады Махно на Южном фронте и арестовала начальника штаба Озерова и ряд других махновцев. Расследование показало, что их дезорганизаторская работа привела к разложению бригады, благодаря чему деникинцы прорвали фронт как раз на участке махновцев, зашли им в тыл и нарушили связи между частями Красной Армии. Судебный процесс по делу членов махновского штаба происходил в Чрезвычайном военно-революционном трибунале Донецкого бассейна в Харькове. Подсудимые были признаны виновными и приговорены к высшей мере наказания.

Конец стрекопытовщины

В конце января 1919 г. в Гомель, незадолго до того освобожденный от немецкой оккупации, прибыла 2-я (Тульская) бригада 8-й стрелковой дивизии Красной Армии (в составе 67-го и 68-го полков), передислоцированная сюда в связи с военными действиями против петлюровцев. Положение в городе в это время было весьма напряженное. Советская власть находилась в стадии организации. Повсюду действовала вражеская агентура. Нелегально существовал антисоветский «Полесский повстанческий комитет», готовивший восстание. Некоторые командиры бригады поддались на вражескую агитацию и вступили в этот комитет. Среди них были начальник хозяйственной части Стрекопытов (в прошлом офицер), бывший полковник Стенин, командир 68-го полка Мачигин и другие.

18 марта бригада получила приказ отправиться на фронт, и 20-го ее части повели наступление на Овруч, но, не выдержав вражеского артиллерийского огня, отступили. В то же время некоторые подразделения, особенно разложившийся 1-й батальон 67-го полка, вообще отказались занять боевые позиции и начали митинговать. Они решили бросить фронт, возвратиться в Гомель, а оттуда – по домам, в Тульскую губернию.

Выступление, таким образом, вначале выглядело как протест преобладавших в бригаде мелкобуржуазных крестьянских элементов, выражавших недовольство тяготами гражданской войны – мобилизацией, нехваткой продовольствия и обмундирования и другими трудностями. Но этим немедленно воспользовались контрреволюционеры.

Когда бросившие фронт красноармейцы в ночь на 24 марта прибыли на станцию Гомель-Полесский, здесь их встретили вожаки контрреволюционного «Полесского повстанческого комитета» и изменившие воинскому долгу командиры. Недовольную массу разложившихся красноармейцев контрреволюционеры направили против Советской власти.

Между тем городские партийные и советские организации готовили отпор мятежникам. Был образован военно-революционный штаб в составе председателя ревкома С. Комиссарова, председателя Чрезвычайной комиссии И. Ланге, редактора газеты «Известия ревкома» Н. С. Билецкого (Езерского), чекиста Я. Фрида и Гулло. Коммунисты и советские активисты заняли боевые позиции. Дали знать о событиях в губернский центр. Вооруженных защитников города, однако, было мало. Они не могли оказать длительного сопротивления взбунтовавшимся солдатам бригады, которыми командовали офицеры.

Со станции мятежники повели наступление на город, захватили тюрьму и освободили около 400 заключенных, главным образом уголовников. Вскоре в их руках оказалась значительная часть города. Лишь гостиница «Савой», превращенная в опорную базу сопротивления, здание ЧК и телефонная станция все еще оставались в руках защитников города.

Утром 25 марта мятежники начали обстрел из артиллерийских орудий и миномета гостиницы «Савой». Положение осажденных стало катастрофическим. Они вынуждены были вступить в переговоры с мятежниками. Последние согласились отпустить по домам всех 65 человек, находившихся в «Савое». Но когда коммунисты сложили оружие, контрреволюционеры, вопреки обещанию, задержали ответственных работников и, избив, отправили их в тюрьму. Вскоре власть в городе повсеместно перешла к вооруженным мятежникам.

«Полесский повстанческий комитет» и военное командование мятежников выпустили несколько воззваний к населению города и уезда. В одном из воззваний они так сформулировали цели и лозунги своего движения: «1. Вся власть Учредительному собранию. 2. Сочетание частной и государственной инициативы в области торговли и промышленности… 3. Железные законы об охране труда. 4. Проведение в жизнь гражданских свобод. 5. Земля – народу. 6. Вступление Русской республики в лигу народов». В «Приказе № 1 по гарнизону г. Гомеля» от 26 марта было сказано: «С сего дня в городе и уезде объявляется свободная торговля всеми товарами».

Таким образом, мятежники пытались изобразить контрреволюционное выступление в Гомеле как «демократическое» движение. Но оно фактически вылилось в белогвардейский мятеж, руководимый бывшими царскими офицерами, и тотчас же привело к установлению личной диктатуры руководителя переворота Стрекопытова.

Население города и уезда, видя контрреволюционное существо выступления, не поддержало мятежников. Лишь незначительные группы бывших офицеров, чиновников и несколько советских служащих примкнули к ним.

Назначенный Стрекопытовым комендант города – бывший полковник Степин – в первый же день издал приказ, в котором говорилось: «Лица, коим известно местопребывание скрывшихся большевистских комиссаров и коммунистов, а также и домовладельцы, где они проживают, должны немедленно донести мне. Виновные в укрывательстве будут караться по всей строгости осадного положения». Этот приказ послужил как бы сигналом к началу белого террора. Участник событий, бывший председатель упродкома В. Селиванов, впоследствии рассказывал: «По Замковой улице и по другим прилегающим улицам к станции начался поголовный грабеж населения. В домах забирали все, что было ценным. На улицах раздевали встречавшихся частных граждан. В советских учреждениях разбивали несгораемые кассы, забирали денежные знаки, рвали и сжигали дела, нагружали продовольствие из складов упродкома и райсоюза и отправляли на Полесскую станцию… В городе творилась такая вакханалия, которую может себе представить только переживший эту «историю»».

26 марта стрекопытовцы отобрали в тюрьме группу ответственных работников города и увезли их на Полесский вокзал. Судьба их до подавления мятежа оставалась неизвестной.

Между тем на помощь Гомелю с разных сторон шли отряды трудящихся и части Красной Армии: партийные дружины коммунистов из Могилева, Бобруйска, курсанты Могилевских командных курсов, отряд из Смоленска, крестьянский отряд из Почепа, части Брянской дивизии.

В ночь на 29 марта стрекопытовцы вынуждены были оставить Гомель. Когда курсанты Могилевских курсов заняли станцию Гомель-Полесский, они обнаружили в «вагоне смерти» изуродованные трупы 14 ответственных работников города. Мятежники зарубили и замучили председателя ревкома С. Комиссарова, председателя Чрезвычайной комиссии И. Ланге, редактора газеты Н. Билецкого (Езерского), заведующего отделом юстиции Б. Ауэрбаха-Подгорного и других. Кроме того, 17 товарищей было убито в городе.

Из Гомеля стрекопытовцы отступили к Речице. Вскоре Красная Армия окончательно разгромила их. Часть мятежников и их главари (Стрекопытов, Степин и другие) бежали в Польшу, откуда перебрались в Эстонию. Там они вступили в армию Юденича, а после ее разгрома были интернированы. Ряд захваченных участников мятежа в Гомеле предстали перед судом.

Борьба с басмачеством

Бежав из Коканда после разгрома движения «Кокандской автономии», вожак басмачей[42] Иргаш обосновался неподалеку, в кишлаке Бечкир. Он превратил кишлак в крепость, перегруппировал здесь свои силы, устроил мастерские для изготовления боеприпасов, обложил окрестное население «налогами». Реакционное мусульманское духовенство, согласно старинному обычаю, с соблюдением религиозных церемоний, подняло этого разбойника на белой кошме как религиозного вождя, после чего он объявил себя «борцом за ислам», «защитником угнетенных», присвоил титул «амири муслимин» – «верховного предводителя воинства ислама» – и начал «священную войну» против Советской власти. Со всех сторон к нему стекались люди, которые становились басмачами.

Распространение басмачества объяснялось тем, что их ряды пополнялись малосознательными дехканами, находившимися под влиянием духовенства и баев. Это были люди, недовольные хозяйственными и политическими мероприятиями советских органов – запрещением торговли на базарах, монополизацией и конфискацией хлопка и т. п. Коренное население Туркестана нередко возмущалось также неправильным поведением некоторых представителей местных советских органов, в которые на первых порах проникали старые чиновники и другие лица, не изжившие еще колонизаторских привычек. Используя это недовольство, реакционное духовенство, возглавляемое панисламистской организацией «Улема», буржуазные националисты из пантюркистской организации «Иттихад ва таракки» («Единение и прогресс») и другие попытались поднять дехкан на борьбу под флагом «защиты ислама», «туркестанской автономии», «независимости» и подстрекали их к вступлению в отряды «борца за ислам» – Иргаша. Басмачей пытались превратить в политическую силу, направленную против рабоче-крестьянской власти.

В 1918–1919 гг. Советское правительство из-за военных действий с дутовскими бандами было практически лишено возможности непосредственно руководить советским строительством в Туркестане. Средством связи центра с краем были только телеграф и радио. Тем не менее правительство неоднократно указывало туркестанским работникам на необходимость установления правильных отношений с местным мусульманским населением. В телеграмме, посланной в апреле 1918 г. Народным комиссариатом по делам национальностей в Туркестан, говорилось: «Не отрицание автономии, а признание ее является очередной задачей Советской власти. Необходимо только автономию эту построить на базисе Советов на местах. Только таким путем может стать власть народной и родной для масс». На основе этих указаний V краевой съезд Советов, проходивший в апреле – мае 1918 г., провозгласил автономию Туркестана в составе РСФСР.

В органы краевой и местной власти стали привлекаться в большем, чем ранее, количестве местные кадры, постепенно исправлялись и ошибки хозяйственного порядка.

Принципиальные основы политики Советской власти в отношении местных национальностей были сформулированы в радиограмме ЦК РКП (б) от 10 июля 1919 г. на имя ЦИК Туркестанской республики и краевого комитета Коммунистической партии: «Необходимо широкое пропорциональное привлечение туркестанского туземного населения к государственной деятельности, без обязательной принадлежности к партии, удовлетворяясь тем, чтобы кандидатуры выдвигались мусульманскими рабочими организациями. Прекратить реквизицию мусульманского имущества без согласия краевых мусульманских организаций, избегать всяких трений, создающих антагонизм».

Между тем буржуазно-националистические элементы туркестанской реакции при поддержке международного империализма развертывали свою преступную работу все шире, ввергая отдельные слои населения края в кровавую борьбу с Советской властью.

Басмаческий вожак Иргаш постепенно захватил власть в сельской местности вокруг Коканда. Он совершал налеты на кишлаки, на русские селения, нападал на небольшие отряды красноармейцев, обычно легко уходя от преследования.

В 1918–1919 гг. в Фергане помимо банды Иргаша действовало еще около 40 банд (наиболее крупные из них Хал-ходжи, Махкам-ходжи, Рахманкула, Аман Палвана, Муэтдина). Вскоре среди басмачей выдвинулся Мадамин-бек (его полное имя – Мухаммед-Аминбек Ахметбеков), ранее служивший начальником уездной милиции в Маргелане. Летом 1918 г. он создал из подчиненных ему милиционеров-узбеков отряд басмачей. Поначалу тесно сотрудничая с Иргашем, Мадамин-бек после нескольких ссор отделился и начал самостоятельные действия. Замыслив стать во главе басмаческого движения в Фергане, он ввел в отряде строгую дисциплину. К нему потянулись и русские белогвардейцы, которых он не только охотно принимал, но и назначал на командные посты.

В ноябре 1918 г. Мадамин-бек вместе со своим подручным, отчаянным головорезом и грабителем Хал-ходжой, повел свой отряд в 500–700 человек на русские поселки Благовещенское и Спасское, сея смерть и грабя поселенцев. Эти кровавые рейды вызвали стихийное движение крестьянской самообороны. В Благовещенском и Спасском возник отряд самообороны в 60 человек. Красноармейцы дали крестьянам несколько винтовок. Этим было положено начало организации «крестьянской армии».

Туркестанские власти, испытывая недостаток вооруженных сил, решили легализовать самооборону и предложили населению русских поселков «сорганизоваться в правильные отряды и избрать штаб».

Так, в конце 1918 г. официально была учреждена добровольная «крестьянская армия Ферганы». Ее задачей была защита от нападений басмачей.

«Крестьянская армия» строилась по территориальному принципу и включала в свой состав всех мужчин поселков в возрасте от 17 до 50 лет. Подчиняясь командующему Ферганским фронтом, получая от него вооружение и боеприпасы, «крестьянская армия» вместе с тем пользовалась значительной автономией. Ее командиры избирались; управлял армией выборный военный совет, в состав которого в качестве обязательного члена входил военком города Джалял-Абада.

Легализовав «крестьянскую армию», местные власти, несомненно, допустили ошибку. Подавляющее большинство ее участников являлись переселенцами, в свое время помещенными царским правительством на отобранных у коренного населения землях и превратившимися в кулаков. Хотя они и объявили себя сторонниками Советской власти, в силу своей социальной природы эти кулаки не были и не могли быть последовательными союзниками государства диктатуры пролетариата. Отряды «крестьянской армии» нередко притесняли и грабили коренное население. Такие действия усиливали недовольство местного населения, которое отождествляло ее с Красной Армией.

С введением на территории Туркестана экономической политики «военного коммунизма», затронувшей непосредственные интересы крестьянства, население русских поселков, в первую очередь кулачество, стало проявлять недовольство Советской властью. «Крестьянская армия» превратилась во враждебную силу, находившуюся в распоряжении кулацких заправил.

В мае 1919 г. «военный совет крестьянской армии» избрал командующим К. И. Монстрова, в прошлом конторского служащего, подрядчика, а с 1914 г. владельца земельного надела в Джалял-Абадском районе.

Тогда-то Мадамин-бек, прежде грабивший крестьянское население русских поселков, решил сговориться с кулацкой частью русской «крестьянской армии» для совместной борьбы против Советской власти и начал активно действовать в этом направлении. Несомненно, такой поворот был подсказан Мадамин-беку русскими белогвардейцами, с которыми он был связан. Монстров пошел навстречу Мадамин-беку.

25 июня 1919 г. состоялась их первая встреча, 10 июля – вторая. Они заключили тайное соглашение, по которому Мадамин-бек обязался не нападать на русские поселки, а Монстров – до 10 сентября не принимать участия в военных действиях против басмачей. Тогда же они обсудили и планы совместного выступления против Советской власти.

Об антисоветских замыслах Монстрова уже давно догадывались. Советское военное командование решило ликвидировать и разоружить «крестьянскую армию». Но Монстрову путем хитрого лавирования, а иногда и бегства от красноармейских частей, высланных против него, до поры до времени удавалось избегать открытого конфликта и разоружения.

Летом 1919 г. в Туркестане была введена хлебная монополия и объявлена продовольственная разверстка. От так называемой «советской ориентации» кулаков ничего не осталось. Они решительно выступили против продразверстки, 22 августа «военный совет крестьянской армии» принял решение, ставшее платформой кулацкого выступления. В нем были выдвинуты следующие требования: «Отстранение и перевыборы всех Советов, исполкомов и комитетов – лиц администрации Туркестанской республики на основании всеобщего, равного, прямого и тайного голосования с предоставлением мусульманам половины мест. Предоставление всем без исключения гражданам свободы труда, свободы торговли и передвижения и всех прочих гражданских свобод… упразднение… Особого отдела, чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией, политических комиссаров… Отмена хлебной монополии… Возвращение всех крестьян с политических фронтов в свои районы» и др. Эти требования кулаки грозили отстаивать «силой оружия». В сущности, это были обычные кулацкие требования ликвидации Советов и других органов диктатуры пролетариата, реставрации капиталистических отношений под видом восстановления свободы торговли. Своеобразие заключалось лишь в том, что кулацкие заправилы, являвшиеся, по сути, колонизаторскими элементами, попытались выступать не только от своего имени, но и от имени мусульманского населения.

На этом же заседании «военный совет крестьянской армии» поручил штабу выработать условия соединения с Мадамин-беком и просить того «представить данные о своей политической платформе». Мадамин-бек поспешил с ответом, в котором объявил, что он всецело присоединяется «к протоколу военного совета крестьянской армии от 22 августа 1919 г.». Свой ответ он подписал как «командующий Мусульманской белой гвардией».

1 сентября между Мадамином и Монстровым был заключен формальный договор о совместных действиях.

Объединенная банда русских кулаков и басмачей выросла в значительную силу. Командовали ею русские белогвардейские офицеры (например, генерал Муханов), присоединившиеся к восстанию. Недаром эти силы пытался включить в общероссийское контрреволюционное движение и Колчак, присвоивший Мадамин-беку чин полковника.

Начав крупное наступление, мятежники на первых порах заняли город Джалял-Абад, превращенный ими в центр движения, захватили Ош и к 18 сентября окружили и осадили 20-тысячной армией город Андижан.

Однако союз между кулаками и басмачами оказался непрочным. Басмачи отказывались воевать вместе с русскими кулаками, которые раньше притесняли их. Русские крестьяне колебались и не хотели драться с русскими рабочими, защищавшими Советскую власть.

23 сентября, разбитые частями Красной Армии под Андижаном, первыми бежали с поля боя басмачи киргизского манапа Хал-ходжи. Это бегство повлекло за собою отступление всей кулацко-басмаческой армии. 26 сентября советские войска заняли город Ош, 30 сентября – центр кулацкого восстания Джалял-Абад. Русские крестьяне стали разбегаться из мятежной армии по домам. «Крестьянская армия» разваливалась.

Мадамин-бек открыто высказывал недоверие и сомнение в боеспособности русских крестьян. Он объявил Монстрову о намерении расторгнуть заключенный между ними договор. Хотя Мадамин-бек тут же взял обратно свои слова, все же в «союзе» между Монстровым и Мадамин-беком образовалась трещина.

В дело вмешались английские агенты, заинтересованные в сохранении «союза» и развитии антисоветского движения. Бывший царский консул в Кашгаре Успенский, действовавший по поручению англичан, предложил создать так называемое «Временное ферганское правительство» и активизировать вооруженную борьбу с Советской властью. Переговоры между Успенским и Монстровым и Мадамин-беком закончились решением создать «правительство». Главою нового «правительства» и главнокомандующим стал Мадамин-бек. Монстров теперь довольствовался положением заместителя. В состав «правительства» были введены еще генерал Муханов (военный министр), бывший крупный торговец хлопком Хаким-джан Азизханов (министр финансов) и присяжный поверенный Ненсберг (министр внутренних дел и юстиции).

Начался второй тур кулацко-басмаческого движения. Теперь движение испытывало серьезный спад. Помимо уже указанных, причиной его стали и важные политические перемены, начавшиеся в Туркестане.

Осенью 1919 г. Красная Армия, разгромив банды Дутова, воссоединила Туркестанский край с центром. ЦК РКП (б) и Советское правительство получили наконец возможность непосредственно вмешаться в ход советского строительства в Туркестане.

8 октября 1919 г. ВЦИК и СНК РСФСР приняли постановление о создании Комиссии ВЦИК и СНК РСФСР по делам Туркестана (сокращенно Турккомиссия) в составе Ш. 3. Элиавы (председатель), М. В. Фрунзе, В. В. Куйбышева, Ф. И. Голощекина, Я. Э. Рудзутака, Г. И. Бокия. Комиссия была уполномочена представлять ВЦИК и СНК в пределах Туркестана. Этой же комиссии ЦК РКП (б) поручил осуществлять «высший партийный контроль и руководство от имени ЦК».

В ноябре В. И. Ленин счел нужным лично обратиться к коммунистам Туркестана. «Установление правильных отношений с народами Туркестана, – писал он им в известном письме, – имеет теперь для Российской Социалистической Федеративной Советской Республики значение, без преувеличения можно сказать, гигантское, всемирно-историческое.

Для всей Азии и для всех колоний мира, для тысяч и миллионов людей будет иметь практическое значение отношение Советской рабоче-крестьянской республики к слабым, доныне угнетавшимся народам.

Я очень прошу вас обратить на этот вопрос сугубое внимание, – приложить все усилия к тому, чтобы на примере, делом, установить товарищеские отношения к народам Туркестана, – доказать им делами искренность нашего желания искоренить все следы империализма великорусского для борьбы беззаветной с империализмом всемирным и с британским во главе его, – с величайшим доверием отнестись к нашей Туркестанской комиссии и строго соблюсти ее директивы, преподанные ей, в свою очередь, от ВЦИК именно в этом духе»

V Туркестанская краевая конференция Коммунистической партии, состоявшаяся 20–27 ноября, ответила В. И. Ленину: «Приступая к исправлению ошибок прошлого, мы торжественно обещаем Вам, дорогой товарищ, точно руководствоваться всеми указаниями ЦК РКП (б), строго соблюдая все его директивы, и выполнить великое дело освобождения Востока от гнета империализма, как бы это трудно ни было и каких бы жертв и усилий это ни стоило. Лучшим доказательством нашего искреннего желания выполнить это великое дело является наше твердое решение провести в жизнь все резолюции, принятые на данной краевой конференции, в которых красной нитью проводятся принципы самоопределяющегося начала туземных народов, правильного разрешения вопросов нашей национальной политики и в основу которых положено стремление вызвать к деятельности угнетенное местное коренное население и дать ему полную возможность свободного развития и строительства своей жизни».

Выполнение указаний Советского правительства по урегулированию отношений с коренным населением положительно сказалось на ходе борьбы с басмачеством.

Еще летом 1919 г. Туркестанский ЦИК объявил амнистию тем басмачам, которые добровольно прекратят бандитскую деятельность. Была создана Особая чрезвычайная комиссия ЦИК и СНК по борьбе с басмачеством (председателем ее был Сорокин), которая занялась проведением необходимых мер. Начался и процесс отрезвления среди басмачей. 31 января 1920 г. на сторону Советской власти перешли отряды Махкам-ходжи и Акбар Али в составе 600 вооруженных и 2 тысяч невооруженных басмачей, 2 февраля – отряд Парпи численностью 3 тысячи человек. Иргаш был убит своими сторонниками.

Мадамин-бек прилагал отчаянные усилия, чтобы сохранить боеспособность своей банды и укрепить басмаческое движение. Как председатель «Временного ферганского правительства» он проводил разные «реформы» на занятой территории. В декабре 1919 г. к нему прибыла афганская делегация. Она пыталась примирить Мадамин-бека с другими главарями басмачества, не желавшими ему подчиняться, создать между ними согласие, обещала помощь деньгами и оружием. Но тщетно. Все более обострялись отношения между кулацкой русской частью антисоветского «воинства» и мусульманской.

Наконец Монстров понял бесперспективность антисоветской позиции и «союза» с басмачами и решил тайно вступить в переговоры с Советской властью. 13 января 1920 г. через своего представителя Петра Боцана он заявил о намерении перейти на сторону Советов. Советские военные власти потребовали от него полной капитуляции.

Узнав о намерении Монстрова, Мадамин-бек в момент переговоров напал на его отряды. Монстров бежал. 17 января он явился в Джалял-Абад и сдался Советской власти, признав свою вину. Вслед за Монстровым из стана Мадамин-бека бежали и другие главари русских кулаков (Васильев, Боцан, Плотников и даже генерал Муханов). Они понесли заслуженное наказание по приговору революционного трибунала. Сдавшиеся рядовые отрядов Монстрова были амнистированы.

Ожесточенная борьба с бандами Мадамин-бека продолжалась до февраля 1920 г., когда наконец, потерпев решительное поражение в боях со 2-й Туркестанской советской стрелковой дивизией, Мадамин-бек объявил о признании им Советской власти и в марте начал переговоры о сдаче. Реввоенсовет Ферганского фронта обещал, что его отряд в случае сдачи будет зачислен па советскую службу в качестве самостоятельной войсковой единицы, входящей в тюркскую бригаду, 6 марта об этом было заключено соответствующее письменное соглашение.

* * *

1919 год стал годом решающих побед Советской власти над внутренней и внешней контрреволюцией. Были разгромлены мощные армии Колчака, Юденича, Деникина, а также войска интервентов на Севере, Западе и Юге страны. Ряд сокрушительных ударов получили силы мелкобуржуазной и националистической контрреволюции. В тылу сражающейся Красной Армии были вскрыты и уничтожены контрреволюционные организации, занимавшиеся подрывной деятельностью против Советской власти. Усилились колебания и разложение мелкобуржуазных политических партий. Советская страна вступила в завершающий этап гражданской войны.

Том второй

Глава 1. Полный разгром белогвардейщины

Освобождение советской территории от белогвардейцев и оккупантов

К началу 1920 г. советский народ одержал решающие победы над объединенными силами Антанты и внутренней контрреволюции.

В ноябре 1919 г. Красная Армия покончила с генералом Юденичем. Угроза, нависшая над Петроградом, колыбелью революции, была устранена.

В январе 1920 г. советские войска, поддержанные мощными народными восстаниями и ударами партизанских отрядов в тылу врага, ликвидировали под Красноярском остатки колчаковской армии. 7 марта красноармейские отряды вступили в Иркутск. Сибирь была очищена от колчаковцев и интервентов.

Красная Армия освободила Север России. Войска Антанты эвакуировались отсюда еще во второй половине 1919 г. К февралю 1920 г. было покончено и с белогвардейским режимом «генерал-губернатора Северной области» Миллера.

Одновременно Красная Армия очистила от остатков деникинцев Украину, а к марту – и Северный Кавказ.

Судорожно цеплялся за власть «главнокомандующий вооруженными силами Юга России». В поисках спасения Деникин призывал солдат бороться с Советской властью «до конца», обещал «широкую автономию» казакам, «землю крестьянству и трудовому казачеству», соглашался даже пойти на «демократизацию» своего режима. По указаниям генерала Хольмана – главы английской миссии при деникинском штабе – он образовал «новую», так называемую «южнорусскую власть». «Южнорусское правительство, – лживо возвещал Деникин в изданной 5 февраля 1920 г. декларации, – …стремится использовать демократическую государственность для проведения и осуществления в жизнь коренных экономических и социальных реформ в интересах народа и прежде всего трудящихся крестьян, казаков и рабочих». Председателем «Совета министров» Деникин назначил бывшего председателя «Особого совещания» П. М. Мельникова, министром землеустройства и земледелия – казачьего деятеля П. М. Агеева. Он даже включил в состав правительства министра без портфеля «социалиста» Н. В. Чайковского. Но все было тщетно. Народ не хотел поддерживать Деникина. Вся деятельность так называемого «Южнорусского правительства» ограничилась изданием упомянутой декларации. 22 марта 1920 г. Деникин передал командование «вооруженными силами России» генералу барону П. Н. Врангелю и уехал за границу.

Под влиянием разгрома войск контрреволюции и интервентов усилились революционные процессы в Закавказье. 27 апреля рабочие Баку подняли восстание против мусаватистского правления. Власть перешла в руки Временного революционного комитета Азербайджана. 28 апреля в Баку вошли советские войска.

В конце 1919 г. части Красной Армии под командованием М. В. Фрунзе перешли в наступление против английских и белогвардейских войск в Закаспийской области Туркестана. 6 февраля 1920 г. они заняли Красноводск – последний оплот интервентов в Закаспии.

О последних днях английской оккупации Закаспийской области известный уже нам член Директории Зимин писал: «Не проходило дня, чтобы британское командование не предъявляло все новых и новых требований; закулисные интриги и таинственные, не всегда понятные даже «первым лицам в государстве», мероприятия генерала Маллесона и капитана Тиг-Джонса заменились открытым нажимом на совесть и достоинство членов Директории. Дошло до того… что ко мне явился Дружкин и от имени высших представителей лондонского правительства предложил, ввиду предстоящей эвакуации британских войск из Закаспийской области, выехать вместе с ним и членом Директории Беловым через Персию и Индию в Лондон, причем генерал Маллесон за оказанные британскому правительству в тяжелый момент услуги гарантирует нам троим уплату 5 000 000 рублей золотом. И я принужден был сказать… только то, что отказываюсь от предложения, так как бессилен предпринять что бы то ни было, и чувствовал, что нравственная петля все туже и туже затягивается на моей шее».

В начале 1920 г. был ликвидирован и Семиреченский фронт против банд Анненкова и Бакича. Остатки их бежали на китайскую территорию.

В интервенционистские войска Антанты все глубже проникали коммунистические идеи Октября. Правительства стран Антанты вынуждены были отозвать своих солдат из Советской страны. 16 декабря 1919 г. на Лондонском совещании представителей США, Англии, Франции, Италии и Японии было решено прекратить дальнейшую помощь антисоветским «правительствам». Верховный Совет Антанты 16 января 1920 г. разрешил обмен товарами с Советской Россией, фактически положив конец ее блокаде.

С поражением Юденича, Колчака, Деникина, Миллера и войск иностранных интервентов на фронтах гражданской войны Советская страна получила наконец мирную передышку. С величайшим творческим подъемом советский народ начал мирную работу, приступил к восстановлению разрушенного народного хозяйства.

Но международные империалисты снова помешали налаживанию мирной жизни советского народа.

С конца 1919 и до апреля 1920 г. Советское правительство неоднократно обращалось к правительствам капиталистических стран с предложениями о мире. За исключением Эстонии, заключившей 2 февраля 1920 г. мир с Советским правительством, правящие круги буржуазных государств не отозвались на эти предложения. Объявив о снятии блокады Советской страны, правительства стран Антанты продолжали вмешательства в ее дела. Они изменили лишь методы интервенции, предпочитая теперь воевать руками русских контрреволюционеров и народов «буферных» государств. Правительства империалистических стран снабжали оружием и всеми другими средствами войны окопавшегося в Крыму последыша Деникина – барона Врангеля; то же самое они делали для Пилсудского в Польше, подстрекая ее на войну с Советской страной.

25 апреля 1920 г. польская армия начала наступление. Вместе с нею на украинскую землю пошли ее «союзники» – петлюровцы. 6 мая враги захватили столицу Украины Киев; в Белоруссии они заняли Минск. 6 июня в наступление перешли и войска Врангеля. Советская страна вновь была ввергнута в тяжелую войну. Резко активизировалась шпионская и подрывная деятельность агентов польской разведывательной службы и контрреволюционных подпольных организаций. В советском тылу участились поджоги военных складов, взрывы мостов, нападения бандитских групп. 9 мая в Москве был взорван склад артиллерийских снарядов. В течение одного месяца вражеские диверсанты уничтожили до 20 военных объектов. Особенно широкие масштабы подрывная деятельность приобрела на Украине и в Белоруссии. Советское правительство вынуждено было вновь перевести страну на военное положение.

Однако, как и в момент деникинского вторжения, народные массы, в том числе трудовое крестьянство, враждебно встретили новых пришельцев. За польскими войсками на Украину и в Белоруссию потянулись польские помещики и сахарозаводчики, намеревавшиеся восстановить свои имения и заводы. А за врангелевцами, как и раньше за деникинцами, следовал все тот же русский «помещичий шарабан».

25 мая 1920 г. врангелевское правительство опубликовало «земельный закон», в котором предусматривалось «принудительное отчуждение крупных земельных владений у владельцев». Но «земля, – гласил закон, – отчуждается не даром, а за выплату государством стоимости ее». Такая передача земли призвана была обеспечить переход ее «к настоящим прочным хозяевам, а не ко всякому падкому на дармовщину и чуждому земле человеку». Так за фразами о «принудительном отчуждении» скрывалась подлинная цель «закона» – удовлетворить бывших помещиков за счет крестьян, которые в течение 25 лет должны были ежегодно отдавать помещику одну пятую урожая.

Барон Пётр Николаевич Врангель (1878–1928) – русский военачальник, участник Русско-японской и Первой мировой войн, один из главных руководителей Белого движения в годы Гражданской войны. Главнокомандующий Русской армией в Крыму и Польше (1920)

Даже зажиточные крестьяне-середняки были недовольны этим законом. В деревнях процветали взяточничество, пьянство поставленных врангелевцами начальников – надзирателей, стражников, приставов, волостных старшин и тому подобных прихлебателей помещиков и кулаков. Крестьянство не верило в прочность врангелевского режима. Дезертирство и уклонение от службы в белой армии носили массовый характер. В Крыму и на других территориях, занятых врангелевцами, царил режим террора – начальники войсковых частей без суда и следствия вешали людей, подозреваемых в сочувствии большевикам.

Таким же было отношение трудящегося населения оккупированных районов и к польской шляхте. Характер войны с Польшей, стремившейся к аннексии исконных русских земель, вызвал подъем патриотизма. В. И. Ленин говорил, что «война с Польшей пробудила патриотические чувства даже среди мелкобуржуазных элементов, вовсе не пролетарских, вовсе не сочувствующих коммунизму, пе поддерживающих диктатуры пролетариата безусловное иногда, надо сказать, и вообще не поддерживающих ее…». Советское правительство привлекало на службу в армию всех, кто готов был стать на защиту родины в войне с Польшей. Так, 2 мая 1920 г. Реввоенсовет республики образовал при главнокомандующем «Особое совещание», в работе которого участвовали видные старые генералы – А. А. Брусилов (председатель), А. М. Зайончковский и другие.

Создавшаяся обстановка оказывала влияние и на поведение мелкобуржуазных партий и организаций. В мае 1920 г. группа членов ЦК партии левых эсеров призвала членов своей партии к борьбе против наступавших контрреволюционных сил врангелевцев и войск буржуазно-помещичьей Польши. От имени этой группы И. 3. Штейнберг обратился в ЦК РКП (б) с просьбой разрешить ей легальную деятельность. Просьба была удовлетворена, и в октябре 1920 г. возникло Центральное организационное бюро левых эсеров в составе И. 3. Штейнберга, Я. М. Фишмана, И. Ю. Бакалла, С. Ф. Рыбина и О. Л. Чижикова, провозгласившее лозунг всемерной поддержки Красной Армии и Советской власти в борьбе с вооруженной контрреволюцией. Бюро предложило всем членам левоэсеровской партии принять энергичное участие в работе советских учреждений и «не превращать своей работы в исключительно политический профессионализм партийной борьбы».

Революционные элементы мелкобуржуазных партий и даже целые партийные организации («Союз максималистов» в апреле 1920 г., социал-демократы интернационалисты в декабре 1919 г., Бунд в 1920 г. – марте 1921 г., революционные коммунисты в сентябре 1920 г., некоторые украинские социалистические партии, «советские анархисты») вступали в Коммунистическую партию.

Несомненно, подобные повороты в политике мелкобуржуазных партий играли положительную роль в жизни Советской страны. Органы ВЧК проводили гибкую линию в отношении мелкобуржуазных партий и неоднократно освобождали арестованных их членов, как только они давали подписку, что не будут преступными методами бороться против Советской власти. Так, например, Президиум ВЧК в июне 1920 г. освободил 34 левых эсера, которые обязались в дальнейшем не вести антисоветской работы. В отношении правых эсеров – членов группы «Народ» (Вольского) Политбюро ЦК РКП (б) 28 февраля 1920 г. приняло постановление: «Принять как директиву: члены меньшинства партии с.-р. не подлежат аресту». В случае необоснованного ареста этих лиц местными органами они освобождались ВЧК. 29 октября 1919 г. Уфимская губчека арестовала группу правых эсеров. Члены эсеровского комитета пожаловались В. И. Ленину. В проверке обоснованности ареста участвовал член коллегии ВЧК С. Г. Уралов, и 10 арестованных, оказавшихся членами группы «Народ», были освобождены.

Однако нередко члены мелкобуржуазных партий все же скатывались к контрреволюции. Даже члены Центрального левоэсеровского организационного бюро, выступившего с советской платформой, не всегда последовательно проводили ее в жизнь. Если некоторые из них продолжали эволюционировать в сторону сближения с большевиками (например, Я. М. Фишман, вступивший в Коммунистическую партию), то другие (к примеру, тот же И. 3. Штейнберг) впоследствии скатились в болото контрреволюции.

Героическими усилиями народа удалось изменить ход войны с Польшей и Врангелем в пользу Страны Советов. Тогда империалисты Антанты, обеспокоенные успехами Красной Армии, согласились на перемирие между Польшей и Советской Россией. Лидеры буржуазно-помещичьей Польши в ходе войны убедились в невозможности осуществить свои захватнические цели. 12 октября в Риге между Советской Россией и Советской Украиной, с одной стороны, и Польшей, с другой, был подписан договор о перемирии и прелиминарных условиях мира. 23 октября ВЦИК ратифицировал этот договор. Теперь можно было все силы бросить против Врангеля. 28 октября 1920 г. Южный фронт под командованием М. В. Фрунзе перешел в решительное наступление, которое к 16 ноября завершилось полным разгромом Врангеля и освобождением Крыма. Это была уже окончательная победа в гражданской войне, полный и решительный разгром белогвардейщины и иностранной интервенции.

Методы борьбы с контрреволюцией на заключительном этапе войны

Как только положение на фронтах гражданской войны улучшилось, Советское правительство и ВЧК вновь рассмотрели вопрос о методах борьбы с контрреволюцией.

В январе 1920 г. Ф. Э. Дзержинский внес в ЦК РКП (б) предложение о том, чтобы от имени ВЧК дать местным органам Чрезвычайной комиссии директиву о прекращении с 1 февраля применения высшей меры наказания (расстрела) и о передаче дел, по которым могло бы грозить такое наказание, в революционный трибунал. 13 января 1920 г. Политбюро ЦК РКП (б) постановило принять это предложение «с тем, чтобы приостановка расстрела была тем же приказом распространена и на ВЧК». Была избрана комиссия «для разработки формального приказа и подтверждения этого приказа от имени правительства в целом».

В изданном ВЧК приказе указывалось, что разгром Юденича, Колчака и Деникина, занятие Ростова, Новочеркасска и Красноярска создают новые условия борьбы с контрреволюцией и в корне подрывают надежды отдельных групп контрреволюционеров свергнуть Советскую власть путем заговоров, мятежей и террористической деятельности. Теперь можно было отказаться от применения к врагам Советской власти высшей меры наказания – расстрела, «отложить в сторону оружие террора». Исходя из этих соображений, ВЧК постановила немедленно прекратить применение расстрела по решениям ее органов и войти в Совет Народных Комиссаров с предложением об отмене высшей меры наказания и по приговорам революционных трибуналов. Вместе с тем ВЧК предупреждала, что возобновление прямых нападений Антанты на нашу страну «неизбежно может выдвинуть возвращение к методам террора». ВЧК предложила всем чрезвычайным комиссиям обратить усиленное внимание на борьбу со спекуляцией и должностными преступлениями, содействовать налаживанию хозяйственной жизни, устранять препятствия, создаваемые саботажем и недисциплинированностью.

17 января 1920 г. постановлением ВЦИК и СНК применение высшей меры наказания (расстрела) было отменено как по решениям ВЧК и ее местных органов, так и по приговорам революционных трибуналов (за исключением военных трибуналов). Это постановление утвердила первая сессия ВЦИК VII созыва. В докладе на ней В. И. Ленин говорил:

«Террор был нам навязан терроризмом Антанты, когда всемирно-могущественные державы обрушились на нас своими полчищами, не останавливаясь ни перед чем. Мы не могли бы продержаться и двух дней, если бы на эти попытки офицеров и белогвардейцев не ответили беспощадным образом, и это означало террор, но это было навязано нам террористическими приемами Антанты. И как только мы одержали решительную победу, еще до окончания войны, тотчас же после взятия Ростова, мы отказались от применения смертной казни… И я думаю, надеюсь и уверен, что ВЦИК единогласно подтвердит это мероприятие Совнаркома и разрешит его таким образом, чтобы применение смертной казни в России стало невозможным. Само собой понятно, что всякая попытка Антанты возобновить приемы войны заставит нас возобновить прежний террор…».

На IV конференции губернских чрезвычайных комиссий (3–6 февраля 1920 г.) Ф. Э. Дзержинский поставил вопрос о перестройке работы ЧК и призвал «изыскать такие методы, при помощи которых нам не нужно было бы производить массовых обысков, не пользоваться террором, однако все время вести наблюдение и пресекать корни козней и злонамерений врагов». Выступивший на конференции В. И. Ленин обратил внимание чекистов на то, что «…первый острый момент борьбы с контрреволюцией, с белогвардейской вооруженной силой как скрытой, так и явной, этот первый острый период, по-видимому, проходит. Но более чем вероятно, что попытки тех или иных контрреволюционных движений и восстаний будут повторяться…». Владимир Ильич призвал чекистов сохранять полную боевую готовность к отражению врага. «Сохраняя эту боевую готовность, – говорил он, – не ослабляя аппарата для подавления сопротивления эксплуататоров, мы должны учитывать новый переход от войны к миру, понемногу изменяя тактику, изменяя характер репрессий». В изданном 18 марта 1920 г. новом Положении «О революционных трибуналах» последние признавались единственными органами, имеющими право вынесения приговоров (даже в местностях, объявленных на военном положении). В примечании к статье 1 «Положения» было допущено лишь одно изъятие из этого правила: «В целях борьбы с нарушителями трудовой дисциплины, охранения революционного порядка и борьбы с паразитическими элементами населения, в случае, если дознанием не установлено достаточных данных для направления дел о них в порядке уголовного преследования, за Всероссийской Чрезвычайной комиссией и губернскими чрезвычайными комиссиями с утверждения Всероссийской Чрезвычайной комиссии сохраняется право заключения таких лиц в лагерь принудительных работ на срок не свыше 5 лет».

В приказе ВЧК № 48 от 17 апреля 1920 г. давалось разъяснение местным чрезвычайным комиссиям по поводу этого изъятия. Необходимость его вызывалась тем, что борьба буржуазии и преступного мира против трудящихся еще не вошла в такое русло, когда каждое преступление могло бы караться только судом. Поэтому закон оставил за ВЧК право в административном порядке изолировать антиобщественные элементы и лиц, заподозренных в контрреволюционных деяниях. В таком порядке могли подвергаться заключению бывшие помещики, капиталисты, царские чиновники, члены враждебных Советской власти партий, лица, подозреваемые в спекуляции или уличенные в связи с явными контрреволюционерами, хранившие их переписку или деньги, а также лица, нарушающие трудовую дисциплину или саботирующие хозяйственную жизнь республики.

Во время войны с белополяками и Врангелем Советское государство усилило борьбу с подпольной контрреволюцией. Органы государственной безопасности, и в частности особые отделы армий, были укреплены, усилено партийное руководство чрезвычайными комиссиями. Некоторым губернским революционным трибуналам ВЦИК предоставил права военных трибуналов. Учитывая усилившуюся активность белопольской агентуры в тылу Красной Армии, ВЦИК и Совет Труда и Обороны издали 28 мая декрет, в котором говорилось о необходимости «придать военному положению самый решительный и непреклонный характер». Для общего наблюдения за выполнением этого декрета и применением мер беспощадной расправы с врагами республики при Совете Труда и Обороны была образована специальная коллегия (председатель В. А. Аванесов, члены В. А. Антонов-Овсеенко и С. А. Мессинг). ВЧК и тем ее органам, которые получали от этой коллегии специальные полномочия, предоставлялись права военных революционных трибуналов в отношении всех преступлений, направленных против военной безопасности республики, таких, как взрывы, поджоги, измена, шпионаж, спекуляция военным имуществом, преступное нерадение при охране военных складов и других военных объектов и т. д.

Специальные меры подавления контрреволюции были приняты на Украине, где враждебные действия польской агентуры смыкались с такою же деятельностью петлюровцев и где резко активизировались подпольные врангелевские организации.

Органы защиты революции последовательно руководствовались классовым пролетарским принципом. Беспощадная расправа, жесткие меры против буржуазии, помещиков, явных белогвардейцев, выступавших с оружием в руках, шпионов и изменников сочетались с бережным отношением к лицам, которые случайно временно оказались на стороне контрреволюции. Видный деятель ВЧК М. Я. Лацис указывал, что пролетариат не наказывал попавших во вражеские сети рабочих и крестьян, а лишь ограничивался их изоляцией, «пока не поумнеют, пока не раскроются глаза и пока опасная для нас минута, какие бывали не раз, не пройдет. Но зато он не жалел сознательных и закоренелых контрреволюционеров; он искал руководителей и бил по ним…».

Классовый подход применялся и при арестах, и при вынесении приговоров, и в практике частных амнистий, которые применялись специально по отношению к рабочим и крестьянам, обманом вовлеченным в антисоветские выступления.

Ликвидация «Тактического центра»

Расследование в 1919 г. дел об организациях контрреволюционного подполья показало, что в Советской стране существуют политические объединения, центры, которые направляют антисоветские движения. Но эти центры не удавалось раскрыть и ликвидировать.

Сергей Петрович Мельгунов (1879–1956) – русский историк, публицист, издатель, политический деятель, участник антибольшевистской борьбы после Октябрьской революции

После поражения Юденича, Колчака, Деникина, Миллера контрреволюция в тылу Советской страны переживала распад. В феврале 1920 г. ВЧК арестовала группу заговорщиков, в том числе члена коллегии Главтопа Н. Н. Виноградского и профессора С. А. Котляревского, оказавшихся членами руководящих органов подпольных центров. Виноградский и Котляревский, а затем и другие арестованные, на собственном опыте убедившиеся в безнадежности борьбы против Советской власти, осознали свою вину перед народом и дали откровенные показания. Так удалось выявить руководящие кадры контрреволюционных организаций и раскрыть неизвестный ранее подпольный «Тактический центр», направлявший в 1918–1919 гг. антисоветские движения в стране.

Впервые в истории советских судебных процессов прозвучало на весь мир раскаяние обвиняемых в контрреволюционной деятельности. Один из обвиняемых, бывший главный редактор «Голоса минувшего» С. П. Мельгунов, впоследствии так объяснял в эмигрантской печати, почему подсудимые были откровенны. «Все будущие участники процесса, – писал он, – во время предварительного следствия не держались тактики молчания, и не только о себе, но и о других… После первого допроса у меня было тяжелое раздумье о том, как поступить и как себя держать на следствии… Но дело в действительности было уже в полном смысле историческим: приходилось нести ответственность за прошлое, не действенное в настоящем. Следователь знал все, что мог я ему показать с фактической стороны. Казалось поэтому, что принципиальным неговорением я без нужды отягчаю свою судьбу и, может быть, судьбу других, не склонных, как я видел, занять позицию отрицания». Вот почему, как писал Мельгунов, он давал откровенные показания.

Показания обвиняемых помогли выявить антисоветские политические организации и объединения, их руководящие кадры, действовавшие в Советской стране начиная с Октябрьской революции («Совет общественных деятелей», Торгово-промышленный комитет, «Союз земельных собственников», «Правый центр», «Национальный центр», «Союз возрождения России»).

Зимой 1918/19 г. в Москве у известной буржуазной общественной деятельницы, бывшей «экономистки» Е. Д. Кусковой, собирались «за чашкой чая» деятели разных антисоветских групп. Они обсуждали политические события, происходившие в стране, стараясь выработать приемлемую для всех политическую платформу. В этой среде и возник «Тактический центр». В обвинительном заключении ВЧК говорилось: «В феврале 1919 г. начинаются события, заставляющие московских контрреволюционеров сблизиться окончательно. Таким импульсом прежде всего является радио Антанты о предполагаемом созыве конференции на Принцевых островах. В феврале, таким образом, созывается предварительное совещание членов «Национального центра» и «Союза возрождения», на котором присутствуют от «Национального центра» – Щепкин Н. Н., Кольцов, Котляревский, Трубецкой С. Е., Герасимов, Фельдштейн; от «Союза возрождения» – Мельгунов, Волк-Карачевский, Левицкий-Цедербаум (брат известного лидера меньшевиков Ю. Мартова. – Д. Г.), Филатьев, Студенецкий, Кондратьев, а затем второе совещание, на которое помимо указанных лиц приглашаются лидеры «Совета общественных деятелей» – Д. М. Щепкин и Леонтьев; присутствовал также член «Национального центра» Муравьев. На этих совещаниях обсуждается вопрос об объединении всех трех организаций в тактическом отношении и в смысле выработки единого плана действий. В результате этих совещаний создается тесный заговорщический союз между монархистами, кадетами, социалистами-революционерами, меньшевиками, народными социалистами и группой «Единство»… Таким образом в апреле 1919 г. образуется «Тактический центр», объединяющий «Совет общественных деятелей», «Национальный центр» и «Союз возрождения», сохраняя за ними автономность и организационную обособленность, а также самостоятельность касс. Договаривавшиеся группы остановились на следующей общей платформе: восстановление государственного единства России, Национальное собрание, долженствующее разрешить вопрос о форме правления в России, единоличная, диктаторского характера военная власть, восстанавливающая в стране «порядок» и разрешающая на основе признаваемого права личной собственности ряд неотложных мероприятий экономического и социального характера; вместе с тем «Тактический центр» высказывается за признание Колчака «верховным правителем России»».

В руководство созданной организации вошли: от «Национального центра» – Н. Н. Щепкин, О. П. Герасимов и князь С. Е. Трубецкой; от «Совета общественных деятелей» – Д. М. Щепкин и С. М. Леонтьев, от «Союза возрождения России» – профессор С. П. Мельгунов. Была образована и особая военная комиссия в составе И. Н. Щепкина, С. М. Леонтьева и С. Е. Трубецкого для связи с подпольными военными группами.

«Тактический центр» не был централизованной организацией, не имел устава и четко сформулированной программы. Он представлял собою, скорее, контактную комиссию, состоявшую из руководящих лиц «Совета общественных деятелей», «Национального центра» и «Союза возрождения России», и расценивался его участниками как некий «мозговой центр» всех антисоветских движений. Его члены разрабатывали принципы общей программы и отдельных преобразований для будущего правительства России. Это были различные проекты государственного устройства, решения аграрного, рабочего, продовольственного, национального вопросов, которые в общем соответствовали духу программы кадетов. Кроме того, члены «Тактического центра» были связаны с мятежными генералами, военными подпольными организациями и дипломатическими представителями стран Антанты.

Известное представление о характере деятельности руководящего ядра «Тактического центра» и о взаимоотношениях входивших в «центр» групп дают показания Н. Н. Виноградского. Он заявил, что «Тактический центр», обсуждая вопрос об отношении к конференции на Принцевых островах, выработал декларацию, не признававшую никакого соглашения с Советской властью и призывавшую Антанту оказать вооруженную и материальную помощь армиям, боровшимся на окраинах против Советской власти. Когда выяснилось, что конференция на Принцевых островах не состоится, в «Совете общественных деятелей» возникла мысль информировать страны Антанты о положении дел в Советской России: составить записку, характеризующую все стороны государственной и общественной жизни страны. Записка обсуждалась в первой половине 1919 г. Щепкин и Леонтьев поставили в известность «Тактический центр» о намерении «Совета общественных деятелей» информировать таким путем страны Антанты. «Национальный центр» и «Союз возрождения» согласились, чтобы начатая «Советом общественных деятелей» работа была доведена им до конца, а затем подверглась обсуждению в «Тактическом центре». Позднее Леонтьев доложил «Совету общественных деятелей», что записка принята «Тактическим центром» с небольшими изменениями.

Н. Н. Виноградский рассказал, что на заседаниях «Совета общественных деятелей» и «Тактического центра» заслушивались сообщения тайно приезжавших в Москву деникинских и колчаковских разведчиков: Хартулари (начальника деникинской разведки), ротмистра Донина и Азаревича. Весной 1919 г. после одного такого заседания было решено послать в «Колчакию» и «Деникин)» декларацию о том, какой строй должен быть установлен на местах после «освобождения» их от Советской власти. Такая декларация была составлена «Советом общественных деятелей» и обсуждалась в «Тактическом центре».

Летом 1919 г. «Национальный центр» через свою петроградскую организацию вступил в контакт с английским разведчиком в России Полем Дьюксом. Дьюкс жил в 1919 г. в Петрограде, но, узнав о существовании в Москве «Национального центра» и других контрреволюционных организаций, в июне выехал в Москву. При посредстве ближайшей своей помощницы по шпионажу Н. В. Петровской он встречался с С. М. Леонтьевым, который познакомил его с Н. Н. Щепкиным, представив последнего Дьюксу как председателя «Национального центра». Дьюкс виделся с ним несколько раз. Н. Н. Щепкин просил Дьюкса от имени «Национального центра» связаться с русскими комитетами в Лондоне и Париже. В свою очередь Дьюкс предложил Н. Н. Щепкину субсидию английского правительства в размере полумиллиона рублей в месяц на расходы организации… Щепкин подробно информировал Дьюкса о политическом, хозяйственном и военном положении Советской России, обнадеживал его неминуемым крушением Советской власти в результате взрыва изнутри при содействии «Тактического центра». Дальнейшие переговоры с английским разведчиком оборвались из-за ареста Щепкина и отъезда Дьюкса в Англию.

В августе 1920 г. расследование дела «Тактического центра» было закончено. Многих участников преступлений, совершенных в 1918–1919 гг., освободили по амнистии. Суду Верховного революционного трибунала были преданы 28 человек: руководители «Тактического центра» Д. М. Щепкин, С. М. Леонтьев, С. Е. Трубецкой и С. П. Мельгунов; члены «Совета общественных деятелей» и «Национального центра» профессора В. М. Устинов, С. А. Котляревский, Г. В. Сергиевский, В. С. Муралевич, П. Н. Каптерев, М. С. Фельдштейн, составлявшие проекты программы будущего управления страной, профессор Н. К. Кольцов, хранивший денежные средства «Национального центра»; член коллегии Главтода Н. Н. Виноградский; бывший начальник политического кабинета в министерстве иностранных дел Временного правительства

B. Н. Муравьев; члены ЦК кадетской партии Н. М. Кишкин, Ю. Б. Губарева-Топоркова, Д. Д. Протопопов; член Торгово-промышленного комитета бывший фабрикант С. А. Морозов, финансировавший деятельность «Правого центра», «Совета общественных деятелей» и «Национального центра»; бывший товарищ министра внутренних дел при царизме и Временном правительстве

C. Д. Урусов; бывший член Государственной думы В. И. Стемпковский; члены «Союза возрождения России» Н. Д. Кондратьев (Китаев); меньшевики-оборонцы Г. В. Филатьев, В. О. Левицкий-Цедербаум и В. Н. Розанов; член контрреволюционного «Союза русской молодежи» Ы. С. Пучков, содействовавший приезжавшим в Москву деникинским агентам (он снабжал их бланками паспортов, похищенными в Главном санитарном управлении, где служил делопроизводителем); Е. И. Малеина, занимавшаяся технической работой и расшифровкой секретных документов контрреволюционных объединений; А. Л. Толстая, предоставлявшая свою квартиру для заседаний «Тактического центра», и другие. Дело рассматривалось Верховным революционным трибуналом с 16 по 20 августа 1920 г. под председательством И. К. Ксенофонтова; обвинение поддерживал Н. В. Крыленко, защитниками выступала группа адвокатов, в их числе А. С. Тагер и Н. К. Муравьев.

Характеризуя особенности судебного процесса, Н. В. Крыленко в обвинительной речи говорил, что все подсудимые принадлежат к интеллигенции. Отметив потрясения, которые пережила ее известная часть в процессе революции, он продолжал: «Сейчас наступает иной момент. 1920 год принес с собой… победу республики на польском фронте, фактическое признание нашей мощи представителями мирового империализма и, наконец, фактическое вступление рабоче-крестьянской России в ряды европейских держав, которые начинают считаться с нами как с мировой державой. В связи с этим в рядах интеллигенции опять намечается новый перелом: ряд ее представителей, подводя итоги своей борьбы против рабочих и крестьян, говорят: мы ошибались, мы сознаем свои ошибки, а в дальнейшем как граждане будем исполнять свои обязанности к Советской власти вполне лояльно…

Я не хочу для отдельных представителей данной социальной группы… закрывать возможность доказать этот перелом. В отношении пяти подсудимых я считаю возможным спокойно заявить, что не требую их наказания… Они могут выйти отсюда свободными…»

Верховный революционный трибунал, признав главных подсудимых «виновными в участии и сотрудничестве в контрреволюционных организациях, поставивших себе целью ниспровержение диктатуры пролетариата, уничтожение завоеваний Октябрьской революции и восстановление диктатуры буржуазии путем вооруженного восстания и оказания всемерной помощи Деникину, Колчаку, Юденичу и Антанте», приговорил их к расстрелу. Но, «принимая во внимание чистосердечное раскаяние их, более или менее полное, искреннее желание работать с Советской властью и принять участие в восстановлении разрушенного хозяйства, а также решительное осуждение ими вооруженных белогвардейских выступлений и иностранной интервенции», Верховный революционный трибунал постановил заменить им расстрел иными наказаниями. От наказания по амнистии были освобождены четверо подсудимых, к условному наказанию приговорены десять, к лишению свободы сроком на три года – трое, до окончания гражданской войны – шесть подсудимых. Лишь руководители «Тактического центра» Д. М. Щепкин, С. М. Леонтьев, С. Е. Трубецкой и С. П. Мельгунов были приговорены к тюремному заключению сроком на 10 лет. Один подсудимый – С. Д. Урусов – оправдан. Некоторые члены «Тактического центра», бежавшие от пролетарского суда, были объявлены врагами народа. Но когда задержали одного из них, крупного деятеля «Союза возрождения России» В. Мякотина, расстрел ему заменили пятилетним заключением. Уже в 1921 г. все осужденные по этому делу по амнистии Советского правительства были освобождены из заключения.

Народное возмездие колчаковским главарям

В конце 1919 г. колчаковская армия потерпела сокрушительное поражение. Даже командование Чехословацкого корпуса, оказавшегося в Сибири по воле Антанты, сочло необходимым отмежеваться от колчаковцев. 13 ноября 1919 г. в меморандуме «союзным державам» генералы мятежного корпуса писали: «Под защитой чехословацких штыков местные военные русские органы (то есть колчаковские власти. – Д. Г.) позволяют себе такие дела, от которых весь цивилизованный мир придет в ужас. Выжигание деревень, убийства русских мирных граждан целыми сотнями, расстрел без суда людей исключительно только по подозрению в политической нелояльности составляют обычное явление, а ответственность за все это перед судом народов целого света падает на нас за то, что мы, располагая военного силой, не препятствовали этому бесправию».

Среди чехословацких эшелонов уныло тащился специальный поезд, в котором находился Колчак со своими приближенными. За ним следовал состав с захваченным колчаковцами золотым запасом России.

4 января 1920 г. «верховный правитель» отрешился от власти и издал «указ» о назначении своим преемником еще не добитого Деникина, а до вступления последнего на этот «пост» передал военную власть… бандитствующему атаману Семенову.

5 января в Иркутске произошло восстание, но власть захватил эсеро-меньшевистский «Политический центр». 6 января 1920 г. в Красноярске сдались в плен остатки колчаковской армии (20 тысяч человек). Эшелоны чехословацких легионеров, под охраной которых находился Колчак, оказались отрезанными. Легионеры просили пропустить их во Владивосток. Командование 5-й армии согласилось на это при условии, что они разоружатся и выдадут Колчака.

15 января чехословаки передали Колчака «Политцентру». Но 21 января власть в Иркутске перешла в руки образованного большевиками ВРК. 22 января 1920 г. Военно-революционный комитет сообщил начальнику 30-й стрелковой дивизии А. Я. Лапину, которому были подчинены все партизанские части, действовавшие в районе Иркутска, что Колчак и его «премьер-министр» Пепеляев находятся в тюрьме, золотой запас России, захваченный при задержании Колчака, перевозится в кладовые Госбанка.

Лапин приказал объявленного вне закона Колчака немедленно расстрелять. Однако Реввоенсовет 5-й армии приостановил осуществление этой меры. А. Я. Лапин срочно телеграфировал председателю Иркутского ВРК: «Революционный совет 5-й армии приказал адмирала Колчака содержать под арестом с принятием исключительных мер стражи и сохранения его жизни и передачи его командованию регулярных советских красных войск, применив расстрел лишь в случае невозможности удержать Колчака в своих руках для передачи Советской власти Российской Республики».

Для расследования преступлений Колчака и членов его «правительства» еще «Политцентр» назначил Чрезвычайную следственную комиссию, в которую вошли большевик К. А. Попов, меньшевик В. П. Денике и правые эсеры Г. Г. Лукьянчиков и Н. А. Алексеевский. Военно-революционный комитет поставил во главе этой комиссии большевика С. Р. Чудновского. Следственная комиссия работала до 6 февраля 1920 г.

Председатель Иркутского военно-революционного комитета А. А. Ширямов впоследствии рассказывал: «С момента ареста Колчак содержался в Иркутской тюрьме под охраной надежного отряда. Созданная еще при «Политцентре» и реформированная нами следственная комиссия вела следствие и производила допросы Колчака и других членов правительства.

Город был занят нами в момент, когда в нем скопилась масса контрреволюционных элементов – буржуазия, застрявшие офицеры колчаковских армий, десятки всевозможных учреждений, юнкера и пр. и пр. В дни боев многие припрятали оружие, и его часто находили при обысках, находили части пулеметов, пулеметные ленты, гранаты, винтовки и т. д. Появились черносотенные прокламации, восхвалявшие Колчака как мученика, призывающие стоять за него…

Готовясь к бою, мы приняли все меры к предупреждению восстания у себя в тылу. Интернировали юнкеров, провели ряд арестов. В специальных приказах ревкома предупредили буржуазию и белогвардейщину, что в случае какой-либо попытки к восстанию пощады не будет никому. И все же полной уверенности в том, что во время боя город останется спокойным, – у нас не было.

Организующим центром этого восстания, его лозунгом оставался по-прежнему Колчак.

Председателю следственной комиссии т. Чудновскому было дано распоряжение иметь наготове надежный отряд, который в случае боя на улицах должен был взять Колчака из тюрьмы и увезти его из города в более безопасное место. Но числа 3 февраля следственная комиссия представила в ревком список человек на 18, роль которых в колчаковщине была достаточно выяснена. По мнению комиссии, они подлежали расстрелу. В числе их был Колчак.

Ревком выделил из списка только двух – Колчака и председателя совета министров Пепеляева. Все же в тот день вопрос о Колчаке был оставлен открытым.

Находившемуся в штабе 5-й армии т. Сурнову было по прямому проводу передано поручение выяснить, как отнесется Реввоенсовет к расстрелу Колчака. Ответ Реввоенсовета гласил, что если парторганизация считает этот расстрел необходимым при создавшейся обстановке, то Реввоенсовет не будет возражать против него».

6 февраля 1920 г. Иркутский военно-революционный комитет принял следующее постановление: «Обысками в городе обнаружены во многих местах склады оружия, бомб, пулеметных лент и пр. и таинственное передвижение по городу этих предметов боевого снаряжения. По городу разбрасываются портреты Колчака и т. д.

С другой стороны, генерал Войцеховский, отвечая на предложение сдать оружие, в одном из пунктов своего ответа упоминает о выдаче ему Колчака и его штаба.

Все эти данные заставляют признать, что в городе существует тайная организация, ставящая своею целью освобождение одного из тягчайших преступников против трудящихся – Колчака и его сподвижников. Восстание это, безусловно, обречено на полный неуспех, тем не менее может повлечь за собою еще ряд невинных жертв и вызвать стихийный взрыв мести со стороны возмущенных масс, не пожелающих допустить повторения такой попытки.

Обязанный предупредить эти бесцельные жертвы и не допустить город до ужасов гражданской войны, а равно основываясь на данных следственного материала и постановлении Совета Народных Комиссаров Российской Социалистической Федеративной Советской Республики, объявившего Колчака и его правительство вне закона, Иркутский военно-революционный комитет постановил:

1) бывшего верховного правителя – адмирала Колчака и

2) бывшего председателя совета министров – Пепеляева расстрелять.

Лучше казнь двух преступников, давно достойных смерти, чем сотни невинных жертв».

7 февраля 1920 г. постановление Военно-революционного комитета было исполнено.

Иркутские революционные власти расстреляли Колчака и Пепеляева в момент, когда на остальной территории Советской России смертная казнь, на основании постановления ВЦИК и СНК, не применялась. Этот расстрел следует рассматривать не как судебную кару, а лишь как меру обороны, вызванную сложной военной обстановкой, создавшейся в то время в Иркутске. Ни один честный революционер не считал эту меру каким-либо нарушением закона. Одиозность фигуры Колчака и его председателя совета министров, их кровавые преступления против народа оправдывали этот акт.

С утверждением Советской власти в Сибири судебные органы подробно расследовали преступления, совершенные Колчаком и членами его «правительства». Были арестованы активный участник антисоветских движений на юге и востоке страны, один из организаторов «Национального центра», заместитель председателя колчаковского совета министров А. А. Червен-Водали, бывший меньшевик, министр труда в том же «правительстве» Л. И. Шумиловский, товарищ министра путей сообщения, доверенное лицо капиталистов А. М. Ларионов, директор бюро печати при «верховном правителе» кадет А. К. Клафтон, министр юстиции А. П. Морозов, товарищ министра профессор Н. Я. Новомбергский, министр просвещения Преображенский, товарищ министра финансов К. Н. Хреновский, колчаковский государственный контролер Г. А. Краснов, товарищ министра иностранных дел монархист Жуковский, товарищ министра продовольствия Дмитриев и другие. 23 активных деятеля колчаковщины в мае 1920 г. были преданы суду Чрезвычайного революционного трибунала при Сибирском ревкоме. Они обвинялись: «1) в бунте и восстании, при помощи и поддержке иностранных правительств, против власти рабочих и крестьян с целью восстановить старый строй; 2) в организации истребительной вооруженной борьбы против Советской власти; 3) в организации системы массовых и групповых убийств трудового населения; 4) в предательском призыве иностранных вооруженных сил против страны, к которой они принадлежали; 5) в организации массового разрушения достояния Советской республики и имущества трудового населения; 6) в расхищении и передаче иностранным правительствам достояния Советской республики».

Судебный процесс по этому делу начался 20 мая в Омске. Председателем Чрезвычайного революционного трибунала был И. П. Павлуновский, членами – В. М. Косарев, П. Е. Щетинкин, Байков и Е. М. Мамонтов. Обвинителем выступал профессор А. Г. Гойхбарг. Заседания проходили в железнодорожных мастерских города в присутствии свыше 8 тысяч рабочих, красноармейцев и делегатов районов, пострадавших от колчаковщины.

30 мая трибунал, признав, что подсудимые Червен-Водали, Шумиловский, Ларионов и Клафтон сохранили связи, которые могли облегчить им повторение преступлений, приговорил их к расстрелу. Краснов, Грацианов, Степаненко, Морозов, Жуковский и Малиновский приговаривались к пожизненному лишению свободы с применением принудительных работ. Цеслинский, Палечек, Молодых, Дмитриев, Введенский, Василевский и Хреновский – к лишению свободы сроком на 10 лет. Преображенский, Новомбергский и Ячевский – к лишению свободы на все время гражданской войны, а Карликов и Третьяк – к условному лишению свободы сроком на 5 лет.

ВЦИК отклонил ходатайство о помиловании, и 23 июня приговор был приведен в исполнение.

Таково было народное возмездие главарям колчаковщины, одной из главных сил внутренней контрреволюции.

Церковная контрреволюция

В буржуазно-помещичьей России иерархи русской православной церкви, связанные стародавними узами с монархистскими кругами страны, делали все, чтобы церковь исправно служила царизму и правящим классам. После Октябрьской революции во главе церкви стал представитель наиболее реакционного крыла духовенства московский митрополит Тихон (В. И. Белавин), 5 ноября 1917 г. избранный на Всероссийском церковном соборе патриархом всея Руси. Самый факт восстановления сана всероссийского патриарха как символа единоличной власти в православной церкви в то время, когда совсем недавно была свергнута единоличная власть монарха в стране, достаточно красноречиво свидетельствовал об антинародных, монархистских устремлениях реакционных церковников.

Патриарх Тихон (в миру Василий Иванович Беллавин (1865–1925) – епископ Православной российской церкви; с 21 ноября (4 декабря) 1917 года патриарх Московский и всея России

Епископ Митрофан, выступая 28 октября 1917 г., уже после победы Октября, на Всероссийском церковном соборе, заявил: «Россия горит, все гибнет. И разве можно теперь долго рассуждать, что нам нужно орудие для собирания, объединения Руси? Когда идет война, нужен единый вождь, без которого воинство идет вразброд… Окружив себя таким воинством, патриарх совершит дело, которое выше сил одного человека. Он будет силен поддержкой собора и верующего народа». Таким образом, патриарх должен был стать орудием для собирания, объединения сил контрреволюции, вождем антисоветского воинства. Избранный на пост патриарха всея Руси московский митрополит Тихон, в прошлом деятельнейший член монархистского «Союза русского народа» – председатель «Союза русского народа» в Ярославле, был тем лицом, которому монархисты и реакционные церковники доверили пост своего «вождя». И он действительно оправдал это доверие. Под его руководством реакционные церковники немедленно выступили против Октябрьской революции и примкнули к лагерю монархистской контрреволюции.

Покончив с политическим господством буржуазии и помещиков, Советская власть одновременно осуществила ряд мер, направленных на духовное раскрепощение народа. Декретами от 16 и 18 декабря 1917 г. и 20 января 1918 г. рабоче-крестьянское правительство провозгласило свободу совести и верований и отделило церковь от государства и школу от церкви. Религия была признана частным делом граждан, церковь потеряла право участия в государственной деятельности. Преподавание закона божьего в школах отменялось. Устанавливался гражданский брак и развод по суду. Церковная собственность, в том числе крупные монастырские поместья, объявлялась народным достоянием. Эти декреты лишали православную церковь положения государственного института и в значительной степени подрывали источники ее доходов.

Реакционные церковники с ожесточением выступили как против этих, так и других декретов Советского правительства. Только от имени Всероссийского священного собора патриарх Тихон подписал 16 антисоветских посланий и воззваний к духовенству и верующим. Великая Октябрьская социалистическая революция рабочих и крестьян в этих документах называлась «бедствием», социалистическое строительство – «вавилонским строительством», народ призывался к «покаянию» и «возвращению на путь Христов». 19 января 1918 г. патриарх Тихон выступил с посланием к верующим, в котором призвал «стать на защиту церковного достояния» и «если нужно будет, и пострадать за дело Христовой веры». Предавая анафеме Советскую власть, он приказывал: «А вы, братие архипастыри и пастыри, не медля ни одного часа в вашем духовном деланьи, с пламенной ревностью зовите чад ваших на защиту попираемых прав церкви православной, немедленно устрояйте духовные союзы, зовите не нуждою, а доброю волею становиться в ряды духовных борцов».

27 января 1918 г. Всероссийский священный собор объявил советские декреты «сатанинским гонением» на церковь. «…Изданный Советом Народных Комиссаров декрет об отделении церкви от государства, – говорилось в решении собора, – представляет собою… злостное покушение на весь строй жизни православной церкви и акт открытого против нее гонения… всякое участие как в издании сего враждебного церкви узаконения, так и в попытках провести его в жизнь несовместимо с принадлежностью к православной церкви и навлекает на виновных кару вплоть до отлучения от церкви». Собор постановил не признавать декретов Советской власти о браке и разводе и предавать «церковному осуждению» всех, кто будет на основании этих декретов расторгать церковные браки и вступать в новые.

По решению собора все церкви должны были в знак протеста против декрета об отделении церкви от государства устроить специальные молебствия и крестные ходы. В Москве такой крестный ход состоялся 28 января 1918 г.

В обращении Президиума Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Москвы и Московской области «Ко всем гражданам» накануне крестного хода разъяснялось: «Крестный ход на 28 января назначен против власти рабоче-крестьянского правительства. Граждане увидят, как вся буржуазия присоединится к этому шествию. Потому что сейчас духовенство восстало на защиту вовсе не храмов и свободы веры. Этому никто и ничто теперь не угрожает. Оно восстало на защиту богатств, имений, земель, жалованья в 200 тысяч рублей митрополитам, в защиту миллионов, накопленных в монастырской казне, в защиту сытой, спокойной и бездельной жизни сотен тысяч праздных и богатых-людей».

И действительно, в крестных ходах 28 января участвовали помимо церковных служителей торговцы, приказчики, бывшие чиновники и иные буржуазные и антисоветские элементы.

15 марта 1918 г. делегация церковников во главе с А. Д. Самариным и Н. Д. Кузнецовым передала в Совет Народных Комиссаров декларацию, в которой заявлялось, будто русский народ смотрит на изданные декреты как «на тяжкое оскорбление его религиозного чувства». «Да будет ведомо вам, – заявила делегация Советскому правительству, – что религиозное успокоение ста миллионов православного русского народа может быть достигнуто не иначе, как отменой всех распоряжений, посягающих на жизнь и свободу народной веры». Это был «ультиматум» реакционных церковников.

Православная церковь создала культ почитания «мощей святых»– останков «благочестивых людей», являющихся будто бы божьими избранниками, посредниками между небом и землей. Тела некоторых таких умерших «святых», в отличие от тел обыкновенных людей, будто бы остаются «нетленными», то есть не гниют, не разлагаются и сохраняются как бы «в свежести». «Святым мощам» приписывалась способность исцелять больных, совершать чудеса. Революционная совесть передовых трудящихся не могла мириться с этим мракобесием и обманом.

В первые годы Советской власти по почину трудящихся во многих губерниях России было произведено вскрытие мощей, хранившихся в храмах и монастырях. При вскрытиях, происходивших в присутствии народа, духовенства, экспертов, в гробницах и раках вместо так называемых нетленных мощей святых оказывались или мумифицированные естественным образом трупы, или истлевшие, превратившиеся в пыль кости, или искусно выполненные из ваты, воска, тканей и картона куклы. В одних случаях в раках оказывались лишние кости, в других, наоборот, костей от скелетов не хватало. От «нетленных мощей преподобного Макария» вообще ничего не осталось, кроме пяти фунтов ваты, которой были проложены остатки костей. Вместо «нетленных мощей Питирима» (Тамбовская губерния) в раке было обнаружено несколько костей, залитых воском; голова «святого» представляла собой восковой слепок.

В раке князя Владимира были обнаружены остатки кожаных сапог машинного производства. Очевидные факты фальсификации показали массам, чему церковники заставляли их поклоняться, и сыграли большую роль в избавлении народа от невежественных суеверий и религиозных предрассудков.

Церковные власти, обеспокоенные этими вскрытиями, приняли меры, чтобы привести мощи в порядок.

20 марта 1919 г. патриарх Тихон обратился с письмом к Председателю Совнаркома В. И. Ленину и потребовал, чтобы вскрытие мощей было прекращено. В случае, если требование церкви не будет выполнено, патриарх Тихон ультимативно угрожал обратиться к народу с призывом «повиноваться более богу, нежели человекам».

Противодействие реакционных церковников мероприятиям Советского правительства не ограничивалось «ультиматумами»; они провоцировали и народные волнения. Возбуждаемые ими группы отсталых людей, созываемых набатным звоном «на защиту церкви», нападали на представителей советских органов и сельской бедноты, мешали им исполнять общественные и государственные обязанности.

Однажды представители Люберецкого Совета явились в Николо-Угрешский монастырь и предложили его настоятелю на основании декрета правительства выделить для военных нужд несколько лошадей. Тот отказался. Тогда представители Совета обратились к митрополиту Макарию, проживавшему в монастыре. Тем временем монахи послали гонцов в близлежащие села: дескать, помогите, большевики грабят монастырь. Вскоре в монастыре собралась толпа крестьян. Возбужденные духовенством, кулаками и подозрительными лицами, проживавшими в монастырской гостинице, крестьяне избили представителей Совета, заперли их в пожарный сарай и держали там, пока на помощь им не пришли окрестные бедняки. Николо-Угрешский монастырь, как выяснилось, являлся прибежищем приезжих белогвардейцев, которые вели антисоветскую работу среди крестьян. В покоях митрополита Макария было обнаружено его обращение к населению молиться за упокой души «благоверного сына церкви» Николая II.

Беспорядки произошли также в Звенигородском уезде, где спровоцированной антисоветскими элементами толпой, созванной колокольным звоном «на защиту церкви», были убиты два советских работника и милиционер. В Павловском Посаде возбужденная церковниками толпа фанатиков подожгла здание Совета и убила семь человек. В Яковлевском монастыре Пензенской губернии 5 сентября 1918 г. монахини и белогвардейцы убили юную чекистку Пашу (Прасковью Ивановну) Путилову. По сведениям Высшего церковного совета, при проведении в жизнь декрета об отделении церкви от государства в стране произошло 1414 кровавых столкновений, спровоцированных контрреволюционерами и реакционными церковниками. По данным Н. В. Крыленко, во время беспорядков были убиты 138 коммунистов. Революционные трибуналы республики в 1918–1919 гг. рассмотрели 78 дел о преступных действиях церковников.

Не было ни одного крупного антисоветского заговора, в котором бы не участвовали реакционные церковники. Патриарх Тихон выступал против Брестского мира. 18 марта 1918 г. в своем очередном послании он писал, что «церковь не может благословить заключенный ныне от имени. России позорный мир». Как установлено при расследовании заговора Локкарта, Тихон дал дипломатическим заговорщикам стран Антанты «благословение» на совершение антисоветского переворота в России и собирался во имя успеха дела отслужить всенародный молебен. Из книги сына английского «дипломата» Локкарта мы узнаем, что в августе 1918 г. английские разведчики Сидней Рейли и Хилл передали патриарху Тихону 5 миллионов рублей из средств, собранных Локкартом для финансирования русской контрреволюции. Патриарх был связан с Колчаком и Деникиным, с лидерами «Национального» и «Тактического» центров. Многие служители культа являлись непосредственными участниками вооруженных антисоветских выступлений. Во время ярославского восстания священник Владимирской церкви с колокольни стрелял из пулемета по красноармейцам. В муромском восстании участвовали монахи, а престарелый епископ Митрофан дал мятежникам «благословение» и собрал в их пользу среди богатеев города крупную сумму денег. Владимирский губернский революционный трибунал, рассмотрев дело об этом восстании, освободил Митрофана от наказания, учитывая его преклонный возраст, и ограничился выселением его из Мурома; муромский же монастырь, как очаг контрреволюции, был закрыт. Одним из руководителей кулацкого восстания в селе Беловодском (Семиречье) являлся местный священник – черносотенец Иван Ткачев, который на сходе крестьян выступил с погромной речью. Этот воинственный поп организовал «черный отряд для истребления антихристов-большевиков».

Еще более зловещей была деятельность контрреволюционных церковников на территории, занятой белогвардейцами и интервентами. Архангельское духовенство во главе с епископом Павлом (П. А. Павловским) поддерживало белых и интервентов. 15 августа 1918 г. в № 14 архангельских «Епархиальных ведомостей» церковники «поздравили» верующих с падением Советской власти и прибытием в город «союзников» – англичан, французов, американцев и призвали всех: «Поднимайтесь на защиту родины! Не ждите приказа о наборе. Идите сами доброй волей!» 18 августа они устроили на Соборной (ныне Октябрьской) площади торжественный благодарственный молебен с участием крестных ходов от всех приходов и всего городского духовенства «по случаю избавления города от насилия и перемены власти». Знаменитый в истории северной контрреволюции протоиерей Иоанн Лелюхин произнес здесь яростно враждебное по отношению к Советской власти «слово». Церковники собирали деньги и вещи для белой армии; посылали на фронт проповедников с погромной литературой. Когда по требованию английских рабочих интервенционистские войска должны были покинуть Архангельск, «Союз духовенства и мирян» делегировал в сентябре 1919 г. протоиерея Лелюхипа в Англию к архиепископу Кентерберийскому с просьбой воздействовать на английское правительство, чтобы оно не отзывало свои войска и продолжало войну с Советской Россией. Мало того, чтобы подогреть воинственно антисоветское настроение верующих, протоиерей Воскресенской церкви М. И. Попов сочинил «акт о явлении под Архангельском богоматери», благословляющей белую армию и интервентов. В этом акте от 27 августа 1919 г. говорилось, что группа детей – гимназистов и гимназисток от 10 до 13 лет – 3 августа в восьмом часу вечера «…видела невысоко над горизонтом к Почтамтской ул. на северо-западной стороне пресвятую деву Марию в сидячем положении и не во весь рост с богомладенцем Иисусом Христом. Она простирала обе руки вперед ладонями вниз и покрывала город. Младенец часто двигал руками, а потом сделал движение правой рукой, как благословляют. Видение продолжалось 20–30 минут и затем постепенно стало исчезать». Несмотря на явную вздорность «видения», архангельский епископ Павел положил на акте резолюцию: «Милость божия и заступление божией матери да будет с нами и над градом нашим». Акт о «дивном видении» был опубликован в архангельских «Епархиальных ведомостях» № 19–20 за 1919 г.

Уфимский епископ Борис (Шипулин) во время торжественной встречи Колчака в Пермском кафедральном соборе обратился к нему с речью как к «освободителю от большевиков», призывал население жертвовать на армию Колчака и бороться с Советской властью. Екатеринбургский и Ирбитский архиепископ Григорий (Яцковский) и другие «отцы церкви» также помогали Колчаку. В ряде мест в Сибири реакционные церковники формировали из монахов и религиозных фанатиков-мирян вооруженные отряды, так называемые «иисусовы полки», «дружины святого креста», для борьбы против Советской власти.

В ноябре 1918 г. в Томске состоялось Сибирское церковное совещание, в котором участвовали 39 высших иерархов православной церкви и монархистские деятели. Совещание образовало «для управления епархиями Сибири, Приуралья и другими освобожденными от советско-большевистской власти частями России» высшее временное церковное управление, главою которого был избран омский архиепископ Сильвестр. Совещание издало обращение с призывом к поддержке белогвардейского правительства Колчака и к борьбе с Советской властью. Избранное церковное управление и его местный довольно мощный аппарат состояли на содержании колчаковского правительства.

В Ставрополе по инициативе Деникина в мае 1919 г. церковниками был созван Юго-восточный поместный собор русской православной церкви, который избрал Высшее церковное управление Юго-Востока России, состоявшее из реакционных деятелей (архиепископа донского и новочеркасского Митрофана и других). Церковное управление южных губерний было откровенно политическим органом борьбы с большевизмом и Советской властью. Оно определяло роль церкви так: «Гидра большевизма и после всех ударов, нанесенных ей нашими доблестными армиями с их беспримерными вождями-патриотами христианами, стоит еще с поднятой головой… Церковь должна поднять и крест и палицу свою против этой гидры, как подняла бы она все оружие свое против антихриста…»

В одном из обращений к красноармейцам церковники устрашали их:

«Долготерпелив господь, но страшен гнев его. Возмездие земное уже близится… Близится час, когда силою оружия благословляемые церковью русские полки с крестом и священными знаменами войдут в Кремль Москвы. Наступит час расплаты».

При штабе Деникина было образовано церковное ведомство, которым руководил бывший протопресвитер царской армии Георгий Шавельский. Это ведомство «воодушевляло» солдат на борьбу с Советской властью и вело слежку за ними. На Юго-Востоке России при деникинщине отличился воинствующий священник Владимир Востоков, открыто проповедовавший погромные идеи монархистского «Союза русского народа» и организовавший так называемое «Братство животворящего креста» – дружины для борьбы с Советской властью. На Украине действовал известный монархист митрополит Антоний (Храповицкий) – один из главарей черносотенного «Союза русского народа».

Уважая религиозные чувства известной части трудящихся, Советское правительство не применяло репрессий по делам о противодействии декрету об отделении церкви от государства. Лишь в случаях серьезных беспорядков революционные трибуналы наказывали зачинщиков, обычно кулаков и представителей реакционной части церковников. Что же касается темных, спровоцированных на выступления людей, трибуналы ограничивались минимальными наказаниями и условным осуждением. Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией 11 июня 1918 г. оповещала население: «…ни один священник, епископ и т. д. не был и никогда не будет арестован только за то, что он духовное лицо; те же, кто ведет контрреволюционную деятельность, независимо от своей принадлежности к духовному званию, будут привлекаться к ответственности, но не за религиозную, а за антиправительственную деятельность».

Примером карательной линии органов советского правосудия в такого рода делах может послужить приговор Новгородского губернского революционного трибунала от 12 февраля 1921 г. по делу митрополита новгородского и старорусского Арсения (А. Г. Стадницкого), епископа Алексия (С. В. Симанского) и других, обвиняемых в систематическом нарушении декрета об отделении церкви от государства. Суд признал установленным, что, несмотря на запрещение, церковники обложили все население губернии, в том числе и детей, подушным сбором на епархиальные учреждения, требовали, чтобы трудовые артели точно исполняли монастырский устав, подчинялись во всем настоятелям монастырей, рассылали указы касательно бракоразводного процесса, в «Епархиальных ведомостях» помещали статьи явно контрреволюционного характера, доходящие порой до призыва к восстанию. Признав, что все эти преступления производились под руководством митрополита Арсения, епископа Алексия и других священнослужителей, губернский революционный трибунал приговорил всех этих лиц к условному наказанию.

Многие факты антисоветской деятельности церковных реакционеров стали известны при расследовании дела «Совета объединенных приходов г. Москвы».

Началось с того, что в ноябре 1918 г. член сельского Совета из деревни Титово Мячковской волости И. Е. Зубов пожаловался на кулаков И. В. Гусева и Н. В. Королева, которые на сходе угрожали ему расправой. Гусевым и Королевым заинтересовались. Выяснилось, что Королев посещает собрания церковников, распространяет контрреволюционные слухи и наставляет крестьян, чтобы они по колокольному звону являлись на «защиту церкви». При расследовании этого дела Бронницкая уездная чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией нашла у местного священника брошюру «Доклад священника А. А. Полозова», в которой осуждался декрет Совета Народных Комиссаров об отмене преподавания закона божьего в школе. Брошюра была издана «Советом объединенных приходов г. Москвы» и распространялась через благочинных священников. Один из них, И. А. Тузов, и автор брошюры А. А. Полозов были арестованы.

При обыске у Полозова нашли документы черносотенного содержания, в том числе погромные воззвания «Союза русского народа» времен царизма. Среди документов находилось и напечатанное на гектографе письмо, адресованное «благочинным уездов Московской епархии». Это был своеобразный бюллетень, выходивший еженедельно и посвященный деятельности учрежденного в Москве «Совета объединенных приходов». В нем отмечалось, что «Совет» был избран 30 января 1918 г. на первом собрании православных приходов и приглашает вступить в организацию все приходы Московской губернии. Особое внимание следствия привлекли рекомендации «Совета» приходам обсудить на собраниях «образ действий на случай покушений со стороны представителей нынешней власти захватить храм, его принадлежности или иным образом посягнуть на достояние церкви и прихода», а также подробные указания, как противодействовать этому. В частности, «Совет» указывал: «Если бы представители власти не вняли доводам настоятеля храма или приходского совета и стали бы проявлять намерение силой осуществить свое требование, надлежало бы тревожным звоном (набатом) созвать прихожан на защиту церкви… Если есть поблизости другие храмы, то желательно войти с ними предварительно в соглашение, чтобы и в них раздался тревожный звон, по которому население окрестных приходов могло бы прийти на помощь и своею многочисленностью дать отпор покушению на церковь».

Из обнаруженных документов стало ясно, что «Совет объединенных приходов» пытался организовать сопротивление проведению в жизнь декрета об отделении церкви от государства и провоцировать антисоветские выступления. Правда, в указаниях «Совета» говорилось и о «неприменении оружия», но это были лишь пустые слова. Жизнь показала, что церковный набатный звон играл зловещую роль в кровавых беспорядках, вызванных контрреволюционерами.

Руководство «Совета объединенных приходов» по своему составу было явно контрреволюционным. Председателем «Совета» являлся А. Д. Самарин, бывший обер-прокурор святейшего синода, «егермейстер двора его императорского величества», губернский предводитель московского дворянства, крупный помещик, владевший до революции 10 тысячами десятин земли. В состав «Совета» входили: священник А. А. Полозов – участник черносотенных организаций, профессор церковного права Н. Д. Кузнецов, московские протоиереи Н. В. Цветков и С. В. Успенский, философ Г. А. Рачинский, дьякон С. А. Смирнов – заведующий канцелярией «Совета», крупный торговец Емельянов.

Органы ВЧК давно искали Самарина. 7 октября 1918 г. его задержали на станции Брянск с фальшивыми документами на имя Зарецкого. Он пытался пробраться на Украину, где в то время господствовал гетман Скоропадский. У Самарина обнаружили письмо патриарха Тихона, который поручал ему вести переговоры в Киеве по поводу автокефалии[43] украинской церкви. При расследовании было найдено и письмо Самарина от 18 июня 1918 г. на имя уехавшего на Украину В. И. Карпова – одного из деятелей «дворянского совета». В качестве председателя «Постоянного совета объединенных дворянских обществ» (давно ликвидированного революцией) Самарин писал Карпову: «Когда будете на Украине, если представится возможность, соберите там остальных членов совета и устройте совещание по вопросам, которые трактуются патриархом Тихоном в его послании по поводу Брестского мира». Таково было истинное лицо Самарина, выдававшего себя за аполитичного церковного деятеля. В тот раз, однако, ВЧК освободила Самарина. А 29 августа 1919 г. в связи с делом «Совета объединенных приходов г. Москвы» он был вновь арестован.

Другим виднейшим деятелем «Совета приходов» был профессор церковного права Н. Д. Кузнецов, который специализировался на борьбе с Советской властью в «юридической области».

В марте 1919 г. по решению съезда Советов Звенигородского уезда было произведено вскрытие мощей «преподобного Саввы», хранившихся в Звенигородском монастыре. Спустя некоторое время Кузнецов подал в Совнарком жалобу, в которой утверждал, будто при вскрытии мощей делегаты съезда Советов вели себя кощунственно и кто-то из них «плюнул» на череп Саввы. В. И. Ленин, к которому поступила жалоба Кузнецова, предложил произвести тщательное расследование. Командированный на место сотрудник НКЮ установил, что заявление Кузнецова носит провокационный, клеветнический характер. Выяснилось, что воротилы монастыря составили ложный акт о якобы совершенном кощунстве. В качестве «свидетелей» в акте фигурировали имена учеников местной школы – сыновей священников. Провокация в связи со вскрытием мощей в Звенигородском монастыре также была связана с деятельностью «Совета объединенных приходов г. Москвы».

Дело «Совета объединенных приходов г. Москвы» рассматривалось в губернском революционном трибунале с 11 по 16 января 1920 г. с участием обвинителя Н. В. Крыленко и семи защитников. Перед судом предстали 12 подсудимых, в том числе Самарин и Кузнецов. Руководители «Совета» не признавали себя виновными, утверждая, что не имели в виду выступать против Советской власти и действовали исключительно в целях «оживления церковной жизни». Сокрушительную отповедь реакционным церковникам дал Н. В. Крыленко. «Физиономия Совета вполне характеризуется воззванием, – заявил Н. В. Крыленко, – которое говорит: «Организуйтесь в союзы мирян, объединяйтесь повсеместно при реквизициях церковного имущества, в крайних случаях – бейте в набат». Это послание прошлось по всей республике, докатилось до Твери, Тамбова, Сольвычегодска. «Бейте в набат» – так писали в Москве, и набатный звон церковных колоколов раздавался по всей России».

Московский губернский революционный трибунал приговорил Самарина и Кузнецова к заключению в исправительный лагерь «до окончательной победы рабоче-крестьянской власти над мировым империализмом». Цветков и Фиргуф (игумен Иона) были осуждены на 5 лет, иеромонах Савва и священник Тузов – на 3 года лишения свободы каждый. Протоиерей Успенский, дьякон Смирнов, ризничий Ефрем и другие – к условному наказанию. Еще до окончания гражданской войны все осужденные к лишению свободы были выпущены на свободу по амнистии.

Дело «кооператоров»

В начале 1920 г. Петроградская ЧК расследовала дело о преступлениях работников петроградской конторы Центросоюза (потребительской кооперации), занимавшихся массовой скупкой товаров у спекулянтов. Оказалось, что кроме официальной в конторе велась еще и тайная – «черная» касса, в которой было обнаружено на несколько миллионов рублей «думских» и «николаевских» кредитных билетов, процентных бумаг и иностранной валюты. Этими изъятыми из обращения денежными знаками работники кооперации рассчитывались со спекулянтами.

Заведующий конторой В. Н. Крохмаль (бывший член ЦК меньшевистской партии) давал сбивчивые и разноречивые объяснения о происхождении «черной» кассы. Решено было произвести обыск у него на квартире. Здесь чекисты нашли ряд писем от заграничной конторы Центросоюза, размещавшейся в Лондоне. Во главе ее стоял член правления Центросоюза А. М. Беркенгейм. Содержание писем говорило о том, что лондонская контора поддерживает тесную связь и работает в полном согласии с кооперативными организациями России, находившимися на занятой контрреволюцией территории, и даже руководит ими. Контрреволюционные заправилы из-за границы прислали в 1919 г. несколько циркуляров, в которых, в частности, речь шла о том, что после победы Юденича лондонская контора организует переброску продовольствия в голодающий Петроград. Заведующему петроградский конторой Крохмалю давались указания не жалеть средств на массовую скупку в городе и районе всевозможных товаров, не останавливаясь перед незаконными финансовыми операциями.

Именно этим объяснялись действия работников петроградской конторы Центросоюза, скупавших товары у спекулянтов и проводивших незаконные операции с иностранной валютой. Крохмаль признал, что он получил из Москвы от членов правления Центросоюза Коробова, Кузнецова и Лаврухина 4 миллиона рублей «николаевскими» и «думскими» денежными знаками на приобретение иностранной валюты для расчетов с поставщиками товаров.

Расследование преступлений руководящих работников Центросоюза в Москве показало, что буржуазные «кооператоры», свившие себе гнездо в центральном аппарате потребительской кооперации, вели антисоветскую работу, срывая экономические мероприятия и нарушая законы Советской власти.

Продовольственные трудности в годы гражданской войны требовали решительных мер для спасения страны от голода. Декретом Совета Народных Комиссаров от 16 марта 1919 г. распределение продовольствия и других товаров передавалось широко разветвленному аппарату кооперации. В стране был создан единый распределительный орган – потребительские коммуны, объединившие аппарат рабочей кооперации, сельской потребительской кооперации и общегражданские кооперативы. В связи с этим в руководящие органы потребительских коммун помимо избранных пайщиками членов правления были введены представители советских государственных продовольственных органов, а в правление Центросоюза – представители Совета Народных Комиссаров.

Буржуазные «кооператоры» встретили этот декрет враждебно. Во время обысков у товарища председателя правления Центросоюза Д. С. Коробова, членов правления В. А. Кузнецова и А. Н. Лаврухина чекисты обнаружили документы, подтверждавшие, что эти лица создали в Центросоюзе группу «своих» членов правления, в работу которых не посвящали лиц, назначенных Советским правительством. Эта группа превратилась в антисоветский центр, имевший тайные связи с кооперативными организациями на занятых контрреволюцией территориях России и с членами правления, уехавшими за границу и образовавшими там конторы Центросоюза.

Одним из деятелей антисоветской группы членов правления Центросоюза за границей был А. М. Беркенгейм. В свое время он Выл командирован в США для закупки оборудования, но вскоре оказался в Лондоне, где основал контору Центросоюза. Беркенгейм тайно связался с представителями правительств империалистических держав, вел с ними переговоры в качестве одного из лидеров «не зависящей» от Советской власти кооперации. Его антисоветская ориентация создала ему авторитет в буржуазных кругах. Когда Антанта обсуждала вопрос об отмене блокады Советской страны, Беркенгейму поручили подготовить для Верховного совета Антанты доклад о возможностях товарообмена между Россией и странами Антанты. 11 января 1920 г. он представил такой доклад. Приняв решение о возобновлении торговых отношений с Россией, Верховный совет Антанты подчеркнул, что товарообмен будет производиться через кооперативные организации. Международные империалисты намеревались таким путем поставить торговлю с Советской страной в зависимость от антисоветской группы «кооператоров», с которой они надеялись договориться. Группа «кооператоров» в Центросоюзе (Коробов и другие) без ведома представителей Советского правительства распространила среди населения специальную прокламацию, в которой подчеркивалось, что Антанта решила торговать не с правительственными органами Советской страны, а с кооперацией. Такое противопоставление преследовало далеко идущие антисоветские цели.

Члену правления Центросоюза из числа буржуазных «кооператоров» В. Н. Зельгейму Советское правительство в свое время разрешило поездку в Швейцарию на лечение. Но Зельгейм, выехав в Стокгольм, создал там контору Центросоюза, которая, как и лондонская, стала тайно вести антисоветскую работу. В найденной при обыске у Кузнецова копии доклада Зельгейма на имя Коробова указывалось: «Был от Беркенгейма запрос о том, посоветую ли я ему купить партию на 24 млн. долларов от американского интендантства: белья, обуви и плащей военного образца. Я телеграфировал отнестись возможно осмотрительней… советовал запросить наши омскую и ростовскую конторы». Ясно, что Зельгейм «советовал» реализовать американское военное обмундирование в Омске, где господствовал Колчак, и в Ростове, где хозяйничал Деникин.

Подобным же образом вели себя и некоторые из членов правления Центросоюза на территориях, занятых контрреволюцией.

«Кооператоры» Н. М. Михайлов, член правления Центросоюза, и А. М. Никитин, бывший министр Временного правительства, в докладе на имя Деникина, опубликованном 10 декабря 1919 г. в «Бюллетене кооперации Юга России», писали: «Везде, где кооперативные организации входили в сферу влияния Добровольческой армии, они немедленно и на этот раз искренно и охотно устанавливали тесные отношения… иногда жестоко страдая от большевиков при временном возврате большевистской власти». Михайлов эвакуировался с белыми из Харькова в Ростов-на-Дону, оттуда в Екатеринодар, а затем и вовсе эмигрировал за границу.

В Сибири член правления Центросоюза Вахмистров открыто поддерживал Колчака. Сибирские «кооператоры» содержали на средства кооперации офицерские дружины, сформированные для борьбы с Советской властью.

Многие буржуазные «кооператоры» участвовали в подпольной деятельности антисоветских политических организаций. В частности, товарищ председателя правления Центросоюза Д. С. Коробов состоял членом «Национального центра».

27 апреля 1920 г. Совет Народных Комиссаров в связи с раскрытыми преступлениями в Центросоюзе отстранил до решения суда от исполнения обязанностей членов правления Центросоюза Коробова, Лаврухина, Кузнецова и находившихся за границей Беркенгейма, Ленскую, Зельгейма, Вахмистрова и Михайлова, временно заменив их вновь назначенными людьми. Но Беркенгейм, Зельгейм и другие лица за границей не сдали дел советским представителям, а, захватив имущество и капиталы контор Центросоюза, объявили себя «независимым акционерным обществом». Под защитой международного капитала они открыто выступили против Советской власти.

По окончании расследования суду Верховного революционного трибунала было предано 19 обвиняемых, в том числе ряд лиц, причастных к спекулятивным операциям.

Бывший товарищ председателя правления Центросоюза Д. С. Коробов, члены правления А. Н. Лаврухин и В. А. Кузнецов обвинялись в том, что, являясь ответственными руководителями русских кооперативных организаций, создали в Центросоюзе антисоветскую группу для противодействия экономической политике Советской власти. Под разными вымышленными предлогами они командировали за границу, на Украину и в Сибирь членов правления Центросоюза, известных как антисоветские деятели, поддерживали с ними связь и совместно с ними вели подрывную антисоветскую работу, они же отдали распоряжение о массовой закупке у спекулянтов товаров по произвольным ценам и разрешили вести расчеты со спекулянтами денежными знаками, изъятыми из обращения, и иностранной валютой.

Члены правления Центросоюза Сахаров и Прусс обвинялись в содействии Коробову, Лаврухину и Кузнецову.

Председатель комитета по делам кооперации Юга России А. М. Никитин обвинялся в том, что вместе с бывшим министром Временного правительства К. А. Гвоздевым и членом правления Центросоюза Н. М. Михайловым (эмигрировавшими за границу) направлял деятельность кооперативных организаций Юга России в контрреволюционное русло.

Ряд сотрудников кооперативных организаций обвинялись в содействии спекулятивным операциям. Были привлечены к ответственности и спекулянты.

Дело рассматривалось в Верховном революционном трибунале с 31 августа по 4 сентября 1920 г. под председательством И. К. Ксенофонтова, с участием обвинителя Н. В. Крыленко и защитников Брусиловского, Мажбица и других.

Суд приговорил Коробова, Лаврухина, Кузнецова и Никитина к лишению свободы сроком на 15 лет каждого, ряд других обвиняемых – к различным срокам заключения. Освобождены от наказания были трое подсудимых, условно осуждены также трое, оправданы двое. Суровым наказаниям подвергнуты спекулянты.

Решительные меры против политического бандитизма на Украине

На собственном опыте украинские крестьяне убеждались в том, что петлюровщина, махновщина и другие антисоветские движения прямым путем ведут к реставрации буржуазно-помещичьего строя, что только в братском единении с русским рабочим классом они могут отстоять завоевания революции. Многие крестьяне, входившие ранее в антисоветские отряды, сражались теперь бок о бок с красноармейцами против общего врага.

Центральный Комитет Российской коммунистической партии (большевиков) по инициативе В. И. Ленина рассмотрел вопрос об Украине и политике, которую следует там осуществлять после изгнания деникинцев. 21 ноября 1919 г. вопрос обсуждался на заседании Политбюро ЦК РКП (б), затем специальная комиссия разработала проект резолюции, которая 29 ноября была принята Пленумом ЦК РКП (б) и утверждена 2–4 декабря 1919 г. VIII Всероссийской партийной конференцией.

В резолюции «О Советской власти на Украине» Российская коммунистическая партия вновь подтвердила, что она стоит на точке зрения признания самостоятельности Украинской Советской Социалистической Республики. Подтверждая необходимость всемерного содействия свободному развитию украинского языка и культуры, привлечению украинского трудового населения, в частности крестьян, к управлению государством, резолюция указывала: «Поскольку на почве многовекового угнетения в среде отсталой части украинских масс наблюдаются националистические Тенденции, члены РКП обязаны относиться к ним с величайшей терпимостью и осторожностью, противопоставляя им слово товарищеского разъяснения тождественности интересов трудящихся масс Украины и России… Ввиду того, что на Украине, еще в большей мере, чем в России, преобладающую массу населения составляет крестьянство, задачей Советской власти на Украине является завоевание к себе доверия со стороны не только крестьянской бедноты, но и широких слоев среднего крестьянства, которое своими подлинными интересами теснейшим образом связано с Советской властью».

Партия обсудила и вопрос об отношении к партизанщине. Еще в июле 1919 г., в период поражений на Южном фронте, В. И. Ленин считал партизанщину, то есть ту специфическую форму, в которую вылилось крестьянское партизанское движение, одной из главных причин неудач Советской власти на Украине. «При крайне недостаточном пролетарском сознании на Украине, – говорил Владимир Ильич, – при слабости и неорганизованности, при петлюровской дезорганизации и давлении немецкого империализма, – на этой почве там стихийно вырастала вражда и партизанщина. В каждом отряде крестьяне хватались за оружие, выбирали своего атамана или своего «батька», чтобы ввести, чтобы создать власть на месте. С центральной властью они совершенно не считались, и каждый батько думал, что он есть атаман на месте, воображал, что он сам может решать все украинские вопросы, не считаясь ни с чем, что предпринимается в центре». Ленин выражал уверенность, что опыт деникинщины излечит украинских крестьян от «недостатков партизанщины и хаоса». VIII Всероссийская конференция РКП (б) признала необходимым сосредоточение революционных вооруженных сил Украины в единой рабоче-крестьянской дисциплинированной Красной Армии.

Указания Ленина и решения конференции РКП (б) сыграли важную роль в советском государственном строительстве и установлении социалистического правопорядка на Украине.

Правильная национальная, продовольственная и земельная политика Коммунистической партии, активная работа в этом направлении советских организаций после освобождения Украины от деникинщины привели к улучшению социально-политической обстановки в украинской деревне. Заметно усилилось влияние Советской власти на середняцкие слои крестьянства. Повсеместно образовывались комитеты «незаможных селян», то есть сельской бедноты, – комнезамы. Согласно закону ВУЦИК и СНК УССР от 9 мая 1920 г., комнезамы учреждались «для защиты интересов бедняков и середняков села». Они должны были стать опорою диктатуры пролетариата на селе.

Украинские большевики и Советское правительство приняли решительные меры для подавления контрреволюции и бандитизма, обуздания кулачества, устранения хаоса и беспорядка, порожденных партизанщиной.

В декларации по военному вопросу от 22 января 1920 г. Всеукраинский революционный комитет постановил: «Самой первой и важной военной задачей в освобожденной Украине является разоружение кулацких и бандитских элементов… Обнаглевшее вследствие неустойчивости всзх украинских режимов, привыкшее обращаться с оружием украинское кулачество является элементом социального распада, хаоса, разрушения украинской государственности, независимо от того, выступает ли оно под именем петлюровцев, махновцев или под другим именем».

После начала военных действий, развязанных буржуазно-помещичьей Польшей и Врангелем, в советском тылу на Украине снова усилилась подрывная деятельность контрреволюционных организаций и банд. В ноябре 1920 г. V Всеукраинская конференция КП(б)У констатировала: «В настоящий период Советской власти сосредоточение партийных сил на всей территории Украины на задачах расслоения села, классовая продовольственная политика, политика комнезаможей на реальной основе перераспределения земельных и продовольственных ресурсов внутри села видоизменяют по всей территории Украины социальную природу бандитизма, превращая прошлогодние восстания всего села или в восстание кулацких верхушек села с соответственной откровенно врангелевской или откровенно петлюровской идеологией, или в откровенный разбойничий грабительский бандитизм деклассированных элементов села. Банды социально отрываются от села, восстанавливая против себя массы не только беднейшего, но и трудового среднего крестьянства… В ряде районов бандитизм становится откровенным продолжением наступления Антанты и Польши, находясь в непосредственной связи и под непосредственным руководством агентов Антанты и Польши».

По-прежнему наиболее опасным и распространенным антисоветским движением на Украине оставалась петлюровщина.

Изгнанные в 1919 г. почти со всей украинской земли главари петлюровщины приютились в граничащих с Польшей районах и образовали там «правительство Украинской Народной Республики», которое пыталось продолжать буржуазную политику прежних «самостийных» правительств. Во время ликвидации советскими войсками деникинщины петлюровцы направили остатки своих вооруженных сил под командованием Омельяновича-Павленко в глубь страны «для партизанской войны с деникинцами», а фактически для того, чтобы захватить (как и во время ликвидации гетманщины) власть на освобожденной от деникинцев территории. Тогда же и в тех же целях украинские эсеры и «незалежники» образовали в Каменец-Подольске «Всеукраинский центральный повстанческий комитет» («Цупком») во главе с членом ЦК партии украинских эсеров Назаром Петренко. Однако петлюровские войска Омельяновича-Павленко были разбиты, а роль партизанских отрядов «Цупкома» в борьбе с деникинцами была столь мизерной, что они не могли и мечтать о захвате власти.

Когда попытки петлюровцев вновь занять господствующее положение в стране провалились и Украина окончательно стала советской, «правительство УНР» пошло на сговор с правителями Польши. В ночь на 22 апреля 1920 г., накануне нападения на Советскую страну, в Варшаве был подписан тайный договор, по которому петлюровцы в обмен на признание украинской «самостийности» и помощь им в войне против братского русского народа передавали польской шляхте почти пятую часть украинской земли (Восточную Галицию, Холмщину, часть Волынской губернии) с населением около 10 миллионов человек, а польским помещикам и сахарозаводчикам, проживавшим на Украине, – их владения и привилегии. Далее, петлюровские главари согласились передать под польское командование для войны с Советской страной свои вооруженные силы. Этот сговор дал толчок к оживлению подрывной деятельности петлюровщины в советском тылу.

Вот только краткое перечисление наиболее известных петлюровских банд, орудовавших на Украине в период войны с поляками и Врангелем: на Киевщине – банды Голого, Грызла, Цветковского, Мордалевича, Дороша, Яременко, Богатыренко, Цербарюка, Струка; в районе Кременчуга – банды Киктя, Левченко, Деркача, Хмары, Клепача, Яблучка, Мамая, Зализняка, Завгородного, Стенового, Калиберды, Бондаря; на Полтавщине – банды Гонты, Христового, Матвиенко, Вояки, Штапы; на Подолии – банды Шепеля, Складного, Заболотного, Моргуля, Гранового, Салтиса. Наибольшего распространения петлюровский бандитизм получил в Александрийском, Чигиринском и Черкасском уездах, где орудовала так называемая Александрийская повстанческая дивизия, насчитывавшая в августе – сентябре до 15–20 тысяч вооруженных людей. Ее атаманом вначале был некий Око, а затем известный бандит Хмара, оперировавший ранее на Полтавщине, а политическим руководителем – Елисаветградско-Александрийский повстанческий комитет во главе с Нестеренко. Крепостью петлюровского движения стал знаменитый Холодный Яр – густой лес с трясинами, холмами и речками в Чигиринском уезде. Он представлял удобное место, где могли укрываться главари подполья и банды[44].

Симон Васильевич Петлюра (1879–1926) – украинский военный и политический деятель, глава Директории Украинской народной республики в 1919–1920 годах. Главный атаман войска и флота

Если в 1919 г. петлюровское повстанческое движение часто выступало с «советскими» лозунгами, то теперь оно было откровенно кулацким движением, поддерживавшим курс петлюровского «правительства». К перемене курса быстро приспособились известные атаманы петлюровских банд Зеленый и Тютюнник. 20 августа 1920 г. они отправили петлюровскому «правительству» заявление, в котором объявили: «Восстание подымалось под лозунгом – власть трудовому народу, селянству и работникам, ибо психология момента того требовала. Но сейчас, когда стало ясно, что высокая Директория и ее правительство стоят на ином принципе, чем тот, на котором стоят повстанцы, мы заявляем, что если это необходимо для утверждения нашей государственности, то мы отказываемся от наших первых повстанческих лозунгов и будем впредь бороться со всеми врагами нашей государственности и нашей социальной и экономической независимости». Это заявление было опубликовано в петлюровской газете «Украина» 2 октября 1920 г.

Между тем опыт гражданской войны вынуждал деятелей мелкобуржуазных националистических и «социалистических», партий, действующих на Украине, пересматривать свои политические позиции, что неизбежно вело многих из них в сторону сближения с Советской властью.

В ходе борьбы с деникинцами в украинской партии эсеров образовалась группа боротьбистов, которая затем преобразовалась в отдельную партию – Украинскую коммунистическую партию (боротьбистов). В декабре 1918 г. эта партия вошла в организованный большевиками Всеукраинский ревком (ее представителем стал член ЦК Г. Ф. Гринько). В подписанном соглашении между ЦК КП(б)У и ЦК УКП (боротьбистов) от 17 декабря 1919 г. указывалось, что основой сотрудничества обеих партий признаются директивы «О Советской власти на Украине», намеченные VIII Всероссийской конференцией РКП (б). Боротьбисты осудили всякую агитацию, преследующую организацию сепаратных военных образований из бывших партизан и разложившихся петлюровских частей, и военное отделение украинской Красной Армии от российской. В марте 1920 г. Всеукраинская конференция партии боротьбистов приняла решение о самоликвидации и вступлении ее членов в КП(б)У. Украинская партия «незалежников» также изменила свои позиции и встала на путь сближения с большевиками. Она тоже назвалась коммунистической.

В рядах левоэсеровской партии, действующей на Украине, также шел процесс переоценки политической позиции. Характерно в этом отношении письмо одного из активных членов левоэсеровской партии «Сени» (Лавров С. Г.) на имя ЦК своей партии. Он осуждал антисоветские движения на Украине, в которых участвовали левые эсеры: «Зрелище более отвратительное трудно себе представить… Масса (восставших) находится под непосредственным влиянием кулаков, черносотенцев, самостийников, белогвардейцев и просто погромщиков. При всех восстаниях неизменно восстанавливалась не подлинная Советская власть, а доподлинная кулацко-самостийническо-белогвардейская гегемония… Расстрелы, погромы – кровавые и бесчисленные, жестокие и непрекращающиеся, взрывы, крушения, налеты, грабежи – вот неприглядный фон, вот та действительность, которая является неотъемлемой частью… восстания (на Украине)». Касаясь политики и деятельности своей партии, автор письма отметил, что программа левых эсеров «выродилась в голые лозунги. Действительность дала слишком жестокие уроки: крестьянские восстания – эта карта бита. Партизанщина… выродилась в бандитизм… Все эти атаманы и «батьки», пользующиеся нашими лозунгами… ведут массы не за Советскую власть, а против нее, на погромы, убийства». Такая политика левоэсеровской партии «есть доподлинная контрреволюция, есть прямое пособничество ей». Заканчивая письмо, автор заявил: «Мы докатились, до последнего предела… Наша политика не оправдала себя, продолжать ее сейчас – это значит способствовать контрреволюции и приготовить себе как партии окончательную гибель… Быть свидетелем и участником отхода нашей партии от революции, пособничества контрреволюции, быть ее могильщиком я не хочу и не могу». Так уходили из левоэсеровской партии революционные элементы.

Серьезные социально-политические сдвиги произошли и в махновщине.

Расправившись с Григорьевым, Махно сформировал из махновцев и присоединившихся к нему григорьевцев новые вооруженные силы численностью до 15 тысяч бойцов. В августе 1919 г. он открыл фронт против деникинцев. К нему потянулись крестьяне (в период наивысшего подъема армия Махно насчитывала до 80 тысяч человек). В конце сентября 1919 г., когда почти вся Украина была захвачена войсками Деникина, Махно в их тылу проделал глубокий рейд и занял многие районные центры и города, в том числе Пологи, Гуляй-Поле, Бердянск, Никополь, Мелитополь и даже Екатеринослав (он удерживал этот город свыше месяца). Махновское движение стало, таким образом, важным фактором в борьбе с деникинщиной. Украинские большевистские подпольные организации в деникинском тылу завязывали с махновцами связи для совместных действий против белогвардейцев; некоторые советские воинские части, оказавшиеся во время отступления отрезанными, вошли в состав махновской армии (например, части 58-й дивизии под командованием командира полка коммуниста Полонского).

Контролируя обширный район, махновцы создали там некое подобие своего «безвластного государства». Здесь-то в полной мере и проявилась идейная несостоятельность махновщины и анархизма. Вопреки провозглашенным принципам «свободы», «безвластия», «безначалия», махновцы ввели на занятых ими территориях режим произвола, принуждения и насилия.

На состоявшемся по инициативе «Революционного военного совета повстанческой армии имени батьки Махно» съезде крестьян, рабочих и повстанцев в Александровске (27 октября – 2 ноября 1919 г.) махновцы объявили декларацию, в которой провозгласили идею отказа от государственного принуждения. И вместе с тем съезд принял, например, такую резолюцию по военному вопросу: «Отрицая в принципе регулярную армию, построенную на началах принудительной мобилизации, как противоречащую основным принципам интернационального социализма, но ввиду тяжелого положения на фронте и необходимости физических сил произвести добровольную уравнительную мобилизацию на территории, освобожденной от белых, от 19 до 39 лет по волостям, селам и уездам с командным составом и хозяйственно-судебным органом при частях, начиная от полка, стремясь превратить повстанческую армию, как таковую, во всенародную рабоче-крестьянскую армию». Такова была «добровольно-принудительная» мобилизация в махновском «безвластном государстве»!

Махновцы «в принципе» отрицали государственный суд, учреждения охраны государственной безопасности, взрывали тюрьмы и выпускали на свободу заключенных. Вместе с тем они создали «контрразведку», в которой царили беззаконие и террор. Организаторами «контрразведки» были «безвластники» – анархисты (Черняк, Глазгон и другие), ее начальником – анархист Зинковский, палачами – уголовники. Махновская «контрразведка» состряпала «дело о заговоре Полонского» и расстреляла этого мужественного коммуниста и его друзей.

Вл. Мирошевский, в то время член Екатеринославского губкома большевистской партии и секретарь губревкома, рассказывал:

«Наша военная организация концентрировалась вокруг т. Полонского, коммуниста-командира так называемой «железной махновской дивизии», пользовавшегося в армии популярностью, почти равной популярности самого Махно… Совершенно неожиданно для нас в начале декабря… т. Полонский и целый ряд армейцев-коммунистов были арестованы батьковской контрразведкой…

Немедленно после арестов наш партийный комитет отправил делегацию к Махно с требованием гласного суда над Полонским.

– Гласного суда не будет, – отвечал батька, – его судьба решена военным командованием: он будет расстрелян.

– Но если гласности потребуют рабочие и крестьяне, мы надеемся, вы подчинитесь их требованиям?

– Нет, – было кратким ответом.

– Но если гласного суда потребуют повстанцы, бойцы, знающие товарища Полонского, вы их требование исполните?

– Нет. Кто мною недоволен, пусть не служит мне, пусть убирается к…

5 декабря т. Полонский, его жена, тт. Азаров, Семенченко, Вайнер и Бродский были расстреляны Мишкой Левчиком, профессионалом-налетчиком…

Махно неловко и неумело пытался скрыть истинные причины этого гнусного убийства честных революционеров. Реввоенсовету было объявлено, что Полонский якобы пытался отравить «батьку» в целях восстановления Советской власти, на заседании же военного штаба «батька» заявил, будто Полонского уличили в сношениях… с белыми».

Махновцы были не в состоянии обеспечить элементарный порядок и условия для нормальной жизни на контролируемых ими территориях. Промышленные предприятия не работали. Все денежные средства банков конфискованы, изъяты и разграблены. Воинские части облагали население городов поборами, контрибуциями, устраивали «экспроприации буржуазии». Повсюду царили беспорядок и пьянство.

Между тем Красная Армия, развивая победоносное наступление против деникинцев, приближалась к «безвластному царству». В январе 1920 г. состоялась встреча советских войск (14-й армии) с махновскими отрядами. Все лучшее, что было среди махновцев, партизаны, боровшиеся с деникинщиной, по-братски встречали Красную Армию и массами вливались в ее состав. Лишь Махно и его приближенные уклонялись от встреч.

8 января 1920 г. Реввоенсовет 14-й армии на основании решения Советского правительства о ликвидации всех нерегулярных войск отдал приказ Махно выступить со своей армией по маршруту Александрия – Борисполь – Бровары – Чернигов – Ковель и занять фронт против польских войск как часть Красной Армии. Приказ имел в виду оторвать махновцев от их постоянных баз. Махновцы долго не давали ответа. Наконец 22 января на встрече с представителями 14-й армии они потребовали, чтобы за их частями была сохранена внутренняя самостоятельность, и отказались выполнить приказ о выступлении на польский фронт. Тогда советское военное командование предложило Махно разоружиться. Махновцы отказались, и Всеукраинский революционный комитет объявил Махно вне закона. Войска Красной Армии предприняли решительные действия, окружив махновские отряды. Но Махно удалось с частью войск прорваться.

Махновские тачанки носились то тут, то там по тылам Красной Армии в селах Екатеринославской, Донецкой, Полтавской и Харьковской губерний, оставляя после себя разрушения и кровь.

Отряды Махно превратились в бандитские шайки. Если раньше к нему шли крестьяне, чтобы сражаться с белогвардейцами, то теперь, когда Махно открыто выступил против Советской власти, бедняцко-середняцкие слои крестьянства ушли из его отрядов. С ним остались лишь кулацкие и деклассированные элементы.

Осенью 1920 г. наступавшие врангелевцы заняли ряд городов Украины, в том числе Бердянск, Александровск, Гуляй-Поле, Синельниково и другие места. Собственные интересы заставили Махно, находившегося в то время в районе Старобельска, предложить свои услуги Украинскому Советскому правительству для совместных действий против белогвардейцев.

Нестор Иванович Махно (1888–1934) – украинский анархист и революционер, участник гражданской войны 1917–1922 годов на Украине. Командовал Революционной повстанческой армией Украины

Предложение Махно, имевшего тогда около 12 тысяч бойцов, было принято Реввоенсоветом Южного фронта Красной Армии. В октябре 1920 г. состоялось соглашение между махновцами и Советской властью. Военную часть соглашения подписали командующий Южным фронтом М. В. Фрунзе и члены Реввоенсовета Бела Кун и С. И. Гусев, с одной стороны, и представители махновцев В. Кутриленко и Д. Попов – с другой; политическую часть соглашения – представитель Украинского Советского правительства Я. Яковлев и те же махновские делегаты. Махновцы обязались вместе с Красной Армией вести борьбу против «отечественной и мировой контрреволюции». Они включались в состав вооруженных сил Советской страны, «сохраняя внутри себя установленный распорядок», и должны были подчиняться оперативным приказам советского военного командования. Политическая часть соглашения предусматривала отказ махновцев от вооруженной борьбы против Советской власти. Советское правительство обязывалось освободить из-под стражи и амнистировать арестованных махновцев и анархистов, которые откажутся от продолжения вооруженной антисоветской борьбы.

Касаясь этого соглашения с Махно, В. И. Ленин в докладе на совещании актива Московской организации РКП (б) 9 октября 1920 г. говорил, что вопрос о Махно обсуждался весьма серьезно в военных кругах и выяснилось, что ничего, кроме выигрыша, здесь ожидать нельзя. «Объясняется это тем, что элементы, группировавшиеся около Махно, уже испытали на себе режим Врангеля и то, что он им может дать, их не удовлетворило. Договор наш с Махно обставлен гарантиями, что против нас он не пойдет. Здесь получилась такая же картина, как с Деникиным и Колчаком: как только они затронули интересы кулаков и крестьянства вообще, последние переходили на нашу сторону».

По заданию командования Красной Армии махновцы, к которым примкнули теперь многие крестьяне, прорвались в тыл врангелевцев, снова заняли Гуляй-Поле, Синельниково, Александровск и другие районы, а позднее приняли участие в Крымском походе. И все же махновские замашки сказались опять. По пути следования и в тылу Красной Армии махновцы своевольничали, не подчинялись дисциплине, вызывали различные Эксцессы.

23 ноября 1920 г., когда с Врангелем было покончено, командующий Южным фронтом М. В. Фрунзе приказал штабу махновской армии немедленно приступить к работе по превращению партизанских частей в нормальные войсковые соединения Красной Армии. В частности, предусматривалось переформировать махновские части, ввести их в состав 4-й советской армии и направить эти части на Кавказский фронт. Махно должен был ответить через три дня, подчиняется ли он приказу. Махновцы приказа не выполнили. Махно издал секретный приказ о подготовке захвата Синельникова, Юзовки и других городов. Этот приказ стал известен чекистам. В ночь на 25 ноября все губчека получили телеграфное распоряжение немедленно арестовать махновских вожаков и анархистов-«набатовцев». В ночь на 26 ноября 1920 г. войска Южного фронта окружили и разоружили крымскую группу махновцев, а в Гуляй-Поле – основные их силы во главе с Махно. Самому Махно и нескольким его соратникам удалось прорваться из Гуляй-Поля и бежать. Одновременно в Харькове чекисты арестовали политическую и военную делегацию махновцев в составе Д. И. Попова (секретаря штаба), членов штаба Буданова, Хохотвы, а также связанных с ними анархистов-«набатовцев». Арест махновского штаба Крымского направления был блестяще проведен группой чекистов под руководством сотрудника Особого отдела 6-й армии Н. М. Быстрых. Рискуя жизнью, они смело проникли в дом, занятый штабом, захватили пулемет и арестовали ряд махновских командиров.

Всего в разных местах Украины чекисты арестовали тогда около 400 человек, среди них видных махновцев и анархистов (Волина, командиров полков Зинченко, Колесниченко, Кусенко). Группу арестованных отправили в Москву, в ВЧК. Среди них был и левый эсер Д. И. Попов, приговоренный к расстрелу еще в ноябре 1918 г. за участие в левоэсеровском мятеже. Попова и некоторых других махновцев по постановлению ВЧК расстреляли. Одиннадцать анархистов-«набатовцев» (в том числе Волин) постановлением Президиума ЦИК УССР были высланы за границу. Но сам Махно и некоторые его сторонники продолжали бесчинствовать в советском тылу.

Удары украинских чекистов по контрреволюционному подполью

Деятельность украинских органов борьбы с контрреволюцией была прервана в 1919 г. в связи с занятием республики деникинцами. В конце года по мере освобождения ее территории от врага они стали восстанавливаться. Вначале это были главным образом фронтовые чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией. Лишь в отдельных районах создавались следственные комиссии и территориальные судебно-следственные учреждения.

17 марта 1920 г. ВУЦИК принял декрет об образовании «Центрального управления чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности» («Цупчрезком») на Украине. В отличие от прежней ВУЧК, являвшейся отделом НКВД республики, «Цупчрезком» учреждался при Совнаркоме УССР и должен был подчиняться непосредственно ему. Дальнейшими постановлениями Совнарком УССР определил, что «Цупчрезком» работает в тесном контакте с НКЮ и НКВД. Местные его органы, являющиеся отделами исполкомов Советов, работают по инструкциям «Цупчрезкома» в тесном контакте с местными отделениями наркоматов внутренних дел (отделами управления) и юстиции. Заведующие губернскими отделами юстиции и заведующие отделами управления входят в состав коллегии губернской чрезвычайной комиссии, которая в свою очередь делегирует своего представителя в коллегию губернского революционного трибунала. Уездные чрезвычайные комиссии не создавались. Вместо них в составе милиции образовывались уездные политбюро, ведавшие борьбой с контрреволюцией и бандитизмом.

Позднее в «Цупчрезкоме» был создан особый отдел для охраны границ, ведения контрразведки, для борьбы со шпионажем и бандитизмом. Для военного подавления вооруженных банд использовались войска внутренней охраны (ВОХР), а также части особого назначения (ЧОН); последние формировались местными партийными комитетами и им непосредственно подчинялись.

ЦК РКП (б) и Советское правительство РСФСР оказывали деятельную помощь в воссоздании украинского чекистского аппарата; в Харьков, Полтаву, Донбасс, Екатеринослав, Одессу и другие города направлялись группы опытных работников, которые создавали костяк чрезвычайных комиссий. Начальником «Цупчрезкома» Совнарком Украины назначил В. Н. Манцева, который был одновременно членом Коллегии ВЧК и начальником Особого отдела Южного и Юго-Западного фронтов.

В мае 1920 г. в связи с наступлением белополяков председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский был назначен по совместительству начальником тыла Юго-Западного фронта и прибыл на Украину (в Харьков) с большой группой работников. Феликс Эдмундович объединил под своим руководством борьбу с контрреволюцией и борьбу с бандитизмом на Украине. За два месяца своего пребывания здесь он провел огромную работу по очищению советского тыла. Энергично действовал на Правобережье Украины и заместитель председателя ВЧК Я. X. Петерс, руководивший специально образованным там штабом тыла фронта.

Острота социально-политической обстановки военного времени, постоянные враждебные действия вооруженных банд и подпольных организаций в украинском советском тылу требовали принятия жестких мер для подавления контрреволюционных элементов. Поэтому здесь чрезвычайным комиссиям (начиная с губернских) предоставлялось право применять меры внесудебных репрессий по делам, требующим немедленного решения.

Всеукраинский ревком постановил не применять на Украине январский (1920 г.) декрет ВЦИК и СНК РСФСР об отмене смертной казни. В обстановке, когда контрреволюция оказывала ожесточенное сопротивление на военных фронтах, а в тылу обнаруживались все новые и новые заговоры, на Украине еще не возникли условия, какие позволили Советской России отменить смертную казнь. Исходя из этого ревком считал, что до тех пор, пока укрепление власти рабочих и крестьян не будет полностью завершено, необходимо сохранить смертную казнь как средство борьбы с контрреволюцией на Украине. Обращаясь в связи с этим к населению, ревком указывал: «Пусть украинский народ, убедившись на примере Советской России, знает, что террор и все тяжкие репрессии в отношении врагов рабочих и крестьян навязываются нам исключительно свергаемой буржуазией и ее наемниками и что эти тяжкие меры отменяются, как только укрепление власти рабочих и крестьян считается завершенным».

Среди многочисленных подпольных организаций петлюровского буржуазно-националистического толка, раскрытых украинскими чекистами, определенную опасность представлял так называемый «Комитет освобождения Украины», возникший в мае 1920 г. в Полтаве. Учредителем «Комитета» явилась группа преподавателей местной гимназии во главе с профессором Приймой. В группу входили также сотрудники губернского отдела народного образования Никовский, Балик, Лойко (последние два – бывшие петлюровские офицеры), комендант театров Юрченко и кооператор Вашин. Эти лица являлись ревностными сторонниками украинской «самостийности», но вначале не были связаны с какой-либо политической партией. Они строили подпольную организацию по принципу «пятерок»: каждый ее член должен был завербовать пять новых членов. Таким путем они надеялись распространиться по Украине й в подходящий момент поднять восстание.

«Комитет освобождения» намеревался взять под свое политическое руководство петлюровские повстанческие отряды, орудовавшие на Украине. Заговорщики вели об этом переговоры с главарями банд Переяславского, Лубенского, Гадячского и Звенигородского уездов, но успели подчинить себе только местную банду атамана Вовка численностью до 200 человек.

В мае 1920 г. вожаки «Комитета» повели переговоры с деятелями украинских партий эсеров и «незалежников» о совместных действиях. От «незалежников» в «Комитет» вошли Денисенко и Левченко, а от украинских эсеров – Чубуков-Дорошенко.

Опьяненные такими «успехами», главари «Комитета» решили считать себя «правительством» Украины. Председателю «Комитета» Прийме они поручили выехать в Польшу и согласовать с Петлюрой «план работы правительства». Но этим «планам» не суждено было осуществиться. Весь состав «Комитета освобождения Украины» и «правительства» вместе с его периферией – «Полтавским губернским повстанческим комитетом», за которыми давно уже следили чекисты, был арестован.

Ряд дел показал, что петлюровские банды и подпольные антисоветские организации не останавливались перед сговором со злейшими врагами украинских рабочих и крестьян – врангелевскими белогвардейцами.

Во главе раскрытой чекистами в конце августа 1920 г. елисаветградской подпольной организации, руководившей бандитским движением в районе, стояли прибывший из Крыма врангелевский полковник Александр Беличенко и ярый петлюровец Мусий. В состав другой подпольной группы, ликвидированной одесскими чекистами в июле 1920 г., входили петлюровцы Климович, атаман банды Усиевич и его помощник Гребач, секретарь «просвиты» Крачец и несколько врангелевских офицеров. Эта объединенная антисоветская группа, располагавшая большими запасами оружия, намечала создать антисоветское «правительство» из украинских буржуазных националистов и контрреволюционеров белогвардейского толка.

Украинские органы борьбы с контрреволюцией много сделали для разоблачения перед трудящимися антинародной сущности политики украинских мелкобуржуазных «социалистических» партий. В этом отношении большое значение имел судебный процесс по делу группы членов Центрального комитета партии украинских эсеров. Эта партия имела большинство в бывшей Центральной раде. Возглавляемое ею правительство в 1918 г. заключило договор с немцами, отдав в их распоряжение богатства страны, и в немалой степени было повинно в нарождении гетманщины. Украинские эсеры входили в петлюровское «правительство» Директории, вступили в союз с империалистической Антантой, приняли участие в войне против братской Советской России и в подавлении революционного движения на Украине. Они в союзе с другими буржуазно-националистическими партиями руководили повстанческим движением в украинском советском тылу. Только после военного поражения петлюровцев и опыта деникинщины эсеры вышли из состава «правительства УНР» и 7 февраля 1920 г. официально заявили об отказе продолжать вооруженную борьбу против Советской власти. Но это была лишь пустая декларация.

10 августа того же года в городе Каменец-Подольске Особый отдел 14-й армии арестовал члена ЦК партии украинских эсеров В. А. Голубовича, бывшего в 1917–1918 гг. председателем правительства Центральной рады. Во время обыска у него нашли записки, уличавшие его в сношениях с атаманом петлюровской банды Юрием Мордалевичем. Известно было и об участии эсеров в петлюровских подпольных организациях Полтавской губернии. Все это противоречило официальным заявлениям ответственных деятелей партии о лояльном отношении к Советской власти. Поэтому Особый отдел Всеукраинской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией арестовал членов Центрального комитета партии украинских эсеров И. Лизановского, Н. Петренко, И. Часныка, Ю. Ярослава; активиста партии Ю. Скугар-Скварского, неоднократно переходившего в 1919 г. линию фронта для передачи шпионских сведений «правительству УНР»; бывшего министра, а затем председателя «Совета министров УНР» в 1919 г., члена партии украинских эсеров профессора С. Остапенко, а также члена партии украинских социал-демократов «незалежников» бывшего военного министра «правительства УНР» Г. Сиротенко, нелегально вернувшегося на Украину и проживавшего по подложному паспорту.

Дело рассматривалось специальным присутствием Всеукраинского чрезвычайного революционного трибунала под председательством М. В. Михайлика с участием государственного обвинителя – видного деятеля Коммунистической партии, члена Президиума ВУЦИК Д. 3. Мануильского – и защиты. Судебный процесс, проходивший с 22 по 29 мая 1921 г, в Харькове, сыграл большую роль в разоблачении предательства украинских эсеров. Подсудимые признали себя виновными в тягчайших преступлениях против рабочих и крестьян и подтвердили антинародную сущность петлюровщины, бандитский характер антисоветского повстанчества.

Бывший председатель «Цупкома», член ЦК партии украинских эсеров Назар Петренко, желая как-то обелить свою партию, заявил на суде, что его партия рассматривала антисоветское движение 1919 г. как стихийное явление и стремилась своим участием в нем «не дать повстанчеству пойти вправо». Но, сокрушенно признавал Петренко, «из этого… ничего не вышло». Далее Петренко заявил, что пережитые события убедили его в ошибочности позиции эсеровской партии. «Я понял, что в моменты напряженной борьбы с контрреволюцией она (Коммунистическая партия. – Д. Г.) должна была так поступать. Это с одной стороны. С другой стороны, кое-какие факты из политики Советской власти мы ошибочно понимали…» «Теперь мы видим, что повстанчество (1920 г.) вовсе не имеет стихийного характера, что теперь оно… выродилось в абсолютный бандитизм, и мы его осуждаем».

29 мая 1921 г. Всеукраинский верховный революционный трибунал вынес приговор, в котором отметил, что «тяжкие преступления по отношению к рабочим и селянам Украины, содеянные Центральным комитетом украинской партии социалистов-революционеров, всей партией и отдельными ее представителями в недавнем прошлом, заслуживают наивысшего и наисуровейшего наказания…». В то же время, «принимая во внимание мощь и величие революционного движения», раскаяние Голубовича, Петренко, Лизановского, Часныка и Ярослава во всех совершенных ими преступлениях, публичное обещание «словом и делом бороться с так называемой УНР и с повстанческо-бандитским движением на Украине и, руководствуясь в этом деле революционной совестью и социалистическим правосознанием», трибунал приговорил В. А. Голубовича, Н. А. Петренко, И. Н. Лизановского, И. Н. Часныка и Ю. Ю. Ярослава к 5 годам заключения, а Г. Т. Сиротенко освободил от отбывания назначенного ему наказания. Ю. А. Скугар-Скварский был осужден к заключению в исправительный лагерь на 5 лет. Профессора С. С. Остапенко трибунал приговорил к 5 годам принудительных работ без лишения свободы с использованием по специальности.

В июне 1920 г. в Харьковскую чрезвычайную комиссию явился бывший начальник контрразведки при Директории Юлиан Чайковский. Он заявил, что, раскаиваясь в прошлой деятельности, решил отдать себя в руки советского правосудия.

Чекисты произвели тщательное расследование. Помимо Чайковского, давшего пространные откровенные показания, были допрошены многие свидетели и потерпевшие. Дело Ю. Чайковского рассматривалось в публичном заседании Всеукраинского верховного революционного трибунала. Оно привлекло к себе внимание трудящихся. На суде были оглашены многочисленные факты преступного хозяйничанья петлюровских «вояк» в Киеве в дни господства Директории. Только в Анатомическом музее после изгнания петлюровцев из города нашли 200 трупов зарубленных ими людей.

Спрошенный об этом бывший председатель Директории В. К. Винниченко, прибывший весною 1920 г. на Украину из эмиграции и явившийся на суд, заявил, что все эти преступления совершались без ведома «правительства», которое будто бы даже боролось с ними. «Когда первый раз в Киеве был разгромлен профсоюз отрядом Коновальца и представители Бюро профсоюзов пришли ко мне, – поведал на суде Винниченко, – я немедленно вызвал тех, кто производил разгром, и поставил им вопрос, на каком основании они это сделали. Мне было отвечено, что, по сведениям контрразведки, в помещении профсоюза собираются большевики, которые угрожают спокойствию и государственной власти… Я просто дал приказ, чтобы немедленно все было исправлено, чтобы арестованные были отпущены, а книги возвращены… Но за первым разгромом последовал другой, за ним – третий. Каждый раз повторялась та же история». Винниченко объяснял, что он и Директория с «резким осуждением» относились к погромам на местах, выносили об этом соответствующие постановления. Но военная власть, представителем которой был Петлюра, никаких практических мер к их прекращению не принимала. «Отряд Ковенко, правда, получил задание ликвидировать погромы, но в действительности, выезжая на места для ликвидации, он сам эти погромы устраивал».

Объяснения Винниченко свидетельствовали лишь о том, что он и другие «демократы», входившие в Директорию, в сущности, только создавали иллюзию, будто правительство выступает против преступлений военщины. Фактически они прикрывали злодеяния петлюровцев.

Наконец Винниченко сказал на суде: «Два лица, голова Директории и председатель Совета министров, я и Чеховский, которые по иронии судьбы представляли из себя высшую власть, фактически никакой власти не имели и прямой политики не делали. Несмотря на то, что все резолюции, декларации и постановления выносились в духе этих представителей, власть фактически принадлежала националистическому и шовинистическому мещанству»[45]. (В другом месте Винниченко говорил, что фактически власть принадлежала военщине, «представителем которой был Петлюра».)

Таким образом, суд над Юлианом Чайковским превратился в суд над Директорией. Он раскрыл перед трудящимися антинародную ее сущность, осветил жалкую и предательскую роль украинских социал-демократов, их виднейших деятелей. Всем стало ясно, что Директория была правительством петлюровской военщины, буржуазии и кулачества, а «социалистические» партии и их деятели, входившие в Директорию и громче всех кричавшие о своей приверженности «демократии», прикрывали ее контрреволюционную сущность.

Во время советско-польской войны в Киеве, Харькове, Одессе, Житомире, Бердичеве, в России действовал законспирированный аппарат польской войсковой организации («ПОВ»).

В марте 1920 г. на советско-польском фронте, в Подольской губернии, красноармейцы задержали неизвестного, пытавшегося перейти линию фронта. При обыске у него были найдены зашитые в одежду удостоверение «ПОВ» и зашифрованное письмо. Неизвестного препроводили в губчека. Здесь выяснилось, что он является курьером польской разведки Покотянским и связан с киевской организацией «ПОВ». Доставленный в Киевскую губчека, Покотянский дал подробные показания, благодаря чему чекисты раскрыли опаснейший центр польской разведки в Киеве. Выяснилось, что «ПОВ» и польская разведка имели на Украине, в России, на Кубани и Кавказе хорошо поставленный шпионский аппарат. Территория Украины была разделена на шпионские округа с центрами в Киеве, Харькове, Одессе. Киевская «комендатура» руководила шпионскими гнездами в Ровно, Житомире, Бердичеве и других местах. Агенты «комендатуры» проникали в органы снабжения Красной Армии, в управления железных дорог, в штабы советских войск, собирали шпионские сведения, были связаны с петлюровскими бандами. Чекисты арестовали свыше 200 таких агентов. У многих из них нашли шпионские материалы, оружие. Были уничтожены шпионские гнезда также в Харькове, Одессе, Житомире, Белой Церкви и других местах.

Владимир Кириллович Винниченко (1880–1951) – украинский и советский политический и общественный деятель, революционер, писатель, драматург, художник, один из основоположников национал-коммунизма

Успешно работали украинские чекисты и по ликвидации подпольных групп общероссийской контрреволюции. Они разоблачили и обезвредили немало членов антисоветского «Национального центра», «Союза возрождения России» и других контрреволюционных организаций, которые пышным цветом расцвели во время господства деникинцев на Украине, а затем продолжали работу в интересах врангелевцев.

Вечером 18 мая 1920 г. одесские рыбаки, возвращаясь с моря, обратили внимание на то, что среди рыбацких шаланд затесалась какая-то незнакомая им шаланда с тремя неизвестными. Рыбаки сошли на берег Одессы, но незнакомцы не высадились вместе с ними. Заподозрив неладное, рыбаки сообщили об этом чекистам. По распоряжению председателя губчека С. Реденса наряды чекистов осмотрели побережье. Перед рассветом оставленная засада пограничников заметила, как на берег из подозрительной шаланды сошли трое. Чекисты окружили их, неизвестные открыли огонь. В завязавшейся перестрелке один из нарушителей границы – им оказался Казимир Руникер – был убит, второй, Георгий Морданов, – ранен, а третий, Арнольд Лелян, сдался.

Расследование установило, что высадившиеся на берег под видом рыбаков Руникер, Морданов и Лелян были агентами иностранных разведок. В частности, профессиональный шпион Арнольд Лелян поддерживал связь между врангелевской и французской разведками. Вместе с тем он, как и раненый Морданов, участвовал в белогвардейской офицерской группе, готовившей восстание в Одессе. Главарь этой организации, бывший офицер Балаев, собирал шпионские сведения через завербованных им в городе лиц, имевших связи с Красной Армией. В работе этих белогвардейцев принимала деятельное участие и жена Морданова, дочь бывшего генерала. Ряд членов этой организации был арестован.

В деле Леляна имелись данные о том, что он предполагал встретиться в Одессе с секретарем греческого консульства Серафадисом, передать ему инструкции и получить шпионские материалы для французской разведки. Серафадис, как было известно чекистам, еще во время иностранной интервенции в Одессе поддерживал отношения с деникинской и французской разведками. Теперь в связи с показаниями Леляна стало ясно, что Серафадис собирал шпионские сведения через созданную им шпионскую сеть.

Чекисты тайно ввели в шпионскую группу Серафадиса своих сотрудников. Выяснилось, что один из деятелей деникинской разведки, генерал Гаврилов, во время отступления белых из Одессы оставил Серафадису деньги для организации шпионской и подрывной деятельности и формирования вооруженного отряда из числа белых офицеров в советском тылу. Серафадис после занятия города советскими войсками повел широкую работу в красноармейских частях, в милиции, поддерживая связи с белыми, которым передавал подробные сведения о планах советского военного командования, дислокации и вооружении частей Красной Армии. Его ближайшими помощниками являлись бывший поручик деникинской армии Голяско и некий Равтопуло. Организация объединяла до 300 человек. 18 июля 1920 г. шпионское гнездо Серафадиса было ликвидировано. Чекисты конфисковали большие запасы оружия, денег, обмундирования. Найден был доклад Серафадиса на имя генерала Врангеля. По постановлению коллегии Одесской губчека Серафадиса, Голяско и Равтопуло расстреляли.

15 июня 1920 г. один из командиров доложил начальнику Екатеринославского гарнизона о том, что его познакомили с человеком, который имеет связи с антисоветской организацией в городе и вербует в нее военных. Начальник гарнизона сообщил об этом в губчека. По заданию губчека несколько военнослужащих связались с контрреволюционером, оказавшимся Гудкиным-Графским, и «согласились» вступить в антисоветскую организацию. Как выяснилось затем, контрреволюционеры готовили захват города, убийство коммунистов и советских работников. Они ограбили Каменское отделение банка, где захватили 10 миллионов рублей. Екатеринославские чекисты ликвидировали эту бандитскую группу антисоветчиков. Гудкин-Графский и несколько его сообщников бежали из Екатеринослава, но были пойманы в Ростове-на-Дону и наказаны.

Этот неполный перечень заговоров и антисоветских подпольных организаций, раскрытых на Украине, свидетельствует о том, что украинские чекисты внесли значительный вклад в общее дело разгрома контрреволюции в годы гражданской войны.

Борьба с басмачами продолжается

В 1920 г. вооруженная борьба с разбойничьими бандами басмачей в Туркестанском крае продолжалась. Теперь на первое место среди вожаков банд в Фергане встал один из непримиримых басмачей Курширмат, не согласившийся с позицией известного уже нам вожака Мадамин-бека, прекратившего борьбу с Советской властью.

Курширмат объединил всех недовольных Мадамин-беком басмачей, объявил себя «командующим войсками ислама» и продолжал бандитскую деятельность, получая поддержку оружием от бухарского эмира Сеид Алим-хана и английских агентов.

В мае 1920 г. Мадамин-бек вызвался склонить Курширмата к прекращению борьбы с Советской властью. Его командировали в расположение басмачей для переговоров с Курширматом. Курширмат притворился, что идет навстречу Мадамин-беку, и заманил его в ловушку. Когда отряд Мадамин-бека показался в Уч-Кургане, Курширмат напал на него и, захватив живым Мадамин-бека, передал последнего вожаку киргизских басмачей Хал-ходже, личному врагу Мадамин-бека, который и отрубил ему голову.

События показали, что перешедшие на сторону Советской власти басмачи все же оставались басмачами. Они использовали передышку для пополнения своих отрядов вооружением и боеприпасами за счет Красной Армии. Некоторые курбаши, став командирами советских частей, не подчинялись распоряжениям командования. Военные власти вынуждены были издать приказ о разоружении полков из бывших басмачей. Тогда большинство вожаков басмачей бежали со своими отрядами в степи и присоединились к Курширмату и Хал-ходже.

Коммунистическая партия и Советское правительство принимали меры к налаживанию отношений с коренным мусульманским населением, от чего зависел и успех в борьбе с басмачами. 29 июня 1920 г. в решении «Об основных задачах РКП (б) в Туркестане» Центральный Комитет РКП (б), чтобы устранить национальное неравенство и искоренить феодально-патриархальные пережитки, предложил отобрать у русских переселенцев все земли, захваченные у киргизов, оставляя первым участки в размере трудового надела; изъятые земли обратить в фонд наделения киргизских обществ, артелей и отдельных лиц; обеспечить землей безземельных дехкан; ликвидировать все кулацкие организации, обезоружить кулаков и самыми решительными мерами лишить их возможности не только руководить, но и влиять на организацию местной власти и на местное строительство; выслать из Туркестана всех бывших чинов полиции, жандармерии, охранки, спекулянтов, бывших управляющих крупными российскими предприятиями, всех примазавшихся к партии, советским органам, Красной Армии и т. д.; в порядке перераспределения партийных сил откомандировать в распоряжение ЦК тех туркестанских коммунистов, которые заражены колонизаторством и национализмом; уравнять в продовольственном отношении коренное городское население с русским и принять меры к улучшению продовольственного положения и развитию местной промышленности.

Выполняя эти решения, туркестанские власти в 1920–1921 гг. провели земельную реформу, в результате которой было ликвидировано 466 кулацких хозяйств, выселено и расселено свыше 8 тысяч переселенческих хозяйств, поступило в земельный фонд более 232 тысяч десятин земли, наделено землей около 13 тысяч хозяйств, в том числе почти 10 тысяч казахско-киргизских, немногим более 3 тысяч узбекских и 54 русских.

В сентябре 1920 г. Чрезвычайная комиссия Туркестанской республики по борьбе с контрреволюцией издала приказ о регистрации в органах ЧК всех бывших крупных чиновников, жандармов и полицейских царской администрации, владельцев крупных фабрик, заводов и торговых предприятий и других колонизаторских элементов. Во многих советских учреждениях чекисты выявили бывших жандармов, полицейских, агентов охранки. К началу 1921 г. из пределов Туркестана было выслано более 2 тысяч представителей враждебных элементов.

Активнейшее участие туркестанские чекисты приняли и в непосредственной борьбе с басмачами. Они вели политическую работу по разложению басмачества, разведку о состоянии и местонахождении басмаческих банд, их составе и вооружении. Чекисты проникали в стан басмачей и добывали сведения, необходимые для советского военного командования, вели контрразведывательную работу по поимке и обезвреживанию басмаческих агентов. Среди таких агентов были осведомители (главным образом муллы и торговцы), сообщавшие о передвижениях советских частей, скупщики оружия и боеприпасов (в их числе нередко попадались бывшие белогвардейские офицеры, служившие в советских военных учреждениях) и другие.

Басмачи приносили огромный вред не только государству, но и непосредственно населению края. Только в 1920 г., по неполным данным, они сожгли 56 хлопкоочистительных заводов, около 153 тысяч пудов хлопка-сырца, 34,5 тысячи кип волокна, 17,5 тысячи пудов семян. В Ферганской области басмачи истребили из каждой сотни 84 лошади, 93 головы крупного рогатого скота и 90 голов мелкого скота.

В обращении к мусульманскому населению Ферганской области командующий вооруженными силами, действовавшими против басмачей, М. В. Фрунзе писал: «Братья! Два с лишним года льется кровь по всей Фергане; два с лишним года измученное население области не знает отдыха и не может спокойно трудиться; два с лишним года шайки басмачей терроризируют мирных жителей, угоняя их скот, забирая жен и сыновей, лишая последнего достояния.

В результате их грабительских «подвигов» все население стонет, поля не обработаны, ибо их нечем было пахать, отцы и матери оплакивают тысячи погибших детей, все хозяйство прежде цветущего и богатого края – на краю полного уничтожения…

С этим пора кончить. Пора каленым железом выжечь язву басмачества, пора железной метлой вымести из края всех грабителей и бандитов. Отныне с басмачеством, как явным бичом народа, будет вестись беспощадная борьба. Это – твердое решение Советской власти…

Братья дехкане, поднимайтесь на борьбу с язвой местной жизни – басмачеством… Собирайтесь в дружную братскую семью под красным знаменем Советской власти».

Немалое влияние на социально-политическую обстановку в Туркестане оказывали события в Бухаре и Хиве. Эти небольшие мусульманские государства, граничащие с русским Туркестаном и управляемые деспотичными правителями, до Октября 1917 г. находились под протекторатом России, содержавшей на их территории военные гарнизоны. После Октября русские войска ушли из Бухары и Хивы. И тогда правители этих государств, подстрекаемые английскими империалистами, повели антирусскую и антисоветскую политику.

В январе 1918 г. после ухода из Хивы русских казачьих войск родовой вождь одного из туркменских племен Магомет Курбан Сардар Джунаид (известный впоследствии под именем Джунаид-хана), занимавшийся грабительскими налетами, ввел своих бандитов в столицу ханства и захватил здесь фактическую власть. Хивинский хан Исфендиар был оставлен на престоле и покорился Джунаиду, ставшему диктатором Хивы. В конце сентября 1918 г. сын Джунаида убил Исфендиара; хивинским ханом теперь был провозглашен младший брат Исфендиара – Сеид Абдулла-хан, ставший послушной пешкой Джунаида. В стране воцарилась жестокая ханская деспотия, усугубленная кровавыми похождениями банды Джунаида. Басмачество здесь было возведено в ранг государственной власти.

Среднеазиатские контрреволюционные силы направили Джунаида, создавшего довольно крупные вооруженные отряды, против победившей в Туркестане Советской власти. Джунаид связался с английской агентурой, с бухарским эмиром, контрреволюционерами Закаспийской области, туркестанскими басмачами, получил от них помощь оружием и в ноябре 1918 г. вторгся на советскую территорию. Он занял ряд населенных пунктов и осадил город Торткуль Амударьинского отдела. Бандиты Джунаида убивали и грабили население, а награбленное имущество вывозили в Хиву. Авантюра Джунаида провалилась; его банды были изгнаны с советской территории. Но он продолжал разбойничать. В 1919 г. Джунаид связался с уральскими белоказаками, поднявшими 14 августа антисоветский мятеж в Амударьинском отделе Туркестана. Предводителя мятежа Фильчева Джунаид признал «законной властью» в Амударьинском отделе и оказывал ему помощь в вооруженной борьбе против Советской власти.

Между тем деспотическое «правление» Джунаида вызвало недовольство хивинцев. Под влиянием революции в России в Хиве возникло младохивинское движение, направленное против ханской власти, а потом и против диктатора Джунаида. Младохивинцы и руководители некоторых хивинских племен обратились к советским властям Туркестана с просьбой помочь страдающему населению Хивы против Джунаид-хана. Эти обстоятельства, а также угроза вторжения банд Джунаида на советскую территорию, привели к тому, что в конце декабря 1919 г. советские войска вступили в Хиву с целью уничтожения банд Джунаида.

В обращении к войскам Амударьинской группы указывалось: «Подкупленный английским золотом, снабженный англичанами оружием, Джунаид-хан, вождь одного из туркменских племен, соединился с белогвардейцами – казаками Чимбайского фронта. Тот же Джунаид, установив с помощью английского оружия свою кровавую диктатуру в Хиве, безжалостно грабит мирное население, насилует женщин, выгоняет и предает огню целые кишлаки. Население Хивы стонет под его кровавой рукой, и, будучи бессильно само справиться с ним, ждет нашей помощи.

Российская Советская власть… сочла необходимым отозваться на этот призыв мирного населения Хивы и уничтожить Джунаида, агента английской буржуазии и союзника русских белогвардейцев, на его собственной территории. Для этого… отнюдь не посягая на независимость Хивы и не вмешиваясь в дела ее внутреннего управления… мы вступаем в пределы Хивинского ханства… Для всей Хивы мы несем не меч, но мир».

Этот поход против джунаидовцев и белоказаков был совершен под командованием уполномоченного Комиссии ВЦИК по Туркестану Г. Б. Скалова и командующего войсками Н. М. Щербакова, с участием на стороне советских войск отряда туркменских конников – противников Джунаида. В январе – феврале 1920 г. советские войска разгромили банды Джунаида и белоказаков Фильчева. Власть Джунаида в Хиве была ликвидирована. Хивинский народ сверг и ханскую власть. Сеид Абдулла-хан отрекся от престола. Образовалось временное правительство, возглавляемое младохивинскими организациями. А 26 апреля 1920 г. I Всехорезмский курултай народных представителей провозгласил Хорезмскую народную Советскую республику (так стала называться Хива).

Джунаид, однако, не сдавался. Он продолжал грабить кишлаки Хорезма. Весною банда Джунаида была разгромлена. Кровавый диктатор бежал в Персию, где находился около трех лет. В конце 1923 г. он вновь возобновил свои нападения на Хорезмскую Советскую республику.

Подобный же процесс происходил и в Бухаре, где эмир Сеид Алим-хан, подстрекаемый Англией, создал антисоветский плацдарм. Сеид Алим-хан действовал в контакте с англичанами; находившаяся в Бухаре английская военная миссия снабжала его оружием и боеприпасами, и он вел войну с Советской Россией. В марте 1920 г. эмир принял на службу бывшего эмирского офицера Ибрагим-бека, бежавшего в свое время от смертного приговора за уголовные преступления и ставшего главарем басмачей района Локая (к юго-западу от Душанбе), и поручил ему командовать своими войсками. Так и в Бухаре басмачество было возведено в ранг государственной политики.

В августе 1920 г. население Бухары, доведенное до отчаяния деспотизмом эмира, подняло против него всеобщее восстание. Красная Армия помогла местным революционерам, и 2 сентября 1920 г. Бухара была освобождена, а эмир вместе со своими сановниками бежал в горы. 5 октября 1920 г. I Всебухарский курултай народных представителей провозгласил создание Бухарской народной Советской республики.

Сеид Алим-хан не прекратил вооруженной борьбы, пытаясь восстановить свою власть. Теперь его главной опорой стало басмачество Восточной Бухары. С помощью англичан он организовал крупные банды, которые нападали на кишлаки и жестоко расправлялись с населением. Борьба с шайками Ибрагим-бека и бухарского эмира длилась несколько месяцев; 5 марта 1921 г. Сеид Алим-хан вместе с Ибрагим-беком и другими приближенными бежал в Афганистан. Вскоре они, однако, вновь начали войну против Советской власти.

Контрреволюция в Семиречье

Весьма сложная обстановка создалась и в Семиреченской области.

Русские казаки и кулаки-переселенцы, торговцы и чиновники составляли здесь с дореволюционных времен господствующий слой. Они принимали участие в усмирении коренного мусульманского населения, поднявшего восстание против колониального гнета царского режима в 1916 г.; они рассчитывали и при Советской власти господствовать и эксплуатировать коренных жителей, которые относились к ним с ненавистью.

Наиболее организованной силой контрреволюции в Семиречье было реакционное казачество. Его верхушка пыталась сохранить свои привилегии и захватить власть в области. Реакционному казачеству оказывали сопротивление трудящиеся, в том числе крестьянство. Однако значительное влияние на крестьянство имело тогда кулачество, которое, в сущности, лишь конкурировало с казаками из-за земель, отобранных у коренного населения. Нередко кулаки поддерживали реакционных казаков и их контрреволюционные выступления. Так, когда в ночь на 26 июля 1919 г. казачьи банды заняли ряд «старожильческих» богатых сел Пржевальского уезда, кулаки встречали казаков хлебом-солью. Только крестьяне-бедняки организовали оборону. Три дня бушевали взбунтовавшиеся казаки. Когда мятеж был подавлен, казаки бежали на китайскую территорию, туда же ушли и многие кулаки.

В 1920 г. в результате ликвидации Семиреченского фронта в области появились офицеры и казаки из разгромленных белогвардейских армий. Приказом Реввоенсовета Туркестанского фронта всем им была гарантирована «полная безопасность, забвение прежних вин». Среди них оказалось, однако, немало нераскаявшихся врагов Советской власти, которые, воспользовавшись амнистией, втайне продолжали борьбу против рабоче-крестьянского строя. Кроме того, остатки банд Дутова, Анненкова и Бакича, осевшие на китайской территории в непосредственной близости от Семиречья, продолжали набеги через границу и засылали свою агентуру для подпольной работы. Эти обстоятельства осложняли обстановку в Семиречье. Здесь возникали разнообразные антисоветские движения.

12—19 июня 1920 г. произошел мятеж гарнизона столицы области– города Верного (ныне Алма-Ата). Непосредственным поводом для событий послужило нежелание красноармейцев одного из батальонов 27-го полка выполнить приказ командующего Туркестанским фронтом и отправиться в Фергану для борьбы с басмачами. Крестьяне-семиреченцы, составлявшие большинство красноармейцев гарнизона, не желали уходить из родных мест. Кроме того, красноармейцы батальона выражали недовольство хлебной монополией.

К мятежу присоединились другие части гарнизона и милиция города. Мятежники заняли крепость и образовали так называемый «Временный областной военно-революционный совет» (или, как его еще называли, «Боевой совет»), который объявил, что принимает на себя всю полноту власти в области. Главою «Боевого совета» мятежники избрали начальника милиции города, предателя Георгия Чеусова.

В первом приказе от 12 июня «Временный областной военно-революционный совет», не раскрывая до конца своих замыслов, сообщил, что его целью являются «улучшение быта защитников Советской власти» и предотвращение возможных конфликтов среди трудящихся масс и в красноармейских частях.

Тем временем мятежные толпы разгромили Особый отдел, разогнали его работников, освободили арестованных и грозили разгромить все советские учреждения. В город стали стекаться крестьяне окрестных русских поселений.

«Боевой совет» сместил всех начальников и командиров красноармейских частей, назначив на их посты других. «Командующим войсками Семиреченской области» стал некто Петров, «политическим военным комиссаром» – Чернов, начальником штаба войск – Бороздин.

Всю тяжесть борьбы с мятежом пришлось вынести небольшой группе большевиков и реввоенсовету дивизии во главе с комиссаром Д. А. Фурмановым и начальником дивизии И. П. Беловым (тем самым, который, будучи комендантом Ташкентской крепости, героически проявил себя в дни январского мятежа 1919 г.).

Д. А. Фурманов впоследствии описал эти события в документальной повести «Мятеж». Не имея достаточно сил, чтобы немедленно подавить антисоветское движение, большевики вступили в переговоры с мятежниками. «До прихода подмоги, – писал Д. А. Фурманов, – нам неизбежно приходилось вести политику лавирования, всяческих уговоров и переговоров и до поры до времени идти на всевозможные компромиссы. Необходимо было выиграть время до подхода вооруженных частей…».

Среди требований мятежников, сформулированных в 12 пунктах и предъявленных военному командованию, были и такие, которые на первый взгляд не могли показаться контрреволюционными. Но это была лишь ширма. Выдвигая их, мятежники пытались обмануть красноармейцев, вовлечь их в водоворот событии.

Вот некоторые из таких требований: немедленно снять со всех ответственных постов бывших офицеров и анненковских перебежчиков; снабдить крестьянство Семиречья оружием для защиты от казаков и киргизов (это требование означало вооружение кулацких элементов русских поселков); улучшить снабжение красноармейцев обмундированием; улучшить питание красноармейцев и больных, содержащихся в госпиталях; пересмотреть дела всех арестованных Особым отделом и революционными трибуналами; приступить к организации на местах выборной Советской власти (этот пункт был направлен против назначенных центральной властью ревкомов на местах и имел целью передать власть в руки местных кулаков).

Рисуя обстановку митинга, на котором были выдвинуты эти требования, Д. А. Фурманов писал: «Митинг состоялся внутри крепости, где теперь уже нашли приют все обиженные и почему-либо недовольные Советской властью: тут были и пострадавшие от карательной политики революционных органов, и беженцы Лепсинского уезда, настойчиво требовавшие возмещения полностью убытков, которые принесла им война с Анненковым; были тут просто бежавшие и выпущенные из тюрьмы; были кулаки ближайших, а может быть, уже и отдаленных сел, приехавшие или за оружием, или с жалобами в крепость… Словом, горючего элемента тут была целая уйма». Толпа, подогреваемая мятежниками, бурно обсуждала свои требования. «И все-таки, – продолжает Д. Фурманов, – более чем на час нам удалось овладеть этой неспокойной и мятежной аудиторией… Увидев, что аудитория слушает… главари крепости вдруг устроили ложную тревогу, объявили о каких-то мусульманских отрядах, появившихся на окраинах города, о броневиках и т. д. Митинг был сорван.

Через несколько минут нас пригласили на объединенное заседание с боевым ревкомом в особое помещение. Там для проформы минут 10–15 они несли разную ахинею, а затем явились два молодца (Вуйчич и Технорядов) и объявили нас арестованными «от лица всех красноармейцев»».

Вскоре мятежники привели арестованных на заседание «Боевого совета» для обсуждения своих требований. С большим трудом Фурманову удалось успокоить взбудораженных контрреволюционной агитацией солдат.

О событиях в городе Фурманов сообщил Реввоенсовету фронта. В ответ командующий фронтом М. В. Фрунзе дал указание рассмотреть требования гарнизона и устранить ошибки, допущенные местными органами власти. В частности, было предложено выслать из Семиречья бывших анненковцев. Вместе с тем Фрунзе приказал объявить красноармейцам, что в случае невыполнения приказа о переброске частей гарнизона в Фергану никаких разговоров с ними вести не будут.

Д. Фурманову и его товарищам удалось достичь некоего компромисса. Решено было включить в состав Военного совета и в облревком представителей, избранных красноармейцами на митинге. Д. Фурманов сообщил Реввоенсовету:

«…Можете себе представить, что значит заставить пятитысячную массу крепости (не только гарнизон, но и полевые части), – массу, страшно взволнованную и требующую оставления своей крепостной власти, – убедить в необходимости подчинения приказу центра! Сегодня, 15 июня, в 10 часов утра мы открыли в крепости общее собрание, длившееся целых шесть часов; налицо имелось двенадцать волнующих массу вопросов… Докладчиком по всем этим вопросам пришлось выступать мне. Одно время раздавались настойчивые требования о нашем аресте и расправе. В конце концов принято голосованием подчинение центру и согласие от каждой роты выбрать по пять человек представителей, которые сегодня в 6 часов собираются в советском театре, – из них будут выбраны добавочные члены в Военсовет и в облревком. Как пройдут выборы и состоятся ли они (трудно сказать), так как настроение крепости весьма изменчиво… Город оцеплен патрулями».

Дальнейшие события показали, что враждебные силы продолжали подрывную деятельность среди гарнизона. Когда начавшему мятеж батальону 27-го полка приказали выступить из Верного в Ташкент, он вновь взбунтовался.

18 июня Фурманов тревожно сообщил в Реввоенсовет: «Сейчас на собрании батальона определили, что он выступать не хочет из Семиречья, требует, чтобы его оставили до прихода других полков, с которыми он хочет о чем-то поговорить. Ясно, что он хочет спровоцировать, поднять бунт, убрать центровиков и остаться в Семиречье. Нас, человек восемь ответственных работников, постановлено сегодня ночью расстрелять и снова занять крепость. Сведения мы получили секретно…Немедленно выезжаем к 4-му полку, ибо дальнейшими разговорами ничего не сделаешь… Успокоение, как выяснилось теперь, было только поверхностное». Фурманов, Белов и несколько работников штаба ночью тайно покинули город и направились в 4-й кавалерийский полк, стоявший в 20 километрах от города. На следующий день полк двинулся в Верный. Мятежники сразу же капитулировали. Так без единого выстрела и без капли крови был ликвидирован мятеж, а большая часть его главарей арестована.

В августе 1920 г. выездная сессия революционного военного трибунала Туркестанского фронта в г. Верном рассмотрела дело об арестованных мятежниках и их пособниках. Чеусов, Вуйчич, Технорядов и некоторые другие были приговорены к расстрелу, а остальные – к разным срокам заключения.

После верненских событий партийные и советские учреждения Туркестана приняли ряд политических, хозяйственных и административных мер для улучшения обстановки в Семиречье. Кулаков русских поселений обезоружили. У них отняли земли, захваченные у коренного населения, многие колонизаторские и контрреволюционные элементы были высланы из Туркестана.

Усилиями чекистов в 1920 г. было раскрыто и ликвидировано несколько белогвардейских групп.

Одну из них возглавлял бывший помещик Казанской губернии полковник царской армии Л. В. Молоствов. Незадолго до разгрома банды Анненкова, в которой он служил командиром бригады, Молоствов, будучи завербованным английской разведкой, по ее заданию покинул банду и появился в Верном. Там он сколотил антисоветскую группу из бывших офицеров. Каждый ее член, устроившись на службу в советское учреждение, должен был всячески дезорганизовывать его работу, распространять клеветнические измышления, дискредитирующие Советскую власть, вызывать недовольство населения. Таким путем готовилась подходящая почва для антисоветского выступления. Молоствов и члены его группы по постановлению Семиреченской чрезвычайной комиссии были расстреляны.

Почти одновременно чекисты ликвидировали контрреволюционную организацию, созданную в районе озера Балхаш полковником Ниловым. В 1919 г. он с группой офицеров был направлен Колчаком в Семиречье для подготовки восстания. В созданную Ниловым организацию входили бывшие офицеры, жандармы, священники. Чекисты накрыли собрание ее участников. Заговорщики оказали вооруженное сопротивление, трое из них были убиты во время перестрелки, а около 40 арестованы. Чекисты нашли склад оружия, боеприпасов и антисоветские листовки для распространения среди населения. Участники этой белогвардейской организации были сурово наказаны.

5 ноября 1920 г. красноармейцы 1-го батальона 5-го пограничного полка, несшего службу на границе с Китаем, во главе с командиром, бывшим царским офицером Д. Кирьяновым, оставили посты и под предлогом участия в праздновании годовщины Октябрьской революции направились в свои казармы, находившиеся неподалеку, в городе Нарыне. Здесь заговорщики арестовали политработников батальона, разоружили небольшие подразделения местного гарнизона, тяжело ранили райвоенкома Копылова, произвели аресты среди партийных и советских работников, убили председателя горкома партии Хакима Мусабекова, заведующего уездным политбюро по борьбе с контрреволюцией Сулеймана Оразбекова, выпустили на свободу и вооружили всех арестованных и вместе с городскими контрреволюционерами, участвовавшими в заговоре, захватили власть в Нарыне. К мятежу примкнули местные баи. На следующий день мятежники объявили об открытии границы с Китаем и провозгласили лозунги: «Долой коммунистов!», «Народная власть», «Свобода торговли».

Из Нарына мятежники двинулись на Пишпек (ныне Фрунзе) и Токмак. Здесь их встретил советский полк особого назначения и 16 ноября разгромил. 19 ноября мятежники, разграбив Нарын, бежали в Китай, 20 ноября Советская власть в городе была восстановлена.

Семиреченским отделом Чрезвычайной комиссии были установлены все обстоятельства мятежа. Как оказалось, мятеж подготовила контрреволюционная организация, возглавляемая амнистированным белогвардейским офицером Демченко. Прибыв в мае 1920 г. в Нарын, Демченко создал подпольные группы в таможне, штабе 1-го батальона 5-го пограничного полка (в нее и входил упомянутый уже командир батальона Д. Кирьянов) и в других учреждениях. Организация была тесно связана с Дутовым, объединившим на китайской территории остатки разгромленных банд Семиреченского фронта и руководившим подпольной деятельностью вражеских групп на советской земле. Все участники заговора и мятежа были арестованы и понесли заслуженное наказание.

Наиболее серьезной и опасной была офицерская белогвардейская организация, созданная в Верном амнистированными анненковскими офицерами во главе с Александровым. В нее входили Воронов, Покровский, Сергейчук, Кувшинов и казачий полковник Бойко. Все они устроились на работу в областной военкомат. К сентябрю 1920 г. эта организация сколотила антисоветские группы в ряде станиц области, вовлекая в них казаков и кулаков. В Б. Алма-Атинской станице группа состояла из 80 хорошо вооруженных участников, в Талгаре – из 250, в Надеждинской – из 200, в Тюргене (Михайловском) – из 80 и в Джаланаше – из 50 участников.

Заговорщики разработали план сосредоточения вооруженных групп и продвижения их к городу Верному. План был согласован с Дутовым и предусматривал взаимодействие с его бандами, которые должны были перейти китайскую границу и соединиться с мятежниками на советской территории. По плану восставшие намеревались захватить крепость в Верном, разоружить воинские части, разгромить областную ЧК и Особый отдел. Внутри города уже действовали около 50 участников заговора, проникших на важные военные объекты (полевой и общий телеграф, радиостанцию, в облревком и некоторые воинские части).

Заговор был своевременно раскрыт. Чекисты получили данные о тайных сборищах у казаков станицы Надеждинской – Романа Шустова и Антона Есютина. Проследив за этими сборищами, сотрудники ЧК установили, что их посещает бывший полковник Бойко. Все это позволило ликвидировать организацию.

Глава 2. Разгул и крах мелкобуржуазной стихии при переходе от войны к миру

Антисоветский лагерь в конце гражданской войны

Контрреволюционный лагерь в советском тылу к концу гражданской войны претерпел серьезные изменения. Часть активных контрреволюционеров была обезврежена, еще большая часть покинула страну. Белоэмигранты (за границей их насчитывалось около 2 млн.) представляли собой определенную антисоветскую силу и поддерживались международной буржуазией. Многие из них имели связи с правительственными кругами империалистических стран, а некоторые располагали крупными средствами в иностранных банках. Все они претендовали на руководство контрреволюционным движением в советском тылу.

На крайнем правом фланге белой эмиграции в конце 1920 г. и в 1921 г. стояли организации, сконцентрировавшиеся вокруг константинопольского центра монархистов (в который входили также реакционные церковники во главе с епископами Вениамином и Евлогием) и вокруг небезызвестного черносотенца, бывшего члена Государственной думы Маркова 2-го, издававшего в Берлине газету «Двуглавый орел». Бежавший с остатками своих войск барон Врангель пытался объединить и возглавить монархистскую часть эмиграции. В этих целях он принял руководство антисоветским «Союзом освобождения России».

На правом фланге эмиграции находились и кадеты. Наиболее влиятельной была парижская группа, которая создала комитет, в конце 1920 г. возглавлявшийся П. Н. Милюковым. Комитет выдвинул идею создания единого антибольшевистского фронта с «народными социалистами» и эсерами для продолжения борьбы с Советской властью. Парижская группа издавала газету «Общее дело», редактируемую В. Л. Бурцевым.

В Париже обосновался и «Торгово-промышленный комитет», члены которого лишились своих предприятий в Советской стране и мечтали об их возвращении. За границей находились также многие деятели разгромленных в России «Национального» и «Тактического» центров.

Широко были представлены, в эмиграции деятели так называемых «социалистических» партий.

Руководство правых эсеров было расколото и находилось частью в Советской России, частью за границей. Члены ЦК партии A. Гоц, Д. Донской, Е. Тимофеев и некоторые другие были изолированы и находились в московской Бутырской тюрьме. Оставшиеся на свободе создали подпольное организационное бюро для руководства работой местных партийных организаций в России. В августе 1921 г. организационное бюро созвало X совет партии, проходивший в условиях строгой конспирации. На нем было избрано Центральное бюро партии правых эсеров в Советской стране. Находящиеся в Бутырской тюрьме члены ЦК, используя льготные условия заключения (свободное передвижение в пределах тюрьмы, свидания и т. п.), вели переписку, устраивали заседания и пытались влиять из тюрьмы на работу эсеровских организаций. Члены ЦК, эмигрировавшие за границу (В. Чернов, А. Керенский, B. Сухомлин и другие), образовали заграничную делегацию ЦК партии, которая издавала ряд газет («Революционную Россию», «За народное дело» в Ревеле, «Волю России» в Праге) и журналов. Эта группа членов ЦК также претендовала на руководство эсеровскими организациями в Советской стране.

Партия меньшевиков в советских республиках находилась на легальном положении. Вместе с тем она вела и нелегальную работу в крупных городах. Возглавляли партию члены ЦК, оставшиеся в Советской России (Ф. Дан и другие). Одновременно члены ЦК Л. Мартов, Р. Абрамович, П. Аксельрод, эмигрировавшие за границу, образовали в Берлине заграничную делегацию ЦК и издавали «Социалистический вестник», являвшийся центральным органом меньшевистской партии.

В эмиграции были и некоторые левые эсеры, а также самостоятельные, не связанные с основными политическими партиями антисоветские группы, и среди них организация Бориса Савинкова в Польше. Там же в Польше нашли пристанище эмигрантское петлюровское правительство, Белорусская рада, контрреволюционные объединения донского, кубанского, терского казачества.

Эмигрантские деятели создавали блоки, союзы для совместной борьбы против Советской власти. Таким, например, был существовавший в Париже с середины 1920 г. до апреля 1922 г. антисоветский «Административный центр», формально являвшийся внепартийной организацией, в которую входили эсеры, некоторые меньшевики и другие эмигранты. Учредителями «Административного центра» были эсеры Чернов, Керенский, Авксентьев, Зензинов. Этот «центр» пытался вести подрывную работу в Советской стране.

Таким образом, к концу гражданской войны наметилась тенденция к переносу руководящих центров антисоветских движений с территории Советской страны в белоэмигрантские и связанные с ними иностранные империалистические круги. Многие из белоэмигрантских деятелей, ничему не научившиеся на уроках истории, продолжали мечтать о вооруженной борьбе с Советской властью, призывали к продолжению интервенции и к войне с Советами.

В конце 1920 г. органам ВЧК стало известно о террористических замыслах белой эмиграции. В опубликованном Советским правительством сообщении говорилось: «Разгромленная в лице Врангеля, Петлюры и Балаховича контрреволюция не хочет сдаваться. После того как агенты русской и иноземной буржуазии были разбиты идейно и политически, после того как они были сокрушены в открытой гражданской войне оружием Красной Армии, вожди их, прежде чем отказаться от мысли вернуть себе господство над рабоче-крестьянской Россией, пытаются пустить в ход последнее средство, в котором банкротство контрреволюции должно найти свое наиболее злобное и ожесточенное выражение, – средство индивидуального террора. Ответственные органы Советской власти располагают достаточными доказательствами того, что различные белогвардейские организации (группа Савинкова, группа Чернова, группа «Национального» и «Тактического» центров, заграничные офицерские группы врангелевцев и др.) не только сошлись на мысли о применении террористических мер против руководителей рабоче-крестьянской революции, но и предприняли уже ряд практических шагов по исполнению этого замысла. Созданы целые школы контрреволюционных террористов. Ряд агентов направлен через окраинные государства в Россию. Правительства Антанты открыли, разумеется, контрреволюционным убийцам широкий кредит. Жалким безумием является мысль опрокинуть путем отдельных убийств рабоче-крестьянскую власть после того, как она вышла победительницей из идейной, политической и военной борьбы. Но Советское правительство, уверенное в своей несокрушимости, далеко, однако, от мысли предоставлять контрреволюционным террористам, агентам Антанты, возможность снова вернуться к тому методу борьбы, который был ими применен в 1918 г. и вызвал в ответ суровый урок красного террора. Рабоче-крестьянское правительство имеет в своих руках достаточное количество видных и ответственных контрреволюционных деятелей из лагеря всех перечисленных выше групп, и особенно из среды врангелевского офицерства. Рассматривая всех их как связанных круговой порукой непримиримой кровавой борьбы против власти рабочих и крестьян, Советское правительство объявляет эсеров группы Савинкова, как и группы Чернова, белогвардейцев «Национального» и «Тактического» центров и офицеров-врангелевцев, заложниками. В случае покушения на вождей Советской России ответственные единомышленники организаторов покушения будут беспощадно истребляться. Социалистическая республика, готовая ныне все свои силы, уменье, знания и весь свой энтузиазм перенести на дело мирного хозяйственного строительства, не вкладывает, однако, меча в ножны и готова в любой момент обрушить его на головы своих врагов, под каким бы знаменем они ни выступали и к каким бы методам ни прибегали». Суровое предупреждение Советского правительства произвело переполох в лагере внутренней контрреволюции и возымело свое действие.

Советская страна, приступившая к мирному строительству, испытывала большие трудности. Народное хозяйство было разрушено империалистической и гражданской войнами. В довершение ко всему летом 1921 г. страну постигло стихийное бедствие – неслыханная засуха опустошила поля плодороднейших районов, голод охватил миллионы людей.

Основные классы советского общества – рабочие и крестьяне – оказались в тяжелом положении. Рабочие, перенесшие трудности империалистической и гражданской войн, хозяйственной разрухи, устали. Известная часть их деклассировалась, бросала заводы и фабрики, уходила в деревню. Нелегким было и положение крестьян, которые отдавали государству все излишки сельскохозяйственной продукции. Пока шла война с помещиками и капиталистами, крестьяне мирились с тяготами и суровыми мерами «военного коммунизма». Но после победы они хотели работать на полученной и отвоеванной земле, свободно распоряжаясь, как мелкие товаропроизводители, продуктами своего труда, продавая хлеб на рынке. Участились выступления против продовольственной разверстки. В результате демобилизации армии в деревни и города возвратились сотни тысяч людей, которые не могли сразу получить работу. Это увеличило количество недовольного населения. В. И. Ленин говорил: «…в 1921 году, после того как мы преодолели важнейший этап гражданской войны, и преодолели победоносно, мы наткнулись на большой, – я полагаю, на самый большой, – внутренний политический кризис Советской России. Этот внутренний кризис обнаружил недовольство не только значительной части крестьянства, но и рабочих. Это было в первый и, надеюсь, в последний раз в истории Советской России, когда большие массы крестьянства, не сознательно, а инстинктивно, по настроению были против нас».

В конце 1920 г. и в 1921 г. по стране прокатились волны кулацких выступлений, в которых участвовали и многие крестьяне-середняки, поднялась «мелкобуржуазная анархическая стихия». Участники движения выступали главным образом под флагом «беспартийности» и выдвигали требования: «Долой продразверстку!», «Да здравствует свободная торговля!», «Свобода для всех!», «Советы без большевиков!». Но, как известно из истории, мелкая буржуазия, колеблющаяся между пролетариатом и буржуазией, никогда самостоятельно не добивалась своих целей. В. И. Ленин говорил: «Мы знаем из своего собственного опыта – и подтверждение этого видим в развитии всех революций, если брать новую эпоху, скажем, сто пятьдесят лет, во всем мире, – что везде и всегда результат был именно такой: все попытки мелкой буржуазии вообще, крестьян в частности, осознать свою силу, по-своему направить экономику и политику кончались крахом. Либо под руководством пролетариата, либо под руководством капиталистов – середины нет». Проявления мелкобуржуазной стихии в Советской стране немедленно использовались контрреволюционерами, которые пытались направить недовольство мелкой буржуазии в сторону реставрации буржуазного строя. В. И. Ленин придавал серьезное значение опасности мелкобуржуазной контрреволюции. Он писал: «Эта мелкобуржуазная контрреволюция, несомненно, более опасна, чем Деникин, Юденич и Колчак вместе взятые, потому что мы имеем дело со страной, где пролетариат составляет меньшинство, мы имеем дело со страной, в которой разорение обнаружилось на крестьянской собственности, а кроме того, мы имеем еще такую вещь, как демобилизация армии, давшая повстанческий элемент в невероятном количестве».

Особую предательскую роль в это время играли активизировавшиеся остатки эсеров и меньшевиков. Их агитация, приноровленная к настроениям недовольных крестьян и голодных рабочих, являлась одной из причин волнений. В. И. Ленин называл их «шептунами» и давал такую оценку их деятельности: «Когда мы говорим о шептунах эсерах и меньшевиках, то мы говорим о другом классе, говорим о тех, которые идут за буржуазией, о тех, которые пользуются всяким тяжелым положением, выпускают листки и говорят: «Смотрите, у вас отбирают триста пудов излишков, отдайте все, а получите только разноцветные бумажки». Что, мы не знаем таких шептунов? Из какого они класса? Это те же помещики, как бы они себя ни называли, эсерами, сторонниками свободы, народовластия, учредилки и т. д.».

Весной 1921 г. в руках у ВЧК оказался архив членов ЦК партии правых эсеров. По этим документам, было установлено, что ЦК партии правых эсеров дал. директиву местным эсеровским организациям об использовании кулацких антисоветских движений в интересах своей партии. Так, например, выдвигая в директиве о тактике партии от 25 февраля 1921 г. лозунг «решительного преодоления большевистской диктатуры», лидеры эсеров давали указания своим организациям, чтобы они брали в свои руки руководство вооруженной борьбой на местах и содействовали созданию на «освобожденной» территории органов «демократической государственности».

X совет партии эсеров, состоявшийся в августе 1921 г., прямо заявил: «Вопрос о революционном низвержении диктатуры Коммунистической партии со всей силой железной необходимости ставится в порядок дня. Становится вопросом всего существования российской трудовой демократии». Эта резолюция знаменовала полный отказ эсеров от решений их февральской конференции 1919 г. и возвращение на позиции VIII совета партии эсеров (май 1918 г.), призывавшего к вооруженной борьбе с Советской властью.

Меньшевики в острый и напряженный момент разгула мелкобуржуазной стихии также резко усилили свою работу на предприятиях Москвы, Петрограда, Харькова и других городов. Перекрасившись в «беспартийных», они призывали рабочих к забастовкам и антисоветским выступлениям.

Таким образом, правые эсеры и меньшевики, участвуя в стихийных «беспартийных» выступлениях, вновь пытались стать во главе антисоветских движений. «Весенние события 1921 года, – писал В. И. Ленин, – показали еще раз роль эсеров и меньшевиков: они помогают колеблющейся мелкобуржуазной стихии отшатнуться от большевиков, совершить «передвижку власти» в пользу капиталистов и помещиков. Меньшевики и эсеры научились теперь перекрашиваться в «беспартийных»… Такие люди помогают мятежам, помогают белогвардейщине». В другой работе В. И. Ленин, давая оценку позиции меньшевиков и эсеров в этот период, писал: «Как поступили социалисты-революционеры и меньшевики? Все время они колебались и этим усиливали буржуазию. Организация всех русских партий за границей показала, как обстоит сейчас дело. Умнейшие вожди русской крупной буржуазии сказали себе: «Мы не можем победить в России немедленно. Поэтому нашим лозунгом должно стать: «Советы без большевиков»»… Лозунг сейчас таков: борьба против большевиков какой угодно ценой, во что бы то ни стало. Вся буржуазия помогает теперь меньшевикам и социалистам-революционерам. Эсеры и меньшевики являются сейчас авангардом всей реакции…

Поэтому мы должны продолжать беспощадную борьбу против этих элементов».

Тяжелое положение страны пытались использовать и «леваки» – левые эсеры и анархисты. Они участвовали в антисоветских выступлениях, своими дезорганизаторскими действиями осложняли трудности. Некоторые из них возрождали подпольные бандитские группы.

Использовали трудности в стране и петлюровцы, и другие контрреволюционные националистические группы.

В самый острый момент разгула мелкобуржуазной стихии, учитывая положение страны, интересы и требования крестьян, а также потребности восстановления разоренного народного хозяйства, Ленин предложил заменить продовольственную разверстку натуральным продовольственным налогом, с тем чтобы брать у крестьян лишь часть излишков продовольствия, другую же часть оставлять в их распоряжении, разрешив свободно продавать ее на рынке. Эта мера соответствовала объективным потребностям общества, строящего социализм при активном участии всех народных масс, прежде всего рабочих и крестьян. Основы новой экономической политики были разработаны В. И. Лениным еще в 1918 г.

X съезд Коммунистической партии, состоявшийся 8—16 марта 1921 г., принял ленинские предложения. Замена продразверстки продналогом и другие мероприятия новой экономической политики позволили Коммунистической партии и Советскому правительству преодолеть политический кризис и сыграли большую роль в стабилизации внутреннего положения в стране.

Разгром антоновщины

19 августа 1920 г. в селе Каменка Тамбовского уезда подстрекаемые кулаками крестьяне отказались сдавать хлеб по продовольственной разверстке. Вскоре волнение охватило другие села Тамбовского, а затем Кирсановского, Козловского, Моршанского, Борисоглебского уездов Тамбовской губернии и частично Воронежскую губернию. Оно быстро переросло в открытое антисоветское вооруженное выступление. Вначале во главе движения стояли местные вожаки, затем к нему присоединился и возглавил его небезызвестный в Тамбовской губернии авантюрист А. С. Антонов, по имени которого движение получило название антоновщины[46].

Антонов, происходивший из села Инжавино Кирсановского уезда, в свое время был членом эсеровской партии и отбывал при царизме наказание за экспроприации. После Февральской революции 1917 г. он служил в Кирсанове начальником уездной милиции, а в советское время, захватив в милиции оружие, со своими сподвижниками – милиционером Трескинской волости Петром Токмаковым и членом партии эсеров с 1905 г. Иваном Ишиным – сколотил небольшую шайку из дезертиров и уголовников для борьбы с Советской властью. Он изображал себя «идейным противником» большевиков, но не был организационно связан с какой-либо политической партией, а действовал на свой страх и риск методами бандитизма: убивал коммунистов, продработников, громил и грабил советские учреждения и хозяйства. Летом 1919 г. в банде Антонова насчитывалось уже около 150 человек. Этот авантюрист использовал начавшееся в связи с продразверсткой волнение среди крестьян и своими демагогическими обещаниями и агитацией вовлекал несознательные массы в свою банду. В нее стали вливаться кулаки, некоторые недовольные продразверсткой крестьяне-середняки, белогвардейские элементы и насильно втянутое в антисоветское движение население. В распоряжении Антонова оказалось большое количество оружия.

Антонов разбил свое «войско» на две «армии». В «первую армию», командовать которой он поставил бывшего полковника царской армии Александра Богуславского, входило 9 «полков». Во «вторую армию», под командованием бывшего подпоручика царской армии Петра Токмакова, входило 4 «полка». Кроме того, под личным командованием Антонова состояли сформированные им несколько отборных особых конных «полков» – оплот антоновщины. Все эти вооруженные силы строились по территориальному принципу: в «полки» (Каменский, Кирсановский, Семеновский и т. д.), состоявшие из 400—1000 человек, включались жители определенного села, района, население которого должно было снабжать бандитские шайки фуражом, продовольствием, лошадьми и пополнять людьми. Во главе мятежных банд стоял так называемый «главный оперативный штаб революционной народной армии», в состав которого входили Антонов (начальник «штаба»), Токмаков, Богуславский и другие «высшие командиры». Для политической работы среди «войска» и населения Антонов образовал Тамбовский губернский «Союз трудового крестьянства» (он помещался в селе Каменка) во главе с И. Е. Ишиным и вожаком восстания в Каменке местным кулаком Г. Н. Плужниковым. «Союз трудового крестьянства» создавал низовые организации в селах, охваченных мятежом, канцелярии, агитационный аппарат, вооруженную милицию для внутренней охраны.

Антоновское движение с самого начала носило кулацко-эсеровский характер. Оно вело свою родословную от эсеров. В его «программе» содержались требования: установление политического равенства всех граждан, без разделения на классы; созыв Учредительного собрания на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования (при этом не предрешался вопрос о характере будущего политического строя России – «программа» не требовала даже установления республики); свобода слова, совести, печати, союзов и собраний для всех; социализация земли; допущение русского и иностранного капитала для развития экономической жизни страны. Антоновцы требовали, кроме того: «открытия широкого государственного кредита личности; свободного производства кустарной промышленности», «урегулирования цен на труд и продукты производства фабрик и заводов, находящихся в ведении государства». Они заявили, что для достижения этих целей «организуют добровольческие партизанские отряды и ведут вооруженную борьбу», считая «своей первой задачей свержение власти коммунистов-большевиков».

Иногда антоновцы агитировали за образование в стране некоего «крестьянского государства» и обещали в нем всему населению «жирную жизнь». В листовке, распространенной среди крестьян, брат Антонова Дмитрий сложил безграмотное «стихотворение», в котором, между прочим, призывал: «Давайте вместе вести борьбу… Устроим по-хорошему жизнь свою… Пусть пламя восстания горит ярче. Народ восстал спасать себя. Этот пожар впереди жирную жизнь сулит… Да здравствует союз всех крестьян… Да здравствует вождь наш Антонов». Несмотря на весьма неопределенную политическую окраску, «программа» антоновцев была безусловно кулацкой и должна была привести к реставрации капитализма в стране.

Центральные органы эсеровской партии отрицали свою связь с антоновщиной. Эсеры утверждали, что созданные ими весной 1920 г. в Тамбовской губернии «союзы трудового крестьянства» не имели ничего общего с одноименными «союзами», образованными антоновцами. Они заявили, что районный комитет эсеровского «союза трудового крестьянства» постановил воздержаться от участия в восстании, но «был втянут» в это движение. Позже, во время расследования дела членов ЦК партии правых эсеров, советские следственные органы, сделали вполне обоснованный вывод, что партия социалистов-революционеров проводила предательскую политику как по отношению к Советской власти, так и по отношению к обманутым крестьянским массам. Во-первых, эсеры участвовали в работе по подготовке восстания, организовав «союзы трудового крестьянства». Во-вторых, лозунги, с которыми шли повстанцы, являлись не чем иным, как безграмотным изложением обычных эсеровских лозунгов. И, в-третьих, движение, начатое эсерами, было брошено ими на произвол судьбы и отдано в руки «первого попавшегося проходимца».

Верховный революционный трибунал в приговоре по делу правых эсеров отметил, что тамбовская организация этой партии вместе с левыми эсерами уже в феврале – марте 1920 года вела антисоветскую агитацию среди крестьян и организовывала их на борьбу за «отвоевание власти из рук Коммунистической партии в руки нового временного правительства». «После уборки урожая, – говорилось в приговоре, – вспыхнуло восстание, во главе которого встал Антонов, назвавший себя беспартийным с.-р. и выставивший в основе те же лозунги, какие выставила ранее организация партии с.-р. Связь тамбовской организации партии с.-р. уже после начала восстания с повстанцами поддерживалась. И если партия с.-р. не встала официально во главе этого движения, то это есть результат… политической двойственности, боязни взять на себя ответственность за движение, хотя и вызванное с.-р., но явно шедшее навстречу поражению».

Антоновское движение, разрастаясь, все более приобретало характер политического бандитизма. Антоновцы зверски расправлялись с коммунистами, продработниками, советскими активистами, грабили советские хозяйства и учреждения. За время мятежа они убили и замучили около 2 тысяч человек. Особенной жестокостью отличался приятель Антонова – «командир» одного из подразделений банды, известный уголовник Васька Карась. Очевидец, побывавший в Тамбовской губернии, в декабре 1920 г. докладывал в ЦК РКП (б) и ВЧК: «В деревнях при поимке товарищей коммунистов они терзают их, отрезая сперва конечности, выкалывая глаза, вскрывают живот и, набивая бумагой и опилками, зажигают живые факелы; насытившись вдоволь муками своих жертв, они изрубливают их и оставляют трупы на земле для кормежки собак, и под страхом смерти никто не смеет убрать трупы, пока банда не скроется. Жертвою этих зверей падают не только товарищи коммунисты, но также и их семьи, и их имущество, и сами жилища сжигаются дотла». Участник восстания старый эсер ф. Подхватилин, разочаровавшийся в «движении» и добровольно сдавшийся советским властям, говорил: «Заговорщики и главари бандитизма – это люди в большинстве своем полуграмотные, крайне грубые и невежественные… Большинство руководителей выпущенной программы восстания не понимает… Они не придерживались ее в своей работе и действиях. Грабеж, пьянство, насилие, безразборчивые убийства и расстрелы тружеников – вот, по существу, их «программа»».

Вначале местные партийные и советские организации вели борьбу с антоновщиной недостаточно эффективно, и мятеж принял затяжной характер. ЦК РКП (б) и лично В. И. Ленин неоднократно требовали от тамбовских властей скорейшей ликвидации бандитизма, развертывания политической работы среди населения; из центра в Тамбов посылались воинские части. 2 февраля 1921 г. Политбюро ЦК РКП (б) рассмотрело вопрос о событиях в Тамбовской губернии. Были приняты решения усилить политическое руководство в губернии, развернуть там работу с целью оторвать крестьян от антоновских банд, снизить объем продовольственной разверстки, взыскиваемой с крестьян Тамбовщины, послать в Тамбов полномочную комиссию ВЦИК во главе с В. А. Антоновым-Овсеенко и командировать для работы в Тамбовской губернии большую группу партработников.

12 февраля 1921 г. Центральная междуведомственная комиссия по борьбе с бандитизмом под председательством Ф. Э. Дзержинского постановила усилить Тамбовскую чрезвычайную комиссию но борьбе с контрреволюцией. Туда был командирован особоуполномоченный ВЧК Я. Б. Левин с группой чекистов, а начальником губчека назначен опытный чекист М. Д. Антонов.

Комиссия ВЦИК приступила к работе в Тамбове с 16 февраля 1921 г. На основании постановления Советского правительства крестьяне Тамбовщины были освобождены от дальнейшего выполнения плана продразверстки, в губернии разрешена свободная торговля хлебом. По решению X съезда РКП (б) Советское правительство объявило о полной отмене в стране продовольственной разверстки и замене ее продовольственным налогом. Комиссия ВЦИКа и местные организации развернули широкую разъяснительную работу среди крестьян. Объявили двухнедельник (с 21 марта по 5 апреля) добровольной явки с повинной крестьян, вовлеченных в антисоветские выступления: их освобождали от наказания за их прошлые преступные деяния. Все эти политические мероприятия положительно повлияли на крестьянские массы. Наметился явный перелом в их настроениях. В Борисоглебском уезде, например, явились с повинной около трех тысяч крестьян, ушедших из антоновских банд. Все добровольно явившиеся были освобождены от наказания.

Однако антоновские «активисты» продолжали бандитские действия. Теряя влияние среди крестьян, они стали терроризировать и насильно принуждать их участвовать в мятеже. 27 апреля 1921 г. Политбюро ЦК РКП (б), учитывая изменение настроений крестьянства и начинающееся разложение антоновских банд, поставило перед командованием Красной Армии задачу ликвидировать бандитизм в Тамбовской губернии в течение месяца. В пораженные антоновщиной районы прибыли дополнительные войска, командующим всеми вооруженными силами на Тамбовщине по предложению В. И. Ленина стал М. Н. Тухачевский, а его заместителем И. П. Уборевич. Среди направленных в Тамбовскую губернию войск была и отдельная кавалерийская бригада прославленного героя гражданской войны Г. И. Котовского.

Главный штаб Красной Армии и руководство ВЧК разработали оперативный план быстрого разгрома антоновских банд. Видное место в плане отводилось чекистским мероприятиям. Чекисты, действуя вместе с войсками, должны были вести разведку в антоновском лагере, в освобожденных районах вылавливать скрывающихся бандитов и содействовать восстановлению работы советских учреждений. Ставилась задача проникнуть в лагерь антоновцев, захватить вожаков движения. Исполнение этих мероприятий поручалось работникам Секретного отдела ВЧК, которым в то время руководил Т. П. Самсонов, и чекистам Тамбовской и Воронежской губерний. Для ведения разведывательной работы в банды были направлены специальные агенты и оперативные работники, среди которых особенно отличался Е. Ф. Муравьев. Под видом председателя Воронежского комитета и члена Центрального комитета левоэсеровской партии Петровича он проник в логово антоновцев, вошел в доверие к их главарям и, пробыв среди них полтора месяца (май – июнь 1921 г.), успешно выполнял задание.

Об интересных деталях чекистских операций впоследствии рассказал секретарь Тамбовского губкома РКП (б) Б. А. Васильев. «Осенью 1920 года в Тамбове, – писал он, – были ликвидированы два областных эсеровских комитета, которые политически руководили восстанием. После этого разгрома, по всем данным, в городе не было эсеровской организации… Между тем антоновский главный оперативный штаб и волостные повстанческие организации получали из Тамбова весьма точные сведения о передвижениях Красной Армии. Из Тамбова же приходили в деревню политические директивы повстанцам и призывы не падать духом, так как «помощь близка», «в Москве и Питере власть большевиков уже свергнута» и т. д. В целях обнаружения источника и авторов этих документов были сделаны по Тамбову изъятия политически подозрительного элемента. Они обнаружили… что ключ к разгадке на этот раз надо искать не среди эсеров или меньшевиков, а правее.

Искусными приемами, пользуясь эсерами, которые перешли на нашу сторону, Чека раскрыла «секрет». Оказалось, что фактическим руководителем главного оперативного штаба повстанческой армии был некий Федоров – бывший тамбовский присяжный поверенный, бывший домовладелец и землевладелец, устроившийся под видом представителя Петроградской конторы по закупке лошадей… Федоров чрезвычайно искусно конспирировал. Он имел несколько квартир, держал связь с совработниками, изображал из себя самого последнего спекулянта, которому в высокой степени наплевать на все политические вопросы. Спекулянтом Федоров слыл недаром. Он широко спекулировал золотом и драгоценными камнями, а в последнее время еще и лошадьми, которые бандиты сдавали ему на комиссию для продажи. От бандитов Федоров тщательно скрывал свою настоящую физиономию. Для них он был «товарищ Горский», представитель центрального эсеровского комитета».

Чтобы ликвидировать шпионскую деятельность Д. Ф. Федорова, чекисты провели сложную операцию. Выступая под видом антоновцев, они вошли в доверие к Федорову и направили его в Москву для переговоров о совместной деятельности антоновцев с руководством некоей антисоветской «московской организации», могущей помочь антоновскому движению. Федорову дали «явку» в Москве… и он попал в чекистскую «ловушку»: в качестве «руководящего деятеля московской организации» в Москве его встретил начальник Секретного отдела ВЧК Т. П. Самсонов.

Федоров подробно рассказал Самсонову о состоянии и планах антоновского движения, после чего был арестован. Разоблаченный шпион вынужден был сознаться в своей преступной деятельности. Тогда-то и выяснилось, что он исподволь, втайне направлял антоновское движение в кадетское русло и пытался в этих целях связаться с центром кадетской партии через известного ему члена ЦК партии кадетов, бывшего крупного тамбовского землевладельца Н. М. Кишкина, проживавшего в Москве и работавшего в то время во Всероссийском комитете помощи голодающим.

В чекистскую «ловушку» попал и начальник контрразведки антоновского штаба Н. Я. Герасев («Донской»). По указанию чекистского агента Е. Ф. Муравьева Герасев приехал в Москву, чтобы принять участие в оперативном совещании «штаба московских боевых сил» и в подготовке «всероссийского съезда повстанческих отрядов». И опять, как и в случае с Федоровым, Герасев попал на конспиративную квартиру ВЧК. Его встретил все тот же Т. П. Самсонов и его сотрудники. Они сумели получить от Герасева обстоятельный доклад о положении дел у антоновцев, о их намерениях и арестовали его.

Наконец, «член ЦК левоэсеровской партии Петрович» провел собрание антоновцев для выбора делегатов на «всероссийский съезд» повстанцев в Москве. «Делегатами» стали один из военных руководителей антоновцев, бывший штабс-капитан Павел Эктов и «начальник политотдела» Иван Ишин. Кроме того, с ними должны были выехать «для получения в Туле оружия» двадцать отборных бандитов и Е. Ф. Муравьев. Их встретили в Москве чекисты под руководством помощника начальника Секретного отдела ВЧК Т. Д. Дерибаса. Антоновцы многое рассказали «членам штаба» контрреволюционной организации (а на самом деле чекистам) и были арестованы.

Вожаки банды (за исключением Антонова, который в тот период оказался вне поля зрения чекистов) понесли заслуженное наказание. Только Павел Эктов был помилован; он оказал впоследствии серьезные услуги при ликвидации антоновщины.

Между тем в конце мая 1921 г. командующий советскими войсками М. Н. Тухачевский приступил к решительным боевым действиям против банд антоновцев. Первый удар был нанесен в районе станции Инжавино по «второй армии» антоновцев, возглавляемой Антоновым. Против бандитов действовали конные части: бригада Г. И. Котовского, 14-я отдельная кавалерийская бригада, 7-е Борисоглебские кавалерийские курсы и другие части под общим командованием И. П. Уборевича. Бои продолжались с 29 мая по 7 июня 1921 г., в результате «вторая армия» была разгромлена. Раненый Антонов с небольшим отрядом бандитов бежал.

Затем начались операции против «первой армии» антоновцев под командованием бывшего полковника Богуславского. Она была окружена в Тамбовском уезде, но 14 июня ушла за Дон, а затем, преследуемая частями Красной Армии, оказалась в Воронежской губернии. 20 июня около г. Урюпинска (Борисоглебского уезда) советские войска настигли антоновцев, и «первая армия» была полностью уничтожена. В одном из боев Богуславский был ранен, пытался бежать, но метким выстрелом одного из бойцов автоброневого отряда ВЧК (под командованием Ю. В. Конопко) был убит.

В дальнейшем разгром мелких групп и шаек бандитов продолжался. Преследуемые воинскими частями, чекистами, добровольческими отрядами рабочих и крестьян, проклинаемые крестьянами, антоновцы разлагались. Втянутые в банды крестьяне массами уходили от Антонова, являлись с повинной к советским властям, многие из них приняли участие в боевых действиях против бандитов.

Упорно сопротивлялась «столица» антоновцев – село Каменка. Но и здесь в июне 1921 г. местные крестьяне рассказали воинам Красной Армии и чекистам о местонахождении подземелья, в котором скрывались члены губернского и уездного комитетов «Союза трудового крестьянства». Подземелье было окружено, взято, и там захвачено до 80 «активистов» антоновского движения. В подземелье обнаружены также важные документы канцелярии «Союза трудового крестьянства». 75 «активистов»-антоновцев из Каменки добровольно сдались. Инициатор восстания Г. Н. Плужников был обнаружен крестьянами в лесах района и убит при задержании.

20 июля 1921 г. председатель комиссии ВЦИК В. А. Антонов-Овсеенко сообщал в ЦК РКП (б): «Банды Антонова разгромлены. Шайки Богуславского уничтожены. Банда Карася вместе со своим атаманом ликвидирована. Бандиты массами сдаются, выдавая главарей. Само крестьянство окончательно отшатнулось от эсеро-бандитского предательства. Оно само вступает в решительную борьбу с разбойными шайками».

Подводя итоги боев с антоновцами, один из непосредственных участников ликвидации антоновщины – командующий отдельной конной группой по борьбе с антоновщиной К. В. Бриммер приводил впоследствии следующие цифры потерь антоновцев: «С 28 мая по 26 июля добровольно явилось бандитов: с оружием—1260, без оружия – 4325. Взято в облавах: с оружием – 572, без оружия – 4713, взято в плен в боях 985, убито в боях 4515. Всего – 16 370».

Последняя крупная банда антоновцев (около 500 человек) под предводительством бывшего вахмистра Ивана Матюхина была разбита отрядом Г. И. Котовского в июле 1921 г. Отряд Котовского под видом антисоветской банды – «отряда казачьего атамана Фролова», прорвавшегося с Дона и Кубани, вступил в контакт с бандой Матюхина «для совместной борьбы против Советской власти». Г. И. Котовский, принимавший личное участие в этой операции, сыграл роль «белогвардейского казачьего атамана», а бойцы его отряда – роль казаков. Участие в этой операции принял бывший офицер, служивший у Антонова, Павел Эктов, арестованный ВЧК. По указанию ВЧК Эктов; об аресте которого Матюхин не знал, вместе с отрядом Котовского вошел в расположение банды Матюхина, связался с ее участниками, представил Матюхину Г. И. Котовского как «казачьего атамана Фролова» и рекомендовал вступить в контакт с ним. 20 июля в деревне Кобылинка произошла встреча обоих располагавшихся там отрядов. По этому случаю собрались для встречи члены «штаба» матюхинской банды и комсостав «отряда казаков Фролова». Когда все собрались, Г. И. Котовский и его товарищи в короткой перестрелке уничтожили «штаб» матюхинской банды. А после этого сигнала конники Котовского разгромили всю банду. Только немногим бандитам и раненому Матюхину удалось бежать. Во время этой операции был ранен и Г. И. Котовский.

Матюхин вскоре снова образовал банду из уцелевших антоновцев. В сентябре 1921 г. она была окончательно ликвидирована. Отважные чекисты В. Г. Белугин и Ч. М. Тузинкевич проникли в эту банду, вошли в доверие к ее главарю, а затем в условленный момент вызвали из Тамбова отряд красноармейцев, который по данному ими сигналу напал и разгромил бандитов. При этом сотрудник Особого отдела армии В. Г. Белугин лично застрелил главаря банды Матюхина. Другой чекист, Чеслав Тузинкевич, геройски погиб в этом бою.

Наконец наступил и конец вожака мятежа Антонова, который скрывался в тамбовских лесах. 24 июня 1922 г. в селе Нижний Шибряй Борисоглебского уезда отряду Тамбовского губернского отдела ГПУ под командованием М. И. Покалюхина удалось выследить Александра Антонова, укрывавшегося со своим братом Дмитрием в избе Н. И. Катасоновой. При попытке задержать их Антоновы оказали вооруженное сопротивление и оба были убиты в перестрелке. В чекистском отряде по поимке Антоновых участвовали и бывшие антоновцы. Один из них, Михаил Ярцев, и застрелил вожаков бандитизма. Крестьяне благодарили чекистов за избавление от антоновщины.

Разгром мятежа изменника Сапожкова

Антисоветские мелкобуржуазные движения развернулись также в Саратовской и соседних с нею губерниях. Немалое влияние на них оказал мятеж, поднятый изменником Сапожковым.

Александр Сапожков, сын зажиточного самарского крестьянина, во время войны 1914–1918 гг. дослужился в царской армии до чина подпоручика. В 1917 г. он примкнул к левым эсерам, принял участие в Октябрьской революции в Саратовской губернии и пытался даже вступить в большевистскую партию. Но он постоянно колебался в политическом отношении и подпадал под кулацкое влияние. Как военный специалист Сапожков занимал ответственные посты в Красной Армии: с февраля 1919 г. командовал 22-й дивизией и участвовал в военных действиях на Уральском и Южном фронтах.

Находясь со своей частью в 1920 г. в Новоузенском уезде Саратовской губернии, где происходили кулацкие выступления, Сапожков зачастую открыто выражал солидарность с этими выступлениями. Он требовал от местных властей прекращения продовольственной разверстки, введения свободной торговли. Формируя на территории Новоузенского, Пугачевского, Бузулукского и Самарского уездов новую, 2-ю Туркестанскую дивизию, Сапожков принимал в состав дивизии не только местных дезертиров, но и соседних реакционных уральских казаков, а на командные посты назначал своих друзей, зараженных анархо-эсеровскими настроениями. В его частях почти открыто велась антисоветская агитация.

Когда командованию Заволжского военного округа стало известно о неблагополучии в частях формируемой дивизии, командующий войсками округа К. А. Авксентьевский в июле 1920 г. снял Сапожкова с поста начальника дивизии и назначил на его место другого. Эти события и послужили непосредственным поводом к мятежу. Сапожков призвал комсостав дивизии к неподчинению командованию военного округа, а 13 июля в Бузулуке начал открытый вооруженный мятеж.

Главным лозунгом сапожковского мятежа был лозунг: «Долой продразверстку, да здравствует свободная торговля!» Сапожков выдвигал еще и «левацкие» требования: выступал против «комиссаров», «спецов», «белогвардейцев», требовал «правильного распределения предметов, необходимых населению» и т. п. Оплотом его стали кулаки и дезертиры Пугачевского, Новоузенского, Бузулукского уездов, а также соседние реакционные казаки. Свою банду он пышно назвал «1-й армией правды», в некоторые моменты ее численность достигала 2500 человек.

Банда Сапожкова заняла Бузулук, его районы и повела наступление в сторону Пугачева, Новоузенска, Уральска. Однако уже через несколько дней, 17 июля, отряды Заволжского военного округа, ЧОН и ВОХР очистили от мятежников Бузулук и железную дорогу. Тогда Сапожков разделил банду на две части: одна, под командованием его помощников Серова и Усова, двинулась на Уральск, другая, под его личным командованием, – на Новоузенск.

В телеграмме от 2 августа 1920 г., адресованной Ревкому Уральской области, президиуму Саратовского исполкома и в копии командующему Заволжским военным округом и губкомам партии Саратова и Уральска, В. И. Ленин писал:

«Бывшим начдивом 2-й туркдивизии Сапожковым поднято восстание в Бузулукском районе. Сапожкову удалось привлечь на свою сторону некоторые красноармейские части и часть кулацкого населения и в настоящее время он стремится пробиться на Новоузенск и далее, вероятно к низовьям реки Волги и Урала. С целью облегчить борьбу с Сапожковым и воспрепятствовать его успешному бегству предлагаю: 1) обязать все ревкомы и исполкомы оставаться на местах до последней возможности, энергично ведя агитацию против изменника и всячески препятствуя его агитации среди населения; 2) направить в распоряжение командарма ряд серьезных работников; 3) установить самую тесную связь между подчиненными вам ревкомами и исполкомами и воинскими отрядами, обеспечив согласованность действий, принять меры к охранению технической связи; 4) вести самое тщательное наблюдение за движением отрядов Сапожкова, используя местных жителей, сообщая результаты наблюдения ближайшим войсковым начальникам; 5) пресекать в корне всякое проявление сочувствия и тем более содействия местного населения Сапожкову, используя всю полноту революционной власти; в тех случаях, где содействие имело место, потребовать выдачу виновных главарей; от селений, лежащих на пути следования отрядов Сапожкова, брать заложников, дабы предупредить возможность содействия. Настоящее распоряжение требует самого срочного и энергичного выполнения под личной ответственностью всех исполнителей.

Предсовтрудобороны Ленин».

Руководствуясь этими указаниями, местные власти приняли меры к ликвидации мятежа.

В результате военных действий частей Красной Армии, среди которых особенно отличились курсанты Борисоглебских кавалерийских курсов, саратовские и самарские отряды ЧОН, банда Сапожкова постепенно таяла: от «1-й армии правды» после августовских боев осталось всего 60–80 человек, от банды Серова и Усова – 20–30 человек. Но Сапожков вновь продолжал формировать банды, силой заставляя крестьян воевать против Советской власти.

5 сентября 1920 г. банда Сапожкова была окончательно разгромлена у озера Бак-Баул, а сам Сапожков убит. Его ближайшие сподвижники Серов и Усов с отрядом около 300 человек скрылись в степях.

Ранней весной 1921 г. в Саратовской губернии снова усилились антисоветские выступления. Теперь они коснулись не только крестьянских районов, но и центра губернии – города Саратова, в котором возникли брожения среди части рабочих и служащих, страдавших от недостатка продовольствия и других трудностей.

Когда Саратовский горсовет вынужден был сократить продовольственный паек трудящимся, на некоторых предприятиях города (особенно в железнодорожных мастерских) под влиянием эсеро-меньшевистской агитации начались волнения. Раздавались призывы объявить политическую забастовку, связаться с оперирующими в деревнях бандами.

Разъяснительная работа, проведенная партийными и советскими организациями, решительная борьба с контрреволюционерами и зачинщиками «волынок» улучшили обстановку в городе. Часть подпавших под влияние эсеров и меньшевиков рабочих отшатнулась от контрреволюционеров.

26 марта 1921 г. в обращении к населению председатель Саратовской губернской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией отмечал:

«Не довольствуясь кровавыми уроками всей гражданской войны, с.-р. вкупе с явными белогвардейцами пошли на поднятие организованного восстания против власти рабочего класса…

Уничтожена масса заготовленного для рабочих и красноармейцев продовольствия, сорвана совершенно посевная кампания, убиты, истерзаны не один десяток сознательных рабочих и крестьян. Одновременно искусственно пытались вызвать волнения среди рабочих и красноармейцев г. Саратова, дабы подготовить почву для взятия бандитами Саратова…

Установлено, что скопление бандитских сил на территории губернии и внутренние волнения в Саратове представляют из себя осуществление одного плана, руководимого из одного центра бело-эсеров…».

Резкое усиление колебаний мелкобуржуазной стихии в Саратовской губернии было связано также с разрушительной работой вторгшейся сюда банды изменника К. Т. Вакулина, служившего в Красной Армии и поднявшего мятеж в слободе Михайловка Усть-Медведицкого округа Донской области. Прорвавшись в Саратовскую губернию, банда Вакулина поддержала антисоветские настроения местных кулаков. Вакулин агитировал крестьян за «раздел» советских амбаров с семенным и продовольственным зерном, собранным в порядке продразверстки. Началось расхищение зерна в Камышинском, Новоузенском и Пугачевском уездах. Львиная доля похищенного, конечно, попадала к кулакам.

После того как Вакулин 17 февраля 1921 года был убит в бою, командование бандой перешло к его помощнику – донскому казаку Ф. Попову, и последний действовал в Саратовской губернии до апреля, когда банда была окончательно разгромлена.

Весной 1921 г. активизировались бандиты из бывшей сапожковской банды, скрывавшейся в степях в Новоузенском уезде. Ими командовал сподвижник Сапожкова Серов. Свою банду Серов назвал «группой восставших войск воли народа» и проводил для пополнения ее принудительные мобилизации среди крестьян.

В 1921 г. бандитам удалось на короткое время захватить Камышин, Хвалынск, Ртищево, Пугачев. Они расхитили свыше 2 миллионов пудов хлеба, убили несколько тысяч рабочих и крестьян. Головорезы банды Серова сожгли живьем на хуторе Вольница 13 красных партизан. Другая банда спустила живыми под лед 20 крестьян села Тетеровятки и коммунаров сельскохозяйственной коммуны «Пионер».

21 марта 1921 г. пленум Саратовского губисполкома постановил создать Саратовский революционный комитет (Сарревком) как высшую власть в губернии. Председателем ревкома утвердили старого большевика М. Васильева. Ревкомы создавались также в уездах и волостях. Ими была проведена большая разъяснительная, политическая и организационная работа. Советское правительство отпустило населению Саратовской губернии 2 миллиона пудов хлеба в качестве продовольственной и семенной помощи. При воинских частях образовывались специальные чекистские следственные отряды, которые вели борьбу с действующими в подполье бандитами и их соучастниками. Выездные сессии ревтрибуналов на местах рассматривали судебные дела бандитских вожаков.

Все эти меры, а особенно начавшееся осуществление новой экономической политики, положительно отразились на настроениях крестьянства. Десятки и сотни крестьян покидали банды, возвращались в деревни и приступали к мирному труду. Многие из них стали сопротивляться принудительным мобилизациям в бандитские шайки, помогали частям Красной Армии вылавливать бандитов. В некоторых волостях крестьяне, вооружившись чем попало, сражались с бандитами. Началось и разложение банд. В середине апреля 1922 г. части Красной Армии разгромили банду Серова, который едва успел бежать. Наконец к августу 1922 г. бандитизм в Саратовской области был окончательно ликвидирован.

Политический бандитизм на юго-востоке страны

Весьма остро протекали кулацкие выступления в Юго-Восточном крае страны: на Дону, в Астраханском крае, особенно в Калмыкии, на Северном Кавказе – в Кубано-Черноморской, Терской областях и Ставропольском крае.

После поражения Деникина здесь остались многие соучастники его преступлений, рассеявшиеся по станицам, селам и городам. Добровольческая армия и белоказачий актив как бы рассыпались по территории обширного края, готовые в любую минуту вновь выступить против Советской власти.

Тяжелый хозяйственный кризис, изъятие хлеба у крестьян и казаков в порядке продовольственной разверстки, трудовая повинность, мобилизация в связи с советско-польской войной, аннулирование деникинских денег без замены их советскими – все это вызывало недовольство крестьян и казаков и способствовало росту антисоветских настроений, дезертирства, образованию банд. Советское правительство объявило амнистию всем лицам, служившим в деникинских и казачьих бандах. Но активные белогвардейцы, чувствовавшие за собой вину, не доверяли амнистии, скрывались и часто искали убежища в бандах.

Таким образом, кадры бандитизма на Северном Кавказе состояли из «зеленых» – дезертиров и скрывавшихся от репрессий; закоренелых белогвардейцев – офицеров, жандармов, представителей буржуазной интеллигенции, порвавших с самого начала с Советской властью; фанатичных врагов Советской власти из числа богатых казаков и кулаков. Кроме того, в рядах мятежников оказывались уголовники, авантюристы, лица, попадавшие в отряды в результате проводимых повстанцами так называемых летучих мобилизаций. В связи с этим политическая окраска бандитских движений была весьма пестрой.

Большую помощь контрреволюционерам Северного Кавказа оказывало меньшевистское правительство Грузии. Несмотря на мирный договор, заключенный с правительством Советской России 7 мая 1920 г., оно приютило на своей территории ряд антисоветских организаций. Крупнейшей из них был «Комитет помощи генералу Врангелю» или, как его еще называли, «Комитет освобождения края от большевиков», возглавлявшийся генерал-лейтенантом князем Меликовым и Тумановым. «Комитет» имел в своем распоряжении огромные денежные средства и являлся базой врангелевского влияния на Северном Кавказе. Он направлял агентов в советский тыл, чтобы объединить и организовать всех контрреволюционеров под единым врангелевским знаменем. В Тифлисе находились также бежавшие члены кубанского «правительства» во главе с Тимошенко, терского «правительства» во главе с Букановским, горского «правительства» во главе с Тапа Чермоевым.

Летом 1920 г. мелкие разрозненные антисоветские отряды бело-зеленых на Кубани превратились в «Армию возрождения России», главари которой пытались сформулировать собственную политическую программу. В ней были требования созвать Учредительное собрание, передать землю «трудовому народу» и т. п. Все это, однако, служило лишь прикрытием фактических целей антисоветского движения, находившегося под влиянием и управлением белогвардейцев. Командующим «армией», состоявшей из нескольких тысяч вооруженных казаков и кулаков, являлся явный монархист генерал М. А. Фостиков, а командирами частей – бывшие деникинские офицеры, выполнявшие указания врангелевского военного штаба.

14 августа на побережье Азовского моря в районе станицы Приморско-Ахтарской (южнее Ейска) высадился десант из отборных офицерских и казачьих врангелевских частей под командованием генерала С. Г. Улагая. Затем по соседству высадились другие такие же десанты. Эти операции тщательно подготовлялись, на них возлагались серьезные надежды. Врангель решил захватить Кубань, соединиться здесь с бело-зелеными отрядами и свергнуть Советскую власть. Он предполагал, что местное население окажет десантам активную поддержку. В приказе по войскам десанта генерал Улагай специально предупреждал офицеров, казаков и солдат: «Кубанцы! Развал армии Деникина совершился только исключительно благодаря грабежам и насилиям войск над мирным населением. Все… города… провожали нас с ненавистью… Надо идти к населению с чистыми руками и совестью, иначе мы вновь погубим то, что создадим тяжелыми усилиями и потерями». Улагай грозил расстрелом за малейший грабеж и «ничтожнейшее насилие» над населением. Но все эти приказы не достигали цели. Население видело во врангелевских десантниках прежних деникинцев. Между казачье-крестьянской Кубанью и реакционной врангелевщиной было непримиримое противоречие. Объявленная Улагаем мобилизация в армию провалилась. Части Красной Армии разбили его десант. Разгромлена была и «Армия возрождения России». Фостиков со своими людьми бежал в Грузию, а оттуда к Врангелю.

Весною 1921 г. антисоветское движение на Северном Кавказе усилилось. В Баталпашинском отделе Кубанской области под командованием полковника Серебрякова возникла вооруженная группа так называемых «Народных войск Северного Кавказа», которая к маю 1921 г. насчитывала более четырех полков. К тому времени в Ейском отделе сформировался другой отряд (полковника Жукова), назвавшийся «дивизией помощи русской армии генерала Врангеля». Эти две мятежные группы сообща вели разрушительную работу в тылу советских войск, обманом вовлекая в нее казаков и крестьян.

К 25 мая 1921 г. основные силы Жукова и Серебрякова были разгромлены Красной Армией. Остатки их бежали в горы. «Главком» Серебряков был взят в плен и понес заслуженное наказание.

В сентябре – октябре 1921 г. на Кубани образовалось подпольное «Кубанское временное повстанческое правительство» в составе полковника Савицкого, бывшего члена Кубанской рады Пилюка и Малиновского. Из разрозненных банд казаков, под командой генерала Пржевальского (он же Марченко) «правительство» сформировало «Кубанскую повстанческую армию», которая в сентябре предпринимала активные боевые действия. Она подступила почти к самому Екатеринодару (ныне Краснодар). Но подоспевшие части 1-й Конной армии остановили мятежников, 22 сентября у села Белого они потерпели окончательное поражение. «Кубанская повстанческая армия» была ликвидирована, а ее руководители – Савицкий, Пилюк, Малиновский и другие – преданы суду.

Оживились в 1920–1921 гг. и антисоветские движения среди горских народов Северного Кавказа. На сцену вновь вышли националистические вожаки горской контрреволюции, скрывавшиеся в горах или бежавшие в Турцию и Грузию. Нажмуддин Гоцинский опять объявил себя имамом Дагестана и Северного Кавказа; к нему присоединился полковник Кайтмас Алихапов; им удалось поднять на мятеж во имя «защиты ислама» отсталые массы горских крестьян отдаленных районов Гунибского, Андийского и Аварского округов. Вождем восстания был объявлен внук Шамиля, молодой офицер французской службы Саид-бей. К октябрю 1920 г. мятеж принял широкие размеры. Против мятежников были направлены части Красной Армии. К маю 1921 г. они закончили очищение Кавказских гор от антисоветских банд. Главари мятежа бежали (Саид-бей – в Турцию, Гоцинский – в горы Чечни), полковник Алиханов погиб.

Немалую роль в развитии бандитских движений 1920–1921 гг. на юго-востоке страны играли события в Калмыцкой степи. Здесь, в малолюдных местах, оперировали многие белогвардейские, казачьи, кулацкие банды; находили прибежище разбитые Красной Армией банды, скрывались дезертиры, уголовники, скотокрады.

Местное отсталое кочевое калмыцкое население, разоренное войнами и эксплуатацией своей родовой знати и духовенства (князей, зайсангов – дворян, лам), влачило нищенское существование и пополняло кадры всевозможных банд, действующих в степях. Калмыцкие князья и зайсанги, в прошлом пресмыкавшиеся перед царскими чиновниками, после Октября вступили в союз с реакционным казачеством, с деникинцами.

Многие обманутые калмыки по призыву своих реакционных вожаков входили в дезертирские «зеленые» банды и продолжали вести борьбу с Советской властью.

В 1919–1921 гг. в Хошеутовском и Богацехуровском улусах орудовала банда зайсанга Дорджи Онкорова; ее состав в отдельные периоды достигал 1000 всадников, среди которых были и русские казаки. Банда боролась за восстановление прежних дореволюционных порядков в степи, в частности нарушенного революцией калмыцкого родового строя. Бандиты совершали зверские убийства советских работников и активистов, грабили продовольственные склады, угоняли табуны скота и терроризировали местное население.

Советские отряды неоднократно разгоняли банду, но она вновь воскресала. В конце концов она разбилась на мелкие уголовные шайки.

Самой крупной в калмыцких степях была банда Маслака, действовавшая в 1921 г. в западной части области, граничащей с Сальским округом и Ставропольской губернией.

Главарь банды Маслак в свое время служил командиром бригады конной армии Буденного. За неподчинение приказам военного командования и другие злоупотребления решено было предать его суду военно-революционного трибунала. Узнав об этом, Маслак снял с фронта свои части и, обманув солдат, повел их в калмыцкие степи. Он объявил солдатам, что выступает против «несправедливостей органов Советской власти». «Всякая власть, – говорил он, – насилие. Анархия – мать порядка».

Появившись в степях Манычского улуса, Маслак имел в своем распоряжении 500 бойцов, 18 пулеметов и 2 орудия. Для борьбы с этой бандой царицынское военное командование направило специальный конный отряд, который в марте 1921 г. нанес ей первое поражение в Малодербетовском улусе.

Однако Маслак продолжал бандитские похождения: занял Яш-куль, Чилгир, Улан-Эрге и Бургун-Сала, разгромил в этих местах все учреждения и убил многих советских работников. 29 апреля банда Маслака заняла ставку улуса – Элисту. Здесь бандиты расстреляли 75 захваченных в плен красноармейцев и 25 ответственных работников.

В июле 1921 г. на границе с Донской областью советские воинские подразделения настигли и разгромили значительную часть банды Маслака. В бою был убит и сам Маслак. В банде начался разброд, и вскоре она разделилась на мелкие уголовные шайки.

В августе 1920 г. в Оргакиновском аймаке Манычского улуса образовалась казачья банда в составе 10 человек. Соединившись затем с мелкими шайками дезертиров, она вскоре превратилась в крупную банду «зеленых», командирами которой стали дезертир И. М. Дараганов и казак Г. С. Андрианов. В составе этой банды были исключительно русские дезертиры, казаки, кулаки. В Манычском улусе и в районах северной части Ставрополья банда убивала коммунистов и советских работников, грабила кооперативные лавки и учреждения.

8 июня 1922 г. видный калмыцкий советский деятель – председатель калмыцкого представительства при Наркомате по делам национальностей Амур-Санан и председатель уисполкома Барыков во время поездки по району на автомашине возле села Янушковское были внезапно окружены и схвачены бандой Дараганова – Андрианова. Бандиты хотели тут же расправиться с представителями Советской власти. Амур-Санан, однако, обратился к бандитам с речью, убеждая их прекратить бандитскую деятельность, сдаться Советской власти и просить о применении к ним амнистии. Он обещал свое содействие в этом, если они искренне и честно хотят вернуться к мирной жизни. Бандиты выслушали Амур-Санана и заявили, что они давно уже тяготятся своим положением и согласны сдаться. Но они желают получить гарантии безопасности. Для этого банда направилась в Бюдермис-Кюбетовский аймак, задержала здесь весь состав исполкома и ответственных работников и объявила их, как и ранее задержанного Амур-Санана, заложниками. Одного из захваченных, члена уездного исполкома Егорова, бандиты направили в Большедербетовский уездный исполком, чтобы он рассказал там, что бандиты готовы сдаться и освободить всех заложников, если уездные власти гарантируют жизнь всем членам банды и предоставят в ее распоряжение все имеющееся в уезде оружие. Бандиты определили срок, когда должен поступить ответ исполкома, пригрозив в случае неявки Егорова расстрелять всех заложников.

Большедербетовское уездное военное совещание, заслушав сообщение явившегося Егорова, обсудило все обстоятельства дела. Уверенное в том, что бандиты сдадутся, совещание согласилось выполнить их требования. Егоров возвратился к бандитам; сюда же прибыли делегаты уездных властей с привезенным оружием, которое они вручили бандитам. И тогда бандиты освободили всех захваченных заложников, кроме Амур-Санана. Теперь бандиты потребовали еще и выдачи им легализующих документов. Уездное военное совещание удовлетворило и это требование. В постановлении совещания указывалось: «Принимая во внимание неподдающуюся учету колоссальную пользу, которую приносит т. Амур-Санан своею деятельностью… а также то чрезвычайно важное обстоятельство дела, что с ликвидацией банды Дараганова и Андрианова несомненно наступит успокоение в уезде… Увоенсовещание постановило: 1) весь отряд банды Дараганова и Андрианова амнистировать на основании существующих положений центра; 2) ходатайствовать перед ВЦИК об утверждении амнистии; 3) выдать амнистированному отряду соответствующие документы».

Теперь банда освободила и Амур-Санана. 9 июня 1922 г. Андрианов и Дараганов от имени отряда подали следующее ходатайство: «Во Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет.

От отряда зеленых в числе 35 человек под командованием гр. гр. Андрианова Григория Семеновича и Дараганова Ивана Михайловича.

Мы, 35 человек, вот уже три года как скитаемся из края в край, не имея нигде приюта и отдыха. Одни из нас попали в такое положение просто по недоразумению, в силу нашей неграмотности, другие – в силу неумения правильно разрешать вопросы представителями местной власти. Ведя партизанскую войну, мы все глубоко верили, что высшая Советская власть, если бы она знала наше положение, т. е. каким образом мы дошли до жизни такой, она обязательно дала бы нам жизнь, дала бы возможность заняться мирным трудом.

Но не было случая, когда мы могли бы по нашему желанию довести до сведения высшей власти. Теперь нам представился счастливый случай: мы наткнулись на члена ЦИК Амур-Санана, он, будучи совершенно безоружный и одинокий – словом своего убеждения заставил нас подчиниться ему беспрекословно, и мы изъявили с радостью согласие написать настоящее ходатайство. Мы его отпустили с миром и вернули пулемет и винтовки, которые были взяты нами в ставке Башанта Большедербетовского уезда Калмыцкой Автономной Области…

Мы с надеждой ждем амнистию, чтобы с радостью взяться за мирный труд. То обстоятельство, что амнистия для нашего отряда раскатится могучим эхом среди всех отверженных, а их так много по всему Северному Кавказу, они широким потоком польются в берега мирной жизни».

22 июня 1922 г. Президиум ВЦИК постановил амнистировать отряд зеленых в числе 35 человек.

В 1922 г. с бандитизмом на юго-востоке страны в основном было покончено. Лишь кое-где продолжали орудовать раздробленные, мелкие уголовные шайки, вылавливаемые милицией. Крестьянство, трудовое казачество, горские народы этого края, одобрив новую экономическую политику Советской власти, отказали авантюристам и белогвардейцам в какой-либо поддержке.

Разгром кулацкого мятежа в Западной Сибири

Антисоветские кулацкие выступления в 1920–1921 гг. происходили и в Западной Сибири.

31 января 1921 г. в северных волостях Ишимского уезда Тюменской губернии и в районе Усть-Ишима (на границе Тобольского и Тарского уездов) начались антисоветские выступления. Вскоре весь север Ишимского уезда был охвачен восстанием, которое стало распространяться на соседние уезды. К середине февраля оно охватило все уезды Тюменской губернии, а также прилегающие Петропавловский уезд Омской губернии, Курганский уезд Челябинской губернии, Камышловский и Шадринский уезды Екатеринбургской губернии. Незадолго до восстания кое-где в этих местах происходили так называемые «женские волынки». В Белозерской, Иковской, Падеринской и Усть-Суерской волостях Курганского уезда женщины собирались у сельских Советов и требовали прекращения изъятия хлеба по продовольственной разверстке. Они задерживали подводы с хлебом, направлявшиеся в город, ссыпали хлеб в сельские амбары и кричали: «Долой продразверстку!» Было ясно, что «женские волынки» искусно направлялись вражеской рукой. Затем они сменились кровавыми выступлениями.

Повстанцы перерезали железнодорожный путь, связывающий Сибирь с Центральной Россией, прервали доставку хлеба в голодные районы страны, захватили ряд городов Западной Сибири, в том числе Ишим, Петропавловск, Тобольск, Березово, Обдорск, Барабинск, Каинск, и подошли на 4–8 километров к Тюмени.

Антисоветские восстания в Западной Сибири имели свои особенности по сравнению с другими антисоветскими кулацкими выступлениями 1921 г. В Сибири удельный вес кулацкой прослойки был самый высокий в стране: кулацкие хозяйства составляли в 1920 г. 13,8 % всех крестьянских хозяйств и засевали 36,8 % общей посевной площади. Середняки также находились в более выгодном положении, чем в Центральной России: в 1920 г. они засевали 44,8 % всех посевных площадей и производили более 2/3 товарного хлеба. В деревнях и городах Сибири еще и в 1921 г. сказывалось влияние дореволюционных купцов и промышленников. Здесь нашли приют белогвардейские офицеры, оставшиеся после разгрома колчаковской армии. Поэтому в Сибири имелось еще достаточно горючего материала, способного поддерживать антисоветские выступления.

Наиболее полно и конкретно «идеалы» и политическая платформа кулацкого движения в Западной Сибири воплотились в деятельности мятежников Тобольска, находившегося под их властью с 20 февраля по 8 апреля 1921 г. 1 марта 1921 г. в статье под заглавием «Основные принципы организации народной власти» некий местный кулацкий «теоретик» с ученым видом доказывал, будто в русских национальных условиях «истинное народовластие» есть «власть, избранная пахарями», так как де 80 % населения России составляют крестьяне-землепашцы. Вот такую «крестьянскую диктатуру», основной задачей которой было восстановление частной собственности, и пытались установить главари мятежа.

В Тобольске они образовали «городской крестьянский совет», пытавшийся распространить свою власть на окружные села и уезды, включенные в так называемую «Тобольскую федерацию». Состав «крестьянского совета» весьма показателен. В числе его 18 членов не было ни одного рабочего, ни одного крестьянина-бедняка. Главари кулацкой власти не допускали в состав «совета» даже представителей созданного после переворота «временного бюро профсоюзов», который устами своих лидеров из «социалистов» высказывался за поддержку «новой власти». После настойчивых домогательств и торга эсера Корякова с уполномоченными «власти» президиум «городского крестьянского совета» 1 марта принял постановление: «Признать такое представительство (профсоюзов в совете) принципиально приемлемым, но с совещательным голосом». Решающие голоса получили в «совете» кулаки, торговцы и черносотенные элементы, вплоть до открытых монархистов. Председателем «городского крестьянского совета» стал кадет Степанов.

Заправилы восстания на первых порах не решались ликвидировать советскую форму правления, пользовавшуюся доверием у населения. В большинстве случаев они сохраняли местные сельские Советы и волисполкомы, но путем исключения из них коммунистов и включения кулаков делали их пригодными для своих целей. Здесь на практике осуществлялся новый лозунг контрреволюции – «Советы без коммунистов». Чтобы не отпугнуть трудовое крестьянство и рабочий класс, главари повстанцев заявили, что о возврате земли помещикам и о нарушении закона о 8-часовом рабочем дне «не может быть и речи». Они приспособили к нуждам владельцев предприятий советский кодекс о труде, исключив из него ряд положений, гарантирующих трудящимся право на отпуск, на пособия по болезни и безработице. Кулацкая власть Тобольска использовала царские судебные уставы 1864 г. как «готовый стройный кодекс» и провела на их основе выборы окружного суда. Это не помешало «главнокомандующему» Желтовскому образовать и «военно-следственную комиссию», которая, вопреки всякой законности, расправлялась с коммунистами и лицами, сочувствовавшими Советской власти. За время кулацкого господства в Тобольске мятежники расстреляли около 200 советских и партийных работников.

Когда кулацкий отряд под командованием бывшего колчаковского офицера Третьякова, посланный из Тобольска, занял Сургут, тобольская «власть» 14 марта 1921 г. телеграфно распорядилась образовать там «городской крестьянский совет». Одновременно предлагалось упразднить советские учреждения: райпродком, милицию, суд, отдел записей актов гражданского состояния и т. д. Взамен их восстанавливались по образцу бывших царских учреждений продовольственная управа, полицейская охрана, судебные учреждения, действовавшие по царским уставам. Предписывалось записи актов гражданского состояния производить в церквах. Объявлялась полная свобода торговли, частного предпринимательства и собственности. Во главе сургутского «городского крестьянского совета» стал крупный кулак А. Кондаков. Кулацкая власть продержалась здесь с 9 марта по 22 мая 1921 г.

Бывшие колчаковские офицеры мобилизовали мужское крестьянское население захваченной контрреволюцией территории и создали довольно крупные вооруженные силы мятежной «народной армии». Председатель Тюменского губисполкома С. Новоселов на 3-м губернском съезде Советов говорил: «Характерной чертой бандитизма служат якобы «народные», «мужицкие» стремления к свободе. Нам попали в плен несколько командиров «народной армии», простые мужики. Им задаешь вопрос, почему они шли против Советской власти. Получаешь ответ: «Не знаю, приказали». «А кто приказал?» – «Не знаю, штаб». И вот, проходя по цепи этих приказаний, приходится убедиться, что руководителями «народной власти» были «народники» в золотых погонах». «Штаб сибирского фронта», руководивший ишимско-петропавловской группой повстанческих отрядов, возглавлял бывший поручик царской армии Родин. «Главнокомандующим» тобольской «народной армией» был Желтовский, начальником штаба – полковник Сватош, бывший адъютант чехословацкого генерала Гайды. «Войсками», наступавшими на Петропавловск, командовал бывший полковник Кудрявцев, на Сургут – бывший колчаковский офицер Третьяков. Казачьей «Сибирской кавалерийской дивизией» командовал полковник Токарев, голышмановской группой – офицер Свириденко. Мелкими сельскими отрядами повстанцев командовали местные кулаки.

Повсюду на территории, захваченной повстанцами, сельские кулаки жестоко расправлялись с беднотой, с учителями и советскими работниками. Вот характерное сообщение о действиях бандитов: «Красногорская волость Ялуторовского уезда. Одиннадцатилетний мальчик – сын коммуниста в Красногорской волости – убит бандитами ударом железной остроконечной пики в голову. Белыми вырезана огромная по численности, около 200 человек, Красногорская коммуна. В Ялуторовском и Заводоуковском селах разграблены ссыпные пункты. Есть много случаев убийства учителей, арестов и увоза их неизвестно куда. Зверски убит и выброшен в озеро один весьма преклонных лет коммунист по фамилии Комальцев».

Борьбу с мятежниками вели вначале местными силами. Однако масштабы мятежа потребовали вмешательства центральной власти. ЦК РКП (б) и СНК приняли экстренные меры. Для ликвидации мятежа и для борьбы с кулацкими бандами Главное командование вооруженных сил республики направило воинские соединения Красной Армии, в том числе 21-ю стрелковую дивизию, кавалерийскую бригаду, Казанский и Сибирский пехотные полки, состоящие из курсантов, Вятские пехотные курсы, 121-й и 122-й кавалерийские полки, четыре бронепоезда и др. Их возглавил помощник главнокомандующего войсками РСФСР по Сибири В. И. Шорин. Район мятежа был разбит на три участка: северный (Ишимский), южный (Петропавловский), западный (Камышловско-Шадринский). В ночь на 16 февраля 1921 г. части Красной Армии освободили Петропавловск. 18 февраля разбили голышмановскую группу мятежников в районе железной дороги, соединяющей Сибирь с Центральной Россией, и к 25 февраля отбросили банды от линии железной дороги. В первых числах марта железнодорожное сообщение на линии Омск – Челябинск было восстановлено. В марте Красная Армия начала наступление на Тобольск и 8 апреля освободила его. Там был захвачен главный «повстанческий» штаб. Остатки банд вместе с главарями «народной армии» Желтовским, Сватошем, Силиным, Степановым бежали на север. В мае экспедиционные отряды Красной Армии окончательно разбили банды кулаков, оперировавшие в северных уездах Тюменской губернии. Желтовский, его адъютант Крупинин, полковник Сватош и начальник штаба кулацкой армии Силин были убиты; председатель тобольского «крестьянского совета» Степанов и командующий войсками Данилов взяты в плен. 22 мая был освобожден Сургут, в конце мая – Обдорск.

После ликвидации основных сил мятежников в отдельных селах действовали еще мелкие части и банды, скрывавшиеся в лесах. В июне 1921 г. 3-й губернский съезд Советов объявил двухнедельник добровольной явки. Потом в Тюменской губернии прошел трехнедельник добровольной явки. 1 октября председатель Тюменского губисполкома Макаров говорил на собрании коммунистов города: «Проведенный трехнедельник добровольной явки бандитов дал удовлетворительные результаты, и сейчас остаются в лесах небольшие шайки бандитов, делающие налеты на склады и населенные пункты. Есть случаи убийства ответственных работников на местах». Борьба с бандитскими шайками продолжалась до конца 1921 г., когда наконец политический бандитизм в Сибири благодаря наступившему в настроениях среднего крестьянства перелому был ликвидирован.

Немалую роль в ликвидации бандитизма сыграли чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией. В феврале 1921 г., в разгар выступлений мелкобуржуазной стихии, органы чрезвычайной комиссии под руководством полномочного представителя ВЧК по Сибири И. П. Павлуновского ликвидировали организации «Союза трудового крестьянства», связанные с антисоветскими кулацкими выступлениями. Аресты были произведены в Омске, Тюмени, Новониколаевске, Красноярске и других городах и районах Сибири.

Как выяснилось, в марте 1920 г. в соответствии с указаниями своего ЦК эсеровские партийные организации приступили к созданию нелегального «беспартийного» Всесибирского крестьянского союза для подготовки антисоветского восстания. Среди учредителей «Союза» были видные эсеровские активисты – Юдин, Тагунов-Елыпевич, Тяпкин, народные социалисты В. И. Игнатьев (бывший член антисоветского «Верховного управления Северной области»), Савченко, Меринов. Вскоре губернские комитеты «Союза трудового крестьянства» были образованы: в Омске – во главе с Юдиным, Тагуновым и Подвицким; в Новониколаевске – во главе с эсером Степановым и Гусельниковым; в Алтайской губернии – во главе с членом ЦК партии народных социалистов Игнатьевым; в Красноярской губернии – во главе с народным социалистом Сибирцевым. В Тюменской губернии действовали уже упоминавшиеся эсеры Коряков, Силин, также являвшиеся членами «Союза трудового крестьянства».

С первых же своих шагов руководители «Союза трудового крестьянства» стали связываться не только с кулацкими, но и с офицерскими белогвардейскими группами, принимая их в свои организации.

Арестованный активный член «Союза» эсер Тагунов при расследовании дела показал, что в августе 1920 г. инициативная группа «Крестьянского союза» в Омске, в которую входили Юдин, Тяпкин, Данилов и он, Тагунов, узнала о существовании в Омске военной организации во главе с колчаковским офицером Густомесовым и поручила вступить с нею в переговоры. «Мною было установлено, – показал Тагунов, – что военная организация определенной платформы не имела и вообще политически слабо ориентировалась: так, например, организация высказывалась за полное восстановление частной собственности, как помещичьих земель, так и промышленных предприятий и банков. Организацией допускалась возможность оставления земли у крестьян, но только за выкуп. Я развил Густомесову программу «Крестьянского союза», после чего Густомесовым мне было заявлено, что его военная организация, пожалуй, может согласиться с программой «Крестьянского союза» и его задачами. О результатах ознакомления с военной организацией Густомесова мною на заседании комитета «Крестьянского союза» был сделан доклад; по заслушании доклада было решено, что данных для вхождения военной организации в состав «Крестьянского союза» достаточно».

В октябре 1920 г. белогвардейская группа Густомесова вместе с имевшимся у нее складом оружия была принята в омский «Союз» и стала работать в его военном отделе под руководством эсера Тяпкина. Некоторых ее членов «Союз» командировал для организации повстанческих групп в Тюмень, на ст. Вагай, в Славгородский уезд. Белогвардейские офицеры участвовали в работе «Союза трудового крестьянства» также в Тюменской, Алтайской, Красноярской, Новониколаевской губерниях. В военный отдел эсеровского красноярского «Союза» входили 89 офицеров-белогвардейцев.

В начале февраля 1921 г., когда кулацкие повстанческие отряды, руководимые деятелями «Союза трудового крестьянства», подступили почти к самой Тюмени, внутри города белогвардейская организация готовила восстание. Во главе заговора стоял бывший колчаковский корнет Лобанов. Заговорщики вербовали сторонников среди населения, в красноармейских частях, среди железнодорожников и бывших офицеров. В 9 часов вечера 11 февраля они намеревались прервать телеграфную и телефонную связь и, воспользовавшись тем, что им удалось узнать пароль, захватить склады с оружием. К этому времени в Тюмень должны были прибыть кулацкие отряды из волостей. Предполагалось захватить и губчека, но заговорщики сами попали в руки чекистов, не успев привести в исполнение свой замысел.

Таким образом, в Западной Сибири антисоветским движением мелкобуржуазной контрреволюции, подготовленным и поднятым правоэсеровскими мятежниками через «Союзы трудового крестьянства», фактически руководили белогвардейцы.

Арестованные Чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией главари этого антисоветского движения (в том числе Юдин, Тагунов, Тяпкин, Густомесов), кулацкие заправилы и белогвардейцы были сурово наказаны. Вместе с тем чрезвычайные комиссии и революционные трибуналы великодушно относились к крестьянству, обманно вовлеченному в антисоветское движение. Выездная сессия военного трибунала рассмотрела в Петропавловске много дел участников восстания. Лишь особо злостные из них приговаривались к наказаниям, малосознательные крестьяне освобождались от ответственности. Примером карательной линии революционных трибуналов может служить приговор Тюменского губернского трибунала по делу о мятежниках Червищенской волости Тюменского уезда. По этому делу привлекалось к судебной ответственности 35 крестьян, среди которых были командир сельского бандитского отряда Иван Рычков, председатель «крестьянского совета» Степан Панышев, товарищ председателя Петр Панышев, секретарь «совета» Прохор Благушин, «начальник штаба» Иван Осколков. 25–26 сентября 1921 г. революционный трибунал приговорил: «Рычкова И., Панышева С, Мокрюкова И., Зырянова Л. и Туранова И. подвергнуть высшей мере наказания – расстрелять, но, принимая во внимание их несознательность, приговор смягчить, подвергнуть вышеуказанных лиц заключению в рабочий дом сроком на 5 лет каждого». Остальным подсудимым трибунал назначил условное наказание.

Кронштадтский мятеж

Наиболее серьезным выступлением мелкобуржуазной контрреволюции в 1921 г. был кронштадтский мятеж. В феврале в Петрограде началось брожение среди рабочих, вылившееся в «волынки» на некоторых предприятиях. Они были спровоцированы деятелями «социалистических» партий, главным образом меньшевиками, которые в своих целях использовали недовольство рабочих, страдавших от недостатка продовольствия и хозяйственной разрухи. В Петрограде орудовал в то время член ЦК партии меньшевиков Ф. Дан. На заводских собраниях меньшевики разглагольствовали о ликвидации заградительных отрядов, боровшихся с мешочниками и спекулянтами, требовали свободной торговли, равного для всех распределения продуктов, «демократических» свобод и перевыборов Советов.

Слухи о волнениях рабочих петроградских фабрик и заводов дошли до матросов Кронштадтской морской базы, среди которых было много крестьян, недавно пришедших на флот вместо испытанных революционных моряков. Действовавшие в Кронштадте контрреволюционные заговорщики, используя мелкобуржуазные настроения моряков, давно уже готовили мятеж против Советской власти. 25 февраля на линейном корабле «Севастополь» состоялось общее собрание команды, которая благодаря подстрекательству контрреволюционеров решила послать делегацию в Петроград «для выявления причин волнений на фабриках и заводах». Такое же постановление 26 февраля вынесла и команда линейного корабля «Петропавловск». Делегаты матросов наслушались в Петрограде агитаторов «социалистических» партий и по возвращении в Кронштадт выступили на собраниях моряков с отчетом о результатах поездки. Провоцируемые антисоветскими элементами, моряки «Петропавловска», а затем и «Севастополя» приняли резолюции, повторявшие меньшевистские и эсеровские требования. 1 марта вожаки начавшегося движения созвали матросов Кронштадтской морской базы и морских частей, дислоцированных в Кронштадте, на Якорную площадь (ныне площадь Революции) на митинг «беспартийных моряков». Выступившие на митинге мнимые «беспартийные» демагогическими выкриками призывали толпу к мятежу. Митинг принял резолюцию, ставшую платформой кронштадтского мятежа. В ней были требования перевыборов Советов, свободы слова и печати для мелкобуржуазных партий, освобождения из тюрем всех осужденных за антисоветские выступления, упразднения политотделов и коммунистических отрядов, предоставления полного права крестьянам распоряжаться землей «так, как им желательно», разрешения свободного кустарного производства и т. д.

Это были типичные для того времени требования мелкобуржуазной контрреволюции. Только некоторые из них (как, например, требования свободной торговли, свободного распоряжения своим хозяйством) отражали экономические интересы мелкобуржуазных крестьянских масс, политические же требования навязывались массам меньшевиками, эсерами, анархистами, сомкнувшимися с белогвардейскими элементами.

2 марта по предложению местных советских властей, стремившихся мирно урегулировать конфликт, состоялось совещание делегатов от команд кораблей и предприятий Кронштадта для обсуждения выдвинутого на митинге требования о перевыборах Совета. В момент совещания кем-то был пущен провокационный слух, будто против собравшихся движется отряд «в две тысячи человек». Делегаты под руководством писаря с линкора «Петропавловск» С. М. Петриченко тут же арестовали комиссара Балтийского флота Н. Н. Кузьмина и председателя Совета П. Д. Васильева и решили образовать руководящий движением комитет. Этот комитет в составе пяти человек «в целях охраны» отправился на линейный корабль «Петропавловск», ставший штабом мятежа. В тот же день по распоряжению комитета матросы заняли типографию, учреждения, штабы и другие важные объекты города.

Фёдор Ильич Дан (1871–1947) – российский революционер и политический деятель, один из лидеров и теоретиков меньшевизма. Член I и II Государственной думы, входил в социал-демократическую фракцию

3 марта состоялось заседание комитета, в котором приняли участие присоединившиеся к мятежу начальник артиллерии Кронштадтской крепости бывший генерал Козловский и некоторые офицеры, впоследствии составившие «штаб обороны» мятежников. Козловский предложил установить связь с Финляндией и начать наступление против Советской власти, используя мощь крепости и внезапность нападения.

4 марта на собрании делегатов от частей и кораблей был избран кронштадтский «временный революционный комитет». В него вошли 15 «беспартийных» моряков. Это были: председатель – старший писарь линкора «Петропавловск» С. Петриченко; заместители председателя – телеграфист Яковенко и машинный старшина Н. Архипов; секретарь – штурман дальнего плавания Кильгаст; члены – мастер лесопильного завода В. Вальк, содержатель аварийной доков Романенко (они ведали гражданскими делами «ревкома»), заведующий обозом Бойков (ведал следственной частью), мастер электромеханического завода Тукин (ведал продовольствием), машинист линкора «Севастополь» Г. Ососов, старший гальванер Ф. Патрушев, матрос «Севастополя» С. Вершинин, старший лекарский помощник Куполов, заведующий школой Орешин, гальванер П. Перепелкин. Лица, близко знавшие этих «беспартийных», отмечали, что Вальк и Романенко были меньшевиками, Тукин и Бойков – домовладельцами, Орешин – эсером. Ясна была и политическая физиономия Петриченко, которого матросы прозвали Петлюрой. Большую роль в мятеже играли эсер-максималист А. Ламанов и бывший священник Путилин (отец Сергий), служивший ранее в Кронштадтском соборе. Они редактировали «Известия временного революционного комитета». Их сочинения носили путаный мелкобуржуазный анархистский характер и были пропитаны злобной клеветой против большевиков и Советской власти. Так в одном антисоветском клубке сплелись меньшевики, эсеры, анархисты, священник и прочие контрреволюционеры.

После первых же выстрелов в Кронштадт прибыл из-за границы Вилькен, бывший командир линейного корабля «Севастополь», бежавший в свое время от революции. Он предложил «ревкому» помощь в лице 800 вооруженных офицеров и оставался в городе во время мятежа в качестве «представителя» русского отдела американского Красного Креста в Финляндии. Мятеж поддержал и лидер кадетов П. Н. Милюков. В эмигрантских «Последних новостях» он дал такую оценку программе кронштадтцев: «Эта программа может выразиться в кратком лозунге: «Долой большевиков, да здравствуют Советы». «Да здравствуют Советы»– для настоящего момента означает, всего вероятнее, что власть должна перейти от большевиков к умеренным социалистам, которые получат большинство в Советах…» Милюков как бы сформулировал основной лозунг кронштадтских мятежников – «Советы без большевиков», не без оснований надеясь, что впоследствии власть перейдет в руки буржуазии. Лидер эсеров В. Чернов предложил мятежникам помощь людьми, даже намеревался «прибыть лично, отдать свои силы, авторитет делу народной революции». Эмигрантский контрреволюционный «Административный центр» получил от бывшего царского посла в Соединенных Штатах Америки Б. А. Бахметьева 25 тысяч долларов и отправил их в Кронштадт. Кроме того, «Административный центр» прислал из Парижа 50 тысяч франков и установил связь с русскими банкирами и промышленниками, находившимися в Париже, для организации снабжения мятежников продовольствием. Одновременно с этим меньшевики, эсеры, анархисты и нелегальная группа «уполномоченных собрания представителей фабрик и заводов Петрограда» вели агитацию среди рабочих Петрограда в поддержку мятежников. Однако питерские рабочие, поняв, к чему могут привести забастовки на предприятиях, осудили мятежников.

В. И. Ленин характеризовал кронштадтский мятеж как яркое проявление «мелкобуржуазной анархической стихии». 8 марта 1921 г. на X съезде партии он говорил об этом событии: «Что оно означает? Переход политической власти от большевиков к какому-то неопределенному конгломерату или союзу разношерстных элементов, как будто бы даже немножко только правее большевиков, а может быть даже и «левее» большевиков, – настолько неопределенна та сумма политических группировок, которая в Кронштадте попыталась взять власть в свои руки. Несомненно, что в то же время белые генералы, – вы все это знаете, – играли тут большую роль. Это вполне доказано. За две недели до кронштадтских событий в парижских газетах уже печаталось, что в Кронштадте восстание. Совершенно ясно, что тут работа эсеров и заграничных белогвардейцев, и вместе с тем движение это свелось к мелкобуржуазной контрреволюции, к мелкобуржуазной анархической стихии».

Позднее В. И. Ленин писал: «Характернее всего в кронштадтских событиях именно колебания мелкобуржуазной стихии. Вполне оформленного, ясного, определенного очень мало. Туманные лозунги «свободы», «свободы торговли», «раскрепощения», «Советов без большевиков», или перевыбора Советов, или избавления от «партийной диктатуры» и так далее и тому подобное. И меньшевики и эсеры объявляют кронштадтское движение «своим»… Вся белогвардейщина мобилизуется «за Кронштадт» моментально, с быстротой, можно сказать, радиотелеграфической… Крупные банки, все силы финансового капитала открывают сборы на помощь Кронштадту. Умный вождь буржуазии и помещиков, кадет Милюков, терпеливо разъясняет… что не к чему торопиться с учредилкой, что можно и должно высказаться за Советскую власть – только без большевиков». И далее В. И. Ленин указывал: «Милюков прав против Черновых и Мартовых, ибо выдает действительную тактику действительной белогвардейской силы, силы капиталистов и помещиков: давайте поддерживать кого угодно, даже анархистов, какую угодно Советскую власть, лишь бы свергнуть большевиков, лишь бы осуществить передвижку власти! Все равно, вправо или влево, к меньшевикам или к анархистам, лишь бы передвижку власти от большевиков; а остальное, – а остальное «мы», Милюковы, «мы», капиталисты и помещики, «сами» сделаем, анархистиков, Черновых, Мартовых мы шлепками прогоним…»

Когда все попытки мирно урегулировать конфликт были отвергнуты мятежниками, 7-я армия под командованием М. Н. Тухачевского начала военные действия.

На стороне мятежников были хорошо вооруженные военные моряки, первоклассная морская крепость, мощная артиллерия. Решено было штурмовать крепость сухопутными частями по льду Финского залива. Первая атака, предпринятая в ночь на 8 марта, не увенчалась успехом. В подготовке решительного штурма большую роль сыграли свыше 300 делегатов и гостей X партийного съезда, прибывших в войска 7-й армии и энергично развернувших политработу в частях и штабах. 15 марта командующий армией М. Н. Тухачевский отдал приказ штурмовать Кронштадт, и в ночь на 17 марта после мощной артиллерийской подготовки части Красной Армии двинулись по льду на штурм. В 6 часов утра красноармейцы ворвались в крепость и город. Коммунисты, остававшиеся на линкорах «Петропавловск» и «Севастополь», вместе с сознательной частью матросов арестовали своих мятежных «комитетчиков» и офицеров и сдали корабли наступавшим войскам. К утру 18 марта город и крепость были полностью очищены, а главари «ревкома» и белогвардейские офицеры бежали в Финляндию.

Арестованные мятежниками коммунисты, в том числе комиссар Балтийского флота Н. Н. Кузьмин, председатель Кронштадтского Совета П. Д. Васильев, были освобождены. В городе и крепости восстанавливался революционный порядок. Состоялся ряд судебных процессов над участниками мятежа.

В ноябре 1921 г. Советское правительство в ознаменование 4-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции освободило от наказания рабочих и крестьян, вовлеченных в мятеж обманом, насилием или по своей малосознательности. Через год ВЦИК провел вторую амнистию, по которой получили полное прощение все рядовые участники мятежа. Тем из них, кто бежал за границу, была предоставлена возможность вернуться на родину. Лишь главари мятежников остались на чужбине и превратились в группу наемных заговорщиков, предлагавших свои «услуги» реакционным кругам эмиграции.

Псевдореволюционное «левачество» в период разгула мелкобуржуазной стихии и кулацких восстаний

Кулацкие выступления и разгул мелкобуржуазной анархической стихии оживили и «левацкие» течения мелкобуржуазной демократии, казалось бы, ушедшие в небытие.

Советское правительство и органы борьбы с контрреволюцией проводили гибкую линию в отношении тех мелкобуржуазных политических течений и их деятелей, которые время от времени декларировали отказ от продолжения попыток насильственного свержения Советской власти и выражали намерение содействовать социалистическому строительству.

Органы борьбы с контрреволюцией снисходительно относились к деятелям мелкобуржуазных партий, полагая, что они все-таки включатся в советскую работу. М. Я. Лацис (Судрабс) в 1921 г. писал: «Время от времени мы даем этим партиям возможность исправиться, повернуть свою работу в другом направлении, освобождая их из заключения, но пока это оказалось бесполезным: эти партии своей прежней природы не бросили».

Председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский 30 декабря 1920 г. издал приказ, в котором предлагал членов антисоветских партий, арестованных по политическим делам, рассматривать «не как наказуемых, а временно в интересах революции изолируемых от общества, и условия их содержания не должны иметь карательного характера».

Некоторые группы партии левых эсеров работали в 1920–1921 гг. легально. Лидер партии левых эсеров М. А. Спиридонова, которая по приговору Московского революционного трибунала от 24 февраля 1919 г. была изолирована от политической и общественной деятельности сроком на один год, по указанию В. И. Ленина была помещена в Кремле. Ей предоставили здесь две комнаты для проживания, она получала питание из кухни Совнаркома, вела оживленную переписку, пользовалась литературой. Но 20 апреля 1919 г. она бежала, перешла на нелегальное положение и продолжала антисоветскую работу.

20 октября 1920 г. Спиридонова вновь была задержана. Теперь уже ее поместили в тюрьму, а затем, ввиду болезненного состояния, в больницу. 13 сентября 1921 г. Политбюро ЦК РКП (б) приняло решение освободить Спиридонову из-под стражи, о чем было дано указание ВЧК. 18 сентября Спиридонову освободили под поручительство председателя центрального организационного бюро партии левых эсеров (легальных) И. 3. Штейнберга и секретаря того же бюро И. Ю. Баккала.

Анархистские группы в 1920–1921 гг. также в большинстве своем работали легально. Советское правительство разрешало анархистам, если они не занимались уголовными преступлениями, пропагандировать свои идеи, издавать газеты. В марте 1920 г. в ответ на письмо группы анархистов ЦК РКП (б) разъяснил, что Советское правительство и большевики проводят «строжайшее разграничение между анархистами-революционерами и анархистами-контрреволюционерами». Ни один анархист, который не принимает участия в контрреволюционной борьбе, не может быть объектом репрессии; тот же, кто занимается террористической деятельностью, не может требовать снисхождения.

В ночь на 8 февраля 1921 г. в Москве скончался известный теоретик анархизма П. А. Кропоткин, долгие годы боровшийся с царским самодержавием. Группа анархистов и дочь Кропоткина обратились к Советскому правительству и В. И. Ленину с просьбой освободить из тюрьмы анархистов для участия в похоронах. Президиум ВЦИК, рассмотрев это ходатайство, предложил ВЧК удовлетворить его. Об этом же дал указание и В. И. Ленин.

Мария Александровна Спиридонова (1884–1941) – российская революционерка, одна из руководительниц партии левых эсеров

ВЧК отпустила под честное слово всех заключенных в московской тюрьме анархистов, и они 13 февраля 1921 г. прибыли без конвоя в Колонный зал Дома Союзов для участия в похоронах. Затем они провели остаток дня в легально существовавших анархистских клубах и в 12 часов ночи, согласно договоренности, возвратились в тюрьму.

И все же «активистские» элементы левоэсеровской партии и некоторые анархисты под влиянием разгула в стране мелкобуржуазной стихии в 1921 г. включались в антисоветские движения и в ряде случаев направляли их. Они считали эти движения «крестьянской революцией».

В ночь на 26 августа 1921 г. в Таганской тюрьме Москвы во время спектакля для заключенных шестеро из них вышли во двор, подошли к главным воротам тюрьмы, постучались и, когда надзиратель открыл дверь, напали на него, разоружили, при помощи отобранного ключа открыли наружные ворота, вышли из тюрьмы и скрылись. Выяснилось, что бежали левые эсеры: С. С. Ган-Погодин – бывший губвоенком и товарищ председателя Череповецкого губисполкома в 1918 г., Е. С. Филатов-Бурятов – бывший секретарь Калужского губкома левоэсеровской партии, И. С. Елисеев-Семенов – активный деятель петроградской организации.

В следующую после побега ночь чекисты настигли беглецов в Москве, на Шаболовке, в Варваровском переулке, 21, в квартире Е. А. Смирновой и В. Н. Уткина. Беглецы оказали вооруженное сопротивление, но были задержаны. При обыске в квартире чекисты нашли 4 типографские полукассы, шрифт, две накатные доски – по-видимому, части нелегальной типографии – и левоэсеровскую литературу. Здесь были и подпольные листовки, а также два револьвера и патроны. Вместе с участниками побега была задержана эсерка Л. А. Головина. Стало ясно, что это конспиративная квартира «активистской» группы левых эсеров.

Найденная на квартире литература и допрос арестованных позволили установить, что левоэсеровские «активисты» распространяли среди крестьян, рабочих и красноармейцев прокламации, в которых разжигали ненависть к большевикам и поддерживали антисоветские выступления в стране. Они писали: «В Сибири, на Украине, на Урале, в Саратовской, Самарской, Казанской, Тамбовской, Воронежской и Курской губерниях катится волна крестьянской революции. Факел грядущей революции – Кронштадт…» Листовки повторяли кулацкую клевету о «насилиях» советских органов в отношении крестьян, выступали против сельских «комитетов бедноты», называли бедняков «последними людьми – лодырями и пьяницами», призывали к установлению «истинного социализма и подлинной Советской власти».

Арестованные принимали и непосредственное участие в выступлениях мелкобуржуазной контрреволюции. С. С. Ган-Погодин был арестован в Тамбове, куда его командировало левоэсеровское руководство в период антоновщины. На судебном процессе он объяснил, что тамбовские левые эсеры вели пропаганду своих «идей» среди восставших крестьян. Подсудимый И. С. Елисеев-Семенов во время кронштадтского мятежа вел антисоветскую агитацию среди рабочих Путиловского завода и на «Треугольнике», выезжал в Москву для информации левоэсеровской организации и ознакомления ее с резолюциями кронштадтских мятежников. Е. А. Смирнова, П. А. Сугуцкий-Смирнов, В. Н. Уткин и Л. А. Головина содержали конспиративную квартиру левоэсеровской группы, хранили и распространяли антисоветские листовки.

Судебный процесс по этому делу происходил в Верховном революционном трибунале 27–29 июня 1922 г. под председательством А. А. Сольца. Суд приговорил С. С. Гана-Погодина, Е. С. Филатова-Бурятова, И. С. Елисеева-Семенова к трем годам лишения свободы каждого, а Е. А. Смирнову, В. Н. Уткина, П. А. Сугуцкого-Смирнова и Л. А. Головину – к условному лишению свободы сроком на один год каждого.

16 августа 1921 г. группа вооруженных грабителей совершила в Москве налет на кассу Главного военно-инженерного управления (ГВИУ) и захватила 100 миллионов рублей. Служащие конторы подняли тревогу. Грабители, бросив мешок с деньгами, бежали. За ними началась погоня. Налетчики открыли стрельбу, в результате которой оказались убитыми и ранеными семь человек, находившихся на Смоленском рынке. Один из бандитов был окружен толпой. Он пытался застрелиться, ранил себя и был задержан. У него нашли записки и несколько адресов. По этим данным в ночь на 17 августа сотрудники Московской чрезвычайной комиссии арестовали соучастников раненого бандита Трошки (Т. П. Силантьева). Это были члены группы «анархистов подполья» П. Д. Турчанинов, В. С. Потехин, С. Д. Барон, Илья Шапиро и другие. Почти одновременно был арестован и содержатель конспиративной квартиры анархистов уголовник В. И. Фаер. Установив квартиру одного из участников налета на ГВИУ, Тихона Каширина, чекисты устроили в ней засаду. Через некоторое время появился неизвестный, который в перестрелке с чекистами убил одного из них и сам был убит. Он оказался участником налета Иваном Бубновым. После этого на квартире Бубнова и М. Н. Романова были задержаны анархисты И. Н. Гаврилов и Тихон Каширин – главные участники налета на ГВИУ. Потом была арестована и «идейная» вдохновительница анархиствующих бандитов – Фаня Барон. Во время обысков чекисты нашли литографские камни, краски, экспедиционную бумагу, револьверы и переписку анархистской группы.

Инициатором создания группы был Павел Турчанинов (он же Лев Черный). В подпольной анархистской деятельности он участвовал и в 1919 г. Между прочим, на его квартире в свое время печаталось «извещение» анархистов о совершенном ими злодейском взрыве в Московском комитете РКП (б). Тогда анархистское подполье было разгромлено. А теперь, два года спустя (в момент разгула кулацких выступлений), Турчанинов решил, что снова пришло его время. В инициативную группу по созданию организации входили также остававшиеся на свободе с 1919 г. «анархисты подполья» Владимир Пивоваров, Юзик Перельман и Илья Шапиро. Начало деятельности группы положил Юзик Перельман, который организовал в Казани налет на артельщиков райлескома, захватив у них около 200 миллионов рублей, и из этих денег дал Турчанинову несколько десятков миллионов рублей на «организационную работу». Инициативная группа решила привлечь в организацию лиц, отбывавших наказание в тюрьме в Рязани Ивана Гаврилова, Тихона Каширина, Виктора Курбатова и Фаню Барон. Они устроили им 10 июля 1921 г. побег из тюрьмы, мечтая создать подпольные организации анархистов для террористической борьбы с Советской властью.

Преступники устроили нелегальную типографию для печатания фальшивых советских денежных знаков. Турчанинов и Потехин связались с уголовником Фаером, договорились установить на его квартире станок для печатания денег, закупили специальную бумагу, заказали клише и т. п. Вопросы этики не беспокоили бандитствующих псевдореволюционеров. Уголовники, находившиеся в анархистской группе, торопили главарей поскорее начать печатание денег. Турчанинов отчетливо сознавал опасность этого. «В их руках, – говорил он, – деньги пойдут на их личные, ничего общего с анархистской работой не имеющие надобности». Но все же он передал им «типографию». Преступникам не удалось приступить к фабрикации фальшивых денег: они были арестованы. Все типографское оборудование и материалы были изъяты Чрезвычайной комиссией.

Одновременно подпольщики занимались и грабежами. 1 августа 1921 г. Тихон Каширин и Иван Бубнов в Москве в Армянском переулке во время налета убили двух артельщиков Центрального управления торфа. По постановлению Московской чрезвычайной комиссии девять активных участников этой группы анархиствующих бандитов были расстреляны.

Все эти действия левоэсеровских «активистов» и анархиствующих бандитов вынудили ВЧК принять решительные меры против них. В Москве, Петрограде и других городах страны были проведены аресты преступников.

Глава 3. Последние удары чрезвычайных комиссий по организованной контрреволюции внутри страны

Раскрытие «Петроградской боевой организации»

В июне 1921 г. Петроградская губернская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией напала на след подпольной группы бывших участников кронштадтского мятежа. Один из арестованных сознался и дал подробные показания, которые способствовали раскрытию дела. Руководителем группы, носившей название «Объединенная организация кронштадтских моряков», оказался бывший матрос линейного корабля «Петропавловск» М. А. Комаров, исполнявший во время мятежа обязанности коменданта кронштадтского «временного ревкома». На его квартире обосновался штаб заговорщиков. Здесь чекисты нашли динамит, документы, печать, штамп, бланки и типографский станок, на котором печатались антисоветские прокламации.

Как выяснилось, Комаров с группой участников кронштадтского мятежа пробрался нелегально в Петроград из Финляндии по заданию председателя контрреволюционного кронштадтского «временного ревкома» С. М. Петриченко для подпольной антисоветской работы. Заговорщики вербовали сторонников, создавали подпольные ячейки в городских районах и ставили во главе их своих доверенных людей. Так, например, «начальником» Василеостровского района был поставлен А. И. Федоров, «начальником» 2-го городского района – И. Е. Анплеев (он же Андреев), «начальником» Невского района – П. В. Ищенко. Все эти «активисты», бывшие участники кронштадтского мятежа, вернувшиеся из Финляндии, получали от организации ежемесячное вознаграждение в размере 400 тысяч рублей (советскими денежными знаками того времени).

Далее чекисты установили, что «Объединенная организация кронштадтских моряков» являлась частью другой, более крупной «Петроградской боевой организации» («ПВО»), во главе которой стоял профессор В. Н. Таганцев, член ликвидированного в свое время «Национального центра». Арестованный в первые же дни раскрытия дела, Таганцев долго и упорно отказывался давать объяснения, скрывал правду. В конце июля от него все же удалось получить нужные сведения. Стало известно, что «Петроградскую боевую организацию» возглавлял комитет, в который входили В. Н. Таганцев, бывший полковник артиллерии В. Г. Шведов и бывший офицер, агент финской разведки Ю. П. Герман. Эта организация, созданная еще до кронштадтского мятежа, придерживалась кадетского направления и включала кроме «Объединенной организации кронштадтских моряков» еще две группы – профессорскую и офицерскую.

В профессорскую группу входили известный финансист князь Д. И. Шаховской, ректор Петроградского университета, бывший царский сенатор профессор Н. И. Лазаревский, бывший царский министр юстиции С. С. Манухин, профессор М. М. Тихвинский и другие. Группа эта «идейно» направляла работу всей организации и разрабатывала проекты государственного и хозяйственного переустройства России, полагая, что свержение Советского правительства – вопрос лишь времени. Лазаревский, например, подготовил проекты переустройства местного самоуправления, денежной реформы, план восстановления кредита. Профессор Тихвинский, связанный со старыми служащими нефтяных предприятий Нобеля, собирал сведения о состоянии нефтяной промышленности страны. Разработанные проекты и планы отсылались в заграничный центр организации, в Париж, а сведения о состоянии нефтяной промышленности – бывшим владельцам нобелевских предприятий. Таганцев вместе с князем Шаховским пытались создать подпольные банковские конторы, чтобы срывать финансовые мероприятия Советского правительства. В профессорской группе состояли также князь К. Д. Туманов, работавший в информационном центре РОСТА и использовавший его материалы в интересах контрреволюции, князь С. А. Ухтомский, геолог В. М. Козловский, на квартире которого хранились динамит и белогвардейская литература, и другие.

Офицерскую группу возглавлял сподвижник Юденича – подполковник П. П. Иванов. Группа разработала план вооруженного восстания в Петрограде и области. Его предполагалось начать одновременно в Петрограде, Рыбинске, Старой Руссе, Бологом и па станции Дно и, таким образом, отрезать Петроград от Москвы. Петроград был разбит на районы, и в каждом из них во главе мятежных сил поставлен опытный офицер. Группе удалось привлечь к антисоветской деятельности нескольких офицеров, служивших в Красной Армии и на флоте. Среди них были Н. М. Подня (он же Бутгель-Подлобный), дворянин, скрывший свое прошлое, обманным путем вступивший в Коммунистическую партию и ставший комиссаром роты 3-го минно-подводного дивизиона; Г. X. Рооп, сын генерала, адъютант того же дивизиона, снабжавший документами членов подпольной организации и шпионов.

Кадет Таганцев вынашивал идею создания «массовой базы», на которую могла бы опираться «ПБО», и искал связей с антисоветскими группами, действовавшими среди рабочих. Он не прочь был использовать лозунги мелкобуржуазной контрреволюции – «Свободные перевыборы в Советы», «Советы без большевиков», полагая, что они могут послужить и кадетам. Во время «волынок» в Петрограде и кронштадтского мятежа члены «ПБО» распространяли среди рабочих прокламации антисоветского содержания, а один из лидеров организации, В. Г. Шведов, выступал с антибольшевистскими речами даже на заводских собраниях. В поисках связи с «демократическими» элементами Таганцев вошел в контакте группой так называемых «уполномоченных собрания представителей фабрик и заводов г. Петрограда», созданной по меньшевистским рецептам. Эта группа представляла собой авантюристический блок выходцев из разных «социалистических» партий, выступала под флагом «беспартийности» и вела антисоветскую пропаганду на предприятиях. Деятельную помощь в установлении связи с этой группой оказал Таганцеву кооператор Н. И. Ястребов.

«Петроградская боевая организация» помогала группе «уполномоченных собрания представителей фабрик и заводов» издавать за границей антисоветские прокламации, которые затем распространялись на предприятиях Петрограда. В сообщении ВЧК по этому поводу говорилось: «В мае месяце сего года между Таганцевым и этим блоком (группой «уполномоченных собрания представителей фабрик и заводов». – Д. Г.) было заключено соглашение, в силу которого «ПБО» обязалась предоставлять свои технические средства и аппарат связи для нужд блока. Представители блока пытались склонить Таганцева к подчинению «ПБО» «идейному руководству» «социалистического блока». «С нашей стороны, – говорил Таганцев, – за моральное воспитание наших членов он (представитель блока) желал получить денежную субсидию, а равно техническое содействие работе блока. По вопросу о технической помощи мы изъявили согласие, от моральной опеки мы с Комаровым нашли необходимым воздержаться».

Кстати следует заметить, что и меньшевики пользовались техническими средствами «ПБО». Впоследствии Ф. Дан признавал, что во время кронштадтских событий меньшевики распространяли среди рабочих Петрограда «летучки и воззвания, которые в силу условий печатались в Стокгольме».

Попытки «ПБО» вовлечь в свои ряды трудящихся закончились провалом. Не помог и контакт с группой «уполномоченных фабрик и заводов» – она сама не была связана с массами трудящихся. Мечты Таганцева о «массовой базе» не сбылись, В мае 1921 г. Таганцев начал переговоры с находившимся в Финляндии кронштадтским «временным ревкомом», главари которого (Петриченко, Яковенко, Ососов) просто-напросто торговали участниками кронштадтского мятежа, интернированными в Финляндии, и направляли их по договоренности с разными антисоветскими группами для подпольной работы в Россию. По соглашению между «ПБО» и «временным ревкомом» в Петроград приехали несколько моряков во главе с Комаровым, «работу» которых оплачивала «ПБО». Эта группа, образовавшая «Объединенную организацию кронштадтских моряков», заменила собой «массовую базу» организации, на нее и возлагали надежды главари заговора.

«Объединенная организация кронштадтских моряков» занялась вербовкой сторонников и подготовкой террористических актов и диверсий. Террористической деятельностью организации руководил матрос В. И. Орловский, заочно приговоренный к расстрелу за шпионаж еще в 1919 г. Этот шпион, служивший финской и американской разведкам, приобрел гранаты, динамит; его разбойничья группа взорвала в Петрограде памятник В. Володарскому, подожгла трибуны в день первомайского праздника; она готовила взрывы предприятий, террористические акты против деятелей большевистской партии и налет на поезд, в котором перевозились государственные ценности.

Владимир Николаевич Таганцев (1889–1921) – российский географ, профессор, секретарь Российского сапропелевого комитета

Из центра «Петроградской боевой организации», созданного за границей, были получены десятки миллионов рублей. В сообщении ВЧК указывалось: «ПБО» имела значительные связи с белыми за рубежом. До съезда национального объединения центр этой организации в Париже составляли генерал Владимиров, кадеты Карташев и Струве, бывший царский министр Коковцов, Иваницкий и другие. В то время как Владимиров организовывал распыленные эмигрантские военные круги, Коковцовым и Струве была организована группа финансистов для оказания продовольственной и финансовой помощи Петрограду после переворота. В Финляндии центр организации составляли редактор белой газеты «Новая русская жизнь», бывший ректор Петроградского университета (член ЦК кадетской партии. – Д. Г.) профессор Д. Д. Гримм, член редакции той же газеты кадет Новицкий и глава русского Красного Креста в Финляндии профессор Цейдлер.

Задачи подготовки вооруженного восстания были тесно связаны с интенсивной работой по шпионажу в пользу финского генерального штаба и Франции. По показаниям участников заговора, политический и экономический шпионаж являлся одним из источников финансовых средств для работы в белых организациях».

Арест Таганцева, гибель шпиона Германа, убитого при незаконном переходе границы, внесли замешательство в ряды заговорщиков. В это время произошла смена зарубежного руководства «ПВО». На съезде правых белоэмигрантских группировок в Париже состоялось их объединение под руководством бежавшего из России с остатками своих войск барона Врангеля, который стал руководителем «Союза освобождения России». Финансирование этой монархистской организации взял на себя Торгово-промышленный комитет. Один из главарей «ПВО» – Шведов – вошел в «Союз освобождения России» и получил задание выехать в Петроград для активизации работы «ПВО» и объединения всех правых группировок. Одновременно в Петроград был послан и резидент «Союза освобождения России» лейтенант П. В. Лебедев. Но надежды заговорщиков, связанные с выездом в Петроград Лебедева и Шведова, не оправдались. ВЧК удалось напасть на их след. На квартире бывшего морского офицера шпиона Г. В. Золотухина, служившего на советском эсминце «Азард», чекисты устроили засаду, в которую и попал посланец Врангеля Лебедев. При аресте он оказал сопротивление, застрелил чекиста. На явочной квартире «ПВО», принадлежавшей бывшей дворянке Т. Н. Арнгольд, сотрудники Особого отдела ВЧК арестовали Шведова, который также отчаянно сопротивлялся и убил двух чекистов.

Аресты профессионального разведчика Лебедева (он совершил 19 переходов через границу) и одного из главарей «ПВО» Шведова позволили выявить новые шпионские гнезда, созданные как «ПВО», так и врангелевским «Союзом освобождения России». Были ликвидированы явочные квартиры финляндской, американской, французской и английской разведок в Петрограде (эти квартиры содержали дочь царского генерала О. П. Рафаилова, бывшая дворянка Е. Г. Манухина, купец И. Д. Калачев, бывшая помещица О. С. Лунд, дочь царского полковника М. В. Карлович, контрабандисты В. П. Матвеев и К. М. Зубер, некая Е. А. Антипова) и арестован ряд шпионов. На явочной квартире у морского офицера Г. Д. Дмитриева был обнаружен курьер американской разведки Старк, который застрелил двух чекистов и скрылся. В сообщении ВЧК указывалось, что «ПВО» была связана с другими белыми организациями в Петрограде. Русская белая организация, работавшая на американскую разведку, располагала рядом явочных квартир в Петрограде и имела связи среди морских офицеров, в числе которых были флаг-интендант штаба Балтийского флота бывший лейтенант Дмитриев, мичман Золотухин, мичман Кунцевич и другие. Сначала она являлась чисто шпионской организацией, продававшей добываемую ею информацию о политическом, военном и экономическом положении Советской республики финскому генеральному штабу и американцам. После кронштадтского мятежа эта организация приступила к созданию боевых ячеек из матросских групп, руководимых из Финляндии. Подобная же организация, работавшая на французскую разведку, пользовалась покровительством французского консульства в Гельсингфорсе. Во главе ее стояли бывшие русские офицеры Николай Лион и Степанов (псевдоним Стефан). В Петрограде организацию возглавляли бывший колчаковец капитан Мейзе, подполковник Дурново, временно исполнявший обязанности начальника 2-го отдела Петроградского окружного артиллерийского управления, и начальник управления военно-морских учебных заведений бывший контр-адмирал Зарубаев. Организация эта вначале также преследовала разведывательные цели в пользу Франции, но после кронштадтского восстания по предписанию из-за границы перед нею была поставлена задача создания боевых групп из матросов, присланных при посредничестве барона Вилькена из Финляндии, и распределения этих матросов по заводам.

К В. И. Ленину неоднократно поступали ходатайства в защиту некоторых буржуазных специалистов и интеллигенции, арестованных по делу «ПВО». Владимир Ильич тщательно проверял такие заявления, требуя от Чрезвычайной комиссии представления данных об обоснованности ареста. В частности, к Ленину поступали заявления в защиту профессоров В. Н. Таганцева и М. М. Тихвинского. Ленин убедился в том, что арест этих лиц был обоснованным, и оставил ходатайства без последствий. В связи с ходатайством Русского физико-химического общества за профессора химии Тихвинского, изобличенного в экономическом шпионаже, Ленин заметил: «Тихвинский не «случайно» арестован: химия и контрреволюция не исключают друг друга».

По этому же делу В. И. Ленин рассматривал и ходатайство об освобождении инженера-технолога, консультанта Госплана М. К. Названова, приговоренного Петроградской губчека к расстрелу. Вина Названова заключалась в том, что весною 1921 г. он через Н. И. Ястребова свел Таганцева с антисоветской группой «уполномоченных собрания представителей фабрик и заводов г. Петрограда». В. И. Ленин получил прошение отца Названова о смягчении участи сына, а также положительные характеристики о работе Названова со стороны Л. Б. Красина, председателя Госплана Г. М. Кржижановского и двух рабочих – членов ЦК профсоюза рабочих сахарной промышленности. Кржижановский рассказал Ленину о том, что Названов раньше действительно был антисоветски настроен, но весною или летом 1921 г. (очевидно, после совершения Названовым преступления) он, Кржижановский, заметил у Названова перелом в настроениях и взял его на работу в Госплан. Владимир Ильич, таким образом, убедился в том, что Названов не представлял опасности для Советской власти, и потребовал приостановить исполнение постановления Петроградской губчека и рассмотреть вопрос о судьбе Названова на заседании Политбюро ЦК РКП (б). Со своей стороны Владимир Ильич предложил «отменить приговор Петрогубчека и применить приговор, предложенный Аграновым (следователем ВЧК, рассматривавшим дело «ПВО». – Д. Г.)… т. е. 2 года с допущением условного освобождения» К Политбюро ЦК РКП (б) согласилось с этим предложением, и Названов был освобожден. В. И. Ленин интересовался и после этого поведением Названова. В частности, он поручил потребовать через два месяца отчет о работе Названова в Госплане.

Общее количество арестованных по делу «ПВО» составляло свыше 200 человек. По постановлению Петроградской чрезвычайной комиссии от 29 августа 1921 г. наиболее опасные из них, в том числе Таганцев, Шведов, Лебедев, Орловский, были расстреляны, остальные приговорены к различным срокам лишения свободы.

Голод и контрреволюция

Летом 1921 г. в районах Поволжья, Приуралья, Кавказа, Крыма и части Украины засуха уничтожила посевы. Плодороднейшие районы, являвшиеся житницей страны, не дали не только хлеба для снабжения населения, но и семян для нового урожая. Советская страна, не оправившаяся от хозяйственной разрухи, унаследованной со времен империалистической и гражданской войн, оказалась перед новым страшным бедствием – голодом. К зиме и весне 1922 г. голод охватил свыше 30 миллионов человек. Особенно тяжело было в Поволжье, где население от голода вымирало.

Советское правительство принимало чрезвычайные меры для борьбы с голодом. Миллионы трудящихся, работая на фабриках, заводах и полях страны, отчисляли из своего скудного заработка и полуголодного пайка продовольствие и деньги для помощи голодающим. Но внутренние ресурсы были ничтожны, разоренная страна нуждалась в помощи извне. В. И. Ленин призвал международный пролетариат оказать такую помощь. А. М. Горький обратился ко всем честным людям Европы и Америки с просьбой помочь русскому народу. Призыв В. И. Ленина и обращение А. М. Горького встретили широкий отклик трудящихся за рубежом. Нашлись, однако, и силы, попытавшиеся использовать стихийное бедствие, постигшее Советскую страну, в контрреволюционных целях.

В июне 1921 г. А. М. Горький предложил учредить общественный Всероссийский комитет помощи голодающим. За это предложение ухватились бывшие кадетские «общественные деятели» – С. Н. Прокопович, Е. Д. Кускова, Н. М. Кишкин, бывший царский министр Н. Н. Кутлер и другие. Они образовали инициативную группу по созданию комитета. 21 июля состоялось собрание этой группы совместно с представителями Советской власти. Кишкин потребовал «независимости» организаций учреждаемого комитета, «строгих гарантий» со стороны советских органов в отношении деятельности работников комитета, говорил о необходимости предоставления комитету права связываться с зарубежными организациями. Было ясно, что «общественные деятели» намереваются использовать свое участие в борьбе с голодом в политических целях.

В тот же день, 21 июля 1921 г., декретом ВЦИК был учрежден Всероссийский комитет помощи голодающим. Ему присвоили знак Красного Креста, под флагом которого он должен был работать. Первоначально комитет был утвержден в составе 63 человек; большинство его, за исключением нескольких представителей правительства и советских работников, состояло из общественных деятелей старой формации. Только председатель комитета и его заместитель назначались ВЦИК, остальные члены президиума избирались закрытой баллотировкой на общем собрании комитета, которому предоставлялось в дальнейшем право самостоятельно пополнять свой состав. Всероссийский комитет помощи голодающим был наделен правами образовывать свои отделения на местах и за границей, приобретать в России и за границей продовольствие, фураж, медикаменты и другие предметы, распределять их среди голодающих.

Буржуазные элементы расценили создание Всероссийского комитета помощи по-своему. Контрреволюционеры надеялись, что они сумеют, прикрываясь легальной работой, превратить местные отделения комитета в органы политической борьбы против Советской власти. Белогвардейская эмиграция торопилась связаться с членами комитета. Большие надежды на комитет возлагали и агенты международного империализма.

Широкое общественное движение за границей заставило и заправил капиталистического мира выразить свое отношение к помощи голодающим в России. 10 августа 1921 г. Верховный совет Антанты принял решение образовать комиссию «для выяснения возможности оказать помощь голодающему населению России». Во главе комиссии был поставлен известный враг Советской власти, бывший посол Франции в России Жозеф Нуланс. Комиссия Нуланса в качестве непременных «условий предоставления помощи голодающим России» потребовала от Советского правительства признания внешних долгов царского и Временного правительств, «достаточных гарантий соблюдения будущих обязательств» и создания «нормальных условий» экономической жизни в стране.

В Соединенных Штатах Америки на призыв А. М. Горького откликнулась Американская администрация помощи (АРА), которую возглавлял министр торговли Герберт Гувер. АРА являлась ассоциацией нескольких благотворительных, религиозных и националистических обществ, действовавших под управлением единой администрации. Ее целью было оказание продовольственной и иной помощи пострадавшим от войны народам Европы. Одной из тайных задач этой организации было империалистическое проникновение в разные страны и оказание на них политического давления. Во время начавшихся переговоров с Советским правительством представители АРА добивались права бесконтрольной деятельности, экстерриториальности своих отделений на земле Советской России и даже потребовали предоставления залога в обеспечение того, что доставленное в Россию продовольствие будет использовано «по назначению». В. И. Ленин, внимательно следивший за ходом переговоров с АРА, 13 августа 1921 г. писал:

«Ввиду того что подлые американские торгаши хотят создать видимость того, будто мы способны кого-то надуть, предлагаю формально предложить им тотчас по телеграфу от имени правительства… следующее: мы депонируем[47] золотом в нью-йоркском банке сумму, составляющую 120 % того, что они в течение месяца дают на миллион голодных детей и больных. Но условие наше тогда такое, что ввиду столь полной материальной гарантии ни малейшей тени вмешательства не только политического, но и административного американцы не допускают и ни на что не претендуют. Т. е. тогда отпадают все пункты договора, дающие им хоть тень права на административное хотя бы только вмешательство. Проверка же производится паритетными комиссиями (от нашего правительства и от них) на местах.

Этим предложением мы утрем нос торгашам и впоследствии осрамим их перед всем миром».

АРА во время переговоров в Риге вынуждена была отказаться от претензий на залог и от ультимативного домогательства экстерриториальности своих представителей. 20 августа было заключено приемлемое для обеих сторон соглашение. Администрации АРА предоставлялись довольно широкие права по размещению своих отделений, самостоятельному набору сотрудников, распоряжению своими фондами и т. д. Советское правительство получило, однако, право отвода сотрудников американских отделений.

В середине августа 1921 г. в Женеве состоялась конференция представителей международных и национальных организаций Красного Креста, которые избрали популярного общественного деятеля – норвежского полярного исследователя Фритьофа Нансена главным уполномоченным организаций Красного Креста по оказанию помощи голодающим в России. Нансен без лишних проволочек вступил в переговоры с Советским правительством и 27 августа заключил с ним соглашение о работе созданной им организации – Исполнительного комитета международной помощи России, в который входили и представители Советской власти. В отличие от АРА, Нансен всю работу по распределению продовольствия в России согласился проводить через местные органы Советской власти.

Соглашение с АРА и деятельность международной организации помощи голодающим Нансена раскалывали единый фронт, который, используя голод, пытались образовать империалисты против Советской России. Лишь правительства стран Антанты, представленные в комиссии Нуланса, не достигли соглашения с Советским правительством. Вскоре выяснилось, что империалистические круги питают большие надежды на деятелей из Всероссийского комитета помощи голодающим. Агенты французского правительства уже начали переговоры с представителем этого комитета в Париже – М. И. Скобелевым.

Всероссийский комитет помощи голодающим образовал в стране большое количество местных отделений, в которые вошло немало буржуазных «общественных деятелей». Благодаря своему большинству в комитете кадетские деятели избрали для посылки за границу делегацию во главе с Н. М. Кишкиным, С. Н. Прокоповичем, Е. Д. Кусковой. Они торопили с отъездом делегации, явно стремясь принять участие в политических переговорах между Советским правительством и правительствами капиталистических стран.

Советские органы своевременно разгадали политические ухищрения деятелей Всероссийского комитета. 18 августа ВЦИК признал необходимым отложить поездку этой делегации за границу и предложил комитету выделить максимальное число своих членов для практической работы в районах, охваченных голодом. Большинство комитета, не согласившееся с решением ВЦИК, 23 августа в ультимативной форме потребовало пропустить делегацию за границу, пригрозив в противном случае прекратить работу.

27 августа ВЧК произвела ряд обысков и арестов среди членов комитета. По этому вопросу ВЧК сообщила: «С первых же дней возникновения комитета в ВЧК стали поступать сведения, указывающие на то, что группа членов Комитета, не отказавшаяся на деле от своих активных политических задач, подошла к народному бедствию Поволжья, как средству политической борьбы и заговора против Советской России, возложив все надежды на новую интервенцию заграничных капиталистов в новой форме. Эта группа устраивала ряд тайных собраний, заводила, пользуясь легальностью ВКПГ (Всероссийского комитета помощи голодающим. – Д. Г.), связи и т. п. Все эти данные заставили ВЧК произвести 27 августа сего года среди членов Комитета и лиц, окружавших его, ряд обысков и арестов, которые дали богатый материал, подтверждающий правильность предварительных данных».

У члена партии кадетов Кафьевой, являвшейся секретарем Кишкина, чекисты обнаружили написанную рукой Кишкина подробную схему переустройства Советской России – с верховным правителем во главе государства, с канцлером, с государственной думой и государственным советом, с областными, губернскими, уездными и волостными начальниками и т. д. У арестованного несколько ранее другого члена комитета – П. Т. Саламатова – были обнаружены «тезисы доклада по поводу записки «Воссоздание единой России», в которых оспаривалась схема Кишкина. В тезисах предлагалось после низвержения Советов образовать единую сильную национальную власть, указывалось, что только единоличное диктаторское правление способно восстановить порядок в России. В тезисах предусматривался способ свержения Советов – ряд местных восстаний, сливающихся затем в единое движение под руководством из центра.

Во время обысков и арестов служащих комитета и лиц, связанных с ними, в здании комитета были обнаружены документы, свидетельствующие о его совершенно определенной политической работе. Так, например, член комитета Булгаков в своем дневнике, касаясь политической деятельности комитета, писал: «И мы и голод – это средство политической борьбы».

Стало ясно, что Комитет помощи голодающим является на самом деле центром антисоветской работы. 30 августа 1921 г. Советское правительство сообщило, что «большинство Комитета окончательно оказалось в плену политических расчетов, не имеющих ничего общего с интересами голодающих, и что Комитет склонен пренебречь интересами деловой работы ради участия в той контрреволюционной политической игре, которая завязалась вокруг его создания среди заграничных белогвардейцев и вдохновляемых ими правительственных групп Европы». Советское правительство постановило ликвидировать комитет. Наиболее активные его «деятели» – Н. М.Кишкин, С. Н. Прокопович, Е. Д. Кускова и другие – были в административном порядке высланы из Советской страны.

Однако империалисты стран Антанты продолжали попытки использовать голод в Советской России для осуществления своих политических целей. 4 сентября 1921 г. Нуланс сообщил Советскому правительству о решении возглавляемой им комиссии направить в Россию «комитет экспертов, уполномоченных произвести на месте быстрое и подробное обследование размеров нужд и способов к наиболее быстрому и наиболее действительному их удовлетворению». Нуланс потребовал, чтобы этим «обследователям», в количестве около 30 человек, были предоставлены «все необходимые условия и гарантии» для работы. Он привел подробный перечень вопросов, подлежавших обследованию. Это была, по существу, плохо замаскированная программа сбора шпионских сведений о состоянии России. Возмущенный требованиями Нуланса, В. И. Ленин в тот же день заявил: «Нуланс нагл до безобразия». В предложенном проекте постановления Политбюро ЦК РКП (б) Ленин писал: «Поручить Чичерину составить в ответ Нулансу ноту отказа в самых резких выражениях типа прокламации против буржуазии и империализма, особенно подчеркнув контрреволюционную роль самого Нуланса, особо указав издевательски-наглый характер предложения послать до всякого договора комиссию шпиков под названием комиссии экспертов… Особо подчеркнуть, что мы не можем ни секунды верить в желание помочь гг. Нулансов при таком их подходе к делу»[48],

В ноте правительствам Великобритании, Франции, Италии и Бельгии от 7 сентября 1921 г. народный комиссар по иностранным делам Г. В. Чичерин указывал: «Комиссия г-на Нуланса заменила помощь голодающим собиранием сведений о внутреннем состоянии Советской России. Она выставила обширную программу расследования, требующую для своего выполнения продолжительного времени и сводящуюся к установлению ресурсов и средств Советской России в области земледелия, транспорта, скотоводства и т. д., причем это должно делаться под руководством тех людей, которые уже занимались этим изучением в ничем не прикрытых целях устройства мятежей и облегчения продвижения иностранных армий на территории Советской Республики. Голод и страдания трудящихся России оказались поводом для этой комиссии, чтобы попытаться узнать, какими силами и средствами располагает Советское Правительство». Отказываясь удовлетворить домогательства комиссии Нуланса, Советское правительство вместе с тем указывало, что «оно пойдет в полной мере навстречу всякой другой организации, раз оно увидит, что эта организация действительно хочет заняться помощью голодающим».

Все попытки Фритьофа Нансена привлечь к делу честной помощи голодающим правительства стран Антанты и Лигу наций наталкивались на непреодолимые преграды. В книге «Россия и мир», изданной в 1923 г., Нансен указывал, что политические деятели Европы считали, что «помощь умирающему от голода и страдающему русскому народу была бы равносильна поддержке Советского правительства и большевиков». «Сердца политических деятелей, – говорил Нансен, – часто бывают черствы и бесчеловечны». IX Всероссийский съезд Советов в специальном обращении к Фритьофу Нансену 25 декабря 1921 г. указывал: «Русский народ сохранит в своей памяти имя великого ученого, исследователя и гражданина Ф. Нансена, героически пробивавшего путь через вечные льды мертвого Севера, но оказавшегося бессильным преодолеть безграничную жестокость, своекорыстие и бездушие правящих классов капиталистических стран».

Антисоветскую деятельность пытались вести и сотрудники Американской администрации помощи. Руководитель АРА Герберт Гувер не скрывал своего враждебного отношения к советскому строю и, заключая соглашение с Советской Россией, преследовал, конечно, империалистические цели[49]. Создав аппарат в Советской стране, АРА укомплектовала его американскими сотрудниками (их было около 300), многие из которых являлись кадровыми разведчиками. Директором АРА в России был полковник Хаскель, а его секретарем – разведчик Джон А. Лерс (в прошлом американский консул в Петрограде). Разведчиками были также помощник директора Мэтьюз Филип, представитель на Юго-Востоке России М. А. Дрискол, уполномоченный в Казани Джон Г. Бойд, в Башкирии – Крейг, на Украине – полковник В. Р. Гров, в Одессе – полковник Хайнес, в Белоруссии – армейский разведчик Харди и другие. В качестве русских сотрудников деятели АРА часто принимали на службу людей с темным, антисоветским прошлым, реакционных священников, бывших эсеров, кулаков. Кроме распределения продовольствия и руководства питательными пунктами, этот аппарат немало времени уделял разведывательной и подрывной антисоветской деятельности. Сотрудники АРА совершали частые поездки по стране (пытались проникать даже в пограничные районы, где не было питательных пунктов), вербовали в свою агентурную сеть неустойчивых людей, собирали сведения о состоянии промышленности, сельского хозяйства и военном положении Советской страны.

В ряде мест, подбадриваемые деятельностью АРА, поднимали голову кулацкие элементы. В одном только Самарском уезде с декабря 1921-го по октябрь 1922 г. за антисоветские выступления, связанные с американской помощью, было привлечено к ответственности 44 кулака.

Органы государственной безопасности Советской страны вели неустанную борьбу с попытками шпионской и подрывной деятельности американских разведчиков под вывеской АРА. Например, Царицынское ГПУ за активный сбор разведывательных сведений и оскорбительные действия в отношении местных властей выслала из Советской страны американского разведчика из АРА Фоя. Советские же граждане, изобличенные в незаконной деятельности, привлекались к суду или по требованию советских органов увольнялись с работы в организациях АРА.

И все же Советское правительство стремилось установить с АРА деловые отношения в работе по оказанию помощи голодающим. Это давало возможность направить богатые ресурсы этой организации на помощь голодающим.

Бедствия, причиняемые голодом, создали почву для усиления религиозных суеверий и предрассудков. Малосознательные массы искали спасения от бедствий у сверхъестественных сил. В 1921–1923 гг. по стране прокатилась волна «обновления чудотворных икон», крестов, которые истолковывались темными людьми как знамение божие. Церковь, как религиозная организация, стремившаяся сохранить свое влияние на широкие массы, не могла остаться в стороне от тяжелых испытаний, выпавших на долю народа, и должна была принять участие в борьбе с голодом. Патриарх Тихон 22 августа 1921 г. обратился к населению с воззванием, в котором рекомендовал жертвовать в пользу голодающих «кто сколько может». Вместе с тем реакционное духовенство устраивало массовые крестные ходы с «обновленными чудотворными иконами», молебны на выжженных солнцем полях, возбуждая в народе религиозный фанатизм, и исподволь настраивало население против «безбожной» Советской власти, будто бы повинной в голоде.

В июне 1921 г. в селе Боево Воронежского уезда распространились слухи о том, что в местном храме «обновилась» старая икона под названием «Достойна есть». Неграмотные отсталые крестьяне, преимущественно женщины, устроили паломничество к иконе и стали требовать от духовенства выдачи ее для молебствий. Получив икону, толпы крестьян двинулись с нею на поля. Они верили, что икона поможет избавиться от засухи. Священники устраивали торжественные встречи иконы с колокольным звоном, молебны, акафисты и т. п. Религиозный психоз, охвативший крестьян, был настолько велик, что во многих окрестных деревнях также появились «обновленные иконы», и не только в храмах, но и в домах крестьян. Дело о вдохновителях и организаторах ложного «чуда» рассматривалось Воронежским губернским революционным трибуналом. В его приговоре от 22 октября 1921 г. отмечалось: «Научно-психиатрическая экспертиза установила развитие эпидемии массового религиозного психоза, а судебное следствие установило извлечение материальных выгод из этого народного бедствия для черничек и церкви». Революционный трибунал признал привлеченных к ответственности крестьян, а также некоторых священнослужителей «одержимыми религиозным психозом» и освободил их от наказания; лишь семь священнослужителей приговорены к общественно-принудительным работам без лишения свободы сроком на шесть месяцев каждый условно. В Рязанской губернии предметом поклонения стала хранившаяся в Троицком монастыре «чудотворная» икона, которой в 1613 г. рязанский архиепископ Феодорит «благословлял» на царствование Михаила Романова.

Когда народное бедствие достигло предела, в общественных организациях трудящихся стали подумывать о том, чтобы для борьбы с голодом использовать огромные ценности, имевшиеся в церквах. Об этом говорили на многочисленных собраниях рабочих и крестьян. А в январе 1922 г. представители голодающих губерний обратились с подобным ходатайством к Советскому правительству. 23 февраля ВЦИК принял решение «изъять из церковного имущества все драгоценные предметы из золота, серебра и камней, изъятие коих не может существенно затронуть самого культа», и передать в фонд помощи голодающим. Тогда-то в полной мере и выявилось истинное лицо реакционного духовенства. 28 февраля 1922 г. патриарх Тихон обратился с воззванием ко всем «верующим чадам российской православной церкви», в котором, касаясь постановления ВЦИК, провозглашал: «С точки зрения церкви подобный акт является актом святотатства… Мы не можем одобрить изъятия из храмов, хотя бы и через добровольное пожертвование, освященных предметов, употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами вселенской церкви и карается ею как святотатство»[50].

Это был прямой призыв к неподчинению постановлению Советского правительства. Воззвание Тихона объявлялось с амвонов церквей, передавалось из уст в уста и возбудило волну беспорядков, нередко кровавых. 12 марта 1922 г. комиссия по изъятию церковных ценностей в городе Шуе Иваново-Вознесенской губернии явилась в соборный храм, где уже собралась враждебно настроенная толпа. Комиссию встретили криками и ругательствами. Наиболее ретивые черносотенцы из толпы толкали членов комиссии и наносили им удары. Желая избежать столкновения, комиссия решила отложить выполнение задания до 15 марта. Но 15 марта по призыву черносотенного духовенства в храме и на соборной площади собралась еще большая толпа. Когда к собору подошел наряд милиции для установления порядка, толпа встретила его камнями. На колокольне храма стали бить в набат. Колокольный звон продолжался полтора часа, возбуждая массы. К месту сборища явилась полурота красноармейцев. Из толпы раздались револьверные выстрелы. Красноармейцев окружили и, оттеснив от строя четырех, обезоружили их и тяжко избили. Тогда красноармейцы вынуждены были стрелять. В перестрелке погибло четыре человека.

В правительственном сообщении по этому поводу указывалось: «Правительству чужда мысль о каких бы то ни было преследованиях против верующих и против церкви… Ценности созданы трудом народа и принадлежат народу. Совершение религиозных обрядов не потерпит никакого ущерба от замены драгоценных предметов другими, более простыми. На драгоценности же возможно купить достаточное количество хлеба, семян, рабочего скота и орудий, чтобы спасти не только жизнь, но и хозяйство крестьян Поволжья и всех других голодающих мест Советской Федерации… Только клика князей церкви, привыкших к роскоши, золоту, шелкам и драгоценным камням, не хочет отдавать эти сокровища на дело спасения миллионов погибающих. В жадном стремлении удержать в своих руках ценности какой бы ни было ценой центральная привилегированная клика не останавливается перед преступными заговорами и провокацией открытых мятежей… Сохраняя по-прежнему полное внимание и терпимость к верующим, Советское правительство не потерпит, однако, ни единого часа, чтобы привилегированные заправилы церкви, облаченные в шелка и бриллианты, создавали особое государство церковных князей в государстве рабочих и крестьян».

Сопротивление верхушки духовенства было сломлено. В фонд помощи голодающим поступило большое количество церковных ценностей, которые пошли на спасение жизни людей.

Огромными усилиями Коммунистической партии, советского народа, его правительства, при помощи международного пролетариата голод в стране удалось ликвидировать. Контрреволюция не смогла использовать его в своих целях.

«Народный союз защиты родины и свободы» на службе международного империализма

В западных пограничных областях Белоруссии, несмотря на окончание советско-польской войны, в 1921 г. было неспокойно. На границах возникали вооруженные инциденты, провоцируемые – польской военщиной и разведкой. Из Польши на советскую территорию перебрасывались агенты и вооруженные отряды для диверсионной и подрывной работы. Контрреволюционеры, бежавшие из Советской страны и обосновавшиеся в Польше, вели шпионскую работу в советском тылу, подстрекали население к антигосударственным выступлениям.

Станислав Никодимович Булак-Балахович (1883–1940) – военный и политический деятель эпохи Первой мировой войны и Гражданской войны в России, ротмистр Русской императорской армии, командир полка Рабоче-Крестьянской Красной Армии, генерал Белой армии, армии БНР и Войска Польского

Политический бандитизм в Белоруссии был связан с действиями остатков разгромленных Красной Армией войск Булак-Балаховича и отрядов белорусских буржуазных националистов, принимавших участие в советско-польской войне на стороне Польши. В октябре 1920 г. разбитое «войско» С. Н. Булак-Балаховича сосредоточилось в районе Турова и Давид-Городка. Здесь Булак-Балахович при помощи поляков сформировал так называемую «Народную добровольческую армию» в составе четырех дивизий. С этими силами он перешел в наступление на Мозырь и Овруч.

В ноябре 1920 г. части Красной Армии нанесли решительное поражение Булак-Балаховичу. Его «армия» рассыпалась. Часть ее капитулировала, часть перешла границу и была интернирована в Польше. Отдельные подразделения, раздробившись на мелкие шайки, рассеялись по окрестным селам.

Вскоре белорусские контрреволюционеры с согласия польских властей стали перебрасывать из Польши на советскую сторону небольшие группы из интернированных отрядов Булак-Балаховича. Они должны были создавать в пограничных районах плацдармы для будущих наступлений более крупных соединений из Польши, а также организовывать базы для контрреволюционного восстания в советском тылу.

В таком же направлении действовали и находившиеся в Польше остатки отрядов белорусских буржуазных националистов, сосредоточенные вокруг организации «Зеленый дуб», созданной в конце 1920 г. так называемым «Белорусским политическим комитетом», возглавляемым бывшим помещиком Алексюком. В начале 1921 г. отряды «Зеленого дуба» формально были расформированы.

Но фактически они по-прежнему перебрасывались из Польши на советскую землю для подпольной борьбы и их деятельностью все так же руководил штаб «Зеленого дуба», находившийся на захваченной Польшей территории (в Молодечно). Ему подчинялись все банды в Белоруссии.

Действуя небольшими отрядами в 20–30 человек, бандиты совершали нападения на советские учреждения, взрывали мосты, уничтожали телеграфные линии, склады продовольствия, грабили население, нападали и на отдельных прохожих в лесах. Иногда банды разрастались за счет местных грабителей.

За зиму 1920/21 г. бандиты произвели в Белоруссии до 40 погромов, из них 21 в Мозырском уезде, где орудовали булак-балаховцы. В марте 1921 г. погромов было совершено 18, в апреле – также 18, в мае – 53. В Игуменском уезде оперировал отряд численностью до 400 человек под командованием полковника Павловского, в Бобруйском – отряд в 300 человек под командой капитана Колосова. К июню 1921 г. на территории Белоруссии действовало до 40 банд с постоянным контингентом до 3 тысяч человек.

Для ликвидации бандитизма в Белоруссии был создан Революционный военный совет, в который вошли командующий войсками И. П. Уборевич, председатель Белорусской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией Я. К. Ольский, народный комиссар внутренних и военных дел республики И. А. Адамович. К борьбе с бандами привлекались партийные и советские организации и крестьянская беднота. Был издан приказ, согласно которому добровольно явившимся с повинной участникам банд гарантировалось прощение. Вместе с тем применялись конфискация имущества у семей скрывавшихся бандитов и иные принудительные меры.

При каждом отряде по борьбе с бандитами действовал специальный чекистский аппарат, который вел разведывательную работу, проникая в банды и подпольные организации. На места, в села, для суда над участниками банд выезжали революционные трибуналы, которые слушали дела в открытых судебных заседаниях в присутствии крестьянских масс. Приговоры имели большое воспитательное значение.

Весной 1921 г. отряды ВЧК и Красной Армии настигли и разгромили несколько крупных бандитских отрядов в Белоруссии. Выяснилось, что их начальники (Павловский, Прудников, Пименов и др.) являлись офицерами банд Булак-Балаховича и Перемыкина и были переброшены из Польши на советскую территорию контрреволюционной организацией – так называемым «всероссийским комитетом» «Народного союза защиты родины и свободы», обосновавшимся в Варшаве.

В мае органы ВЧК раскрыли в Гомеле западный областной комитет этого «Союза», имевший отделения в разных городах Белоруссии и в северо-западных областях России. Чекисты арестовали членов этого комитета, многих активистов, закордонных курьеров, шпионов – всего несколько сот участников организации. Были захвачены также многочисленные документы. Выяснилось, что во главе «Народного союза защиты родины и свободы» стоит небезызвестный Борис Савинков.

После провала в 1918 г. восстания в приволжских городах Савинков бежал на территорию, занятую чехословаками, и продолжал борьбу против Советской власти в рядах контрреволюционных армий. Так, например, он участвовал в действиях каппелевского офицерского отряда. В конце 1918 г. Савинков был представителем Колчака за границей. Обивая пороги французских и английских министерств, он добывал оружие, снаряжение и обмундирование для колчаковских и деникинских войск. Во время советско-польской войны 1920 г., будучи в Варшаве, Савинков стал председателем белоэмигрантского «Русского политического комитета» («РПК») и установил тесные отношения с польскими властями и французской военной миссией. Он участвовал в создании так называемой «Русской народной армии» под командованием Перемыкина и Булак-Балаховича, воевавшей на стороне Пилсудского, и в составе ее участвовал в походе на Мозырь. По окончании войны Савинков вместе со своим братом, казачьим есаулом Виктором Савинковым, создал в Польше организацию для добывания секретных сведений о положении в Советской стране и с этой целью насаждал шпионскую сеть в советском тылу. Часть полученных материалов Савинков передавал разведывательному отделу польского генерального штаба и французской военной миссии в Варшаве, руководимой генералом Нисселем.

В январе 1921 г. братья Савинковы из остатков «Русского политического комитета», переименованного к тому времени в «Русский эвакуационный комитет», начали сколачивать новую антисоветскую организацию, которую назвали «Народным союзом защиты родины и свободы». Вознамерившись превратить ее во всероссийский антисоветский центр, Борис Савинков заключил соглашения о совместных действиях с эмигрантским петлюровским правительством УНР, с белорусскими буржуазными националистами и казачьими антисоветскими группами, находившимися в Польше. С тех пор бандитизмом в Белоруссии руководили главным образом савинковские организации.

13—16 июня 1921 г. в Варшаве состоялся съезд «Народного союза защиты родины и свободы», на котором присутствовал 31 человек, и среди них представители поддерживавших «Союз» иностранных государств: офицеры французской (майор Пакейе), английской, американской, итальянской (Стабини) военных миссий в Варшаве и офицер службы связи между министерством иностранных дел и военным министерством Польши Сологуб. На съезде были также представители Петлюры (Юрий Тютюнник) и белорусских буржуазных националистов. Главари контрреволюционного движения твердили о необходимости поднять «всеобщее восстание» на советской территории. С этой целью решено было широко применять террор и диверсии для дезорганизации жизни в Советской стране. Один из представителей «всероссийского комитета» «Союза» рассказывал: «Предлагалась организация налетов и разрушение центров управления, Советов, исполкомов, парткомов, организация взрывов в советских учреждениях, на съездах, совещаниях и т. д. Террор выдвигался как средство для деморализации коммунистов и как средство, долженствующее прекратить приток свежих сил в РКП(б), что должны были достичь расстрелами и отравлениями коммунистов и репрессиями против их семейств».

В состав руководства «Народного союза защиты родины и свободы» помимо братьев Савинковых (Борис Савинков был избран председателем) вошли известный деятель бывшего «Союза защиты родины и свободы» А. А. Дикгоф-Деренталь, литератор профессор Д. В. Философов, бывший штабс-ротмистр лейб-гвардии кирасирского полка Г. Е. Эльвенгрен, казачий полковник М. Н. Гнилорыбов и другие. Участие в «Союзе» Эльвенгрена, которого арестовывали за контрреволюционную деятельность еще при правительстве Керенского, и представителя Донского казачьего круга полковника Гнилорыбова достаточно красноречиво характеризовало лицо созданной организации. Б. Савинков хотел изобразить «Народный союз защиты родины и свободы» как непартийное объединение, задачей которого явилась бы практическая подготовка свержения Советской власти. Дальнейшая судьба России должна была, по его расчетам, решаться после поражения большевиков. Такая позиция давала возможность объединять в «Союзе» самые разнородные элементы – от монархистов до «социалистов».

«Народный союз защиты родины и свободы» образовался при содействии польских властей и представителей французской военной миссии в Варшаве, заинтересованных в подрыве тыла Советской страны и в создании шпионской сети на ее территории. Фактически «Союз» стал подсобным органом польской разведки. В докладе ВЧК о деятельности «Народного союза защиты родины и свободы» говорилось: «Роль польского генерального штаба сводится к следующему: а) разрешению и содействию организации на территории Польши партизанских отрядов и перевозке их по железной дороге за счет польского военного министерства… б) снабжению этих отрядов оружием… в) содействию вербовке в лагерях военнопленных и интернированных организаторов антисоветских групп и отправке их в Россию; г) содействию реорганизации и приведению в боевую готовность остатков интернированных армий Булак-Балаховича, Перемыкина и Петлюры».

В распоряжении ВЧК имелось письмо Булак-Балаховича на имя исполнявшего обязанности начальника рабочих дружин в Польше капитана Поворзака, из которого было ясно, что армия Балаховича, якобы интернированная в Польше, на самом деле была переформирована в дружины, подчинявшиеся второму отделу польского генерального штаба. ВЧК располагала также документами, указывавшими на то, что интернированные казаки принимались на польскую службу в пограничную стражу, при которой была учреждена должность казачьего представителя (таковым являлся член Всероссийского комитета «Народного союза защиты родины и свободы» полковник Гнилорыбов).

Почти все агенты Савинкова состояли одновременно на службе польской разведки и контрразведки (офензивы и дефензивы). Военные и политические сведения, доставлявшиеся из России, курьеры Савинкова передавали в польский генштаб и французскую военную миссию. Проводниками агентов и диверсантов, направлявшихся через пограничные посты в Советскую Россию, служили чины польской офензивы и жандармерии.

Организацию Савинкова финансировали второй отдел польского генерального штаба и французская военная миссия в Польше. За особо важные сведения о Красной Армии шеф информационного отделения французской военной миссии майор Марино выплачивал дополнительное вознаграждение. В перехваченном ВЧК письме полковник Павловский, командующий партизанскими отрядами Савинкова на советской территории, просил того «содрать» с французов за доставляемые им сведения о Красной Армии возможно дороже. При поездке весною 1921 г. в Париж для переговоров с французским правительством Б. Савинкову удалось при помощи русского промышленника Путилова склонить группу крупных капиталистов к субсидированию савинковской организации.

Всероссийский комитет «Союза» фактически являлся международным бюро шпионажа против Советской республики. Он добывал, систематизировал сведения о Красной Армии и снабжал ими иностранные военные миссии в Варшаве.

На территории России и Белоруссии «Народный союз защиты родины и свободы» создал ряд областных комитетов, которые, в свою очередь, организовывали губернские, уездные, городские и волостные комитеты и ячейки в советских учреждениях, на предприятиях, в деревнях, в частях и штабах Красной Армии. Эти организации должны были подготовить местные повстанческие силы к вооруженному выступлению, в котором предусматривалось участие переброшенных из Польши интернированных остатков войск Булак-Балаховича, Перемыкина, Петлюры.

После разгрома военно-политических формирований Колчака, Деникина, Юденича Борис Савинков решил сделать ставку на кулацкие восстания в Советской стране. В одной из брошюр того времени он писал: «Основная, решающая ошибка Колчака, Деникина, Юденича состояла именно в том, что и Колчак, и Деникин, и Юденич – доблестные вожди – не уразумели того, что идею нельзя победить штыками, что идее нужно противопоставить тоже идею, и идею не вычитанную из книг и не взращенную на традициях Карамзина, а живую, жизненную, понятную каждому безграмотному солдату и близкую его сердцу». По мнению Савинкова, «Россия ни в коем случае не исчерпывается… двумя враждующими лагерями («красные», большевики – с одной стороны, «белые», «реставраторы» – с другой). Огромное большинство России – крестьянская демократия… Не очевидно ли поэтому, – писал Б. Савинков, – что, пока вооруженная борьба с большевиками не будет опираться на крестьянские массы, иными словами, пока патриотическая армия не поставит себе целью защиту интересов крестьянской демократии, и только ее, большевизм не может быть побежден в России. Именно крестьянству, именно во имя своих собственных интересов суждено свергнуть большевиков и восстановить порядок в России». Разгул мелкобуржуазной крестьянской стихии в Советской стране Савинков расценил как подтверждение своей «идеи». Ему казалось, что он сможет использовать обстановку и поднять весною 1921 г. «всеобщее восстание» против Советской власти. К этому моменту и готовились все савинковские организации, а вместе с ними их союзники – петлюровцы, белорусские националисты, реакционные казачьи группировки.

Но весна 1921 г. не оправдала надежд контрреволюции. Подпольные савинковские организации в Белоруссии и западных областях Советской России так и остались лишь группками авантюристов и бандитов, лишенных сколько-нибудь широкой социальной базы. Основные массы крестьянства не поддержали савинковцев и шедших с ними белорусских буржуазных националистов. Кровавые похождения савинковцев в селах и местечках раскрыли всем глаза на суть «повстанчества», к которому призывали контрреволюционные «активисты», переброшенные из-за границы. Крестьяне сумели распознать в них все тех же белых офицеров, белогвардейцев, от которых они избавились в результате гражданской войны. Заявление Советского правительства о переходе к новой экономической политике, отмена продовольственной разверстки изменили настроение крестьян. Они стали отворачиваться от савинковцев и буржуазных националистов и помогать советским органам в поимке засланных из-за границы организаторов банд. Главарям контрреволюции пришлось отложить «всеобщее восстание» сначала до момента сбора урожая и внесения продовольственного налога, а потом и на более поздний срок.

Однако контрреволюции никогда не удалось реализовать свои планы. Красная Армия и чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией неизменно срывали происки врага. Чудовищные зверства и погромы, совершаемые бандами, переброшенными Савинковым на советскую территорию, вызывали гнев народных масс.

Вот лишь краткий перечень преступлений одного из ближайших сподвижников Савинкова – полковника С. Э. Павловского, который во главе банды контрреволюционных головорезов совершал рейды из Польши на советскую территорию.

Во время первого рейда банда Павловского ворвалась в город Холм. Бандиты убили здесь 250 и ранили 310 человек. Отступая из Холма в направлении Старой Руссы, они заняли Демянск, разгромили там все советские учреждения, выпустили из тюрьмы уголовников, зверски расправились с коммунистами, советскими активистами, комсомольцами и местным населением, убив 192 человека.

Во время второго рейда банда Павловского в районе Пинска захватила в плен юношей из отряда ЧОН. Головорезы заставили 14 членов этого отряда рыть для себя могилы, после чего Павловский лично расстрелял их. В селе Корюкине по приказу Павловского был замучен и повешен продработник коммунист Силин. Банда ограбила банки в уездных центрах Духовщина, Белый, Поречье и Рудня.

Во время третьего рейда головорезы совершили налет на пограничную заставу, убили отдыхавших после дежурства на заставе девятерых красноармейцев, повесили беременную жену начальника заставы. В Велиже они ограбили банк, а в Опочке живым сожгли директора банка Г. И. Хаймовича. Отступая с советской территории, бандиты по приказу Павловского угнали много скота, принадлежавшего советским людям.

Так же зверствовали и другие савинковские банды. Захватив местечко Пуховичи, бандиты отряда бывшего офицера Павлова бросили в котел с кипящей смолой старика пастуха, заподозренного в сочувствии Советской власти; зверски замучили и убили двух коммунистов, захватили 11 жителей местечка и потребовали за них выкуп; получив требуемую сумму денег, бандиты зарубили заложников. Близ Полоцка бандиты спустили под откос поезд, ограбили почтовый вагон и пассажиров, расстреляли 15 коммунистов, у которых нашли партийные билеты.

В январе 1922 г. красноармейцы задержали нарушителя границы, оказавшегося бывшим подполковником В. Свежевским. Этот изменник, служивший в Красной Армии, а затем сражавшийся против нее в составе разных банд, был интернирован в Польше. Когда ему «надоело бездействовать», он предложил свои услуги «Народному союзу защиты родины и свободы». По ходатайству Б. Савинкова и М. Гнилорыбова, руководившего террористической деятельностью «Союза», польские власти освободили Свежевского. Он получил от савинковского «Союза» задание убить Ленина и с этой целью пробирался в советский тыл.

В связи с раскрытием связей «Народного союза защиты родины и свободы», а также украинских и белорусских буржуазных националистов с польскими разведывательными органами Советское правительство в ноте правительству Польши 4 июля 1921 г. потребовало ликвидации на польской территории организаций, действующих против Советской России, Белоруссии и Украины, и изгнания их руководителей. В ноте подробно характеризовалась враждебная Советскому государству деятельность савинковских организаций и приводились многочисленные факты связи их с органами польской разведки. В ноте говорилось также о том, что польский генеральный штаб содействовал отправке в Россию яда с целью массового отравления красноармейских частей в момент восстания. Так, например, 2-й отдел польского генерального штаба за подписью майора генерального штаба Бека выдал агентам Савинкова документ на провоз в Советскую Россию якобы для исследовательских целей двух килограммов яда.

Советское правительство потребовало немедленного изгнания с польской территории обоих братьев Савинковых, Философова, Мягкова, Одинца, Дикгофа-Деренталя и других членов «Русского политического комитета», братьев Булак-Балаховичей, Перемыкина, Эльвенгрена, Васильева и других членов «Народного союза защиты родины и свободы», Петлюры, Тютюнника, Мордалевича, Орлика, Струка и других украинских контрреволюционных главарей, а также Злотского и других руководителей белорусских контрреволюционных организаций, полковника Гнилорыбова и других руководителей казачьих контрреволюционных групп и всех агентов указанных выше лиц и организаций.

После долгих переговоров 7 октября 1921 г. между представителями РСФСР и Польши был подписан протокол, по которому польскую территорию должны были оставить В. Савинков, Д. Одинец, М. Ярославцев, А. Дикгоф-Деренталь, А. Рудин, А. Мягков, В. Уляницкий, М. Гнилорыбов, Эрдман, С. Петлюра, Ю. Тютюнник, Павленко, Зелинский, Н. Булак-Балахович. 28 октября главари антисоветских организаций покинули пределы Польши. Борис Савинков уехал раньше. Деятельность «Народного союза защиты родины и свободы» была парализована, а бандитизм в Белоруссии и западных областях Советской России к концу 1921 г. пошел на убыль. Советские войска наносили сокрушительные поражения бандитским отрядам. Лишь небольшие шайки бандитов еще и в 1922 г. продолжали свои действия в Минской, Гомельской и Витебской губерниях. К концу 1922 г. бандитизм в Белоруссии был окончательно ликвидирован.

Разгром основных сил петлюровщины. Крах махновщины

На Украине, где мелкобуржуазные антисоветские движения бурно развивались еще в 1919–1920 гг., в 1921 г. они продолжались. 28 февраля 1921 г. В. И. Ленин говорил о положении на Украине: «Там было 120 правительств, и зажиточное крестьянство там развращено. Оно не может понять, что есть рабоче-крестьянское правительство и что раз оно берет хлеб, то для того, чтобы облегчить положение рабочих и крестьян. До тех пор, пока мы не добьемся там полного освещения всех этих вопросов, мы не перестанем получать известия о беспорядках, бандах, восстаниях. Это неизбежно, потому что неизбежны темнота, распыленность и озлобленность отдельных крестьян, которые остались нам в наследие от капитализма, которых нам нужно перевоспитывать годами». Антисоветские кулацкие выступления на Украине были использованы всеми действовавшими здесь контрреволюционными силами: общероссийской буржуазно-кадетской контрреволюцией; общероссийскими мелкобуржуазными партиями эсеров, меньшевиков, анархистов; организациями, выступавшими под флагом «беспартийности». Но в наибольшей степени эти выступления использовали петлюровцы и махновцы.

После окончания войны с Польшей и краха петлюровской «государственности» вожаки украинского контрреволюционного националистического движения, в том числе члены «правительства Украинской Народной Республики», очутились в эмиграции в Польше. Там же в Польше (и в Румынии) сосредоточились интернированные остатки войск «УНР» численностью 25 тысяч человек. Заправилы петлюровщины теперь уже из-за границы пытались вызвать антисоветские движения на Украине. Конечно, эти эмигранты являлись находкой для польского и румынского буржуазных правительств, которые вели враждебную Советскому государству политику. Вот почему за небольшую плату в виде «помощи украинской государственности» польская и румынская разведки привлекли главарей петлюровщины на службу.

В Польше (во Львове) Симон Петлюра образовал «Центральный штаб» для ведения подрывной деятельности в советском тылу. Начальником «штаба» он назначил Юрия Тютюнника, возведенного в звание «генерал-хорунжего армии УНР». Начальниками отделов «штаба» состояли: полковник Отмарштейн – начальник оперативного отдела, полковник Л. Б. Ступницкий – организационного, полковник бывшего царского генерального штаба Кузьминский – разведывательного и подполковник Добротворский – административно-политического. Вся работа «штаба» приспосабливалась к нуждам польской разведывательной службы. В петлюровский «штаб» входил и фактически контролировал его деятельность польский поручик Ковалевский. Полковник Кузьминский был связан со 2-м отделом польского генерального штаба и, в сущности, состоял там на службе. Все лица, нелегально направляемые «штабом» на советскую территорию, непременно получали от польской разведки шпионские задания, а по возвращении информировали не только петлюровский «штаб», но и польскую разведывательную службу. Переброска через границу петлюровских шпионов и диверсантов осуществлялась с помощью той же польской разведки. Средства на содержание петлюровского «штаба» давал 2-й отдел польского генштаба из секретных сумм; в расходах участвовала и французская разведка, получавшая через поляков сведения, добытые петлюровскими шпионами.

Антисоветские движения, широко распространившиеся в конце 1920-го и начале 1921 г. в Екатеринославской, Киевской, Полтавской губерниях, Кременчугском и Юзовском районах, пробудили новые надежды у петлюровских главарей: у них созрел план воспользоваться этим движением и поднять «общее восстание» на Украине. В связи с этим они и заключили соглашение о совместных действиях с эмигрантскими савинковскими организациями, белорусскими контрреволюционными националистами и группами реакционного казачества.

Юрий Осипович Тютюнник (1891–1930) – офицер военного времени Русской императорской армии, затем украинский офицер, генерал-хорунжий армии Украинской народной республики (УНР)

Согласно выработанному «Центральным (петлюровским) штабом» плану, вся территория Украины разбивалась на пять частей, образующих повстанческие группы, каждая из которых, в свою очередь, разделялась на 4–5 районов, а последние – на подрайоны. Эти части организационно должны были объединить все петлюровские вооруженные силы, предназначенные для действий на территории этих районов. Командующие группами назначались «Центральным штабом» из числа наиболее опытных начальников; командиры районов – командующими группами из местных людей или из офицеров, присылаемых из-за кордона. Помимо повстанческих отрядов согласно плану предполагалось организовать повстанческие подпольные комитеты – повстанкомы (центральный, групповые, губернские, уездные). Сеть повстанкомов строилась так: в селах создавались повстанческие «двойки», из представителей сельских «двоек» выделялись волостные «тройки», последние должны были создать уездный повстанком из пяти человек. Комитеты более высоких ступеней назначались «Центральным штабом». В момент, определенный «штабом», по его сигналу вся эта система петлюровских повстанческих отрядов и комитетов должна была начать «общее восстание». Одновременно планировалось вторжение на советскую территорию из Польши и Румынии интернированных там петлюровских войск.

Этот план в значительной части остался на бумаге. Фактически «Центральный штаб» в 1921 г. образовал в советском тылу две группы. Первая охватывала мятежников южных (Одесской, Херсонской и Таврической) губерний; во главе ее стоял полковник А. А. Гулый-Гуленко, находившийся в Румынии. Вторая группа охватывала мятежников Киевщины и Волыни; командовать ею назначили бывшего командира бригады петлюровских войск полковника С. И. Яворского (Карого). Остальные группы не были созданы, хотя «штаб» послал во все концы Украины немало инструкторов и офицеров, которые создавали на местах повстанкомы и отряды.

Тем временем в Киеве образовался и подпольный «Всеукраинский центральный повстанческий комитет» («Цупком») или, как он еще себя называл, «Комитет освобождения Украины».

В сентябре 1920 г. петлюровский министр Левицкий от имени «правительства УНР» предложил киевскому инженеру Наконечному взяться за организацию подпольных антисоветских ячеек, подчиненных петлюровскому эмигрантскому правительственному центру. К февралю 1921 г. Наконечный привлек к выполнению этого задания группу украинских интеллигентов, которые создавали в провинции ячейки, вовлекая в них главным образом учителей, кооператоров и других представителей интеллигенции. В этой-то среде и возникла мысль об образовании «Всеукраинского подпольного центра». В группу по созданию «центра» вошли Наконечный, сотрудники Киевского отдела народного образования Чепилко (бывший полковник), Грудницкий, работники кооперации Махиня и Андрух, сотрудник губвоенкомата Комар. В марте 1921 г. группа провела нелегальное совещание, пригласив для участия в нем представителей украинских антисоветских партий. Во время обсуждения вопроса о характере создаваемого «центра» разгорелась дискуссия. Представитель эсеров Максименко высказался за то, чтобы «центр» строился по партийному принципу. Наконечный и Чепилко возражали. Совещание постановило строить «Всеукраинский центральный повстанческий комитет» по персональному принципу, независимо от партийной принадлежности его членов.

Далее инициаторы решили связаться с эмигрантским «правительством» и получить от него полномочия на руководство подпольным движением в масштабе всей Украины. С этой целью в Польшу выехали Андрух и Наконечный. В беседах с Петлюрой и Тютюнником «делегаты» старались создать впечатление о большом значении и влиянии созданной ими организации. Им удалось убедить главарей контрреволюционного национализма в этом, и они получили от Петлюры мандат на объединение под своим руководством всех подпольных повстанческих сил, имевшихся на Украине. Петлюра отпустил им и средства на нужды организации.

Председателем «Всеукраинского центрального повстанческого комитета» был избран Чепилко, а членами – Наконечный (уполномоченный по иностранным делам), Грудницкий (уполномоченный по военным делам) и Данчевский (уполномоченный по делам связи с периферией). «Цупком» налаживал контакты с имевшимися подпольными губернскими повстанческими комитетами и вооруженными отрядами.

Весной 1921 г. петлюровские вожаки начали ускоренную подготовку военного выступления. Как стало известно впоследствии, разработанный «Центральным штабом» план вторжения из-за кордона петлюровских банд на Украину был согласован с военным командованием Польши, с французской военной миссией, находившейся в Варшаве, с савинковской организацией. Польский генерал Соснковский от имени польского военного командования и французский генерал Ниссель от имени французской военной миссии принципиально согласились поддержать вторжение и одобрили смету на расходы по этой авантюре. Фактически был заключен договор, по которому поляки: 1) разрешили организовать петлюровский штаб на своей территории; 2) обязались снабжать средствами как штаб, так и все пропускные пункты, через которые будут проходить посылаемые на Украину агенты; 3) дали разрешение использовать интернированных в лагерях офицеров и казаков для посылки на Украину; 4) предоставили право получения документов польского генерального штаба и бесплатного проезда по железной дороге петлюровским агентам; 5) обязались выпустить к моменту восстания всех интернированных офицеров и казаков из лагерей и снабдить «дивизии» необходимым оружием, снаряжением, обмундированием, обозом для создания фронта против Советов. Такие же обязательства приняло на себя и румынское военное командование во время переговоров с полковником А. А. Гулым-Гуленко.

Готовился к выступлению и «Всеукраинский центральный повстанческий комитет». Его главари – Чепилко, Наконечный и другие – выехали уже из Киева в Холодный Яр, откуда собирались объявить о начале «всеобщего восстания».

Не менее активно действовал в то время и Махно. Прорвавшись в конце ноября 1920 г. сквозь кольцо окруживших его в Гуляй-Поле советских войск, он в короткий срок вновь создал, теперь уже из кулацких, антисоветских элементов и старой махновской «гвардии», крупную банду. И вновь начались грабежи и убийства на территории многострадальной Украины.

Борьба с бандитизмом в конце 1920 г. стала одной из главных задач Советской власти на Украине. Украинское Советское правительство образовало «Военное совещание» во главе с главнокомандующим войсками Украины и Крыма М. В. Фрунзе. Значительно были усилены войска ВЧК. В основном очаге махновщины, в Александровском районе, ЦК КП(б)У и СНК УССР образовали специальную Политсекцию Александровского района, которую возглавил народный комиссар внутренних дел Украины В. П. Антонов (Саратовский). В январе 1921 г. все местные чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией на Правобережной Украине были объединены и подчинены специальному уполномоченному ВЧК, прибывшему из Москвы. Все это сыграло важную роль в подавлении контрреволюции. Замена продразверстки продналогом и другие политические мероприятия, связанные с проведением новой экономической политики, позволили Коммунистической партии и Советскому правительству преодолеть мелкобуржуазную стихию и на Украине. Подавляющее большинство украинских крестьян сочувственно встретили новый закон. Петлюровский и махновский бандитизм лишился на Украине благодатной почвы. Махновские банды были изгнаны с насиженных мест и стали беспорядочно метаться по Херсонской, Киевской, Полтавской губерниям.

Уже в конце июля 1921 г. М. В. Фрунзе мог заявить: «Бандитизм как вооруженная сила резко и определенно идет на убыль. Подавляющее большинство прежних крупных бандитских соединений уничтожено… Значительная часть действующих ныне на территории Правобережья банд – зарубежного происхождения и появляются у нас периодически, сорганизовавшись или сформировавшись на территории Румынии и Польши при попустительстве румынских и польских властей.

Что касается Левобережья, то здесь приходится отметить… почти полное искоренение самого сильного бандитского соединения, так называемой «повстанческой армии Махно». Махно… был вынужден распустить свою армию. Повстанческая армия в настоящее время почти совершенно ликвидирована… Убиты ближайшие помощники Махно – Забудько, Куриленко, тяжело ранен ряд других (Щусь, Фома Кожин), отбит весь обоз, все тачанки с пулеметами. У одного Махно взято около 40 пулеметов.

Красной Армии как силе, активно борющейся с бандитизмом, сейчас, ввиду отсутствия крупного противника, делать почти нечего, и на первый план выступает отныне роль ЧК и милиции».

В апреле 1921 г. на основании решения V Всеукраинского съезда Советов Центральное управление чрезвычайных комиссий Украины было преобразовано во Всеукраинскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. Согласно постановлению ВУЦИК и СНК УССР от 2 апреля 1921 г. «О Всеукраинской чрезвычайной комиссии» в чекистском аппарате усиливались коллегиальные начала, важнейшие вопросы работы решались коллегией с участием представителей НКЮ и НКВД. Председателем ВУЧК был назначен В. Н. Манцев, членами коллегии – Е. Г. Евдокимов, Н. А. Рославец и другие.

Внимание чекистского аппарата было сосредоточено на ликвидации бандитизма и петлюровских повстанческих комитетов. Чекисты увязывали свои действия с военным командованием: вели разведку, проникали в самую гущу бандитских соединений, вылавливали отдельных главарей и активистов. Они проделали огромную работу по ликвидации петлюровских банд атаманов Мелашко, Лозина, Федотченко, Стенового (Пастушки), Бровы, Зирки – на Екатеринославщине, Трепета на Киевщине и других. Венцом этой работы была ликвидация «Всеукраинского центрального повстанческого комитета».

7 августа 1921 г. информационный отдел Всеукраинской чрезвычайной комиссии опубликовал отчет о своей работе и сообщил о ликвидации «Цуикома». Это произошло при следующих обстоятельствах. В конце 1920-го и начале 1921 г. Екатеринославской губчека удалось арестовать бывшего начальника конных частей банды Стенового – Илью Тимошина (он же Иванов) и бывшего начальника штаба той же банды Гвиненко. В результате этих операций были установлены подробности деятельности петлюровского эмигрантского «Центрального штаба», польской разведки и подпольного «Цупкома», находившегося в лесах Холодного Яра.

Одновременно чекистам удалось напасть на след крупного петлюровского деятеля Гелева. Серб, врач по специальности, этот авантюрист по каким-то неясным причинам связал свою судьбу с петлюровщиной. Вначале он участвовал в похождениях банды Трепета на Киевщине. Потом, после ее разгрома, спасаясь от преследования чекистов, бежал за границу, пробрался в Польшу и явился к Петлюре. Последний вручил Гелеву мандат на организацию повстанческих отрядов и комитетов на советской территории; «Центральный штаб» дал Гелеву несколько явок, и тот с группой помощников вернулся на Украину.

Чекисты бдительно следили за деятельностью Гелева и раскрыли его связи с подпольным «Цуикомом». Между тем части 1-й Конной армии во время преследования банды на Екатеринославщине окружили в одном из сел самого Гелева с тремя его помощниками. Буденновцы предложили всем сдаться, но бандиты открыли огонь. В результате перестрелки дом, в котором был Гелев, загорелся, и сам авантюрист погиб. После этого чекисты приступили к ликвидации организаций, во главе которых стояли соучастники Гелева, связанные с «Цупкомом».

Чекисты установили адрес важной конспиративной квартиры «Цупкома». Эта явка была «накрыта». Здесь были арестованы: видный петлюровец Цыбенко, прибывший из Польши с шифром для связи между петлюровскими организациями, один из холодно-ярских атаманов, а также супруги Уманские – содержатели явки «Цупкома».

На основе всех этих данных был выработан план ликвидации «Цупкома». В его разработке приняли участие видные чекисты, работавшие в 1920–1921 гг. на Украине: В. Н. Манцев, К. М. Карлсон, Е. Г. Евдокимов, М. П. Портнов. В сообщении ВУЧК говорилось: «Весь «Всеукраинский повстанческий комитет», состоящий из пяти человек, был изъят. Арестованными оказались: голова «Цупкома» полковник Чепилко, секретарь Наконечный (он же Днистров) и члены – Комар и полковник Грин. Начальник штаба «Цупкома» (штабс-капитан Чепилко-младший) при попытке бежать и сопротивляться был убит»[51].

Несмотря на эти поражения, петлюровские эмигрантские вожаки продолжали безрассудную авантюру – готовили так называемое «общее восстание» на территории Советской Украины. Начало «восстания», по согласованию с польским генеральным штабом, они перенесли на осень 1921 г. Польские власти обещали освободить «для пробы» из лагерей 2–3 тысячи интернированных петлюровцев и перебросить их за границу.

Правительства Советской России и Украины потребовали от польского правительства прекращения враждебных действий, противоречащих условиям мирного договора.

Между тем в начале октября 1921 г. из Польши на советскую территорию в районе Острога проник вооруженный отряд петлюровцев под командованием генерала Нельговского. Он взял направление на Волынь. 25 октября в районе села Копиченец двинулась на советскую Подолию вторая крупная группа петлюровских войск под командованием подполковника Палия-Черного.

Наконец в ночь на 5 ноября в районе юго-западнее Олевска с большим отрядом – так называемой «киевской дивизией» – перешел советскую границу и сам «генерал-хорунжий» Тютюнник. Как выяснилось впоследствии, польские власти, освободив из лагерей значительное число интернированных войск «УHP», содействовали им в переходе советской границы.

Наконец-то петлюровцы осуществили свой долго вынашиваемый план вторжения на украинскую землю. Они надеялись, что им удастся привести в движение созданные ими на Украине подпольные организации и вовлечь крестьянство в антисоветское восстание. Тютюнник опубликовал «приказ», в котором объявил, что «разрешается свободная торговля, хранение и перевозка товаров», а также «неприкосновенность частной собственности». Но ни крестьяне, ни рабочие не поддержали «тютюнниковский рейд».

17 ноября 1921 г. в районе деревни Звиздаль (35 километров северо-западнее Тетерева) конная бригада Г. И. Котовского и бригада червонного казачества В. М. Примакова разгромили объединенную банду Тютюнника и Палия-Черного. Тютюнник бежал.

Так провалилось последнее крупное вооруженное наступление петлюровцев на украинскую землю. Тем временем Красная Армия и Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией окончательно ликвидировали махновский бандитизм.

Под влиянием новой экономической политики крестьяне в одиночку и группами уходили от Махно. Многие добровольно сдавались Советской власти. К осени 1921 г. сдались: член штаба махновской армии Зверев, инспектор артиллерии Шаровский, начальник связи Полено, электротехник Пахарь и другие махновские командиры – всего 30 человек – и 2443 рядовых махновца.

Лишь Нестор Махно с горсткой своих «гвардейцев» метался, убегая от преследования Красной Армии и чекистов. В августе 1921 г. он с небольшим отрядом прорвался к границе Бессарабии. 28 августа перешел реку Днестр и сдался румынским властям. Правительства Советской России и Украины в ноте правительству Румынии от 20 сентября 1921 г. потребовали выдачи Махно. Но правители Румынии не сделали этого. Многие бежавшие за границу махновцы сами с повинной вернулись на родину. Среди них начальник махновского штаба Виктор Белаш, старые махновские командиры Ф. Каретников, Курильников, Иван Лепетченко, Лесовик и другие. Советское правительство амнистировало их.

С ликвидацией мелких вооруженных шаек махновщина перестала существовать. Нестор Махно перешел на положение эмигранта. Некоторое время он находился в румынском концлагере, затем бежал в Польшу, где был арестован. В 1922 г. его освободили, он переехал в Париж и отошел от политической жизни. Умер Махно в 1934 г.

Белофинская авантюра в Карелии

Антисоветские движения в Карелии активно поддерживались буржуазной Финляндией. Эта страна, в прошлом входившая в состав Российской империи, получила независимость согласно декрету Советского правительства от 31 декабря 1917 г. 27 января 1918 г. в Финляндии началась пролетарская революция и образовалась Советская социалистическая республика. В завязавшейся гражданской войне финской буржуазии с помощью «приглашенных» ею германских войск под командованием генерала фон-дер Гольца, оккупировавших Финляндию, в апреле 1918 г. удалось удушить финскую революцию рабочих и крестьян. Финляндия была превращена в плацдарм для нападения на Советскую Россию. Кровавый душитель революции генерал Маннергейм мечтал о создании «Великой Финляндии», включающей в себя соседние советские территории, в том числе и Карелию…

В декабре 1918 г. финские войска захватили ряд пограничных волостей в Советской Карелии. 21 апреля 1919 г. банды финских и русских белогвардейцев снова вторглись из Финляндии в Южную Карелию и повели наступление на Олонец, Лодейное Поле и Петрозаводск. На захваченных землях они создавали отряды из карельских крестьян, принуждая их выступить против Советской власти и присоединиться к «родственной Финляндии». Красная Армия разгромила карело-финские банды. Остатки их осели в нескольких волостях Кемского и Повенецкого уездов Архангельской губернии. Здесь в селе Ухта в апреле 1920 г. образовалось антисоветское «Ухтинское правительство», объявившее своею целью создание «автономной Карелии», входящей в состав буржуазной Финляндии. Это «правительство» получало финансовую поддержку от властей, капиталистических фирм, обществ и банков Финляндии.

Между тем карельские трудящиеся создали свою, рабоче-крестьянскую автономию и 8 июня 1920 г. ВЦИК санкционировал образование в составе РСФСР Карельской автономной Трудовой Коммуны. Всекарельский съезд Советов заявил, что карельский народ чувствует себя свободным в пределах Советской России и не пойдет под капиталистическое ярмо ни Финляндии, ни какого-либо другого иностранного государства.

В октябре 1920 г. был подписан мирный договор между Советской Россией и Финляндией, однако финляндское правительство продолжало тайно содержать на своей территории карельские белогвардейские отряды для подготовки вторжения на советскую землю. В феврале 1921 г. по требованию Советского правительства финские власти предложили «Ухтинскому правительству» самораспуститься. Но вместо «правительства» был создан «Карельский просветительный союз», занимавшийся той же работой – собиранием вооруженных сил для вторжения в Карелию.

В начале октября 1921 г. в Тунгудской, Ребольской, Ухтинской и Вокнаволоцкой волостях Карелии появились вооруженные отряды белофиннов и карельских кулаков, переправленные из Финляндии. Первая банда, во главе с финским майором Т. Токкиненом и карельским кулаком из села Березнаволоцкого В. Сидоровым, перешла границу еще в конце сентября. Авантюристы приступили к организации вооруженных отрядов из местных кулаков для свержения Советской власти.

Мятежники создали на советской территории так называемый Карельский временный комитет – антисоветское «правительство Карелии», в состав которого вошли упомянутые Токкинен, Сидоров, О. Борисов и другие, и постановили обратиться к финскому правительству за помощью.

Оплотом мятежников и белофиннов стали карельские кулаки. Одновременно с местными формированиями под видом «добровольцев» из Финляндии в Карелию шел поток пополнений – финские вооруженные отряды под командованием кадровых офицеров. В Карелию двинулись и некоторые русские белогвардейцы и даже отряд, составленный из бывших участников кронштадтского мятежа.

Началась война, охватившая значительную часть Карелии. Финские белогвардейцы и местные кулаки восстанавливали в захваченных районах старые царские порядки и законы, заменяли Советы старостами, находящимися под контролем финских комендантов, уничтожали скудные продовольственные запасы народа, обрекая его на голод, терроризировали население.

Сопротивление прорвавшимся из Финляндии отрядам оказывали сначала местные советские силы, в том числе отряд Карельской ЧК, а затем в боевые действия включились воинские части Петроградского военного округа. Активное участие в подавлении карельской авантюры принимали работники Особого отдела и войска ВЧК.

В начале 1922 г. советские войска под командованием А. И. Седякина перешли в наступление. Видную роль в боевых действиях сыграл батальон Интернациональной военной школы, состоявший из курсантов-финнов под командованием известного финского революционера Тойво Антикайнена. К марту банды мятежников в основном были разгромлены; финские воинские части, а вместе с ними и многие карельские мятежники бежали в Финляндию. Советские войска захватили документы 47 кадровых финских офицеров, участвовавших в боях против Советской России. Документы эти были опубликованы в «Правде» 2 февраля 1922 г.

За время своего господства бандиты буквально опустошили районы Карелии. Карельско-Мурманский военно-революционный комитет в обращении к населению от 23 декабря 1921 г. констатировал: «Положение очень тяжелое; много продовольственных запасов уничтожено, лошади угнаны, лесные заготовки, – главный источник существования, – стоят.

Тунгудская волость была самой зажиточной волостью Кемского уезда, теперь там народ бедствует».

Мятежники разворовали и уничтожили много тысяч пудов хлеба, доставленного в свое время советскими органами для голодающего населения Кемского и Петрозаводского уездов. Они ограбили Сегозерский завод, вывезли оттуда все материалы. Они разоряли школы, убивали учителей. В Ругозерской волости бандиты зверски убили коммунистов, собравшихся для празднования годовщины Октябрьской революции. Главарем убийц в этой волости являлся некий Карпов, служивший ранее Архангельскому антисоветскому правительству, а затем перешедший на службу к белофиннам.

Обращение Карельско-Мурманского военно-революционного комитета призывало: «Трудящиеся Карелии! Бандитизм, организованный финскими капиталистами, толкнул вас в глубокое несчастье. Белые банды… являются наймитами и подручными финляндских капиталистов. Сами эти господа сидят в Финляндии… нисколько не заботясь о тех бедствиях, которые переживает бедная Карелия по их милости. Если на земле найдется хоть сколько-нибудь правосудия, то эти господа должны быть привлечены к суровой расплате. К ответственности должны быть привлечены не только местные руководители бандитов – Карповы, Ореховы и Токкинены, но и в первую очередь должны дать ответ их белофинские хозяева – Свинхувуд, кровавый Маннергейм и хулиганы-егеря… Они в первую очередь виновны в ручьях трудовой крови, в разорении наших домов и в наших неисчислимых страданиях».

Военно-революционный комитет предложил крестьянам, скрывающимся в лесах, вернуться в свои дома. «Тем, которые будут честно исполнять все приказы Советской власти, помогать войсковым частям ликвидировать бандитизм, гарантируется Военно-революционным комитетом освобождение от всякого наказания».

Советское правительство ассигновало и израсходовало из государственного бюджета большие средства на восстановление разрушенного бандитами хозяйства Карелии.

Несмотря на разгром основных сил мятежников, их руководящие деятели, в том числе и так называемое «карельское правительство», находясь в Финляндии, долго еще при попустительстве и с ведома финских властей продолжали вести подрывную антисоветскую работу и готовиться к новым набегам на Карелию.

13 сентября 1922 г. в протесте председателя российской делегации Русско-финляндской центральной комиссии, организованной для обеспечения спокойствия и мира в пограничной зоне, указывалось: «В Суомуссальми и Кухмониеми (на территории Финляндии. – Д. Г.) под видом «этапных пунктов» для беженцев открыто действуют организации так называемого «карельского правительства». Во главе этих организаций стоят лица, известные своей руководящей ролью во время бандитских нападений на Карельскую Трудовую Коммуну в 1921-м и 1922 гг. Из числа этих лиц я могу назвать бывшего члена так называемого «ухтинского правительства» Федора Сергеевича Федорова, который ныне под фамилией Синикива заведует Суомуссальмским «этапом», помощником его является другой известный руководитель бандитских нападений на Карельскую Трудовую Коммуну – Александр Мелентьев, ныне скрывающийся под фамилией Ренне. Начальником Кухмониемского «этапа» состоит не менее известный организатор бандитских нападений Ваара (родом из Ухты)…

В непосредственной близости к пограничной полосе, в деревнях Хюрюнсальми, Путкола, Рисиярви и в Каяне не только существуют те «этапы», деятельность которых я уже характеризовал выше, но при некоторых из этих «этапов» имеются даже военные курсы того же «карельского правительства», в коих частью насильственно, частью же за плату, выдаваемую от этого «правительства», карельские беженцы, способные носить оружие, проходят курсы военных наук, необходимых для успешного проведения новых вооруженных нападений на Россию».

30 апреля 1923 г. Советское правительство объявило амнистию всем крестьянам, принимавшим участие в карельской авантюре. Тем самым был открыт путь на родину тем, кто обманом и силой был вовлечен в авантюру. Вернувшиеся карельские крестьяне занялись мирным трудом на советской земле.

Конец дутовщины

Весною 1920 г. после крушения колчаковщины разгромленные Красной Армией отряды атамана оренбургского казачьего войска А. И. Дутова были включены в «Отдельную Семиреченскую армию» Б. В. Анненкова и вместе с нею перешли китайскую границу. Они расположились в землянках вблизи города Чугучака, а некоторая часть в самом городе.

Скопившаяся на китайской территории масса развращенной военщины (анненковцев, дутовцев, семеновцев, колчаковцев) и сопровождающих ее беженцев представляла собою угрозу для Советской страны, в частности для соседнего Семиречья. Это скопище было опасно и для китайских властей. Обнищавшие, потерявшие надежду на лучшее будущее, люди зверели, теряли всякое представление о совести, чести, добре и зле.

В начале 1921 г. атаман Дутов задумал объединить все остатки русской военной белогвардейщины в Китае. Неоднократно битый Красной Армией, он вновь ввязывался в борьбу с Советской властью. Дутов установил контакты с антисоветскими зарубежными организациями, с Врангелем, с английской разведывательной службой, с басмачами и готовился к крупным военным операциям против Советской страны.

Александр Ильич Дутов (1879–1921) – русский военный, участник Белого движения, атаман Оренбургского казачества

В октябре 1920 г. в письме к командующему ферганскими басмачами Иргашу Дутов писал: «Еще летом 1918 г. от Вас прибыл ко мне в Оренбург человек с поручением от Вас – связаться и действовать вместе. Я послал с ним Вам письмо, подарки: серебряную шашку и бархатный халат в знак нашей дружбы и боевой работы вместе. Но, очевидно, человек этот до Вас не дошел. Ваше предложение – работать вместе – мною было доложено Войсковому правительству Оренбургского казачьего войска, и оно постановлением своим зачислило Вас в оренбургские казаки и пожаловало Вас чином есаула. В 1919 г. летом ко мне прибыл генерал Зайцев, который передал Ваш поклон мне. Я, пользуясь тем, что из Омска от адмирала Колчака едет миссия в Хиву и Бухару, послал с нею Вам письмо, халат с есаульскими эполетами, погоны и серебряное оружие и мою фотографию, но эта миссия, по слухам, до Вас не доехала. В третий раз пытаюсь связаться с Вами. Ныне я нахожусь на границе Китая и Джаркента в г. Суйдуи. Со мной отряд всего до 6000 человек. Теперь я жду только случая ударить на Джаркент. Для этого нужна связь с Вами и общность действий. Буду ждать Вашего любезного ответа».

Надо было обезвредить Дутова. Советские чекисты задумали «выманить» Дутова на советскую землю или похитить его и за все его злодеяния предать суду.

Для этого необходимо было проникнуть в расположение Дутова, войти в доверие к лицам, окружавшим его, и изыскать способ доставить Дутова на советскую сторону. Эту сложную задачу поручили группе чекистов, в том числе Касымхану Чанышеву, у которого были родственники на китайской территории и который мог поэтому появиться там, не вызывая подозрений.

Касымхан Чанышев перешел границу и прибыл в Кульджу. Там он встретил друга детства, служившего переводчиком у Дутова, и через него добился свидания с последним. Он сыграл роль «недовольного Советской властью» и предложил Дутову свои услуги для работы в советском тылу. Весьма подозрительный по натуре, генерал, однако, поверил Чанышеву и дал ему задание вернуться в Джаркент, приступить к подготовке восстания, подробно информировать его о положении дел и поддерживать с ним постоянную связь через доверенных людей. Дутов предупредил Чанышева, что в случае измены найдет его «даже на дне моря» и расстреляет.

Завязалась «игра» чекистов с Дутовым. В нее был включен в качестве «связного» между Чанышевым и Дутовым чекист Махмуд Ходжамиаров. Последний стал приносить с советской стороны интересующие Дутова «сведения», а для Чанышева от Дутова – указания и контрреволюционные листовки. Дутов также послал в помощь Чанышеву своего агента. В «игру» были включены и другие чекисты, получившие таким путем доступ к Дутову. Чанышев завоевал доверие атамана.

В январе 1921 г. чекисты решили приступить к завершению операции по захвату Дутова. Ее назначили на 6 февраля 1921 г. Авторы книги «Из истории органов государственной безопасности Узбекистана» Р. Арипов и Н. Мильштейн на основании документальных материалов подробно описали проведенную операцию. В намеченный день в крепости Суйдуне собрались тщательно проинструктированные участники операции; каждый из них четко знал свои обязанности. У ворот крепости с лошадьми дежурили Азиз Ашурбакиев, Кудек Баймысаков и Юсуп Кадыров. Ходжамиарову предстояло пройти с письмом от Чанышева к Дутову, а Баймысакову – «убрать» часового, стоявшего у дверей квартиры Дутова. Передавая письмо Дутову, Ходжамиаров должен был ударом в голову оглушить его, а затем вместе с Баймысаковым втиснуть атамана в мешок и нести к лошадям. Если бы кто-нибудь заинтересовался содержимым мешка, участникам операции следовало ответить, что они несут полученные воззвания. Сам Чанышев должен был находиться неподалеку от дверей караульного помещения и в случае необходимости открыть огонь по окну и двери помещения и задержать конвой.

Войдя к Дутову, Ходжамиаров передал ему письмо следующего содержания: «Господин атаман, хватит нам ждать, пора начинать. Все сделал. Готовы. Ждем только первого выстрела, тогда и мы спать не будем. Ваш Чанышев». В ту минуту, когда Дутов начал читать письмо, Ходжамиаров ударом оглушил его и сразу же позвал Баймысакова. Но тут в комнату неожиданно вошел адъютант Дутова, который, проходя мимо, заметил отсутствие часового. Увидев в комнате Ходжамиарова и Баймысакова, которые склонились над оглушенным атаманом, адъютант выхватил оружие, но был убит успевшим выстрелить раньше Баймысаковым.

Конвоиры пытались выбежать из караульного помещения, но путь им преградил Чанышев. Ходжамиаров, видя, что похитить в такой обстановке Дутова невозможно, выстрелом в упор убил атамана. Убедившись, что Дутов мертв, Ходжамиаров и Баймысаков выпрыгнули через окно во двор и бросились к воротам крепости. К ним присоединился и Чанышев. Все трое вскочили на коней и, отстреливаясь, галопом помчались к границе. Вскоре они были в безопасности.

Настала очередь покончить и с белогвардейским скопищем, образовавшимся в Китае. Один из участников событий, бывший белый эмигрант, впоследствии писал: «Весною 1921 г. в Чугучаке наступил настоящий голод…

Ежедневно на улицах умирали люди, трупы которых по нескольку дней никем не убирались, – они лежали, скорчившись, в арыках, на скамейках около земляных стен. Нищих и больных появилось ужасающее количество. С раннего утра до вечера они шли беспрерывной вереницей, и у дверей все время слышался несмолкаемый стоп: «О-ой баибича, ой бай, ой баяй» – или русское: «Подайте милостинку христа ради». Вглядываясь в лица русских, лишь с трудом можно было узнать в этих лохматых, сгорбленных, дрожащих фигурах знакомых людей: «Вот этот полуголый, хрипло скулящий «христа ради»… бывший сельский хозяин, за ним дикий, косматый субъект в опорках – бывший инженер, дальше офицер, он почти беспрерывно плачет, вот учитель, вот окончивший консерваторию музыкант, лесничий, женщина с двумя ребятишками, за ней еще и еще… Они ходят по улицам Чугучака, одни из них просят милостыню, другие еще не просят, но скоро будут просить…»

Заканчивая свое повествование, автор писал: «…Подавляющее большинство не понимало, за что, почему и с кем они боролись; не понимало в широком значении этого слова, т. к. многие боролись за свои личные интересы, но, так сказать, в глубину не видели ничего…

Страдания учат многому. Военную диктатуру, власть буржуазии и бюрократии люди изучили хорошо. Дикость и никудышность их стояли у каждого перед глазами. Во времена колчаковщины, а в особенности там, в далеком Китае, все приняло простые, ясные формы, все обнажилось. Стесняться было нечего» и перед людьми во всем великолепии выступило все, скрытое раньше под громкими фразами, размалеванными декорациями и пустым слоем грима. В Китае спали последние покровы, румяна и белила слиняли, и под ними показалось дряблое, гнусное, отжившее лицо…» Это была безнадежность людей, потерявших родину.

Советское правительство решило предпринять операцию по ликвидации русской белогвардейщины в Китае и возвращению этих отчаявшихся людей к мирной жизни на родине. 24 мая 1921 г. части Красной Армии по соглашению с китайскими властями перешли границу и двинулись на лагери белогвардейцев. Многие из этих людей были взяты в плен и переброшены на советскую территорию. Здесь они постепенно включались в мирную жизнь страны. Лишь непримиримые враги советского строя, профессиональная белогвардейская военщина продолжали свои авантюры. Теперь, после гибели Дутова, белогвардейцами на китайской территории стал командовать генерал-лейтенант А. С. Бакич.

Дело Унгерна

Среди многочисленных и разных врагов революции и Советского государства, действовавших в первые годы Советской власти, особое место принадлежит барону Р. Ф. Унгерну фон Штернбергу. Этот отпрыск древнего рода прибалтийских баронов, предки которого состояли членами ордена меченосцев и участвовали в крестовых походах, являлся одним из злейших врагов советского строя.

Барон Роберт Николаус Максимилиан (Роман Фёдорович) фон Унгерн-Штернберг (1885–1921) – русский военачальник времён Гражданской войны в России, генерал-лейтенант Белой армии, видный деятель Белого движения на Дальнем Востоке

Военная карьера барона, служившего в русских войсках и до революции, была связана с Забайкальем. Сюда он вместе с казачьим атаманом Семеновым был послан после революции Керенским для формирования бурятских полков. В годы гражданской войны Унгерн фон Штернберг подавлял народные движения в Сибири и Забайкалье. За эти «заслуги» Семенов присвоил своему помощнику, 35-летнему Унгерну, чин генерал-лейтенанта. В 1920 г. барон, расставшись с Семеновым и разбитыми Красной Армией колчаковцами, самостоятельно организовал вооруженную банду из разбойничьего сброда: русских казаков-монархистов, контрреволюционно настроенных монголов, китайцев, бурят и японцев. Местом своей деятельности он избрал Монголию. Здесь хозяйничали тогда китайские милитаристы, ликвидировавшие остатки монгольской автономии. Глава ламаистской церкви «живой бог» – богдогэгэн вместе с монгольской феодальной знатью пресмыкался перед чиновниками пекинского правительства.

Однако в стране поднималось мощное народно-освободительное движение, руководимое Монгольской народно-революционной партией во главе с Сухэ-Батором.

Барон Унгерн, хорошо знавший обстановку в Монголии, играя на национальных чувствах монгольского народа, выдвинул лозунг «освобождения» страны и восстановления ее автономии. Он сумел воздействовать на богдогэгэна, которого насильно привез в свой штаб, и заручился обещанием его поддержки. В конце 1920 г. Унгерн со своей бандой двинулся в Монголию. В феврале следующего года он захватил ее столицу – Ургу и восстановил богдогэгэна на престоле. Фактически диктатором в стране стал он сам.

В Урге окончательно оформились «философия» и политическое кредо барона. Отпрыск христианских рыцарей-крестоносцев, сокрушавших неверных «за веру Христову», барон Унгерн выступил против европейского «гнилого Запада» и выдвинул идею… воссоздания «Срединной Азиатской империи», подобной империи Чингисхана, чей образ он избрал своим идеалом. Эта империя должна была объединить под властью свергнутой народом в Китае маньчжурской династии Цин все территории, на которых жили племена «монгольского корня», – Китай, Маньчжурию, Монголию, Тибет и некоторые области Советского Туркестана. В последующем барон мечтал восстановить монархию в России и во всем мире.

Будущее человечества представлялось Унгерну весьма просто. Власть в государствах должна принадлежать монархам, опирающимся на дворян и аристократию; фабрики и заводы – их владельцам, земля – помещикам. Рабочим, крестьянам, солдатам оставалось работать, служить и повиноваться монарху, капиталистам и помещикам. И никакого участия в государственной и общественной деятельности. Всякая революция – враг государства и народов. Порядок в стране должен поддерживаться силой; за нарушение дисциплины и веры в бога применять телесные наказания (до 100 ударов палками или кнутом) и казни.

Унгерн сносился с китайскими генералами, боровшимися против революционного движения в Китае (Чжан Цзолином); с маньчжурским принцем – претендентом на престол в Срединном царстве; с феодальной верхушкой монгольских племен. Как средневековый рыцарь, он предлагал им свою саблю и службу: писал письма, приглашал объединиться во имя не дававшей ему покоя «идеи».

В письме, направленном главам киргизских племен, Унгерн писал: «Зная хорошо Запад, где родились гибельные учения большевизма и коммунизма, зная западную культуру, оценивая пользу и вред, идущие оттуда, я ясно вижу, что монгольским племенам, где бы они ни жили, грозит смертельная опасность как со стороны русской, так и со стороны китайской революции…

Надо спасаться и начать борьбу…

Борьба эта – в объединении всех племен Внешней и Внутренней Монголии, управляемой ныне Богдыханом и его правительством в Урге.

Дальнейшей задачей – соединение всех племен и верований монгольского корня в одно независимое могущественное Срединное государство, которое будет, как ветвь огромного дерева, питаться от могучего древнего древа, верное прежним заветам Срединной империи, возглавляемое императором из кочевой Маньчжурской династии, носительницы веры, верности и любви ко всем народам Великого Могола».

В письме одному из китайских генералов он так формулировал свои замыслы: «Следующий этап организационной работы в Азии, работы, идущей под лозунгом «Азия для азиатов», является образование Срединного Монгольского царства, в которое должны войти все монгольские народы. Я уже начал сношения с киргизами и отправляю письмо влиятельному деятелю Алаш-Орды, бывшему члену Государственной думы, очень образованному киргизскому патриоту, потомку наследственных ханов Букеевской орды (от Иртыша до Волги) – А. М. Букейхану.

Необходимо Вам из Пекина действовать в этом направлении па Тибет, (Восточный) Туркестан и особенно в первую очередь на Сиисян (Синьцзян. – Д. Г.)…

Необходимо подчеркнуть во всех сношениях необходимость спасения Китая от революционной смерти путем восстановления маньчжурской династии Цинов». В окончательном восстановлении династии Цинов, писал Унгерн, «я вижу меру борьбы с мировой революцией».

Унгерн понимал, что восстановление монархии в России – дело очень трудное, и поэтому, предлагая свою службу китайскому реакционному генералу, писал ему: «Сейчас думать о восстановлении царей Европы из-за испорченности европейской науки и вследствие испорченности этих народов, обезумевших под идеями социализма, невозможно. Пока возможно только начать восстановление Срединного царства и народов, соприкасающихся с ним, до Каспийского моря и только тогда начать восстановление Российской монархии, если народ к тому времени образумится. А если нет, то и его покорить».

Замыслы Унгерна явно приходились по душе японским милитаристам, мечтавшим о создании под протекторатом Японии государства в составе Монголии, Маньчжурии, Тибета и некоторых русских дальневосточных областей. Как ни старался барон доказать самобытность своих «идей», они, по существу, совпадали с позицией японских милитаристов и с честолюбивыми мечтами потомков восточных деспотов. Недаром маньчжурский принц, претендент на престол в будущей «Срединной Азиатской империи», в ознаменование «заслуг» Унгерна издал «милостивый указ», по которому барону предоставлялось право иметь паланкин зеленого цвета, красновато-желтую курму, желтые поводья, трехочковое павлинье перо и присваивалось звание «Дающий развитие государству Великий Герой». А глава ламаистской церкви богдогэгэн присвоил ему высший княжеский титул в Монголии– «Ван».

К маю 1921 г., кочуя со своей бандой по монгольским степям, грабя местное население, Унгерн почти исчерпал средства «кормления». 21 мая он издал приказ о наступлении против Красной Армии в советской Сибири. Приказ этот являл собою документ, в котором причудливо переплетались «философские» разглагольствования Унгерна, его религиозно-мистические бредни, желание одурачить малосознательных людей, изуверство черносотенца. Русский народ, говорилось в приказе, «в недрах своей души преданный вере, царям и отечеству», под влиянием интеллигенции и «неприменимых принципов революционной культуры… революционных бурь с Запада» начал, по мнению Унгерна, «сбиваться с прямого пути», и Российская империя распалась. «Россию, – проповедовал барон, – надо строить заново». И вот как он предлагал это сделать. «Ему (народу. – Д. Г.), – писал Унгерн, – нужны имена, имена всем известные, дорогие и чтимые. Такое имя лишь одно – законный хозяин земли русской – император всероссийский Михаил Александрович». Эту кандидатуру в цари он и выдвинул, ссылаясь на… Евангелие. Когда впоследствии дознавались, почему он это сделал, Унгерн отвечал: «Я верю в Евангелие. По Евангелию выходит (глава XI. – Д. Г.), что есть предсказание пророка Даниила, – это должно быть в июле 1921 г. – пришествие Михаила. На этих предположениях мы стоим…»

В том же приказе Унгерн предписывал своим войскам во время похода «комиссаров, коммунистов и евреев уничтожать вместе с семьями. Все имущество их конфисковать». «Мера наказания может быть лишь одна – смертная казнь разных степеней… Единоличным начальникам, карающим преступника, помнить об искоренении зла до конца и навсегда и о том, что неуклонность в суровости суда ведет к миру, к которому мы все стремимся, как к высшему дару неба».

«Продовольствие и другое снабжение конфисковать у тех жителей, у которых оно не было взято красными…»

Унгерн утверждал в приказе, что в походе против Красной Армии на широком фронте от Маньчжурии до Туркестана примут участие также войска атамана Семенова (Уссурийский край), корпус белогвардейского генерала Бакича (район Семипалатинска), казачья банда Кайгородова (Алтай) и другие.

Однако задуманному плану контрреволюционного похода не суждено было сбыться. Народ не поддержал ни Унгерна, ни Бакича, ни Кайгородова, ни Семенова. «Философско»-черносотенный приказ монархистского мракобеса Унгерна не мог вдохновить русских крестьян, покончивших с монархией и помещиками.

Двигаясь по левому берегу Селенги на Троицко-Савск, Унгерн оставлял за собою пепелища сожженных деревень и трупы. Все имущество «непокорных» Унгерн раздавал участникам своей банды, кормившейся за счет грабежей. Барон «покорял» русский народ методами Чингисхана.

Между тем народно-освободительное движение в Монголии разрасталось и крепло. В начале 1921 г. там образовалось Народно-революционное правительство, и армия во главе с Сухэ-Батором повела успешную борьбу с китайскими милитаристами и белогвардейской бандой Унгерна. По просьбе Народно-революционного правительства на помощь монголам пришла Красная Армия, вступившая в столицу Монголии – Ургу. Тогда и богдогэгэн выступил против Унгерна, призывая народ уничтожить этого «распутного вора».

В августе 1921 г. Красная Армия совместно с монгольскими народными войсками разбила банду Унгерна. Чекисты же, под руководством полномочного представителя ГПУ по Сибири И. П. Павлуновского, организовали захват живым этого палача народа. В войска Унгерна были посланы разведчики, которые провели большую работу среди солдат Унгерна, и они сами выдали барона красноармейцам.

15 сентября в Новониколаевске (ныне Новосибирск) состоялось открытое судебное заседание Чрезвычайного революционного трибунала по делу Унгерна. Суд заседал в составе председателя Сибирского отдела Верховного революционного трибунала Опарина, членов Габишева, Гуляева, А. Д. Кравченко, И. Кудрявцева. Обвинителем выступил Емельян Ярославский, защищал Боголюбов.

Чрезвычайный революционный трибунал признал, что Унгерн предпринял попытку свергнуть советский строй, причем «путь к этой попытке (вел) по рекам пролитой крови не только советских работников и их семей, но и невинных женщин и детей – не убиваемых, а истерзываемых и предаваемых самым бесчеловечным, известным нам только по глубокой истории, пыткам. Сжигались громадные села с женщинами и детьми (село Укыр и другие), расстреливалось сотнями крестьянство (станица Мензинская). Применялись пытки такого рода (сажание на лед, раскаленную крышу, битье кнутами, такое, чтобы летели куски мяса, и т. п.), о которых при упоминании и особенно при зверском хладнокровии Унгерна, вполне сознавшегося в их применении, невольно вспоминается феодализм со всеми его грязными бесчеловечными правами феодалов».

Унгерн был приговорен к единственно возможному наказанию – к смерти и казнен в Новониколаевске.

В декабре 1921 г. части Красной Армии совместно с отрядами красных партизан на территории Народной республики Танну-Тува (ныне Тувинская АССР) разгромили и банду генерала Бакича; Бакич бежал в Монголию, где был взят в плен и передан Советской власти. В мае 1922 г. Сибирское отделение военной коллегии Верховного революционного трибунала рассмотрело дело о злодеяниях генерала А. С. Бакича и шестнадцати его соучастников, в том числе его начальника штаба, генерала Ивана Смольнина-Терванда, полковника Токарева и других. Все они были сурово наказаны.

Впоследствии в Горном Алтае была ликвидирована и банда Кайгородова, а ее атаман 10 апреля 1922 г. был убит при попытке к бегству.

Глава 4. Влияние НЭПа на ход борьбы с контрреволюцией

Особенности борьбы с контрреволюцией в условиях нэпа. Образование ГПУ

Новая экономическая политика благотворно сказалась на народном хозяйстве, обеспечила подъем промышленности и земледелия, рост производительных сил. Вместе с тем она привела к некоторому оживлению капитализма в городе и деревне.

С введением нэпа чаяния подавляющего большинства крестьян-середняков были удовлетворены. Они с новыми силами принимались за работу в сельском хозяйстве. В то же время мелкотоварное крестьянское хозяйство, свободная торговля усиливали позиции и старого, и вновь нарождавшегося кулачества.

Разгромленная ранее промышленная буржуазия также частично ожила. Некоторые из бывших собственников старались получить в свое распоряжение мелкие и средние предприятия в порядке денационализации или аренды, остальные же поступали на службу на советские заводы, фабрики, в учреждения. Часть буржуазии и буржуазной технической интеллигенции все еще надеялась на реставрацию капитализма; другие же специалисты, устроившись на государственные предприятия, честно помогали налаживать хозяйство.

Разгром основных организованных сил контрреволюции в России и новая экономическая политика усилили процесс расслоения в белоэмигрантских кругах. Наряду с крайними «активистскими» элементами, жаждавшими продолжать борьбу с революцией прежними авантюристическими методами, появились группы, пересмотревшие методы борьбы с Советской властью. Образовалось «сменовеховское течение», получившее свое название от сборника «Смена вех». Его издала группа кадетских профессоров-белоэмигрантов (Ю. В. Ключников, Н. В. Устрялов, Г. Л. Кирдецов, С. С. Лукьянов, П. В. Дюшен, Ю. Н. Потехин), многие из которых принимали раньше прямое участие в антисоветской деятельности. «Сменовеховцы» поняли, что насильственная реставрация буржуазно-помещичьего строя в России – дело несбыточное, и свои надежды связывали с новыми явлениями в экономической жизни Советской республики. Новая экономическая политика была рассчитана на развитие производительных сил страны в социалистическом направлении, на упрочение союза рабочего класса и крестьянства, на укрепление диктатуры пролетариата. «Сменовеховцы» же полагали, что нэп неизбежно должен привести к восстановлению капитализма, и решили «примириться» с Советской властью. Профессор Ю. В. Ключников, объясняя причины поворота настроений «сменовеховских» кадетов, писал: «Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что решающим моментом перехода нас на новую позицию был момент крушения общего антисоветского фронта в лице Колчака, Деникина, Юденича и Миллера, когда они совместно окружили Советскую Россию и давили на нее. После их поражения всякие мечты об уничтожении Советской власти не только становились безнадежными, но уже и политически вредными и гибельными для России… Мы все следим за усилиями Советской власти наладить экономическую жизнь, обеспечить в России правовой порядок и поддержать в ней культурное творчество. Нам кажется, что «смена вех» есть выражение глубокого органического процесса, переживаемого всей Россией, а именно: сближаются полюсы, открываются возможности людям, стоящим на разных точках зрения, делать одно общее дело. Мы протянули руку большевикам».

Меньшевики и эсеры, так же как и «сменовеховские» кадеты, полагали, что нэп переводит Россию на капиталистические рельсы развития. Они по-своему приветствовали новую экономическую политику. Меньшевики пытались принудить Советское правительство к капитуляции перед капиталистическими элементами, предлагали передать частному капиталу, национальному и иностранному, всю промышленность и допустить в полной мере частную инициативу. В политической области они вновь заговорили о создании «демократической республики». Л. Мартов в эмигрантском центральном органе меньшевистской партии «Социалистическом вестнике» в октябре 1922 г. определял политическую задачу своей партии в условиях нэпа: «Таким образом, основная политическая задача может быть формулирована в нашей программе как борьба всеми средствами организованного массового движения за переход к нормальному режиму демократической республики».

Советское правительство учло поворот в настроениях буржуазной интеллигенции и мелкобуржуазных слоев. Представители этих слоев населения, выразившие готовность работать в советских учреждениях и на советских предприятиях, привлекались к работе по восстановлению народного хозяйства. В. И. Ленин говорил: «Построить коммунистическое общество руками коммунистов, это – ребячья, совершенно ребячья идея. Коммунисты – это капля в море, капля в народном море…

Управлять хозяйством мы сможем, если коммунисты сумеют построить это хозяйство чужими руками, а сами будут учиться у этой буржуазии и направлять ее по тому пути, по которому они хотят».

Через год после введения новой экономической политики XII Всероссийская конференция РКП (б), состоявшаяся в августе 1922 г., констатировала: «В общем и целом за последний год в антисоветском лагере обнаруживается начало серьезного расслоения. Раскол кадетской партии на правых и левых кадетов и образование, в связи с этим, двух отдельных кадетских центров за границей, появление сменовеховского течения среди определенной части буржуазии, начавшийся глубокий раскол церкви, чреватый серьезнейшими последствиями, разделение меньшевиков и эсеров на ряд новых групп и подгрупп… усиление дифференциации среди студенчества в России и даже среди эмигрантской части студенчества, усиливающаяся дифференциация среди верхов бывшего белогвардейского генералитета – все это, вместе взятое, является симптомом ослабления антисоветского лагеря и косвенным подтверждением упрочения наших позиций».

Но первый же год существования Советской власти в условиях новой экономической политики принес с собой и новые опасные явления, которые необходимо было учесть. Антисоветские партии и течения пытались использовать советскую легальность в своих контрреволюционных интересах, взяв курс на «врастание» в советский режим, который они надеялись постепенно изменить в духе буржуазной демократии.

Антисоветские партии, действуя через интеллигенцию (профессуру, специалистов, литераторов), вели работу среди учащейся молодежи, мелкобуржуазных и обывательских элементов, создавали опорные пункты в высшей школе, в печати, литературных кругах, кооперации. Достаточно сказать, что в первый год нэпа в Москве возникло 337, а в Ленинграде – 83 издательства, учрежденных товариществами, группами и отдельными лицами, среди которых подвизались буржуазные деятели разных направлений. Во многих выпущенных этими издательствами книгах, журналах в завуалированной форме пропагандировались антисоветские идеи. В журнале «Экономист» выступал эсер Питирим Сорокин; в журнале «Утренник» – бывший член ЦК партии кадетов А. С. Изгоев; немало журналов и книг издавали «сменовеховцы», ожидавшие новых экономических и политических уступок со стороны Советской власти. В некоторых философских трактатах протаскивалась буржуазная идеология. Публиковались формалистические, далекие от жизни литературные произведения. На съезде врачей раздавались голоса, направленные против «коммунистического окружения». Антисоветские выступления прозвучали на агрономическом съезде и съезде сельскохозяйственной кооперации, оказавшейся почти целиком в руках эсеров и кадетов.

XII Всероссийская конференция РКП (б) отмечала: «Первый год существования Советской власти в условиях новой экономической политики, совпавший с тягчайшим голодом, с усилением международной капиталистической реакции, с предъявлением Советскому государству грубо реставраторских требований от капиталистов и правительств Антанты (Генуя, Гаага), подтолкнул на усиленную контрреволюционную работу не только меньшевиков и эсеров, но и политиканскую верхушку мнимо-беспартийной буржуазной интеллигенции». Конференция наметила ряд практических мер борьбы с буржуазной идеологией и диверсиями контрреволюции. «…Нельзя отказаться, – говорилось в резолюции конференции, – и от применения репрессий не только по отношению к эсерам и меньшевикам, но и по отношению к политиканствующим верхушкам мнимо-беспартийной, буржуазно-демократической интеллигенции, которая в своих контрреволюционных целях злоупотребляет коренными интересами целых корпораций и для которых подлинные интересы науки, техники, педагогики, кооперации и т. д. являются только пустым словом, политическим прикрытием».

Новая экономическая политика должна была привести к серьезным изменениям в формах и методах карательной политики диктатуры пролетариата. Как только страна стала переходить на мирное положение, ВЧК поставила вопрос об изменении карательной линии органов борьбы с контрреволюцией. В письме на имя ЦК РКП (б) в январе 1921 г. Ф. Э. Дзержинский доложил о тех мероприятиях, которые осуществила уже ВЧК, и о том, какие наметила. Он сообщил, что 24 декабря 1920 г. ВЧК запретила всем губернским ЧК приводить в исполнение постановления о высшей мере наказания (расстреле) без санкции на то ВЧК. «ВЧК полагает, – писал Ф. Э. Дзержинский, – что применение этой меры можно сейчас отменить по всем политическим преступлениям, за исключением террористических актов и открытых восстаний. В области уголовных преступлений ВЧК считает необходимым принять высшую меру наказания к бандитам и шпионам, но в особенности настаивает на сохранении высшей меры наказания для тех должностных преступлений, которые резким образом препятствуют Советской власти восстановить производительные силы РСФСР».

Питирим Александрович Сорокин (1889–1968) – русский и американский социолог и культуролог, педагог. Один из основоположников теорий социальной стратификации и социальной мобильности

Далее в письме говорилось: «ВЧК полагает, что в настоящее время все ее органы, за исключением тех мест, частей, которые входят в сферу военных действий с бандами или внешним врагом, могли бы передать свои функции в трибунал… Но необходимой предпосылкой отказа органов ЧК от судебных функций является упрощение и укрепление судебных органов».

Важным документом, отразившим изменения карательной линии ВЧК, является приказ ВЧК всем ее местным органам от 8 января 1921 г. Ф. Э. Дзержинский дал в нем указания о коренном изменении методов работы чрезвычайных комиссий. Он писал, что бороться с контрреволюцией старыми методами сейчас нельзя. «Всех подозрительных, которые могут принять участие в активной борьбе… нужно держать на учете, выяснить, проверить. Это гигантская информационная работа, которая должна выступить на первый план…

Грубые признаки различения на своего или не своего по классовому признаку – кулак, бывший офицер, дворянин и прочее – можно было применять, когда Советская власть была слаба, когда Деникин подходил к Орлу…» Теперь, указывал Ф. Э. Дзержинский, буржуазия и ее техническая интеллигенция в значительной части превратились в советских служащих, вошли в советские предприятия и учреждения и «могут погубить все попытки коммунистов восстановить производство». Определяя этот новый вид подрывной деятельности как «техническую контрреволюцию», Ф. Э. Дзержинский писал: «…опасность технической контрреволюции, руководимой иностранным капиталом, нельзя предотвратить грубыми, случайными ударами чекистского молота. Надо, чтобы он пришелся по руке злодея, а не по самой машине… Здесь нужно иметь в руках точные улики, конкретные данные, которые опять-таки можно получить лишь хорошей информацией… но если нам удастся поставить борьбу с техническими контрреволюционерами на новые рельсы, то само собой понятно, что расправа с пойманными, уличенными саботажниками должна быть беспощадна. Для таких буржуазных преступников должен быть установлен особый, суровый тюремный режим так, чтобы другим неповадно было».

В мае 1921 г. по инициативе газеты «Известия» в печати началось обсуждение вопросов революционной законности. Все выступавшие высказывались за то, чтобы роль обычных судебных учреждений в борьбе с контрреволюцией и уголовной преступностью была повышена, и, в частности, за прекращение практики внесудебного разрешения дел чрезвычайными комиссиями. Однако обстановка 1921 г., когда в стране бушевал политический бандитизм, не давала пока возможности радикально решить все вопросы революционной законности.

23 июня 1921 г. ВЦИК издал декрет об объединении всех революционных трибуналов республики. 11-й пункт декрета устанавливал: «Срок лишения свободы по приговорам чрезвычайных комиссий, без направления дела для судебного разбирательства в народные суды или трибуналы, понизить до двух лет, ограничив присуждение к таковому только в отношении лиц, уличенных в принадлежности к антисоветским политическим партиям или явно белогвардейским элементам. Все остальные дела, находящиеся в производстве чрезвычайных комиссий, поскольку таковые дела не направляются в трибуналы, обязательно направляются чрезвычайными комиссиями в особые камеры народного суда, подлежащие образованию при каждой чрезвычайной комиссии. В местах, объявленных на военном положении, предоставленные чрезвычайным комиссиям права по применению всех мер наказания, вплоть до расстрела, ограничить исключительно тремя категориями преступлений: а) по делам о шпионаже, б) по делам о бандитских преступлениях, в) по делам об участии в открытом вооруженном восстании. Все чрезвычайные комиссии обязать отчетностью о постановленных ими в несудебном порядке приговорах в Верховный трибунал…»

К осени 1921 г. Красная Армия и Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией в основном закончили ликвидацию политического бандитизма в стране. И тогда Коммунистическая партия и Советское правительство приступили к решению коренных проблем революционной законности и перестройке работы органов борьбы с внутренней контрреволюцией.

15 ноября 1921 г. Совет Народных Комиссаров при рассмотрении одного из вопросов решил образовать комиссию в составе Дзержинского, Курского и Каменева для разработки «норм, регулирующих взаимоотношения ВЧК и НКюста… в частности, нормы об установлении надзора НКюста за следственным аппаратом ВЧК».

В. И. Ленин внимательно следил за работой этой комиссии. Сохранился его собственноручный набросок проекта постановления Политбюро ЦК РКП (б) о ВЧК. Он содержал такие предложения:

«1-ое: компетенцию сузить

2-ое: арест еще уже права

3-ье: срок < 1 месяца

4-ое: суды усилить или только в суды

5-ое: название

6-ое: через В ЦИК провести > серьезные умягчения».

1 декабря 1921 г. Политбюро ЦК РКП (б), согласно этим ленинским предложениям, дало комиссии в составе Курского, Дзержинского и Каменева следующую директиву для руководства при разработке нового положения о ВЧК: «а) сузить компетенцию ВЧК, б) сузить право ареста, в) назначить месячный срок для общего проведения дел, г) суды усилить, д) обсудить вопрос об изменении названия, е) подготовить и провести через ВЦИК общее положение об изменении в смысле серьезных умягчений».

Существо и значение этих предложений раскрывается в выступлениях В. И. Ленина и принятых Советским правительством решениях. На заседании IX Всероссийского съезда Советов 23 декабря 1921 г. В. И. Ленин говорил о ВЧК: «…это то учреждение, которое было нашим разящим орудием против бесчисленных заговоров, бесчисленных покушений на Советскую власть со стороны людей, которые были бесконечно сильнее нас…

Без такого учреждения власть трудящихся существовать не может, пока будут существовать на свете эксплуататоры, не имеющие желания преподнести рабочим и крестьянам на блюде свои права помещиков, свои права капиталистов. Это мы очень хорошо знаем…» Но вместе с тем, указывал В. И. Ленин в условиях новой экономической политики, необходимо подвергнуть ВЧК реформе, определить ее функции и компетенцию и ограничить ее работу задачами политическими. «Чем больше мы входим в условия, которые являются условиями прочной и твердой власти, чем дальше идет развитие гражданского оборота, – говорил В. И. Ленин, – тем настоятельнее необходимо выдвинуть твердый лозунг осуществления большей революционной законности, и тем уже становится сфера учреждения, которое ответным ударом отвечает на всякий удар заговорщиков. Таков результат опыта, наблюдений и размышлений, который правительство за отчетный год вынесло».

IX Всероссийский съезд Советов отметил, что в условиях мирного строительства «очередной задачей является водворение во всех областях жизни строгих начал революционной законности».

Съезд указал на необходимость строгой ответственности органов власти, а также граждан за нарушения советских законов, но в то же время потребовал усиления «гарантий личности и имущества граждан». «Судебные учреждения Советской Республики должны быть подняты на соответствующую высоту. Компетенция и круг деятельности Всероссийской Чрезвычайной комиссии и ее органов должны быть соответственно сужены и сама она реорганизована» К Съезд Советов поручил Президиуму ВЦИК в кратчайший срок пересмотреть положение о ВЧК и ее органах в направлении их реорганизации, сужения компетенции и усиления начал революционной законности.

23 января 1922 г. Политбюро ЦК РКП (б) поручило Д. И. Курскому и заместителю председателя ВЧК И. С. Уншлихту разработать проект постановления об упразднении ВЧК и дало им соответствующие директивы. 2 февраля разработанный проект был рассмотрен Политбюро, а затем внесен на рассмотрение Президиума ВЦИК. 6 февраля 1922 г. ВЦИК, исполняя постановление IX Всероссийского съезда Советов, издал декрет, по которому ВЧК и ее местные органы упразднялись. Задачи, которые ранее выполняла ВЧК, – подавление открытых контрреволюционных выступлений и бандитизма, борьба со шпионажем, охрана железнодорожных и водных путей сообщений, охрана границ РСФСР, борьба с контрабандой, выполнение специальных поручений Президиума ВЦИК или СНК по охране революционного порядка и расследование дел о контрреволюции – возлагались на Народный комиссариат внутренних дел, для чего в его составе создавалось Государственное политическое управление (ГПУ) под председательством народного комиссара внутренних дел или назначаемого Совнаркомом его заместителя. На местах вместо чрезвычайных комиссий создавались политические отделы в автономных республиках и областях при ЦИК и в губерниях – при губисполкомах. Все местные политические отделы должны были находиться в непосредственном подчинении НКВД через Государственное политическое управление. В составе ГПУ учреждались особые отделы ы транспортные отделы для борьбы с преступлениями в армии и на железной дороге. Декрет строго регулировал порядок арестов, обысков и иных следственных действий, производимых органами ГПУ: устанавливалось, что не позднее двух недель со дня ареста обвиняемому должно быть предъявлено конкретное обвинение, а все расследование должно быть закончено в двухмесячный срок. Лишь в исключительных случаях срок содержания под стражей мог быть продлен Президиумом ВЦИК. Декрет устанавливал следующее важнейшее положение: «Впредь все дела о преступлениях, направленных против советского строя или представляющие нарушения законов РСФСР, подлежат разрешению исключительно в судебном порядке революционными трибуналами или народными судами по принадлежности». Общий надзор за расследованием дел ГПУ возлагался на Народный комиссариат юстиции.

Советское правительство приняло меры к укреплению судебных органов и к разработке твердых законов – кодексов пролетарского государства.

На третьей сессии ВЦИК девятого созыва (12–20 мая 1922 г.) обсуждался представленный Наркомюстом проект Уголовного кодекса. Некоторые участники сессии выступили за исключение из кодекса такой меры наказания, как расстрел. Расстрел, говорили они, может применяться лишь в качестве внесудебной меры революционной борьбы с врагами, а не по суду. Народный комиссар юстиции Д. И. Курский разъяснил, что подобные предложения возвращают нас «к тому моменту, от которого мы отошли». А Советская республика на новом этапе считает необходимым с контрреволюционными преступлениями бороться путем закона.

В. И. Ленин следил за подготовкой судебной реформы и изданием кодексов. Ему принадлежала формулировка статьи Уголовного кодекса, в которой давалось определение контрреволюционного преступления и мер наказания за него. Ленин рассматривал пропаганду, агитацию, участие в организации или содействие ей «в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к насильственному ее свержению, путем ли интервенции, или блокады, или шпионажа, или финансирования прессы и т. под. средствами», как контрреволюционные преступления и предложил карать такие преступления «высшей мерой наказания, с заменой, в случае смягчающих вину обстоятельств, лишением свободы или высылкой за границу». Предлагая эту формулировку, В. И. Ленин писал Д. И. Курскому: «Основная мысль, надеюсь, ясна, несмотря на все недостатки черняка: открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы.

Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широкого».

Эти ленинские мысли являлись результатом тщательного анализа уроков истории не только гражданской войны в Советской стране, но и истории классовой борьбы в международном масштабе. Еще в апреле 1921 г. в работе «О продовольственном налоге» В. И. Ленин отмечал: «Эсеры и меньшевики «не признают террора», ибо они исполняют свою роль подведения масс под флагом «социализма» под белогвардейский террор. Это доказали керенщина и корниловщина в России, колчаковщина в Сибири, меньшевизм в Грузии, это доказали герои второго Интернационала и Интернационала «два с половиной» в Финляндии, Венгрии, Австрии, Германии, Италии, Англии и т. д. Пускай лакействующие пособники белогвардейского террора восхваляют себя за отрицание ими всякого террора. А мы будем говорить тяжелую, но несомненную правду: в странах, переживающих неслыханный кризис, распад старых связей, обострение классовой борьбы после империалистской войны 1914–1918 годов, – таковы все страны мира, – без террора обойтись нельзя, вопреки лицемерам и фразерам. Либо белогвардейский, буржуазный террор американского, английского (Ирландия), итальянского (фашисты), германского, венгерского и других фасонов, либо красный, пролетарский террор. Середины нет, «третьего» нет и быть не может».

Сессия ВЦИК приняла Уголовный кодекс с учетом указаний В. И. Ленина. Она признала, что рассмотрение дел о контрреволюции должно производиться судебным порядком на основе точно определенных законом положений, и допустила расстрел в качестве высшей меры наказания. Сессия ВЦИК приняла также Уголовно-процессуальный кодекс и Положение о прокурорском надзоре. По этим законодательным актам ГПУ становилось органом дознания (а по делам о контрреволюции – органом предварительного следствия), поднадзорным прокурору. Прокурор давал санкции на арест обвиняемых, обязательные для ГПУ указания по расследованию, решал вопросы предания суду и прекращения дела, возникшего в ГПУ. В дальнейшем (согласно Положению о судоустройстве, принятому в октябре 1922 г.) территориальные революционные трибуналы были ликвидированы, и все дела, в том числе и дела о контрреволюционных преступлениях, подлежали рассмотрению в общих судебных учреждениях (губернском суде, Верховном суде). В качестве специальных судов сохранялись лишь военные и военно-транспортные революционные трибуналы.

Органы пролетарской диктатуры получили достаточные средства, чтобы и в условиях новой экономической политики в случае необходимости наносить удары по контрреволюции. Когда различные антисоветские элементы попытались использовать условия нэпа для подрывной деятельности, ГПУ решило применить административную высылку контрреволюционеров. Эта операция тщательно подготовлялась. В. И. Ленин еще 19 мая 1922 г. писал Ф. Э. Дзержинскому: «Надо это подготовить тщательнее. Без подготовки мы наглупим». Рассматривая присланные ему издания журнала «Новая Россия», закрытого Петроградским исполкомом за протаскивание враждебных советскому народу идей, В. И. Ленин высказался против закрытия этого «сменовеховского» журнала и поставил вопрос об отмене постановления исполкома; не усмотрел Владимир Ильич и оснований для высылки редактора этого журнала. Вместе с тем, одновременно рассматривая журнал «Экономист», В. И. Ленин нашел, что этот журнал является явным центром белогвардейцев, а его сотрудники «почти все – законнейшие кандидаты на высылку за границу». Владимир Ильич предложил более тщательно просматривать некоммунистические издания, «собрать систематические сведения о политическом стаже, работе и литературной деятельности профессоров и писателей», вылавливать и высылать за границу явных контрреволюционеров, пособников Антанты, ее слуг и шпионов и растлителей учащейся молодежи.

В августе – сентябре 1922 г. по постановлению Государственного политического управления из Петрограда, Москвы, Киева и других крупных центров страны в административном порядке были высланы наиболее активные контрреволюционеры. «Правда» по этому поводу разъясняла: «Высылка активных контрреволюционных элементов из буржуазной интеллигенции является первым предостережением Советской власти по отношению к этим слоям. Советская власть по-прежнему будет высоко ценить и всячески поддерживать тех представителей старой интеллигенции и специалистов, которые будут лояльно работать с Советской властью, как работает сейчас с ней лучшая часть специалистов. Но она по-прежнему в корне будет пресекать всякую попытку использовать советские возможности для открытой или тайной борьбы с рабоче-крестьянской властью за реставрацию буржуазно-помещичьего режима».

Примерно в то же время ГПУ произвело в Москве аресты спекулянтов-валютчиков. Как высылка контрреволюционной профессуры, так и аресты «черных биржевиков» вызвали ложные толки, будто Советское правительство отказывается от провозглашенной им новой экономической политики. В. И. Ленин в интервью с корреспондентом английских газет, разъясняя причины ареста валютчиков, заявил: «…арестованы исключительно деятели так называемой черной биржи, и в руках наших властей имеются данные, устанавливающие связь этих биржевиков-валютчиков с некоторыми сотрудниками иностранных миссий в Москве, причем эти данные устанавливают не только продажу платины, золота (слитков), но и организацию контрабандной переправы этих ценностей за границу.

Из этого Вы можете видеть, как абсолютно лишены содержания слухи о том, будто бы мы кладем конец «новой экономической политике», и как до последней степени фальшивы обвинения антирусской печати в Англии, которая старается самым неслыханным извращением дела и обманом представить нашу политику в ложном свете. На самом деле абсолютно не было и речи в каких бы то ни было правительственных кругах о том, чтобы положить конец «новой экономической политике» и вернуться к старой. Вся работа правительства, между прочим, в происходящей сейчас сессии Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, направлена к тому, чтобы то, что называется новой экономической политикой, закрепить законодательно в наибольшей степени для устранения всякой возможности отклонения от нее».

Советские органы государственной безопасности и в дальнейшем применяли административную высылку преступных и контрреволюционных элементов. К такого рода мерам следует отнести, например, очищение в 1923 г. Москвы и других крупных центров РСФСР от паразитических нэпманских и социально опасных элементов. Предлагая осуществить эту меру, председатель ОГПУ Ф. Э. Дзержинский в докладе ЦК РКП (б) 22 октября 1923 г. писал: «Одним из немаловажных факторов, вздувающих цены на фабрикаты, являются злостные спекулянты, которые своей профессией избрали вздувание цен (особенно валюты) и опутывание своими махинациями трестов, кооперации и их работников. Особенно Москва, местонахождение главнейших трестов, Центросоюза и банков, их привлекает к себе. Съезжаются сюда со всех концов СССР. Они овладевают рынками, черной биржей. Метод их действия – подкуп и развращение. Если спросите их, чем они живут, они вам этого не смогут рассказать, но живут они с полным шиком… Это тунеядцы, растлители, пиявки, злостные спекулянты. Они-то развращают, втягивая постепенно и незаметно, наших хозяйственников». В декабре 1923 г. за подписью Ф. Э. Дзержинского появилось такое сообщение «Ко всем гражданам города Москвы»: «Жестокий жилищный кризис в Москве и продолжающееся заполнение Москвы социально опасными элементами поставили перед ОГПУ задачу очищения города Москвы и крупнейших центров РСФСР от той накипи нэпа, которая взамен участия в нормальном товарообороте и производстве взяла на себя паразитическое использование новой экономической политики. Во исполнение указаний правительства и наказа вновь избранному Моссовету об освобождении Москвы от элементов, не занятых никакой общественно полезной работой, ОГПУ в последнее время произведены аресты и высылка социально опасных элементов. Всего по сей день арестовано 916 человек, из коих 532 высланы за пределы Москвы в различные места, а остальные будут высланы в ближайшие дни. По категориям высылаемые делятся: 1) торговцев спиртом – 110 человек; 2) шулеров и аферистов – 156 человек; 3) контрабандистов ценностей, валютчиков и пр. – 120 человек; 4) лиц без определенных занятий, занимающихся ростовщичеством и пр., – 453 человека; 5) торговцев кокаином – 24 человека; 6) содержателей притонов – 53 человека. Итого – 916 человек. ОГПУ предупреждает, что в отношении лиц, не имеющих определенных занятий и прибывших в Москву в целях паразитического существования, будет и впредь применяться высылка в отдаленные места республики… Вместе с тем ОГПУ указывает, что те, кто участвует в нормальном товарообороте и производстве, уплачивая соответствующие налоги и ведя соответствующие законам СССР торговые и производственные дела, могут совершенно спокойно продолжать их, не опасаясь никаких преследований и высылок».

В течение 1922–1925 гг. советский народ добился огромных успехов. Новая экономическая политика создала благоприятные условия для успешной борьбы с капиталистическим сектором народного хозяйства; она укрепила союз рабочего класса с крестьянством и упрочила диктатуру пролетариата. За эти годы советский народ под руководством Коммунистической партии в основном решил задачу восстановления народного хозяйства страны и заложил фундамент для перехода к новому этапу социалистического строительства. Широкие народные массы, в том числе крестьянство, чаяния которого были удовлетворены, еще более сплотились вокруг партии и Советского правительства.

Важнейшее значение для укрепления государства диктатуры пролетариата имела классовая солидарность рабочих и крестьян разных национальностей Советской страны. Пять лет принципы пролетарского интернационализма служили фундаментом, скрепляющим фактическое единство советских социалистических республик.

По инициативе коммунистических организаций разных республик был поставлен вопрос об образовании единого, объединяющего все социалистические государства Союза Советских Социалистических Республик. Этот почин был поддержан республиканскими съездами Советов. Съезд Советов УССР – 13 декабря, Белорусской ССР – 18 декабря, ЗСФСР – 13 декабря и РСФСР – 26 декабря 1922 г. раздельно постановили образовать СССР; 30 декабря 1922 г. созванный в Москве съезд Советов СССР принял Декларацию об образовании СССР. II съезд Советов СССР 31 января 1924 г. утвердил окончательный текст Основного Закона (Конституции) СССР.

Образование СССР внесло четкость во взаимоотношения между отдельными советскими республиками и сыграло огромную роль в деле упрочения социализма в каждой советской республике и во всей Советской стране.

Союз Советских Социалистических Республик становился великой державой, с которой должны были считаться все капиталистические государства мира. В течение 1921–1924 гг. Советское правительство заключило сперва торговые соглашения, а затем (главным образом в 1924 г.) установило нормальные дипломатические отношения с 22 государствами мира, в том числе со всеми, за исключением США, великими державами, заявившими о юридическом признании СССР.

В связи с образованием Союза ССР Советское правительство 15 ноября 1923 г. приняло новое положение, регулирующее работу органов государственной безопасности. Было учреждено единое для всего Советского Союза самостоятельное ведомство охраны государственной безопасности – Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) при Совете Народных Комиссаров СССР. ОГПУ должно было руководить работой ГПУ союзных республик, особых отделов военных округов, органов ГПУ на железнодорожных и водных путях сообщений и их местных органов. В новом Положении об ОГПУ закреплялись правила расследования и рассмотрения дел о контрреволюции, разработанные Советским правительством при переходе к новой экономической политике.

В 1922–1925 гг. антисоветский лагерь в стране стремительно сокращался. Кадетская партия в Советской стране окончательно распалась. За время с 1918 г. до конца 1922 г. развалилась и меньшевистская партия, из которой вышли такие ее представители, как О. А. Ерманский, И. М. Майский, А. А. Трояновский, А. С. Mapтынов, Б. И. Горев, Феликс Кон, Л. М. Хинчук, Н. А. Рожков, М. Г. Рафес, С. Семковский. Член ЦК меньшевистской партии О. А. Ерманский писал: «Мы видели, что находим поддержку главным образом в среде мещанства… Это действовало удручающим образом». Многие из бывших меньшевиков, осознав контрреволюционный характер деятельности своей партии и правильность политической линии Коммунистической партии, вступили в РКП (б).

Вместе с тем не примирившиеся с Советской властью жалкие остатки мелкобуржуазных партий и контрреволюционных организаций уходили в глубокое подполье. Органы государственной безопасности решительно громили охвостье некогда опаснейших антисоветских движений и контрреволюционных организаций. В августе 1922 г. был проведен судебный процесс по делу ряда членов ЦК партии правых эсеров, продолжавших антисоветскую деятельность. Осенью 1922 г. были высланы за границу некоторые меньшевики, занимавшиеся нелегальной деятельностью, в том числе член ЦК партии меньшевиков Дан и другие.

Успехи социалистического строительства в Советском Союзе, правильная политика Коммунистической партии заставили в эти годы некоторых даже наиболее активных представителей контрреволюции отказаться от продолжения борьбы с Советской властью.

В 1922 г. в разных странах Европы стали возникать «Союзы возвращения на Родину» («Совнарод»), деятели которых призывали всех честных людей русской эмиграции, коим были дороги интересы родной страны, возвращаться в Советский Союз и искупить честной работой те преступления, которые они совершили в рядах белогвардейских армий.

Вот одно из опубликованных заявлений, подписанное рядом видных генералов и офицеров белогвардейских армий, находившихся в эмиграции на Балканах:

«К войскам белых армий. Боевые наши соратники! Настоящим обращением мы оповещаем всех вас, что отныне мы признаем в качестве Российского правительства нынешнее Правительство Российской Социалистической Федеративной Советской Республики и готовы перейти на службу в Российскую Рабоче-Крестьянскую Красную Армию. Мы все даем обещание быть лояльными гражданами Советской Республики и честными солдатами ее революционной армии.

Гражданская война и годы эмиграции наглядно показали, что идеология белого движения потерпела полное крушение, потому что по существу своему являлась глубоко антигосударственной и противонародной. Выброшенное в эмиграцию белое движение выродилось в ряд авантюр, лишенных какого бы то ни было идейного содержания. Зародившееся под лозунгом спасения отечества белое движение уже давно является ярко выраженным движением против России.

Особенно показательной и требующей сурового осуждения является деятельность барона Врангеля, для которого несчастное положение беженских масс и бывшей армии является источником власти и который не оставляет попыток возобновить вооруженное нападение на Россию. Врангель не только являет собою угрозу мирной жизни в России, но и торгует русским оружием, носить которое мы почитали своей гордостью. Мы наблюдаем русские войсковые части на службе у государств, не состоящих с Россией ни в союзе, ни в дружественных отношениях. Несомненным преступлением против России является удар по тылу Российской Красной Армии в период наступления ее на поляков, преступным является и постоянная готовность Врангеля к борьбе с Новой Россией на стороне ее врагов. Мы не можем ни сочувствовать, ни нести ответственность за этот авантюризм.

С другой стороны, нужно признать, что пятилетнее существование Советской власти свидетельствует о том, что эта власть признана русским народом и пользуется его всемерной поддержкой. Доходящие до нас из России сведения определенно говорят о том, что наша родина вышла из полосы первоначального революционного хаоса и вступила на путь творческой созидательной работы.

На международной политической арене Советское правительство является единственным защитником интересов России и ее государственного суверенитета…

Мы уверены, что наш пример увлечет за собою всех наших честных боевых соратников. Да здравствует же Революционная Советская Россия, великая наша Родина!

Александр Секретов, генерал-лейтенант, бывший командир Донского конного корпуса. Юрий Гравицкий, генерал-майор, бывший начальник Марковской дивизии Добровольческой армии. Иван Клочков, генерал-майор, бывший командир 2-й бригады 1-й Донской казачьей дивизии. Евгений Зеленин, генерал-майор, помощник начальника Алексеевской пехотной дивизии. Дмитрий Житкевич, полковник, бывший командир Самурского пехотного полка. Вячеслав Оржановский, полковник, причисленный к Генеральному штабу, старший адъютант штаба Корниловской дивизии. Николай Климович, полковник, бывший командир 1-го Сунженско-Владикавказского пластунского батальона. Михаил Лялин, полковник, бывший командир бронепоезда «Единая Россия»».

Движение за возвращение на родину принесло свои плоды. Советское правительство способствовало этому движению, осуществив ряд амнистий (1921–1924 гг.), которые предоставляли возможность бывшим солдатам и офицерам белых армий вернуться в СССР на правах возвращающихся на родину военнопленных. Тысячи солдат и казаков воспользовались этим правом.

Такой же процесс разложения белогвардейского лагеря, раскаяния многих видных деятелей антисоветских движений развивался и внутри СССР.

Один из лидеров антисоветского «Союза возрождения России», бывший член Уфимской директории и ее главнокомандующий генерал В. Г. Болдырев, боровшийся с Советской властью с первых дней Октября, в июне 1923 г., будучи арестованным, обратился во ВЦИК с таким заявлением: «Внимательный анализ пережитых пяти лет революции привел меня к убеждению:

1) что за весь этот период только Советская власть оказалась способной к организационной работе и государственному строительству среди хаоса и анархии, созданных разорительной европейской, а затем внутренней гражданской войнами, и в то же время оказалась властью твердой и устойчивой, опирающейся на рабоче-крестьянское большинство страны;

2) что всякая борьба против Советской власти является безусловно вредной, ведущей лишь к новым испытаниям, дальнейшему экономическому разорению, возможному вмешательству иностранцев и потере всех революционных достижений трудового населения;

3) что всякое вооруженное посягновение извне на Советскую власть, как единственную власть, представляющую современную Россию и выражающую интересы рабочих и крестьян, является посягновением на права и достояние граждан Республики, почему защиту Советской России считаю своей обязанностью.

В связи с изложенным, не считая себя врагом Советской России и желая принять посильное участие в новом ее строительстве, я ходатайствую (в порядке применения амнистии) о прекращении моего дела и об освобождении меня из заключения».

Советское правительство амнистировало Болдырева, и он впоследствии добросовестно служил в советских учреждениях.

Главарь кронштадтского мятежа С. М. Петриченко тоже разочаровался в «прелестях» эмиграции и пожелал вернуться на родину. В письме от 17 ноября 1923 г. он писал: «Скажу вам, что… стихийно на поверхность был выброшен я. Ну, а дальше, уже подхлестываемый стихией и по инерции, я вынужден был продолжать начатое… Не могу сказать, что в то время… я был убежденный в каком-либо направлении и сильной воли человек, а скорее был похож на обывателя с мещанской душой. Поэтому и неудивительно, что я не устоял перед стихией… Очень во многом себя теперь обвиняю, ибо горький опыт заставил меня понять, научиться многому… Жить здесь, слушать эмигрантские сплетни, грызню и т. п. противно стало… И все эти люди присваивают себе право на звания «мозг России», «носители российского общественного идеала», «цвет и гордость русской нации», «поборники свободы» и т. д. Полюбуйтесь, как Вам нравится! Чем не крепкие слова. Одно время и я всем этим интересовался и увлекался, но давно уже разочаровался и бросил всех и все».

Органы борьбы с контрреволюцией бдительно следили за тем, чтобы под маской кающегося грешника в страну не проник активный, неразоружившийся враг. Так был разоблачен казачий полковник М. Н. Гнилорыбов, член руководства савинковского контрреволюционного «Народного союза защиты родины и свободы». Притворившись раскаявшимся, он выразил желание «помочь» казакам, находившимся в эмиграции, возвратиться на родину. Однако ГПУ быстро вывело его на чистую воду. 21 сентября 1922 г. ГПУ опубликовало сообщение, в котором отмечалось, что за последнее время наблюдается усиленная тяга из-за границы в Россию элементов белогвардейщины, которые разочаровались в вооруженной борьбе с Советской властью. Подчеркивая, что Советская власть предоставляет полную возможность вернуться на родину рабочим и крестьянам, которые обманом были вовлечены в гражданскую войну и которых их золотопогонные командиры покинули на чужбине на произвол судьбы, ГПУ в то же время предупреждало: «Но Советская власть не может допустить спекуляции на бедственном положении невольных эмигрантов и политиканства всякого рода авантюристов, которые, под видом забот о томящихся на чужбине, обделывают свои личные темные дела. К числу таких политиканов относится прибывший недавно в Россию Гнилорыбов, который отнюдь не является представителем интернированных казаков, за какового он выдает себя, а наглым авантюристом-самозванцем. Ввиду того, что, направляясь в Советскую Россию, Гнилорыбов обманул наше заграничное представительство, скрыв свое участие в террористической работе против представителей Советской власти, ввиду того, что против Гнилорыбова имеются тяжкие улики, свидетельствующие о его двурушничестве и авантюризме, Госполитуправление нашло необходимым взять под стражу самозваного «представителя казачества»».

Экономическая контрреволюция

С первых же дней образования органов госбезопасности перед ними ставилась задача пресечения особо опасных преступлений в экономической области. Борьба с саботажем, спекуляцией, хищениями и связанными с ними должностными преступлениями всегда была в сфере внимания ВЧК.

21 октября 1919 г. постановлением Совнаркома при ВЧК была образована Особая междуведомственная комиссия (Особмежком) для изучения и выработки мер борьбы с источниками спекуляции и связанными с ней должностными преступлениями. Председателем Особмежкома был назначен Н. В. Крыленко. Тем же постановлением GHK учредил и Особый революционный трибунал при ВЧК для рассмотрения дел о крупных спекуляциях товарами и должностных преступлениях лиц, уличенных в хищениях, подлогах и взяточничестве. Трибунал был наделен исключительными полномочиями; его члены назначались ВЧК и в своих суждениях руководствовались только интересами революции: приговоры трибунала были окончательными и не подлежали обжалованию К При открытии заседания этого Особого революционного трибунала его председатель Ф. Э. Дзержинский так разъяснил характер и его задачи; «Для окончательного торжества Советской власти нужна не только победа на внешних фронтах, но и овладение всем экономическим аппаратом страны, производством, распределением и транспортом. И как раз в этой области классовая борьба проявляется особо опасно… Всем вам известны, например, вопиющие факты существования значительного количества предметов первой необходимости, которые, однако, благодаря спекуляции попадают не в руки трудящихся, а… наших классовых врагов». Для борьбы с этими классовыми врагами, их преступлениями в экономической области и учрежден Особый революционный трибунал при ВЧК. Советской власти, разъяснял Ф. Э. Дзержинский, приходится прибегать к помощи специалистов, среди которых немало людей, всей душой преданных буржуазии. Трибунал при ВЧК будет строго судить таких преступников. «Мы приглашаем… к себе на службу, – сказал Феликс Эдмундович, – но при этом говорим: будьте честными, не вносите в наши ряды развала, и вы будете уравнены со всеми трудящимися. Но горе тем, которые желают возвратить прошлое, мы их будем уничтожать беспощадно, как своих классовых врагов».

Особый революционный трибунал и междуведомственная комиссия при ВЧК, опираясь на широкую поддержку трудящихся (в их составе были представители профессиональных союзов), вели суровую борьбу со спекуляцией, хищениями, взяточничеством и саботажем.

18 марта 1920 г. по декрету ВЦИК была учреждена единая система революционных трибуналов, и поэтому Особый революционный трибунал при ВЧК был ликвидирован. Междуведомственная же комиссия – Особмежком при ВЧК – продолжала свою работу.

С переходом к новой экономической политике, допустившей развитие частного гражданского оборота и свободу торговли, работа органов государственной безопасности в экономической сфере приобрела несколько иной характер. Еще 25 января 1921 г. в составе ВЧК было образовано Экономическое управление, к которому перешли все функции Особмежкома, а затем и выполнение задач по борьбе с экономическим вредительством, саботажем и шпионажем в условиях нэпа.

Первым начальником Экономического управления был прежний председатель Особмежкома Н. В. Крыленко.

В основе саботажа и вредительства в народном хозяйстве в первые годы Советской власти лежала иллюзорная надежда контрреволюционеров на скорое падение рабоче-крестьянской власти и возвращение фабрик и заводов их бывшим владельцам. Политические и хозяйственные объединения крупных промышленников и торговцев («Торгпром» и др.), выброшенные революцией из страны, обосновались за границей и оттуда вели наблюдение за предприятиями в Советской России, чтобы овладеть ими, как только в результате интервенции или внутренних восстаний будет свергнута диктатура пролетариата.

После введения новой экономической политики бывшие собственники предприятий и «Торгпром» поставили перед своими агентами внутри Советской страны новые задачи – содействовать им в получении «своих» предприятий в порядке денационализации или концессии.

Подробности экономического шпионажа и вредительства буржуазных специалистов впервые были открыты в связи с ликвидацией заговора «Петроградской боевой организации». Тогда выяснилось, что еще в ноябре 1918 г. член правления акционерного общества нефтяных предприятий в России «Нобель» Густав Нобель перед отъездом за границу собрал в Петрограде группу ответственных служащих фирмы и, обещая им денежное вознаграждение, просил заботиться о сохранении технического, материального оборудования и сырья бывших предприятий «Нобель», с тем чтобы в момент, когда, как он надеялся, Советская власть будет свергнута, возвратить их акционерному обществу в полной исправности. Он дал также указание, если нужно будет (например, в момент интервенции), принять меры к прекращению работы предприятий, чтобы поставить Советскую власть в тяжелое положение. В 1919 г. в Финляндии образовалась отраслевая, входившая в Торгово-промышленный комитет, нобелевская организация, возглавляемая белогвардейцем – полковником Н. Н. Бунаковым. Эта организация вела экономический шпионаж в Советской стране. Она ежемесячно пересылала в Россию деньги для раздачи старым служащим фирмы «Нобель» и получала от них регулярные отчеты о добыче нефти и о состоянии предприятий. Всего из-за границы поступало около 200 миллионов рублей (в переводе на советские дензнаки) ежемесячно. Главарями нобелевского шпионажа в Советской стране являлись участник заговора «Петроградской боевой организации» профессор М. М. Тихвинский и управляющий Петроградским районным нефтяным комитетом, бывший голландский подданный В. В. Гармсен, в сферу «влияния» которого входил и Баку. В заговоре участвовали: лаборант петроградской конторы «Главнефть» X. Н. Казин (доверенный капиталистов по распределению денег, получаемых из-за границы), член коллегии, начальник технического правления «Главнефти» в Москве В. К. Истомин, председатель «Главнефти» в Петрограде Б. К. Зиновьев и другие лица. Их преступная деятельность продолжалась до середины 1921 г. и была пресечена в связи с ликвидацией заговора «Петроградской боевой организации».

Арестованные были преданы суду Московского революционного трибунала в июле 1922 г. На суде выяснилось, что Гармсен являлся участником «Петроградской боевой организации» и поддерживал связи не только с М. М. Тихвинским, но и с главарем организации В. Н. Таганцевым. Гармсен признал, что передавал сведения о состоянии нефтяной промышленности Таганцеву, а деньги из-за границы получал через Тихвинского и через курьеров из Эстонии и Стокгольма. Другие подсудимые также признали, что получали деньги от бывших владельцев фирмы «Нобель», но оправдывались тем, что рассматривали эти деньги как «пособия» от бывших хозяев. 26 июля 1922 г. Московский революционный трибунал приговорил девять подсудимых по этому делу к разным срокам лишения свободы.

В 1923 г. в Московское государственное политическое управление поступили сведения о дезорганизаторской деятельности ряда ответственных работников Серпуховского государственного текстильного треста. По указанию ГПУ Рабоче-крестьянская инспекция провела документальную ревизию, которая подтвердила, что руководящие работники треста занимаются крупными злоупотреблениями.

Организовавшийся 19 ноября 1921 г. Серпуховский текстильный трест объединял главным образом текстильные фабрики бывшего «Товарищества мануфактуры Коншина». Он, в сущности, был во власти преступных дельцов из числа бывших служащих и совладельцев дореволюционных частных текстильных фирм. Председатель треста В. И. Чердынцев до революции был директором Богородско-Глуховской мануфактуры, заведующий торгово-производственным отделом треста Н. М. Калинин – членом правления «Товарищества мануфактуры Коншина», его помощник С. В. Гольцев – заведующим производственным отделом «Товарищества мануфактуры Коншина», заведующий финансовым отделом М. В. Епанешников – доверенным того же «Товарищества». Преданными служащими прежних владельцев «Товарищества мануфактуры Коншина» были заведующий материальным снабжением треста А. Г. Тебус, заведующий отделом минерального топлива А. Г. Гольштеге, главный бухгалтер московского отделения треста С. Т. Шелягин. К этой группе примыкал и бывший смоленский губернатор К. А. Шумовский, занимавший теперь скромную должность заведующего продовольственным снабжением треста.

При обысках у обвиняемых чекисты нашли «черную бухгалтерию» – разные документы, в том числе протоколы заседаний частных торговых фирм, из коих следовало, что некоторые ответственные руководители Серпуховского государственного треста являются тайными совладельцами существующих в Москве частных фирм.

Вскоре после организации Серпуховского треста по инициативе Н. М. Калинина в Москве образовалось частное торговое товарищество под названием «Первое объединение», в которое вошло несколько нэпманских дельцов. Но главную роль в этом товариществе играли тайные совладельцы фирмы – руководящие работники Серпуховского треста В. И. Чердынцев, Н. М. Калинин и С. В. Гольцев. «Первое объединение» ставило своей целью покупку и оптово-розничную продажу разных товаров, аренду и разработку промышленных предприятий. Но фактически занималось оно главным образом операциями с мануфактурой, которую добывало с помощью различных ухищрений в Серпуховском тресте. Чердынцев, Калинин и Гольцев, как руководящие работники треста, отпускали частному товариществу «Первое объединение» (то есть самим себе) мануфактуру на льготных условиях для реализации на частном рынке. Те же Чердынцев, Калинин и Гольцев при посредстве некоторых других нэпманов образовали еще два частных предприятия: «Московско-Сибирское товарищество» и товарищество «Бета». «Московско-Сибирское товарищество» занялось торговлей между Москвой и Сибирью разными товарами, в том числе и мануфактурой, которую оно закупало опять-таки в Серпуховском тресте. Товарищество «Бета» занималось покупкой и реализацией мануфактуры и поставкой Серпуховскому тресту суровья. Так, три частные фирмы, в которых фактически хозяйничали ответственные служащие государственного Серпуховского треста – Чердынцев, Калинин и Гольцев, – выкачивали большое количество мануфактуры из Серпуховского треста, реализовывали ее на рынке и наживали огромные прибыли. Своими преступными действиями они дезорганизовывали работу государственного треста.

ГПУ раскрыло еще одну сторону преступной деятельности служащих Серпуховского треста. В конце 1921 г. бывшие владельцы «Товарищества мануфактуры Коншина», братья А. Ф. и Ф. Ф. Кнооп, эмигрировавшие из Советской страны, совместно с другими текстильными фабрикантами образовали в Германии объединение – «Висбаденское соглашение» – для продолжения дореволюционной коммерческой деятельности. Фабриканты-белоэмигранты надеялись, что в скором времени (в связи с новой экономической политикой) к ним перейдут «их» прежние предприятия в России. Поэтому они интересовались положением советской текстильной промышленности, состоянием «своих» предприятий. Участники «Висбаденского соглашения» открыли в Берлине контору, во главе которой поставили бывшего директора-распорядителя «Товарищества мануфактуры Коншина» А. А. Ценкера, бежавшего из Москвы. Ценкер энергично взялся за работу, создал шпионскую сеть, в которую вовлек многих бывших служащих коншинских предприятий. Эта сеть была настолько широка, что Серпуховский текстильный трест почти целиком оказался во власти лиц, выполнявших задания «Висбаденского соглашения». Наиболее деятельным агентом Ценкера стал его старый сослуживец, ловкий делец Н. М. Калинин, который наряду со своей коммерческой частнопредпринимательской деятельностью организовал в Серпуховском тресте сбор шпионских сведений для бывших владельцев коншинских предприятий. Он вовлек в это «дело» ряд работников треста, организовывал передачу шпионских сведений за границу и распределял между служащими деньги, присылаемые бывшими хозяевами. Эти деньги получали М. Е. Епанешников, А. Г. Гольштеге, А. Г. Тебус, С. Т. Шелягин, К. А. Шумовский и другие.

Когда после ревизии Серпуховского треста Н. М. Калинин был снят со своего поста, Ценкер договорился о продолжении шпионской деятельности с другими работниками треста. В марте 1923 г. бывший владелец одной из серпуховских фабрик С. С Рябов получил из-за границы от своего брата, члена «Висбаденского соглашения», письмо, в котором находился пакет на имя К. А. Шумовского. В пакете было вложение – 42 фунта английских стерлингов и записка Ценкера о том, что эти деньги предназначаются работникам Серпуховского треста Шумовскому, Гольштеге и работникам московского объединения – В. И. Цилли, главному бухгалтеру П. П. Дунаеву и юрисконсульту А. О. Гетлингу. Спустя несколько недель через того же Рябова Шумовский получил и второе письмо от Ценкера с вложенными в него 30 фунтами стерлингов, которые он также распределил среди служащих Серпуховского треста и его московского объединения.

Так деятельность лиц, наживавшихся на преступных «коммерческих» операциях в Серпуховском тресте, сомкнулась с шпионской работой.

Дело о преступлениях в Серпуховском тресте рассматривалось в Московском революционном трибунале с 28 апреля по 7 мая 1924 г. Чердынцева и Калинина приговорили к расстрелу. (Впоследствии Чердынцев был помилован Президиумом ВЦИК.) Ряд участников преступных операций по расхищению товаров Серпуховского треста были осуждены на 10 лет лишения свободы. Лиц, получавших хозяйские «подачки», приговорили по ст. 68 УК РСФСР к лишению свободы сроком на один год каждого, причем в отношении Шумовского и Дунаева, ввиду их преклонного возраста, и Гетлинга, ввиду болезни, суд нашел возможным считать наказание условным[52].

В 1922–1923 гг. французские капиталисты, члены правления «Платинопромышленной компании», владевшей до революции приисками на Урале, учредили новую фирму – «Эндюстриель де платин» и возбудили ходатайство перед Советским правительством о передаче им прежних предприятий для эксплуатации в порядке концессии. Представитель «Эндюстриель де платин» французский геолог профессор Дюпарк представил Советскому правительству доклад, в котором доказывал «выгодность» для России передачи уральских платиновых приисков в руки компании. Его доклад изобиловал столь подробными и достоверными сведениями о состоянии советской платиновой промышленности, что возник вопрос, откуда Дюпарк получил такие данные.

Вскоре сотрудники ГПУ напали на след того, кто так точно информировал французов. Это был известный на Урале профессор, заведующий геологоразведочной частью треста «Уралплатина» и одновременно председатель научного общества любителей естествознания Модест Клер. Злоупотребив оказанным ему, как ученому, доверием, Клер, являвшийся швейцарским подданным, предложил французской компании свои услуги и содействовал ее представителям во время переговоров о получении концессии. Компания «Эндюстриель де платин» наладила с Клером связь через своего агента полковника Жильбера Сютель-Дюлонга, до первой мировой войны заведовавшего коммерческой частью французских приисков, в то время являвшегося на Урале директором французской миссии Красного Креста по оказанию помощи голодающим. В письме на имя директора компании «Эндюстриель де платин» Брэна разведчик Дюлонг сообщил: «Клер был мне весьма полезен и снабдил меня массой документов (некоторые из них весьма секретны, что могло ему стоить жизни). Он может быть нам полезен и в будущем. Надеюсь, что Париж поблагодарит меня. По мнению Клера, лучше не писать ему непосредственно. Я знаю здесь одного человека, которому можно доверять вполне. Условимся: все письма, которые Вы будете помечать четным числом, будут для Клера, а нечетным – для меня». Обнаруженная ГПУ переписка достаточно красноречиво говорила о преступлениях Клера, который к тому же получил от французских капиталистов за свои «услуги» 2000 франков. Советское правительство отказало французской компании в предоставлении концессии. А Модест Клер был арестован и в феврале 1924 г. осужден за экономический шпионаж на 10 лет лишения свободы.

В апреле 1924 г. экономическим отделом ГПУ УССР было раскрыто дело о контрреволюционном вредительстве на днепровском металлургическом заводе «Югосталь» вблизи Екатеринослава (ныне Днепродзержинский завод).

После разгрома Деникина в 1919 г. правление Южно-Русского днепровского металлургического общества, владевшее указанным заводом, эвакуировалось в Польшу, оставив на заводе своим «уполномоченным» инженера Жарновского. Бывшие владельцы поручили ему «сохранить завод до скорого возвращения правления». Тайно собрав ответственных служащих, Жарновский, ставший главным инженером, сообщил о решении бывшего правления и предложил им, каждому в своей области, выполнять указания бывших владельцев. При этом Жарновский отметил, что «правление» обещало выплачивать всем преданным старослужащим завода вознаграждение.

В конце 1920 г. правление Южно-Русского металлургического общества наладило связь со своими старослужащими и начало присылать им деньги из-за границы. Когда же возникла в 1921 г. надежда на получение завода в концессию, бывший директор правления Макомацкий прислал Жарновскому письмо, в котором сообщил о том, что «правление» решило увеличить жалованье Жарновскому до 1000 франков, главному бухгалтеру завода Николаю Простакову – до 850, заведующему технической бухгалтерией Д. Ф. Храповицкому – до 800, а заведующему прокатным отделением А. В. Шихову – до 500 франков в месяц и ставит перед ними задачу содействовать «правлению» в получении завода в концессию. Нужно было сохранить квалифицированные кадры служащих и рабочих, оборудование и материалы завода, старую документацию. Для выполнения этих заданий на заводе была образована руководящая «тройка» в составе Жарновского, Простакова и Храповицкого. Вскоре, однако, Жарновский выехал в Польшу и не возвратился оттуда. При отъезде Жарновский оставил своим заместителем А. В. Шихова, который вскоре был назначен и главным инженером. К нему перешла руководящая роль во вредительской группе, работа которой принимала все больший размах. По указанию заграничного «правления» вредители производили крупные ремонтные работы, на что расходовали государственные средства, отпущенные на заработную плату рабочим. Ремонт зачастую не соответствовал производственной программе завода и иногда производился за счет тех ресурсов, которые должны были быть направлены на другие предприятия «Югостали». Вредители скрывали от учета имеющиеся на заводе материалы.

Между тем, из-за границы от «правления» поступали деньги для участников вредительской группы. Деньги эти передавал вредителям главным образом коммерческий советник польского консульства в Харькове Ружицкий, в свое время работавший в Южно-Русском металлургическом обществе, а теперь назначенный на службу в польском консульстве. Это был ловкий разведчик, занимавшийся экономическим шпионажем под прикрытием дипломатического паспорта. Он связался сначала с Жарновским, а после его отъезда в Польшу с Простаковым и Шиховым, которые часто выезжали в Харьков по делам службы. Вредители получали деньги от Ружицкого в иностранной валюте или золотом.

Во время расследования выяснилось также, что участники вредительской группы присвоили некоторое количество платины, принадлежавшей ранее бывшим владельцам завода и не сданной советской администрации. (У Храповицкого, например, при обыске обнаружено три фунта платины, присвоили платину также Николай Простаков, Жарновский и другие.)

Характерно, что капиталисты не выплачивали своим агентам полностью назначенного им жалованья. Они обещали произвести окончательный расчет с каждым по истечении года его службы на заводе с момента передачи его Советской властью в концессию.

3 июня 1925 г. в Екатеринославе (ныне Днепропетровск) выездная сессия Верховного суда УССР начала рассмотрение этого дела. Перед судом предстали 19 подсудимых– инженеров, техников и бухгалтеров завода. 18 июня был вынесен приговор.

Верховный суд УССР признал доказанным существование на Днепропетровском заводе контрреволюционной группы, которая в интересах бывших владельцев завода и по их указаниям из-за границы принимала все меры к передаче завода в их распоряжение в порядке концессии и занималась вредительской работой.

Шихов, Храповицкий и Простаков, как руководители преступной группы, были приговорены к высшей мере наказания, но, принимая во внимание «все усиливающуюся мощь советских республик, непоколебимость социалистического хозяйства, а также то обстоятельство, что указанные лица являются жертвами отживающей капиталистической системы», Верховный суд нашел возможным войти с ходатайством в ВУЦИК о смягчении их участи. Это ходатайство было удовлетворено, и наказание осужденным к расстрелу было заменено 10 годами лишения свободы.

Восемь подсудимых были судом оправданы; трое приговорены к условным наказаниям; пять подсудимых, выполнявших вредительские акты и получавших за это вознаграждение от бывших хозяев, осуждены на 5–6 лет лишения свободы каждый.

«Центр действия» перестает действовать

В 1921 г. в Париже несколько «активистов» из числа бежавших из России деятелей задумали создать новый центр для продолжения антисоветской борьбы в условиях новой экономической политики. Это были председатель ликвидированного «Верховного управления Северной области», лидер партии народных социалистов Н. В. Чайковский, кадеты А. В. Карташев, Н. П. Вакар и другие. Они исходили из того, что в России в скором времени должна произойти «национальная революция», которая-де приведет к свержению Советской власти. Для содействия такой «революции» они считали необходимым создать на советской территории подпольные ячейки. Учредители назвали свою организацию «Центром действия», образовали ее руководство в Париже и выработали «Наказ ответственным руководителям центров действия на местах».

В «Наказе» излагались задачи созданной организации: «Пробуждение жизни в существующих в России легальных обществах и организациях, возбуждение в них разного рода общественных вопросов и политическая пропаганда среди селянства, рабочих, красноармейцев и учащейся молодежи…»

Для проведения этой «работы» в России на местах создавались «областные центры действия», которые, в свою очередь, должны были организовать сеть ячеек в разных слоях населения, вовлекая в них «наиболее активных и самоотверженных людей». В ячейках предполагалось собрать те «специальные кадры» из представителей различных политических группировок – от правых кадетов вплоть до народных социалистов, – «которые могут быть использованы непосредственно после свержения Советского правительства в качестве военной и технической силы». «Центр действия» не определял конкретно будущего государственного строя России после свержения Советской власти. Сразу после переворота власть намечалось передать временному органу верховного управления.

Жизнь, однако, показала, что оторвавшиеся от русского народа белоэмигранты строили свои планы на песке. Советский народ поддерживал рабоче-крестьянскую власть, и потуги эмигрантов вызвать новые антисоветские движения оказывались бесплодными.

Разведывательные службы Франции и Польши выразили готовность содействовать «Центру действия», если он будет за это поставлять им шпионские сведения о Советской России. Так возникла неофициальная сторона деятельности «Центра действия» – добывание секретных сведений о военном, политическом и экономическом положении Советской России для разведок Польши и Франции. Особенно отличались в организации шпионской работы Н. П. Вакар, скрывавшийся под кличками Зело, Зелинский, и главный резидент «Центра действия» в Варшаве Б. А. Евреинов – Гусар. Они создали резидентуры в польских пограничных городах Корец и Ровно и превратили «Центр действия» в контору, торгующую шпионскими сведениями.

В апреле 1922 г. Вакар отправился из Польши в «инспекционную» поездку в советский тыл и пробрался в Киев. Разыскав здесь старого товарища по гимназии А. В. Яковлева, Вакар рассказал ему о своем участии в подготовке свержения Советской власти, предложил вступить в «Центр действия» и образовать в Киеве молодежную группу интеллигенции. Задачей этой группы могло бы быть создание вооруженных отрядов, издание и распространение антисоветского пропагандистского журнала, участие в образовании городской думы, которая приступит к работе после переворота, и т. п. Яковлев вначале пытался возражать Вакару, высказывая сомнения в реальности оживления в настоящее время антисоветского движения, но в конце концов согласился организовать группу академической молодежи.

Затем Вакар принялся за организацию в Киеве руководящего «областного центра действия». О своих целях он рассказал старому знакомому, бывшему царскому прокурору Киевской судебной палаты С. М. Чебакову, служившему теперь в земельном отделе коммунхоза. Вакар просил его собрать видных и верных людей и обещал выступить перед ними с докладом о деятельности парижского «Центра действия». Через несколько дней на квартире бывшего товарища министра просвещения при Временном правительстве и министра просвещения при гетманщине профессора Киевского института народного хозяйства, в прошлом члена ЦК кадетской партии Н. П. Василенко состоялось нелегальное собрание. Помимо С. М. Чебакова и хозяина квартиры на этом собрании были: брат хозяина, бывший видный меньшевик К. П, Василенко; работавший в губернском статистическом бюро профессор П. П. Смирнов; бывший кадет адвокат Л. Э. Чолганский. Заседание длилось с перерывами три дня. Главным докладчиком был Вакар. Характеризуя международное и внутреннее положение страны, он утверждал, что в России вот-вот произойдет переворот, к которому призывал подготовиться, чтобы взять власть в свои руки, и предложил образовать в Киеве руководящий «областной центр действия». Доклад Вакара вызвал критику. Собравшиеся указывали, что лидеры «Центра действия» в Париже не знают русской действительности, что их надежды на насильственный переворот в России иллюзорны и необоснованны. Профессора указывали, что сейчас в связи с новой экономической политикой положение в стране стабилизируется и должно постепенно измениться в сторону все большей «демократизации общественной жизни» (так они именовали возрождение капитализма и буржуазной демократии). В сущности, они высказали взгляды, близкие к «сменовеховским». Все же они согласились создать в Киеве «областной центр действия» для сплочения своих сил и участвовать в издании и распространении нелегального журнала под названием «Новь».

Вакар доверительно рассказал Чебакову о том, что в Киеве существует тайная техническая «линия связи», через которую «областной центр действия» сумеет вести переписку, пересылать материалы и получать издаваемый за границей нелегальный журнал. Он познакомил Чебакова с заведующим «линией связи» Б. Ю. Павловским и рекомендовал ему в целях конспирации переписку «областного центра действия» с Парижем вести за подписью «Катя». Закончив организационную работу в Киеве, совершив с этой же целью поездку в Москву, Вакар отбыл за границу.

Вначале деятельность подпольных групп, созданных Вакаром в Киеве, протекала оживленно. Собирался «областной центр действия», его члены рассуждали о будущем устройстве России, разрешали текущие дела. Чебаков через «линию связи» передавал в Париж материалы для журнала «Новь». Сообщения «областного центра действия», которые обычно в форме «дружеских писем» писал К. Василенко, также направлялись в Париж, а оттуда поступали указания.

В течение августа – ноября 1922 г. из-за кордона было доставлено некоторое количество экземпляров двух изданных номеров журнала «Новь» для распространения. Этот журнал представлял собой набор злобных антисоветских «сочинений» и свидетельствовал о полном незнакомстве эмигрантских редакторов с жизнью Советской страны. Лишь две статьи киевлянина Б. Н. Толпыги, статья, подписанная псевдонимом «Юрист» (впоследствии было установлено, что автором ее являлся некто Вельмин), и статья, написанная К. Василенко, были близки по мысли киевским членам организации. В статьях «К кризису идеологии» и «Опыт подведения итогов» Толпыга утверждал, будто в России нарождается новое антисоветское движение, которое базируется на известной социально-экономической почве, создаваемой нэпом. Автор призывал использовать возможности нэпа для идеологической борьбы с коммунизмом путем поддержки оппозиционных настроений, деловой, легальной критики отдельных мероприятий Советской власти на заседаниях научных обществ, профессиональных союзов, в специальной прессе, путем завоевания советского административного аппарата при помощи «спецов», соответствующей работы в кооперации, высшей школе и т. д.

Признаки жизни проявляла и молодежная группа. Яковлев вовлек в нее ассистента Института народного хозяйства Л. М. Венгерова, преподавателя того же института П. С. Тартаковского. В эту же группу вошел и скрывшийся позднее от суда Г. Швайковский. Участники молодежной группы вели бесплодные разговоры о создании ячеек среди студенчества. Яковлев несколько раз обращался к представителю «областного центра действия» профессору Смирнову, предлагая свои услуги для работы в журнале «Новь», но «старшие» отказывались от сотрудничества с «молодыми», считая Яковлева легкомысленным, увлекающимся человеком.

Как-то летом Яковлев через Г. Швайковского познакомился с военным работником, помощником начальника 1-го отделения штаба Киевского военного округа С. П. Единевским. Помня задание Вакара о создании подпольных вооруженных отрядов, Яковлев предложил Единевскому взяться за эту работу. Единевский отказался, заявив, что не имеет знакомых, которые согласились бы вступить в отряд. Но при следующих встречах Единевский предложил Яковлеву секретные военные документы, которые могут быть полезными «Центру действия». Получив эти документы, Яковлев поспешил к профессору Смирнову и дал их ему для использования «областным центром действия». Смирнов передал документы Чебакову, а тот – заведующему «линией связи» Павловскому. Последний поручил курьеру «линии связи» М. А. Онищенко-Павлюку (Молодому) отвезти документы в Полонное и передать за границу, что последний и выполнил. Документы попали в главный штаб польской армии.

Так и «старшие» и «младшие» участники киевской группы скатились в общее русло шпионской деятельности «Центра действия».

Наиболее важной частью подпольной организации в Киеве являлась тщательно оберегаемая «линия связи», созданная в марте 1921 г., еще до возникновения «областного центра действия»[53]. Сначала в ней работали связистками сестры Куцеваловы – Леонида (Пианистка) и Зинаида (Гимназистка), вовлеченные в преступную работу братом, бывшим капитаном деникинской армии Бонифацием Куцеваловым, резидентом шпионской организации в польском местечке Корец. Сестры Куцеваловы принимали курьеров, приезжавших из-за границы, получали от них материалы и деньги, имели шифры и передавали за границу шпионские сведения. Активнейшим курьером начиная с 1921 г. являлся бывший деникинский доброволец Онищенко-Павлюк. Он неоднократно с помощью польских разведывательных органов пробирался из Польши в Киев и обратно, перевозил материалы и деньги, связывался с заведующими «линией связи», а также выполнял задания по сбору шпионских сведений для польских властей.

С апреля 1922 г. заведующим «линией связи» в Киеве стал бывший подполковник генерального штаба царской армии и опытный разведчик Б. Ю. Павловский, носивший клички Варин и Мухин. Он поселился на квартире Варвары Виноградовой, которую постепенно вовлек в свою работу. Павловский наладил связи с заграницей через жителей Новоград-Волынска и местечка Полонное, профессиональных контрабандисток О. Кереш и Шарвар, и использовал в качестве курьеров незаметных лиц, женщин и родственников разведчиков, в том числе сестру и мать резидента шпионской организации в польском местечке Корец бывшего офицера Д. Капоцинского (Орленка) – Анну и Марию Капоцинских. Пожилая женщина, Мария Капоцинская по задапию шпионов нелегально переходила границу, переносила шпионские материалы, которые тщательно заклеивались в жестяные коробки или в чемодан с двойным дном.

После смерти Павловского в декабре 1922 г. «линией связи» стала заведовать В. В. Виноградова, под кличкой Соломон.

В мае – июне 1923 г. главный резидент «Центра действия» Б. А. Евреинов (Гусар) сообщил из-за границы по «линии связи» в Киев, что парижский «Центр действия» распался и что он, Евреинов, выехал в Прагу и ведет переговоры об издании нового журнала, в котором предлагает участвовать и киевским «активистам». Получив это письмо, Чебаков возмутился. Он считал, что еще можно было «действовать», когда во главе организации стояли такие хорошо известные в антисоветской среде лица, как Чайковский. Но после того, как «Центр действия» распался, не могло быть и речи об участии киевских «активистов» в новом предприятии Гусара.

В июле 1923 г. работники Киевского отдела Государственного политического управления, давно уже напавшие на след организации и наблюдавшие за нею, арестовали всех наличных участников старшей и молодежной групп и «линии связи» «Центра действия». Наиболее дальновидные члены этой организации уже поняли беспочвенность надежд на переворот. Большинство арестованных признали свою вину. По окончании расследования суду были преданы 18 человек, из них несколько профессоров и преподавателей высших учебных заведений. Дело это рассматривалось в марте – апреле 1924 г. в Киевском губернском суде.

Процесс вызвал широкие отклики в стране и за рубежом. Белоэмигрантские круги подняли кампанию по поводу «притеснений» интеллигенции и профессуры в Советском Союзе. Президент Франции Пуанкаре, известный своей ненавистью к революции, решил даже вмешаться в ход судебного процесса. В телеграмме на имя народного комиссара иностранных дел 7 апреля 1924 г. он выражал опасение, что профессорам, потеря которых «болезненно ощущалась бы как сокращение мирового интеллектуального достояния», может быть вынесен смертный приговор. Телеграмма Пуанкаре вызвала негодование широкой советской общественности. Даже подсудимые выступили с публичным заявлением, отвергая вмешательство иностранцев.

Генеральный прокурор Украинской Советской Социалистической Республики Н. А. Скрыпник заявил: «С глубоким негодованием отвергаем мы какое бы то ни было право Пуанкаре на моральные сентенции. Не Пуанкаре, у которого руки в крови рабочих, протестовать против высшей меры наказания, применяемой к шпионам. Разве во Франции не продолжается действие военно-исключительного положения, по которому шпионы приговариваются к высшей мере наказания? Разве французский буржуазный суд перестал быть классовым, пристрастным? Разве по подозрению в большевизме сотни и тысячи французских солдат не заключены в тюрьмы?.. С глубоким возмущением и омерзением надо отнестись к лицемерному заявлению Пуанкаре в пользу польско-французских шпионов. Из 18 обвиняемых но делу «Центра действия» лишь 3 принадлежат к профессуре. Это десятистепенные величины из цеха ученых».

8 апреля 1924 г. Киевский губернский суд вынес приговор, по которому четырех обвиняемых приговорил к условному наказанию; Леониду и Зинаиду Куцеваловых – к 5 годам лишения свободы; шпионку Анну Капоцинскую – к 7 годам лишения свободы; профессора Н. П. Василенко, К. П. Василенко, Б. Н. Толиыгу, адвоката Л. Э. Чолганского, профессора П. П. Смирнова и шпиона М. А. Онищенко-Павлюка – к 10 годам лишения свободы; изменника С. П. Единевского, бывшего царского прокурора С. М. Чебакова, А. Я. Яковлева и заведующую шпионской «линией связи» В. В. Виноградову – к высшей мере наказания – расстрелу.

16 мая 1924 г. Президиум Всеукраинского Центрального Исполнительного Комитета, рассмотрев ходатайство осужденных о помиловании, вынес решение: «…установив, что контрреволюционная организация «Киевского областного центра действия» при всей контрреволюционности стремлений инициаторов и руководителей его была лишь бессильной и беспочвенной попыткой представителей старой буржуазии к восстановлению капиталистического строя; что попытка эта была заранее осуждена на полную бесплодность ввиду враждебного отношения к ней со стороны широких масс рабочего класса, крестьянства, а также украинской и русской интеллигенции, что выразилось в широких демонстрациях и массовых собраниях трудящихся; что государственная измена и шпионаж… на деле существенного вреда не принесли… а потому, принимая во внимание действительное и чистосердечное раскаяние принесших просьбу о помиловании, Всеукраинский Исполнительный Комитет постановляет… заменить установленную утвержденным Верховным судом УССР приговором Киевского губернского суда высшую меру наказания в отношении осужденных Чебакова Сергея, Единевского Сергея, Яковлева Алексея и Виноградовой Варвары – 10 годами лишения свободы со строгой изоляцией и поражением прав сроком на 5 лет каждого. В отношении Куцеваловой Леониды, Куцеваловой Зинаиды, Капоцинской Анны, Василенко Николая, Толпыги Бориса, Чолганского Леонтия, Смирнова Павла, Онищенко-Павлюка Михаила, осужденных к разным срокам лишения свободы, срок наказания сократить наполовину».

Кроме «Киевского областного центра действия» органы ГПУ ликвидировали также немногочисленные кадры «Центра действия» в других городах России, в том числе в Москве. Попытка контрреволюции создать новый «центр» борьбы против Советской власти провалилась.

Базаровско-незнамовская авантюра

В 1922 г. органами ГПУ была раскрыта кулацкая контрреволюционная группа в Сибири, пытавшаяся организовать вооруженное выступление против Советской власти. Эта кулацкая организация, имевшая ячейки в ряде районов Западной Сибири и на Урале, образовалась в результате объединения двух ранее существовавших отдельно антисоветских групп, возглавлявшихся Базаровым и Незнамовым.

Базаровскую подпольную группу создал в 1920 г. бывший старший урядник Оренбургского казачьего войска И. Д. Жвалов. В декабре 1919 г., когда войска Колчака, в которых он служил, были разгромлены, Жвалов, укрывшись в Красноярске, изготовил себе фальшивые документы на имя А. Ф. Базарова. В 1920 г. он под этим именем проник в Коммунистическую партию и служил в железнодорожной рабоче-крестьянской инспекции. В августе 1920 г. Базаров сколотил в Барабинске небольшую группу единомышленников, среди которых выделялись дьякон Дудин, Пономарев, домовладелец Сметанин и работавший ревизором телеграфа на железной дороге сын псаломщика Архаров. Эта группа создавала антисоветские ячейки в учреждениях, на предприятиях города и в окружающих селах.

В 1921 г., передав руководство барабинской ячейкой Дудину, Базаров переехал в Тюмень, где развернул контрреволюционную работу в более крупных масштабах. К моменту наибольшего развития базаровская организация имела ячейки в Тюмени, Барабинске, Омске, Посаде Троицком, Петропавловске, Кургане, Боровом, Павлодаре, Заводоуковском и ряде сел. Базаров создал военный комитет из бывших офицеров для подготовки вооруженного восстания; железнодорожный комитет – из служащих на транспорте – для сбора сведений о железнодорожных маршрутах и для участия в предполагаемом восстании; гражданский комитет.

Основной идеей базаровской кулацкой организации было образование Сибирской автономной крестьянской республики. Как и другие главари кулацких движений, возникавших в 1921 г., Базаров противопоставлял «крестьянские советы» Советам рабочих и крестьянских депутатов. Базаровский лозунг «Автономия Сибири» служил прикрытием действительной цели контрреволюционной организации – свержения диктатуры пролетариата.

Руководителем незнамовской антисоветской группы являлся один из участников ишимско-петропавловского восстания 1921 г., бывший казачий офицер штабс-капитан А. А. Карасевич. После разгрома армии Колчака, в которой он служил подъесаулом, Карасевич занимался некоторое время подпольной антисоветской работой, а затем состоял па советской службе в Петропавловске. В феврале 1921 г., когда повстанческий отряд, руководимый «главнокомандующим» полковником Кудрявцевым, занял Петропавловск, Карасевич примкнул к нему и был назначен «помощником главнокомандующего». Затем Карасевич получил от Кудрявцева задание сформировать «независимый особый добровольческий отряд» под названием «отряд атамана Незнамова» и начать вооруженную борьбу в тылу советских войск. В г. Барабинске он встретился с эсером А. Окуличем, раньше работавшим информатором при штабе полковника Кудрявцева, и с его помощью приступил к выполнению задания, к формированию вооруженного отряда. Это дело Карасевич поставил на широкую ногу: создал штаб-квартиру в Каинске, «штабы пополнения», контрразведку. «Командующий отрядом атаман Незнамов» (в других случаях он выступал как генерал Белов, доктор Грибоедов, Баратов и т. д.) письменными приказами назначал своих сообщников на различные посты, выдавал назначенным лицам мандаты с печатью. Члены организации Карасевича вербовали сообщников главным образом среди кулаков и духовенства окрестных сел. В организацию вошли священник церкви села Булатова Павел Чемоданов, священник Гусев и другие. Предполагалось, что восстание начнут крестьяне, а созданные Карасевичем (Незнамовым) «штабы пополнения» вольются в движение и придадут ему военный характер.

В декабре 1921 г. руководитель барабинской ячейки базаровской группы Дудин информировал Базарова о том, что в Каннском районе действует антисоветская группа Незнамова, «крупного деятеля» петропавловского восстания. В январе 1922 г. Базаров приехал в Барабинск и встретился с членом руководства незнамовской группы эсером Островским.

Они договорились о совместной работе обеих групп и в дальнейшем действовали сообща.

Вскоре «атаман Незнамов» назначил вооруженное выступление против Советской власти. Выступление должно было начаться 20 июня 1922 г. в селе Гутове, где находился советский кавалерийский отряд численностью в 65–70 человек. Местному кулаку, на квартире которого жил командир отряда, было поручено убить командира, а кулацкой повстанческой ячейке – разбить отряд, оставшийся без начальника. После расправы с кавалерийским отрядом один из заговорщиков, бывший офицер Михалевский, должен был произвести спешную мобилизацию окрестных крестьян и явиться на помощь повстанцам, действующим под командованием «атамана Незнамова», для занятия Каинска. Одновременно с выступлением в Каинске намечалось взятие Барабинска. Затем объединившиеся повстанческие отряды, пополнившись за счет мобилизации населения, должны были начать военные действия в сторону Новониколаевска (Новосибирска), Омска, Томска.

Выполняя этот план, вожаки незнамовской группы развернули работу. Всем своим сообщникам Незнамов выдал мандаты о назначении на ответственные должности. Сын владельца мыловаренного завода М. А. Матюшкин был назначен «начальником северного партизанского отряда», бывший псаломщик М. С. Гаркуша – «начальником штаба каинской группы», бывший офицер С. С. Иванов-Боярский – «адъютантом атамана Незнамова», бывший чиновник военного времени М. И. Хухарев – «начальником штаба пополнения в Новониколаевской губернии и комендантом г. Новониколаевска», кулак Иван Гилев – «начальником района Булатовской волости» и т. д. Рядовым участникам заговора было приказано явиться в назначенный час с оружием в руках на Громов-скую заимку, где будет находиться штаб организации.

Узнав о том, что Незнамов назначил вооруженное выступление, Жвалов (Базаров) выехал в Барабинск для переговоров с Незнамовым. Но они не состоялись. В назначенный день, 20 июня 1922 г., в условном месте собралась группа кулаков. Их было так мало, что о вооруженном выступлении не могло быть и речи. Как отмечается в обвинительном заключении, «выступление не увенчалось даже частичным успехом, исключительно благодаря тому, что вовлеченные случайно в организацию середняцкие элементы в самый решительный момент поняли, что свержение рабоче-крестьянской власти противоречит их насущным интересам, и на открытый конфликт с Советской властью… не пошли».

Провал базаровско-незнамовской антисоветской затеи характеризует то новое положение, которое создалось в деревне после введения новой экономической политики. Середняцкие массы, которые еще недавно находились под влиянием кулачества, теперь безвозвратно отходили от кулаков. После провала вооруженного выступления Карасевич (Незнамов) скрылся, но в июле 1922 г. был задержан в Коканде вместе со своим сообщником Матюшкиным.

По делу базаровско-незнамовской организации было арестовано в Новониколаевской и Омской губерниях около 200 человек. 95 активных участников заговора вместе с Жваловым (Базаровым) и Карасевичем (Незнамовым) предали суду, среди них 25 кулаков и бывших землевладельцев, 21 офицер, 9 священников и дьяконов, 7 представителей сельской интеллигенции, кроме того, незначительное число служащих и крестьян. Эти данные ясно показывают, на кого опирались заговорщики.

Судебный процесс состоялся 21 апреля– 18 мая 1923 г. в Новониколаевском губернском суде под председательством С. Чудновского, при участии прокурора Сибири П. Алимова и защиты. 20 подсудимых были оправданы, 12 освобождены от наказания по амнистии, остальные приговорены к разным срокам заключения – от 1 года до 10 лет, главари организации, некоторые кулаки и активисты были приговорены к расстрелу.

Разгром басмачества

Еще в 1921 г. басмаческое движение в Туркестане начало спадать. Во главе басмачей Ферганы в то время стоял один из наиболее непримиримых и вероломных вожаков, Курширмат, получивший поддержку от низложенного бухарского эмира Сеид-Алим-хана и англичан. Действовали в этом районе также отряды киргизского курбаши Муэтдина, банда Исраила и другие. Они совершали внезапные налеты, непрерывно меняли стоянки, имели хорошую разведку. Поэтому борьба с ними была весьма трудной. Снова встал вопрос о создании воинских частей, знакомых с условиями быта и языком коренного населения.

В апреле 1921 г. на советскую сторону перешел один из вожаков басмачей, Джаны-бек, из отряда которого был сформирован территориальный конный полк. Учитывая прошлые уроки измены перешедших на советскую сторону басмачей, советское военное командование действовало теперь осмотрительнее.

Летом 1921 г. мирные переговоры начал Курширмат. Вел он их уклончиво. 12 сентября Курширмату было предъявлено ультимативное требование сдать оружие. Он снова уклонился от прямого ответа. И тогда части Красной Армии начали наступление против его отрядов в Маргеланском районе. Курширмат скрылся в камышах Сырдарьи.

Так же вел себя и киргизский вожак Муэтдин. Он бесконечно вилял во время переговоров с советским военным командованием. Части Красной Армии выступили и против него. Муэтдин оказал упорное сопротивление, но, будучи не в силах выдержать боя, скрылся в горах. В ноябре 1921 г. Курширмат передал командование отрядами Муэтдину, а сам ушел в Восточную Бухару, откуда перебрался в Афганистан.

Зловещую роль в туркестанских событиях сыграл Энвер-паша, зять турецкого султана, бывший военный министр Турции. Этот ловкий авантюрист выдавал себя за представителя турецкого национально-освободительного движения. В 1920 г. он прибыл в Москву, оттуда выехал в Баку на съезд народов Востока, где произносил псевдореволюционные речи. В конце 1920 г. Энвер-паша появился на туркестанской земле. Здесь он развернул свою деятельность как глашатай пантюркизма и панисламизма. Он бредил идеей создания «Великого мусульманского государства» в составе Турции, Персии, Бухары, Хивы, Афганистана и советских территорий Средней Азии, был связан с афганскими реакционными кругами и английской разведкой.

Сеид Мир Мухаммед Алим-хан (1880–1944) – последний, 12-й, эмир Бухарского эмирата

Проинструктированные Энвером, деятели буржуазно-националистического движения Туркестанского края Джанузаков и Абду-рашитов создали по его указаниям тайный антисоветский «Комитет национального объединения». Главными деятелями «Комитета» стали ташкентский муфтий[54] Садретдин-ходжа Шарифходжаев, Гариф Каримов, Юсуп-бек Курбанов, Мухамедяр Мухамед Умаров, Рустамбек Ниязбеков и Абдулладжан Зия Мухамедов. Эта строго конспиративная организация (при вступлении в нее приносилась присяга на Коране и пистолете) строилась по принципу «троек» (каждый ее член должен был завербовать троих) и быстро распространяла свое влияние по Туркестану.

«Комитет национального объединения» был раскрыт чекистами и частично ликвидирован весною 1921 г. благодаря бдительности семнадцатилетнего сотрудника аулие-атинской уездно-городской чрезвычайной комиссии коммуниста Хамида Расулькариева, которого пытался завербовать руководитель местной организации «Комитета национального объединения» торговец Шукур Мухамедов. Чекист сообщил о предложении Мухамедова в ЧК и по ее указанию «согласился» вступить в организацию. В течение нескольких месяцев Хамид Расулькариев «работал» в контрреволюционной организации, выведывая ее замыслы.

В марте 1921 г. ташкентский муфтий Шарифходжаев, как руководитель «Комитета национального объединения», написал письма английскому и японскому консулам в Кульдже с просьбой об усилении помощи басмачам (оружием и другими средствами). Эти письма в Кульджу должны были доставить члены организации Каримов и Курбанов. Когда эти лица по пути приехали в Аулие-Ату (ныне Джамбул), Шукур Мухамедов поручил Хамиду Расулькариеву, как «члену организации», помочь приехавшим беспрепятственно перебраться через границу. Молодой чекист согласился сопровождать посланцев «Комитета национального объединения», выехал с ними на лошадях, избрав путь мимо здания Чрезвычайной комиссии. У этого здания он остановился, арестовал посланцев «Комитета» и сдал их в ЧК вместе с письмами.

«Комитет национального объединения» и после этого частичного провала продолжал подрывную антисоветскую деятельность.

Осенью 1921 г. Энвер-паша прибыл в Бухару. Он предложил бухарскому советскому руководству услуги в качестве инструктора по формированию национальных частей Красной Армии. Получив такой пост и хорошо изучив обстановку, Энвер-паша бежал из Старой Бухары в Восточную, к Данияр-беку, бывшему командующему национальным отрядом армии Бухарского советского правительства, изменившему Советской власти.

В конце 1921 г. Энвер-паша стал «главнокомандующим вооруженными силами ислама и наместником эмира Бухарского» (на серебряной печати, заказанной Энвером, была выгравирована надпись: «Верховный главнокомандующий войсками ислама, зять Халифа и наместника Магомета»). При содействии «Комитета национального объединения» Энвер-паша заключил соглашение с Курширматом, с главарем хорезмских басмачей Джунаид-ханом, другими басмачами и координировал их действия против Красной Армии. Энвер занял почти всю территорию Восточной Бухары, окружил Душанбе и после двухмесячной осады занял его.

4 августа вблизи афганской границы во время стычки с отрядом 8-й советской кавалерийской бригады Энвер-паша был убит. Командование басмачами перешло к Данияр-беку, который также вскоре был убит. Басмаческое движение пошло на спад и в Бухаре. В 1922 г. чекисты ликвидировали организации «Комитета национального объединения».

Ликвидация басмачества в Туркестане была осуществлена благодаря успехам новой экономической политики. Хозяйственно-политические мероприятия здесь строились на внимательном учете национальных особенностей коренного населения, решительной борьбе с остатками колонизаторских пережитков, привлечении к советской работе и к борьбе с басмачами значительных слоев местного населения. Одним из важных документов, определявших линию Коммунистической партии в этих вопросах, явилось циркулярное письмо ЦК РКП (б) от 11 января 1922 г. Коммунистической партии Туркестана. «Вы должны отдавать себе ясный отчет в том, – указывалось в этом документе, – что полное изживание колонизаторского уклона (который есть прямая измена коммунизму и бесстыдное надругательство над принципами III Интернационала) должно быть и может быть достигнуто сравнительно в наименьший срок и является основой оздоровления национальных отношений и роста доверия трудящихся масс местных наций к Коммунистической партии и Советской власти».

В письме особо подчеркивалось значение новой экономической политики для ликвидации басмаческого движения. «Органы Советского государства, – говорилось в письме, – применяясь к законам рынка, должны экономически связаться с мелкими производителями и, дав им выход, избавляющий их от капиталистической кабалы, найти в них прочную политическую опору, обеспечить в них верных и убежденных союзников партии пролетариата. В частности, новая хозяйственная политика, дополненная усиленной политработой среди узбеков, поможет в Фергане окончательно вырвать почву из-под ног басмачества, являющегося теперь одним из важных факторов хозяйственного разложения».

Соблюдение этих указаний ЦК РКП(б), исполнение их сыграли решающую роль в ликвидации басмачества.

10 июня 1922 г. против Муэтдина были начаты военные действия, которые вызвали волну сдачи частям Красной Армии как отдельных басмачей, так и целых их групп. В течение 1922 г. на сторону Советской власти перешли 137 курбашей и 2420 рядовых басмачей, сдавших оружие. Муэтдин был взят в плен и предан суду.

В сентябре 1922 г. Военно-революционный трибунал Туркестанского фронта под председательством П. А. Камерона при огромном стечении населения рассмотрел дело о злодеяниях Муэтдина и семи его ближайших сообщников. Присутствующий на суде участник борьбы против басмачей Ф. П. Шацилло написал в свое время репортаж, который ярко отражает перемену отношения местного населения к преступлениям басмачей:

«Громадный двор мечети Азрет в городе Оше. Тысячная толпа. Здесь и местные жители, здесь и приехавшие за сотни верст любопытные и делегаты; каждый стремится пробраться вперед и увидеть, хоть на один момент, скамью подсудимых, на которой сидит царек Ошского района Муэтдин, или, как он именовал себя, Эмир-ляшкар-баши Муэтдин-катта-бек Усман Алиев, что в переводе значит: верховный главнокомандующий, непобедимый Муэтдин, большой господин Усман Алиев.

Вокруг Муэтдина – ближайшие помощники его. Здесь и известный палач Камчи Темирбаев…

Несколько дней тянулись свидетельские показания. Свидетели – живые страницы жуткой летописи о кровавом разгуле. Вот толстый арбакеш. Он вез, под охраной 45 красноармейцев, транспорт.

– В транспорте, – рассказывает он, – было до шестидесяти человек граждан; среди них были женщины и дети. По нашим законам беременная женщина считается святой. Но для Муэтдина нет ничего святого – он уничтожал всех. Беременным женщинам вскрывали животы, выбрасывали плод и набивали животы соломой. Детям разбивали головы о колеса арб или устраивали из них козлодранье, и они разрывались на части. Красноармейцев сжигали на костре…

Появляются новые свидетели, и все твердят одно: если власть не расстреляет бандита, они покинут свои места и уйдут в Мекку. Десятками поступают приговоры от населения…

Долгими, несмолкаемыми аплодисментами встречается речь обвинителя, требующего расстрела для Муэтдина и его приближенных. Протестующие крики и угрозы несутся по адресу защитника, просящего о снисхождении. Защитник теряется.

Приговор мог быть только один.

Муэтдин и семь его помощников приговорены к расстрелу».

Туркестанскими военно-революционными трибуналами в декабре 1922 г. были рассмотрены дела главаря узбекских басмачей Рахманкула и десяти его сподвижников, орудовавших в районе Старого Кокавда, а также крупной банды басмачей (54 человека) Маргеланского уезда. Главари были расстреляны, активные участники преступлений осуждены к лишению свободы на разные сроки, а дехкане, вовлеченные по несознательности в банды, освобождены от наказания.

Большое значение в деле ликвидации басмачества имела правильная национальная и хозяйственная политика Советской власти. В 1923 г. в Фергану было завезено большое количество хлеба, необходимого дехканам для перехода от посева пшеницы к посеву хлопка; много промышленных товаров; выданы семенные и денежные ссуды; отпущены значительные средства на ирригацию. Дехкане принялись за восстановление разоренного хозяйства. В конце 1924 г. в Туркестанском крае были образованы Киргизская и Казахская автономные, Узбекская и Туркменская союзные республики. Местное население все более вовлекалось в управление страной. Дальнейшие экономические и политические мероприятия Советского правительства, особенно индустриализация, постепенно превратили среднеазиатские советские республики в цветущие районы. Эти республики явились примером для других районов и народов Востока.

Но некоторые басмачи еще долго продолжали свои разбойничьи похождения. Один из курбашей Маргеланского района, Умар Али, в «наказание» за то, что дехкане посеяли хлопок, вырезал в одном кишлаке 54 человека, пригрозив в случае повторения посева хлопка «построить священный курган из голов жителей». Борьба басмачей против Советской власти превращалась в борьбу против всего трудового народа. Басмачи теряли связи с населением. Они не могли уже скрываться в кишлаках и окончательно превратились в разбойников, нарушающих мирную жизнь страны.

В одном из обнаруженных в Национальном архиве Индии секретных докладов английской разведки 1923 г. сообщалось, что «общее впечатление таково, что… мало вероятны попытки свергнуть в скором времени большевиков в Туркестане». Разведчики отмечали, что «население Бухары в целом мало питает симпатий к старому эмирскому режиму»; что здесь происходили массовые антибританские демонстрации; «в небольшом городке – Керки – один из наших информаторов слышал, как школьники пели: мы никогда не покоримся англичанам и не отдадим им нашей страны».

В 1923 г. Маргеланский, Андижанский, Кокандский, Наманганский районы Ферганы были очищены от банд. Сдались и были захвачены в плен такие крупные главари басмачей, как Баястан, Исламкуль, Аман-Палван, Казак-Бай и другие. Они были преданы суду. Военно-революционный трибунал приговорил Аман-Палвана и его помощника Хаким-бая Авибаева к расстрелу.

За девять месяцев 1923 г. басмачи Ферганы потеряли 320 курбашей и около 3200 басмачей, из них добровольно сдались 175 кур-башей и 1477 басмачей.

Были ликвидированы и другие очаги басмачества в Средней Азии, в частности в районе Локайя (входившем ранее в Восточную Бухару). Здесь на смену Энвер-паше пришел снова Ибрагим-бек, назначенный бухарским эмиром «главнокомандующим войсками ислама».

В районе г. Куляб весной 1923 г. появился новый авантюрист – турецкий офицер Селим-паша, принявший под свое командование остатки энверовских банд в районе левобережья реки Вахш. Селим-паша заключил соглашение о совместных действиях с Ибрагим-беком, установил связи с ферганскими басмачами и начал военные действия. Ему удалось осадить и занять г. Куляб, но его оттуда выбили, и он вынужден был перейти на правый берег реки Вахш. В мае 1923 г. части Красной Армии принудили Селим-пашу бежать в Афганистан. После этого были разгромлены и банды Ибрагим-бека, который, однако, еще долго скрывался в малодоступных горных районах Таджикистана. В 1926 г. бандам Ибрагим-бека было нанесено решительное поражение. В июне 1926 г. он также бежал в Афганистан[55].

Авантюра грузинских «паритетчиков»

25 февраля 1921 г. грузинские трудящиеся при помощи Красной Армии Советской России свергли меньшевистско-националистическое правительство Ноя Жордания и установили в Грузии рабоче-крестьянскую власть. Грузинский народ получил подлинную свободу и национальную независимость. Среди безземельных и малоземельных крестьян было распределено свыше 250 тысяч десятин пахотной земли, инвентарь и постройки, изъятые у местных князей-помещиков и торговцев. Материальное положение рабочего класса улучшалось. Господствовавшая ранее в стране партия грузинских меньшевиков потеряла свое влияние. Состоявшийся в Тбилиси 25–30 августа 1923 г. съезд меньшевиков, делегаты которого представляли 11235 членов партии, объявил о ликвидации меньшевистской партии Грузии. В обращении съезда говорилось: «Сопоставив поведение меньшевистского правительства в Грузии с поведением сменившего его Советского правительства, мы убедились, что первое загоняло пролетариат под ярмо буржуазии, а второе выводит его на широкую дорогу к социализму. Поэтому, и только поэтому, мы решили покинуть ряды меньшевистской партии». В течение 1923 г. из меньшевистской партии Грузии ушло около 17 тысяч рабочих и крестьян. На стороне бывшего ЦК меньшевиков осталось примерно 2 тысячи человек, главным образом выходцев из дворянских и буржуазных кругов.

Между тем лидеры обанкротившегося меньшевистско-националистического движения не примирились с поражением. Они эмигрировали за границу, образовали там «грузинское правительство в изгнании» (в него входили Ной Жордания, Ной Рамишвили, Ираклий Церетели и другие) и попытались из-за границы организовать борьбу с Советской властью. Они создавали нелегальные заговорщические группы, поддерживали бандитские шайки в советском тылу и готовили контрреволюционный переворот. Главную надежду они возлагали на помощь «союзников» – западноевропейских буржуазных государств.

В течение 1922–1924 гг. заговорщикам удалось кое-где (в Сванетии, Гурии) спровоцировать кулацкие выступления. Скрывавшиеся в лесах и горах шайки бывшего полковника Какуцо Чолокашвили (Чолокаева) и других вожаков бандитизма, связанных с националистами, совершали отдельные налеты и мешали советскому строительству.

В августе 1922 г. остатки пяти грузинских партий – социал-демократов (меньшевиков), национал-демократов, социалистов-федералистов, независимых социал-демократов и эсеров – заключили соглашение о создании единого фронта. Соглашение состояло из пяти пунктов: 1) партии объединяются для того, чтобы общими силами бороться за «независимость Грузии»; 2) после свержения Советской власти в Грузии должно быть созвано Учредительное собрание, которому дадут отчеты в своей деятельности как правительство, находящееся за границей, так и то, которое будет образовано в переходное время; 3) на заседании Учредительного собрания будет организовано новое правительство на коалиционных началах, причем ни одна партия не имеет права занять в нем более одной трети мест; 4) избирается паритетная комиссия для разбора деятельности прежнего правительства; 5) для руководства подготовкой и проведением восстания образуется на паритетных началах «Комитет независимости Грузии». Во главе «Комитета независимости» (или «Паритетного комитета») в 1922 г. был поставлен командированный в Грузию из-за границы член ЦК партии грузинских меньшевиков, бывший министр земледелия меньшевистского правительства Ной Хомерики.

Грузинская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией в течение 1922–1924 гг. вела непрестанную борьбу как с бандами, действовавшими в республике, так и с «паритетчиками»[56]. Время от времени чекисты задерживали активистов «Комитета независимости» и наносили удары по их организациям.

В 1924 г. Чрезвычайной комиссии удалось арестовать часть лидеров «Комитета независимости», в том числе его председателя Ноя Хомерики и членов ЦК меньшевиков Бения Чхиквишвили, В. Нодия и других.

У Чхиквишвили было обнаружено письмо Ноя Жордания, который из-за границы давал «советы» «Комитету независимости». Он, между прочим, писал: «Конечно, оно (восстание. – Д. Г.) не может осуществиться вооруженной борьбой только грузин… Выступление же в закавказском (с Дагестаном) масштабе обязательно приведет к победе, если это выступление будет производиться общими силами. Русские цари только с Дагестаном вели борьбу более 30 лет. А сколько лет понадобится большевикам, чтобы вести борьбу не с одним Дагестаном, а с целым Закавказьем, легко представить. Перенос военной базы на Кавказский хребет и укрепление там всеми нашими вооруженными силами – залог нашей победы. Только в этом случае Европа обратит на нас серьезное внимание и окажет помощь».

6 августа 1924 г. Грузинская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией задержала прибывшего из-за границы члена ЦК партии грузинских меньшевиков, бывшего командира «преторианской» контрреволюционной «народной гвардии» меньшевистского правительства Валико Джугели, руководившего теперь непосредственной подготовкой восстания.

Ной Георгиевич Хомерики (1883–1924) – грузинский политик, министр сельского хозяйства Демократической Республики Грузия, член Учредительного собрания Грузии

Находясь под стражей, Джугели убедился, что в распоряжении Чрезвычайной комиссии имеются подробные данные о деятельности «Комитета независимости». Он понял, что готовящаяся авантюра обречена на провал. Тогда он попросил работников ЧК дать ему свидание с меньшевиками, через которых он мог бы передать письмо участникам заговора. Он обещал посоветовать им отказаться от выступления, грозящего национальной катастрофой.

Чекисты приняли предложение Джугели, и последний написал из заключения письма «Комитету независимости», в которых предлагал отказаться от вооруженного выступления. Одно из писем было опубликовано в газетах.

Джугели писал своим сообщникам, что не малодушие и не трусость привели его к отказу от борьбы, а безнадежность задуманного предприятия. «Я испытал на себе, – писал Джугели, – страшное влияние воздуха Чека, и я понял, что вся сила этого воздуха состоит в том, что именно здесь ближе знакомишься с обратной стороной нашей работы, со всеми теневыми ее сторонами».

Между тем в связи с арестом Джугели, в руках которого сосредоточивались нити заговора, оставшиеся на свободе заговорщики вынуждены были отложить намеченное на 15 августа выступление. Но потом, получив письма Джугели, они не поверили им и решили начать восстание 28 августа 1924 г.

В этот день, на рассвете, небольшая группа вооруженных заговорщиков во главе с князем Георгием Церетели захватила г. Чиатуры и образовала «Временное правительство Грузии». Уже на второй день, когда советские отряды приблизились к городу, мятежники и их «правительство» бежали.

В село Приют ворвались 60 всадников из банды Какуцо Чолокашвили. Они окружили сельский Совет, открыли стрельбу, ранили несколько человек и разграбили местный цейхгауз.

В Сенакском уезде мятежники заняли на один-два дня города Сенаки, Абашу и ряд деревень. Гражданскую власть в Сенаки поделили между собой местные богатеи – братья Каландаришвили и Шалва Иоселиани, начальником поенного штаба был назначен бывший царский офицер Лахшия. Приступая к «реформам», мятежники сразу же раскрыли помещичьи, буржуазные цели своего движения: они восстанавливали дореволюционные учреждения, возвращали национализированные дома, предприятия и земли бывшим владельцам. Духовенство служило молебны о «даровании» победы мятежникам.

Антисоветские выступления незначительных групп имели место также в Саберинском уезде, где во главе мятежников стоял бывший князь Чхотуа, в Шарапанском, Зугдидском и Душетском уездах. В г. Батуми Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией удалось еще до начала выступления арестовать местный подпольный «Паритетный комитет» во главе с членом ЦК партии меньшевиков Миха Сабашвили и «командующим вооруженными силами» генералом Соломоном Каралашвили.

В целом выступление вылилось в авантюру, не имевшую поддержки в массах. Рабочий класс Грузии отнесся к мятежникам резко враждебно. На предприятиях городов проходили многолюдные митинги протеста. Крестьянство Грузии в первый же день антисоветских выступлений убедилось в том, что главную роль в них играют бывшие помещики, дворяне, князья, торговцы, генералы и офицеры, а также уголовные бандиты, скрывавшиеся в лесах. С этими элементами крестьянству было не по пути. Поэтому почти повсеместно, за редкими исключениями (например, в Гурии), крестьяне выражали недовольство нарушением мирной жизни страны и не поддерживали мятежников. В ряде мест (Талавском, Сигнахском, Сенакском и других уездах) крестьяне выступили против князей и дворян.

Наконец, против восстания поднялось население национальных автономных районов Грузии: абхазцы, осетины, аджарцы. 1500 крестьян-аджарцев с оружием в руках охраняли советские границы с Турцией на случай возможного нападения оттуда. Абхазские крестьяне помогали красноармейским отрядам в борьбе с повстанцами в Зугдидском и Горийском уездах. В Ахалцихском уезде свыше тысячи крестьян разных национальностей встали на защиту Советской власти.

31 августа 1924 г. Коллегия Чрезвычайной комиссии Грузии объявила: «…события последних дней, когда меньшевистские бандиты совместно с князьками, дворянами, генералами и купцами произвели вооруженное выступление в Чиатурах и в некоторых других пунктах Грузии, показывают, что нет границ поползновениям контрреволюционеров и что самая суровая расправа со стороны органов пролетарской власти с преступниками, ввергающими трудовые массы в кровавую авантюру, способна предотвратить страну от повторения этих безумных попыток. Поэтому Чрезвычайная Комиссия Грузии постановляет… организаторов восстания против пролетариата и непримиримых врагов рабоче-крестьянской власти предать высшей мере наказания – расстрелу».

На основании этого и последующего постановлений были расстреляны 44 активиста заговора, в том числе 17 бывших князей и помещиков и 18 участников банды Чолокашвили, занимавшихся убийствами и грабежами.

4 сентября 1924 г. работники ЧК выследили и арестовали председателя «Комитета независимости» князя Коте Андроникашвили, секретаря «Комитета», члена ЦК партии национал-демократов князя Ясона Джавахишвили, скрывавшихся в Шио-Мгвимском монастыре (Мцхете), а также члена «Комитета» от партии правых эсеров Михаила Бочоришвили, члена ЦК партии меньшевиков Ж. Джинория и члена ЦК национал-демократической партии Михаила Ишхнели.

Это были руководители восстания. 5 сентября 1924 г. они выступили с таким заявлением, опубликованным в газетах: «…наша надежда не оправдалась, в результате чего мы понесли поражение. Массовое организованное выступление, которого мы ожидали, не состоялось; широкие народные массы нас не поддержали…» Признав свое выступление фактически авантюрой, «Комитет независимости» объявил, что продолжение вооруженной борьбы против Советской власти является совершенно лишенным всякой перспективы и гибелью для грузинской нации. Он предложил немедленно распустить все вооруженные силы, сдать оружие и заявил о своем самороспуске.

Показания арестованных руководителей восстания ярко раскрыли его авантюристический, «бутафорский», как тогда говорили, характер. Член ЦК национал-демократической партии М. Ишхнели, рассказывая о силах, на которые рассчитывали главари движения, показывал: «Бения Чхиквишвили привез нам (из-за границы. – Д. Г.) следующие конкретные сведения, сообщенные нам через Ясона Джавахишвили: члены французского правительства в личной беседе с Церетели обещали нам помощь… Заграничное бюро сообщало: если Франция помогает Румынии и Польше, она поможет и нам».

Надежды на военную помощь из-за границы не оправдались, мятежники получили лишь некоторую сумму денег из Франции. Но это не могло повлиять на развитие событий.

Не оправдались также надежды грузинских мятежников на помощь других народов Кавказа.

Грузинские заговорщики решились выступить в одной Грузии, не дожидаясь «союзников» из других местностей Кавказа. И они вновь просчитались, теперь уже в подсчете своих собственных сил.

Председатель «Комитета независимости» Коте Андроникашвили рассчитывал выставить в Западной Грузии около 3 тысяч бойцов. В Восточной Грузии Какуцо Чолокашвили обещал двинуть против Советской власти 600 вооруженных людей. Фактически же в Западной Грузии выступили незначительные силы, а у Чолокашвили вместе 600 человек оказалось всего 60 бандитов. Андроникашвили вынужден был на следствии сказать: «Я убеждаюсь теперь, мы потерпели поражение также потому (помимо того, что не поддержала «пассивная» Восточная Грузия и Тифлис молчал), что имели преувеличенное представление о своих силах и душевном настроении народа в нашу пользу».

А вот как характеризовал деятельность «высшего командования» мятежников член «Комитета независимости» Михаил Бочоришвили.

«Последнее заседание «Паритетного комитета», – показывал он, – состоялось 18 августа, когда и было назначено время восстания – 2 часа ночи 28 августа… Я отправился в Мцхет, где меня встретил проводник, доставивший меня к Андроникашвили и Джавахишвили. Там же я нашел Шалву Амираджиби и Давида Ониашвили. При нас находилась стража из 5 человек…

28 августа к нам явился курьер от Лошкарашвили с сообщением, что последний готов для занятия Гори и Ахалкалаки… В тот же день явился человек из Манглийского района от Чолокашвили, сообщившего, что вместо ожидаемых 600 человек к нему явились только 60…

29 августа мы не получили никаких известий… 31-го до нас дошла весть, что восстание охватило всю Западную Грузию.[57] 1 сентября мы не получили вестей. 2 сентября – то же самое. Ночью, в 10 часов, мы уже меняли место. Несколько раз перекочевывали с места на место. В это время красноармейцы открыли по нас стрельбу. Мы бежали вместе с охраной. Я скрылся в кустах. Вдруг в темноте на меня наткнулся Ясон Джавахишвили и принялся уверять меня, что он ранен в спину. Я осмотрел его: раны не было. Потом заявил, что ранен в ногу. Я осмотрел и ногу: и там раны не оказалось. До утра мы меняли места. К вечеру Ясона Джавахишвили одолела жажда. Пристал ко мне с просьбой спуститься вместе к ручью. Я просил его потерпеть еще один день, но ему было невмоготу. Мы пошли к монастырскому ручью, где и были арестованы».

После краха авантюристического выступления «паритетчиков» Грузинское советское правительство обратилось к народу с призывом к мирной жизни. Оно обещало тем, кто порвет связь с авантюристами, их преступными замыслами и деяниями, «предать забвению их невольные прегрешения». Все рядовые участники выступления, приходившие с повинной и сдававшие добровольно оружие, не подвергались никакому наказанию.

Провал авантюристического выступления «паритетчиков» оказал большое влияние на процесс разложения меньшевистской партии Грузии. Фактически после этого провала она как политическая сила перестала существовать. Между тем обосновавшееся в Париже заграничное бюро меньшевистской партии Грузии во главе с Ноем Жордания и Ноем Рамишвили не оставляло своих бесплодных попыток «поднять грузинский народ» на новые авантюры. В июне 1927 г. чекисты-пограничники контрольно-пропускного пункта Батумского погранотряда задержали при переходе советско-турецкой границы некоего Ивана Карцивадзе. Он оказался ответственным эмиссаром заграничного парижского бюро ЦК меньшевиков, направлявшимся в Грузию для подпольной работы. У Карцивадзе изъяли сумку писем для передачи деятелям подпольных организаций меньшевиков. Это были новые директивы, написанные Ноем Жордания и Ноем Рамишвили по подготовке «восстания». В сущности они повторяли старые указания Валико Джугели и Бения Чхиквишвили «паритетчикам» накануне авантюры 1924 г… Карцивадзе был доставлен в грузинское ГПУ. Подготовка новой авантюры была сорвана. Лица, намеревавшиеся продолжать подрывную антисоветскую работу в Грузии, понесли заслуженное наказание.[58]

Дело патриарха Тихона

28 февраля 1922 г. патриарх Тихон (В. И. Белавин) и состоявшие при нем члены Священного синода русской православной церкви призвали верующих к сопротивлению представителям Советской власти при изъятии церковных ценностей для помощи голодающим. Это воззвание вызвало волну кровавых беспорядков в стране. 5 мая 1922 г. Московский революционный трибунал постановил привлечь патриарха Тихона к судебной ответственности. Такие же определения вынесли Новгородский, Петроградский, Донской и другие революционные трибуналы.

ГПУ арестовало Тихона и его соучастников – членов Священного синода – Н. Г. Феноменова, А. Г. Стадницкого и П. В. Гурьева. В июне 1923 г. расследование закончилось, и дело передали в Верховный суд РСФСР. В обвинительном заключении были изложены многочисленные факты антисоветской деятельности Тихона и его ближайшего окружения. Эти факты свидетельствовали о том, что реакционные деятели церкви под общим руководством и при непосредственном участии патриарха Тихона (Белавина), Стадницкого, Феноменова и Гурьева создали организацию, поставившую своей целью свержение власти Советов, и направляли к этой преступной цели деятельность легально существовавших религиозных объединений.

В мае – августе 1918 г. Тихон поддерживал связи с агентами французского правительства и «благословлял» мероприятия этого правительства по организации военной интервенции против России. Рассчитывая на свое религиозное влияние, Тихон «благословлял» деятельность контрреволюционных сил, добиваясь поддержки их несознательными верующими людьми. Он выпустил ряд воззваний, возбуждавших народные массы против внутренней и внешней политики рабоче-крестьянского правительства, издал циркуляр, обязывающий низшее духовенство организовывать на местах специальные ячейки приходских и епархиальных советов для борьбы против Советской власти, а также инструкцию о способах вовлечения несознательных масс в движение сопротивления Советской власти (принятие резолюций, осуждающих мероприятия Советской власти, устройство демонстративных крестных ходов, созыв прихожан набатным звоном «на защиту церкви»).

Двусмысленно было и отношение патриарха Тихона к белоэмигрантским кругам православного духовенства.

Бывший митрополит харьковский Антоний (Храповицкий), бежавший из страны с белогвардейцами, вел за границей далеко не церковную работу. В ноябре 1921 г. он организовал в Сремски Карловцы (Югославия) так называемый «русский всезаграничный собор», на который собрались епископы и иные церковные деятели, а также представители монархистских групп для обсуждения планов борьбы за восстановление монархии в России. Собор принял послание, в котором требовал посадить на российский престол «законного православного царя из дома Романовых»; он создал и так называемый Архиерейский собор и синод российской православной церкви за границей.

Только после того, как народный комиссар юстиции Д. И. Курский обратил внимание патриарха Тихона на политические, а не церковные решения Карловацкого собора, Тихон на письме наркома написал такую резолюцию: «Собор закрыть, а за постановлениями Карловацкого собора не признавать канонического значения, ввиду вторжения его в политическую область, ему не подлежащую. Материалы заграничного Собора затребовать, чтобы судить о степени виновности участников Собора». Прошло некоторое время, и церковные власти, состоящие при патриархе, решили «войти в обсуждение деятельности виновников Собора… по восстановлению нормальной жизни Российского Синода». Фактически это означало отказ от всякого расследования.

Учитывая ставку помещичье-буржуазной контрреволюции на удушение Советской власти путем голода, постигшего Россию в 1921 г., и имея намерение использовать в этих целях голод в Поволжье, патриарх Тихон ответил на мероприятия Советской власти об изъятии церковных ценностей для помощи голодающим воззванием, в котором призывал верующие массы выступить против этих мероприятий и запрещал выдачу Советской власти церковных ценностей. В случае исполнения требований Советской власти он угрожал мирянам отлучением от церкви, духовным лицам – лишением сана, сделав в воззвании заведомо ложные ссылки на каноны, якобы запрещающие выдачу властям церковных ценностей. В результате этого призыва возник ряд кровавых беспорядков в Москве, Шуе, Смоленске и других местах республики.

Наиболее активными соучастниками и исполнителями преступных постановлений патриарха Тихона были члены Священного синода А. Г. Стадницкий (митрополит новгородский Арсений), Н. Г. Феноменов (епископ Вятской епархии) и П. В. Гурьев (управляющий канцелярией Священного синода и Высшего церковного совета).

Предстоящий судебный процесс над церковными деятелями вызвал шумную кампанию протестов антисоветских кругов за границей; там утверждали, будто патриарх Тихон не занимался антисоветской деятельностью. Но сам патриарх во время подготовки судебного процесса 16 июня 1923 г. обратился в Верховный суд со следующим заявлением: «Я считаю по долгу своей пастырской совести заявить следующее: будучи воспитан в монархическом обществе и находясь до самого ареста под влиянием антисоветских лиц, я действительно был настроен к Советской власти враждебно, причем враждебность из пассивного состояния временами переходила к активным действиям, как-то: обращение по поводу Брестского мира в 1918 г., анафемствование в том же году власти и, наконец, воззвание против декрета об изъятии церковных ценностей в 1922 г. Все мои антисоветские действия, за немногими неточностями, изложены в обвинительном заключении Верховного суда. Признавая правильность решения суда о привлечении меня к ответственности по указанным в обвинительном заключении статьям уголовного кодекса за антисоветскую деятельность, я раскаиваюсь в этих поступках против государственного строя и прошу Верховный суд изменить мне меру пресечения, т. е. освободить меня из-под стражи. При этом я заявляю Верховному суду, что я отныне Советской власти не враг. Я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и внутренней контрреволюции».

Учитывая это заявление, судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР 25 июня 1923 г. удовлетворила ходатайство патриарха Тихона (Белавина) и освободила его из-под стражи. Рассмотрение дела было отложено.

Выйдя из тюрьмы, Тихон пожелал вернуться на патриарший престол, но его церковные противники вступили с ним в борьбу.

Вызванное Октябрьской революцией мощное народное движение социализма заставило наиболее дальновидных деятелей церкви пересмотреть традиционное отношение православия к социальным вопросам. Так же как и на Западе, в русской православной церкви появились течения «обновления», требовавшие «социализации» доктрины православия. Идеологи этого течения, пытаясь пристроиться к мощному движению современности – социализму, доказывали, будто социалистические идеалы коренятся в христианстве или, во всяком случае, не противоречат христианству, и призывали к «примирению» церкви с Советской властью. Это была одна из попыток церковников удержать под своим влиянием массы трудящихся. В 1922–1923 гг. эти течения в русской православной церкви, возглавлявшиеся епископами Антонином, Георгием Добронравовым, протопресвитером Владимиром Красницким и другими, приобрели большую силу. Созванный «обновленцами» поместный собор лишил патриарха Тихона священного сана и избрал новое Высшее церковное управление. Тихон не согласился с таким решением. В ответ Высшее церковное управление обратилось к верующим с воззванием, в котором дало уничтожающую характеристику патриарху. Обвиняя Тихона в деспотическом управлении церковью, оно призывало на его голову «божию кару и божие отмщение».

Движение «обновления» все же влияло и на патриарха. 8 ноября 1923 г. Священный синод под его руководством вынес постановление, осудившее политическую, антисоветскую деятельность церковников.

21 марта 1924 г. Президиум ЦИК СССР, учитывая публичное раскаяние патриарха Тихона, принял такое постановление: «Принимая во внимание, что гр. В. И. Белавин, бывший патриарх Тихон, публично раскаялся в своих контрреволюционных выступлениях против власти рабочих и крестьян, что среди широких масс рабочих и крестьян проявляется усиленная тяга от религиозных суеверий в сторону науки и просвещения, что тем самым влияние так называемой православной церкви на широкие массы рабочих и крестьян решительно ослаблено и что вследствие этого гр. Белавин, бывший патриарх Тихон, и привлеченные с ним граждане не могут быть социально опасными для Советской власти, Президиум ЦИК Союза ССР постановил: дело по обвинению граждан Белавина В. И. (бывшего патриарха Тихона), Феноменова Н. Г., Стадницкого А. Г. и Гурьева П. В. в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 62 и 119 Уголовного Кодекса РСФСР, производством прекратить».

Патриарх Тихон все более переосмысливал отношение руководимой им церкви к Советскому государству. В завещании от 7 января 1925 г. он призвал верующих и духовенство православной церкви «со спокойной совестью, без боязни погрешить против святой веры, подчиняться Советской власти не за страх, а за совесть».

Глава 5. Ликвидация остатков организованной контрреволюции в советской стране

Преступления правых эсеров становятся достоянием гласности

В конце 1921 г. Всероссийской чрезвычайной комиссии стали известны факты, которые по-новому осветили контрреволюционную деятельность эсеровской партии. Ряд данных о преступных действиях лидеров этой партии сообщили ВЧК бывшие эсеровские активисты Г. И. Семенов (Васильев) и Л. В. Коноплева. 15 января 1922 г. Коноплева написала заявление в ЦК РКП (б) и дала показания в ВЧК, а Семенов, кроме того, в феврале того же года опубликовал за границей разоблачительную брошюру «Военная боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917–1918 гг.». Будучи в прошлом непосредственными участниками преступлений, Семенов и Коноплева открыли факты использования эсерами в борьбе с Советской властью диверсий, экспроприации и индивидуального террора в отношении виднейших деятелей большевистской партии и Советского государства.

27 февраля 1922 г. президиум Государственного политического управления сообщил, что оно располагает рядом материалов, подтверждающих имевшиеся ранее сведения о террористической и боевой деятельности партии социалистов-революционеров в годы гражданской войны. В качестве одного из этих материалов указывалась и брошюра Семенова (Васильева), бывшего начальника центрального «летучего» боевого отряда партии эсеров и руководителя террористической группы, организовавшей, в частности, покушения на жизнь В. И. Ленина и В. Володарского. «Ввиду того, что имеющиеся в распоряжении ГПУ материалы с несомненностью устанавливают преступления партии с.-р. перед пролетарской революцией, – говорилось в сообщении, – Центральный комитет этой партии и ряд ее активных деятелей предаются суду Верховного революционного трибунала. Государственное политическое управление призывает гражданина Семенова (Васильева) и всех с.-р., причастных к деяниям этой партии, но понявших ее преступные контрреволюционные методы борьбы, явиться на суд над партией социалистов-революционеров».

Разоблачения Семенова и Коноплевой потрясли советский народ и прогрессивную общественность мира. Однако главные обвиняемые – члены Центрального комитета партии эсеров, находившиеся под стражей, а также эмигрировавшие активисты этой партии – не признавали своей вины и решили превратить предстоящий суд в трибуну для пропаганды и оправдания политики своей партии в русской революции. Эмигрантская группа членов ЦК партии эсеров выступила за границей с опровержением разоблачений Семенова и Коноплевой и попыталась изобразить готовившийся процесс как расправу. Эсеры клеветнически утверждали, будто суд незаконен, так как за свою прошлую деятельность эсеры в феврале 1919 г. были Советским правительством амнистированы; что подсудимым предрешен смертный приговор. Подняв шумную кампанию, эсеры обратились за поддержкой к «социалистическим партиям всего мира». В то время III, Коммунистический Интернационал намечал тактику единого рабочего фронта и предложил созвать всемирный конгресс из представителей всех международных объединений рабочего класса для выработки плана совместных действий в борьбе с капиталом. Воспользовавшись собравшейся в связи с этим 2–3 апреля 1922 г. в Берлине конференцией трех Интернационалов, лидеры реформистских II и II 1/2 (Венского) Интернационалов, взявшие под защиту эсеров, потребовали от делегации Коминтерна в качестве непременного условия соглашения о совместных действиях согласия на допуск представителей обоих реформистских Интернационалов в качестве защитников на судебный процесс и письменного заверения, что в отношении обвиняемых не будет применена смертная казнь. Представители РКП (б) в Коминтерне Бухарин и Радек дали от имени Коминтерна соответствующие обязательства. В статье «Мы заплатили слишком дорого», опубликованной в «Правде» 11 апреля 1922 г., В. И. Ленин подверг критике этот шаг, квалифицируя его как политическую уступку, сделанную пролетариатом без какой-либо компенсации со стороны международной буржуазии по отношению к революционному пролетариату.

В ответ на провокационные заявления эмигрантских кругов о незаконности предстоящего суда ввиду амнистии 1919 г. народный комиссар юстиции Д. И. Курский заявил, что амнистия касалась лишь тех правых эсеров, участвовавших в вооруженной борьбе с Советской властью, которые пересмотрели свое поведение и отказались от продолжения борьбы. Те же обвиняемые, которые не отказались от террора, диверсий и экспроприации, не подлежат амнистии.

Когда рассматривалось дело правых эсеров, в Советской стране были провозглашены новые начала революционной законности, которые в судебной области означали предоставление подсудимым больших прав на защиту, большую гласность процесса. Эти начала, зафиксированные в первом Уголовно-процессуальном кодексе РСФСР, принятом ВЦИК 25 мая 1922 г., формально вводились в жизнь с 1 августа, но фактически влияли на практику уже с момента их провозглашения. Поэтому, хотя судебный процесс (8 июня – 7 августа) проводился по правилам судопроизводства, предусмотренным Положением о революционных трибуналах, фактически на процесс по делу правых эсеров оказывали сильное влияние новые начала революционной законности.

Расследование по делу эсеров вело сначала ГПУ, а затем по постановлению пленума Верховного революционного трибунала от 29 апреля группа следователей трибунала во главе с Е. Ф. Розмирович.

Следователи допросили сотни свидетелей и обвиняемых, приобщили к делу партийные решения, письма и т. д., материалы многих судебных процессов по делам о контрреволюции. Число обвиняемых достигало 218 человек. Следователи и Верховный трибунал исключили из процесса неразысканных обвиняемых, находившихся за границей, лиц, которые подлежали амнистии (они давали подписку об отказе от вооруженной борьбы с Советской властью); из основного дела выделили материалы для отдельных производств. В конечном итоге суду Верховного революционного трибунала по основному делу были преданы 34 человека. Обвинительное заключение представляло собой книгу, изданную типографским способом, объемом в 117 страниц.

За время расследования среди обвиняемых произошло резкое политическое размежевание. Члены ЦК и другие ответственные работники партии эсеров (А. Р. Гоц, Д. Д. Донской, Е. М. Тимофеев, Л. Я. Герштейн, М. А. Лихач, Е. М. Ратнер-Элькинд, М. А. Веденяпин, М. Я. Гендельман-Грабовский, Н. Н. Иванов, Д. Ф. Раков, Ф. Ф. Федорович, С. В. Морозов и другие – всего 22 человека) упорно защищали провалившуюся политику своей партии и не отказывались от продолжения борьбы с Советской властью; активисты же и рядовые члены боевых отрядов эсеровской партии (Г. И. Семенов, Л. В. Коноплева, И. С. Дашевский, Г. М. Ратнер, К. А. Усов, Ф. В. Зубков, Ф. Ф. Федоров-Козлов, П. Т. Ефимов, П. Н. Пелевин и другие), убедившиеся в ошибочности политики эсеровского руководства, порвали с партией. Это политическое размежевание существенно отразилось на ходе расследования и суда. Первая группа обвиняемых вела себя вызывающе. Большинство членов этой группы не давали показаний на предварительном следствии, заявив, что объяснения будут давать только на гласном суде. По окончании предварительного следствия они ознакомились с делом и тщательно подготовились к выступлениям. Вторая же группа обвиняемых разоблачала эсеровские преступления. Конкретные показания этих подсудимых являлись существенной частью доказательственного материала.

Немалые трудности были и при формировании состава сторон на суде. Центральные комитеты партий эсеров и меньшевиков добивались участия своих представителей в процессе, надеясь превратить его в трибуну для антисоветских демонстраций. Заграничная группа членов ЦК партии эсеров выдвинула в качестве защитников эсеров-эмигрантов, потребовала разрешения на въезд их в Советскую Россию и гарантий их неприкосновенности. Верховный трибунал, руководствуясь ст. 17 Положения о революционных трибуналах, отклонил незаконные домогательства эсеров и меньшевиков. Вместе с тем на основании специального постановления Наркомюста трибунал допустил к защите представителей реформистских Интернационалов и решил, что в судебном процессе должны участвовать также представители Коминтерна. В результате состав сторон был определен так: защиту первой группы подсудимых (членов ЦК партии эсеров) представляли допущенные в порядке изъятия из правил ст. 17 Положения о революционных трибуналах делегаты II и II 1/2 Интернационалов – деятели реформистского социалистического движения – Эмиль Вандервельде, Теодор Либкнехт, Курт Розенфельд и небезызвестные дореволюционные адвокаты Н. К. Муравьев, А. С. Тагер, а также ряд правозаступников. Защиту второй группы подсудимых (эсеров, отошедших от партии) вели общественные деятели – профессор С. Б. Членов, Рубен Катанян, а также представители Коминтерна Феликс Кон, Жак Садуль, Антонио Грамши и другие. Обвинителями были назначены Н. В. Крыленко, А. В. Луначарский, М. Н. Покровский и деятельница Коминтерна Клара Цеткин.

Дело слушалось специальным присутствием Верховного революционного трибунала при ВЦИК.

Начало судебного процесса ознаменовалось политической демонстрацией. Гендельман от имени первой группы подсудимых заявил отвод всему составу суда на том основании, что судьи, являющиеся членами Коммунистической партии, будто бы не могут быть беспристрастными в этом процессе. По «логике» отвода выходило, что члены Коммунистической партии вообще не могут быть судьями по делам о контрреволюционных преступлениях.

Абсурдность такого отвода понимали и сами подсудимые. Член ЦК партии эсеров подсудимый Тимофеев заявил, что подсудимые не отказываются от данного суда. Трибунал отклонил явно провокационный отвод. Но подсудимые продолжали наскоки на суд: заявили отвод обвинителю Н. В. Крыленко, возбудили ходатайства о допущении защитниками меньшевиков, о вызове новых свидетелей и т. п. Трибунал отклонил отвод Крыленко, подтвердил прежнее решение о недопущении защитников-меньшевиков, ходатайство же о вызове дополнительных свидетелей в основном удовлетворил.

Особенно вызывающе вели себя иностранные защитники. Вандервельде, Розенфельд и Либкнехт, не считаясь с процессуальными нормами советского трибунала, требовали особых привилегий для себя и, когда получали обоснованный отказ, демагогически заявляли, будто советская сторона нарушает берлинское соглашение трех Интернационалов. Трибунал предоставлял подсудимым и их защитникам все возможности в рамках советского процессуального права. Не кто иной, как Розенфельд, в одном из судебных заседаний признал это, заявив: «Я был очень рад, что обвиняемым и защите была дана возможность защищать те интересы, которые здесь должны быть защищены. Я надеюсь, что мне удастся вернуться в Германию, и я сумею там сказать, что действительно обвиняемым дается возможность защищаться». Лишены были оснований и ссылки иностранных защитников на нарушения берлинского соглашения: требуя привилегий на основании этого соглашения, иностранные защитники умалчивали о том, что оно, в сущности, уже разорвано реформистами, отказавшимися созвать всемирный конгресс, ради чего оно и заключалось.

13 июня иностранные защитники спровоцировали очередной инцидент. Они потребовали на основании берлинского соглашения разрешить им вести свою отдельную стенограмму судебного процесса. Конечно, защитники имели право вести свои записи, на что и не требовалось разрешения трибунала, но частная стенограмма, не предусмотренная процессуальными нормами, не могла иметь юридического значения. Защитникам были даны соответствующие разъяснения, но они продолжили незаконные домогательства. На следующий день иностранные защитники не явились в суд. Они передали через подсудимых заявление об отказе исполнять свои обязанности ввиду нарушения судом берлинского соглашения. Гендельман и Тимофеев, передавая заявление, демонстративно подтвердили, что подсудимые первой группы солидарны с иностранными защитниками и освобождают их от защиты. Трибунал так оценил поведение защитников: «Иностранная защита, с самого начала усвоившая себе неправильный тон по отношению к трибуналу, пытавшаяся заподозрить его объективизм и беспристрастие, осмелившаяся сопоставлять его с антипролетарскими буржуазными судами капиталистических государств, убедившаяся на деле в том, что процесс ведется со всеми гарантиями действительной защиты подсудимых и действительного выяснения индивидуальной виновности каждого… что перед лицом фактов политической манифестации остается все меньше и меньше места, – эта защита искала только предлога, чтобы покинуть процесс, участие на котором для нее становилось явно политически невыгодным». Так иностранные «защитники» ушли с процесса.

Вскоре произошел новый инцидент. Вечером 20 июня в суд явились представители московских и петроградских рабочих и попросили разрешения огласить резолюции, принятые на фабриках и заводах в связи с проходившим процессом. Трибунал, принимая во внимание, что он «является органом Рабоче-Крестьянской Республики и мнение трудящихся масс имеет чрезвычайно существенное значение, хотя в своих суждениях Верховный трибунал и независим от мнения какой бы то ни было группы товарищей», разрешил рабочим огласить резолюции. Делегаты заклеймили преступления эсеров и потребовали строгого их наказания.

Подсудимые и их буржуазные адвокаты не преминули воспользоваться этим фактом для очередной демонстрации. Адвокат Муравьев усмотрел в нем некое «ниспровержение основ судебного процесса» и потребовал прекращения дальнейшего разбирательства дела и назначения нового суда. Конечно, такое требование не могло быть удовлетворено. Тогда подсудимые первой группы демонстративно заявили, что отказываются вообще от услуг защитников и будут защищаться сами. 26 июня защитники Муравьев, Тагер и другие подали ходатайство об освобождении от участия в процессе ввиду отказа подсудимых от их услуг. Трибунал вынужден был удовлетворить это ходатайство, и в дальнейшем суд проходил без них. Но среди подсудимых было немало юристов и бывших адвокатов; это были опытные политические дельцы, и они в полной мере использовали предоставленные им права на защиту. Поистине трудно найти в истории еще один подобный политический судебный процесс, на котором подсудимые пользовались бы большей свободой слова и большими правами на защиту!

Суд полностью подтвердил разоблачения, сделанные Семеновым и Коноплевой. Партия эсеров и ее Центральный комитет, как выяснилось, систематически организовывали вооруженные восстания против рабоче-крестьянской власти, вели шпионаж в пользу воюющих с Красной Армией белогвардейцев и интервентов, совершали диверсионные акты. Подсудимые и не отрицали этих фактов, заявляя, что в 1917–1918 гг. вели вооруженную борьбу против Советской власти. Однако они утверждали, что прекратили вооруженную борьбу в феврале 1919 г. и с тех пор занимались лишь политической организацией масс, от чего не отказываются и сейчас.

Наиболее важной частью судебного процесса явилось раскрытие данных о террористических актах, совершенных эсерами против виднейших деятелей Советской власти. Подсудимые – члены ЦК партии эсеров – не признавали этих фактов. На суде с особой яркостью выявилось двурушничество и лицемерие эсеровских лидеров, которые пытались изобразить себя противниками применения террора против большевиков и Советского правительства, а фактически поощряли террор и тайно руководили им.

В эсеровских партийных организациях культивировались террористические настроения. В конце 1917 г. члены Центрального комитета партии эсеров Гоц, Ратнер и Чернов неоднократно выступали с заявлениями о необходимости террора; за применение террора против деятелей Советского правительства и большевистской партии высказывались целые эсеровские организации (петроградская, харьковская).

Наконец в феврале 1918 г. ЦК партии эсеров официально обсуждал этот вопрос. На заседании выявились две точки зрения: одни (В. М. Чернов и другие) высказались за террор, другие (М. И. Сумгин) считали невозможным применение террора против Советского правительства и большевиков. Победили сторонники террора. Однако принятое решение держалось в секрете. На суде эсеровские руководители уверяли, что ЦК партии принял большинством голосов отрицательное решение о терроре. Но показания участников боевых эсеровских отрядов и практика эсеровской партии подтверждали обратное.

Первые попытки организовать антисоветский террор предпринимались отдельными эсерами и местными эсеровскими партийными организациями. В частности, в Петрограде зародился план – устроить взрыв поезда Совнаркома во время переезда правительства из Петрограда в Москву, а эсеровская активистка Коноплева задумала совершить покушение на жизнь В. И. Ленина.

Злодейский замысел у сотрудницы петроградского комитета партии эсеров Коноплевой возник в феврале 1918 г. О своем намерении она сообщила руководителю военной работы при ЦК партии эсеров Б. Рабиновичу и члену ЦК А. Гоцу. Заботясь о том, чтобы партия эсеров не несла ответственности за это злодеяние, Коноплева предложила придать покушению форму «индивидуального акта». Это означало, показывала позже на суде Коноплева, что «акт должен совершиться с ведома партии, с ведома ЦК, но я, идя на это дело, не должна была заявлять, что это делается от имени партии, и даже не должна была говорить, что являюсь членом партии».

Рабинович и Гоц от имени партии санкционировали задуманное Коноплевой преступление. В марте Коноплева вместе с приглашенным ею эсером Ефимовым выехала из Петрограда в Москву для осуществления своего замысла. В организации слежки за В. И. Лениным, добывании оружия, финансировании «предприятия» Коноплевой оказывали содействие находившиеся в Москве члены ЦК партии эсеров В. Рихтер, Е. Тимофеев и М. Веденяпин. Однако ЦК партии эсеров старался организовать дело так, чтобы на него не пала ответственность за террористический акт. Года, который приехал в Москву, очень испугало впечатление, произведенное на него Коноплевой. Она выглядела «душевно удрученным и морально разбитым человеком». Такой человек мог, конечно, «подвести» лидеров эсеров, и Гоц, согласно его показаниям, сказал Коноплевой: «Бросьте не только вашу работу, которую вы ведете, но бросьте всякую работу и поезжайте в семью отдохнуть».

В этот раз задуманное эсерами покушение на жизнь В. И. Ленина не состоялось.

В мае 1918 г. начальник эсеровской боевой дружины в Петрограде Семенов предложил образовать при ЦК партии «центральный боевой отряд» и начать организованный террор против виднейших представителей Советской власти. Члены ЦК партии Гоц и Донской, с которыми Семенов вел переговоры об этом, дали от имени партии санкцию на образование такого отряда под начальством Семенова. Тот привлек в отряд эсеров, которые и раньше действовали в этом же направлении (Коноплеву, Иванову-Иранову, Усова, Сергеева и других), и отряд начал свою преступную работу. Решено было убить видных петроградских большевиков В. Володарского, М. С. Урицкого и других. Эти цели были тайно санкционированы членами ЦК эсеровской партии. В результате 20 июня был убит В. Володарский.

Не скрывая своей ответственности за это преступление, начальник отряда Семенов на суде показал: «Когда один из моих боевиков – Сергеев – направился на очередную слежку на Обуховскую дорогу, он спросил меня, что, если будет случайная возможность легко произвести покушение, как быть? Я указал, что… вопрос ясен, тогда нужно действовать, поскольку вопрос санкционирован ЦК, а (право определить. – Д. Г.) время и день действия, бесспорно, принадлежит боевой организации… Как раз такая возможность представилась, и товарищ Володарский был убит. Сергееву удалось благополучно бежать».

Не имея возможности опровергнуть показания Семенова и других членов его отряда, подсудимые – члены ЦК и их единомышленники из эмигрантской группы – вынуждены были признать, что они знали об убийстве В. Володарского членом эсеровской боевой группы Сергеевым, который якобы «не стерпел», встретившись случайно с В. Володарским. Тем не менее 22 июня 1918 г. Гоц от имени петроградского бюро ЦК партии эсеров опубликовал дезориентирующее извещение о том, что «ни одна из организаций партии к убийству комиссара по делам печати Володарского никакого отношения не имеет».

Центральный комитет партии социалистов-революционеров сохранил террористическую группу Семенова и после убийства Володарского, лишь перебазировав ее в Москву. Группа продолжала террористическую работу, готовя покушение на жизнь В. И. Ленина. 30 августа 1918 г. Ленин был тяжело ранен в результате покушения Фани Каплан.

Долгое время обстоятельства этого злодеяния не были полностью раскрыты. Через 4 года на суде показаниями участников «центрального боевого отряда» при ЦК партии эсеров Семенова, Коноплевой, Усова, Федорова-Козлова, Зубкова, Пелевина, Ставской, а также Дашевского и других было установлено, что покушение на жизнь В. И. Ленина являлось делом «отряда». Они заявили, что члены ЦК Гоц и Донской в июле 1918 г. санкционировали это тягчайшее преступление.

На суде выяснились такие подробности.

Террористка Каплан начала готовить свое преступление еще в феврале – марте 1918 г., приехав специально для этого в Москву. Она считала, что «будничной работой» сейчас заниматься не время, нужно «вспомнить старые заветы партии», и организовала небольшую эсеровскую террористическую группу для совершения покушения на жизнь В. И. Ленина. Осуществить тогда этот злодейский план Каплан не удалось, она совершила покушение только после вступления в отряд Семенова.

«Центральный боевой отряд» Семенова, переехавший в Москву, насчитывал в то время около 15 человек. Каплан была принята в состав отряда по рекомендации члена военной комиссии партии эсеров Дашевского. В начале июля он узнал о твердом намерении Каплан совершить террористический акт против Ленина. Дашевский считал необходимым, чтобы такого рода выступления, могущие иметь серьезнейшие последствия, совершались под контролем и руководством ЦК. Поэтому он решил связать Каплан с Семеновым, работа которого санкционировалась и проходила под контролем ЦК.

Отряд Семенова деятельно готовил покушение. В то время в Москве еженедельно по пятницам проходили митинги на предприятиях города, и В. И. Ленин часто выступал на них. Заговорщики разделили город на части и назначили исполнителей, которые должны были стрелять в Ленина, когда он прибудет на митинг. На крупные предприятия посылались дежурные террористы, которые при появлении Ленина должны были сообщить об этом исполнителю. Один из членов террористической группы, подсудимый Усов, говорил на суде: «Все наши руководящие лица: Семенов, Елена Иванова и Коноплева – категорически настаивали, чтобы убийцей Ленина непременно был рабочий. Это, мотивировали они, послужило бы большой агитацией против Коммунистической партии…». Кроме Усова исполнителями террористического акта были назначены Федоров-Козлов, Каплан и Коноплева. Усов, встретив на одном из митингов В. И. Ленина, не смог выполнить преступное задание. На суде он объяснял это так: «Ленин был встречен громом аплодисментов и восторженными криками, и, конечно, вырвать бога у полуторатысячной рабочей массы я… не решился. Я стрелять не стал». Так же поступил в другом случае и Федоров-Козлов.

30 августа на заводе Михельсоиа дежурил член террористической группы Новиков, который и сообщил Каплан о приезде Ленина. Она явилась на завод. Когда Ленин, окруженный рабочими, выходил из помещения, где только что закончилось собрание, Новиков умышленно споткнулся и застрял в двери, сдерживая выходящих людей. В это время Каплан произвела выстрелы.

Уличенные в организации покушения на жизнь В. И. Ленина, подсудимые – члены ЦК партии эсеров – вновь прибегли к версии, которую неоднократно выдвигали на процессе. Они пытались изобразить действия Каплан и Семенова как самовольные. Когда же на суде выяснилось, что накануне покушения Каплан встречалась с членом ЦК партии Донским, который одобрил ее преступный план, Донской поспешил опровергнуть последнее утверждение. Он не отрицал, что виделся с Капли и, но заявил, что во время встречи якобы сказал ей, «что партия террористической борьбы не ведет», и добавил, что она поставит себя вне партии, если выступит. «Когда произошло покушение, у меня явилась первая мысль о ней… удалось встретиться с моими товарищами но бюро. Обсудивши и выяснивши положение, мы решили выпустить сообщение… о непричастности партии к этому покушению».

Отказ эсеровских лидеров признать покушение на В. И. Ленина «партийным делом» вызвал недовольство у членов «центрального боевого отряда». Семенов рассказывал: «После покушения на Ленина в газетах появилось сообщение от московского бюро ЦК о том, что партия эсеров непричастна к этому покушению. Это произвело на наш отряд впечатление ошеломляющее… На собрании я указал на недопустимость отношения ЦК и предложил, чтобы кто-нибудь из боевиков вместе со мной пошел бы к Донскому… Донской сказал, что партия обратно не возьмет этого решения, что сейчас идет красный террор, что если мы это решение возьмем обратно, то вся партия в целом будет подвергнута разгрому». Семенов показал, что в связи с отказом ЦК признать покушение «партийным делом» в боевой организации создалось тяжелое настроение и она дальше существовать не могла. Только пятеро из отряда решили продолжать «работу» от имени «боевой группы эсеров». Когда он рассказал об этом Донскому, то последний сказал, что «единственная возможность, которая осталась, – эта мысль ему понравилась – действовать как народные мстители, черные маски, вот это дело хорошее, тут партия будет в стороне, и, с другой стороны, капитал приобретем, удар основательный нанесем Советской власти…».

Причастность членов ЦК партии эсеров к покушению на жизнь В. И. Ленина подтверждали и другие данные. Донской, Гоц, Тимофеев, Морозов признали на суде, что Каплан являлась членом их партии, и подтвердили, что эсеровские боевики, уверенные в том, что ЦК партии санкционировал применение террора, выражали свое возмущение отказом признать покушение 30 августа «партийным делом». Коноплева рассказала о своей беседе в июле 1918 г. с Гоцем, который говорил: «Сейчас нужны террористические акты на Ленина и других… Партия эти акты если сейчас не признает, то она их позже признает». Коноплева также рассказала, что член ЦК партии Донской предложил Новикову, участвовавшему в покушении, написать воспоминания об этом, с тем чтобы оставить их в архиве партии. А позже, весной 1919 г., член ЦК партии Морозов приобрел карточку Каплан для партийного архива. Когда Морозова спросили на суде, для чего ему понадобилась карточка Каплан, он сказал: «Я был секретарем, и все бумаги, которые имели касательство к партии, я всегда собирал». Так эсеровские лидеры, официально отрицая причастность своей партии к покушению, фактически руководили им и пытались увековечить в партийном архиве злодейское преступление Каплан.

На суде было установлено, что Каплан стреляла из пистолета системы браунинг, данного ей Семеновым – командиром эсеровского «центрального боевого отряда». Вот почему в 1918 г. Каплан упорно не отвечала на вопросы следователей о том, где она взяла браунинг. Теперь стало понятно и то, почему у Каплан в портфеле находился железнодорожный билет Томилино – Москва. Из показаний участников семеновского отряда выяснилось, что на даче в Томилино находилась конспиративная квартира отряда и там неоднократно бывала Каплан, приезжавшая из Москвы.

Судебный процесс над группой членов ЦК партии социалистов-революционеров показал, что эта партия была связана с империалистическими державами, вела диверсионную, подрывную и террористическую деятельность против Советской власти с первых дней ее существования и вплоть до судебного процесса. Даже те члены ЦК, которые находились под стражей в момент принятия X советом партии резолюции о возврате к политике вооруженной борьбы с Советской властью, солидаризировались с такой политикой. Арестованные Гоц, Донской, Тимофеев и другие, воспользовавшись мягким режимом заключения, 5 сентября 1921 г. послали вновь избранному Центральному бюро партии эсеров письмо, в котором писали: «С радостью узнали мы о благополучном исходе X совета партии. X совет партии совершенно правильно заявляет, что главным заданием является преодоление диктатуры правящего правительства».

Верховный революционный трибунал после 50-дневного тщательного судебного разбирательства приговорил членов ЦК партии социалистов-революционеров А. Р. Гоца, Д. Д. Донского, Л. Я. Герштейна, М. Я. Гендельмана-Грабовского, М. А. Лихача, Н. Н. Иванова, Е. М. Ратнер-Элькинд, Е. М. Тимофеева, членов различных руководящих органов партии С. В. Морозова, В. В. Агапова, А. И. Альтовского, члена ЦК партии народных социалистов В. И. Игнатьева и членов «центрального боевого отряда при ЦК партии эсеров» Г. И. Семенова, Л. В. Коноплеву и Е. А. Иванову-Иранову к расстрелу. Десятерых подсудимых – ответственных деятелей партии эсеров, в том числе членов ЦК Д. Ф. Ракова, Ф. Ф. Федоровича и М. А. Веденяпина, а также непосредственных участников террористической и боевой деятельности партии эсеров П. Т. Ефимова, К. А. Усова, Ф. В. Зубкова, Ф. Ф. Федорова-Козлова, П. Н. Пелевина, И. С. Дашевского, Ф. Е. Ставскую – к разным срокам тюремного заключения. Двое подсудимых – Г. М. Ратнер и Ю. В. Морачевский – были оправданы. Вместе с тем Верховный трибунал обратился в Президиум ВЦИК с ходатайством об освобождении осужденных Семенова, Коноплевой, Ефимова, Усова, Зубкова, Федорова-Козлова, Пелевина, Ставской, Дашевского и Игнатьева от наказания, так как нашел, что эти подсудимые заблуждались при совершении ими тяжких преступлений, а затем вполне осознали всю их тяжесть, поняли контрреволюционную роль партии эсеров, вышли из нее и из стана врагов рабочего класса.

8 августа 1922 г. Президиум ВЦИК, рассмотрев приговор Верховного трибунала, дал такую оценку политике эсеров:

«В величайшей борьбе исторических сил, где, с одной стороны, были капитал, привилегии, короны, церкви, все формы и способы насилия имущих над неимущими, а с другой стороны, восставшие рабочие массы России при возраставшем сочувствии трудящихся всего мира, – в этой борьбе партия социалистов-революционеров встала целиком на сторону капитала, угнетения, реакции…

Всей политикой партии социалистов-революционеров вдохновленные и фактически рукой ее Центрального комитета направляемые, боевики партии совершают ряд убийств и покушений на деятелей, которым рабочие и крестьяне России вверили ответственные посты в своей Республике. В метаниях между активной службой буржуазной реакции и тщетными усилиями удержать остатки доверия рабочих масс партия социалистов-революционеров пропитывается двойственностью, лживостью, лицемерием: фактически подталкивает к убийствам и организует их, официально отказываясь от них; поддерживает, питает, организует каждое движение против Советского строя, из каких бы черносотенных источников оно ни исходило, не беря на себя открыто ответственности».

В завершающей части постановления ВЦИК указывалось:

«1. Приговор Верховного трибунала в отношении к подсудимым: Гоцу, Донскому, Герштейну, Гендельману-Грабовскому, Лихачу, Н. Иванову, Е. Ратнер-Элькинд, Тимофееву, Морозову, Агапову, Альтовскому и Е. Ивановой-Ирановой, приговоренным к высшей мере наказания, утвердить, но исполнение приостановить.

Если партия социалистов-революционеров фактически и на деле прекратит подпольную заговорщическую, террористическую, военно-шпионскую, повстанческую работу против власти рабочих и крестьян, она тем самым освободит от высшей меры наказания тех своих руководящих членов, которые в прошлом этой работой руководили и на самом процессе оставили за собой право ее продолжать.

Наоборот, применение партией социалистов-революционеров методов вооруженной борьбы против рабоче-крестьянской власти неизбежно поведет к расстрелу осужденных вдохновителей и организаторов контрреволюционного террора и мятежа…

2. В отношении Семенова, Коноплевой, Ефимова, Усова, Зубкова, Федорова-Козлова, Пелевина, Ставской, Дашевского и Игнатьева ходатайство Верховного трибунала о полном освобождении их от наказания удовлетворить».

14 января 1924 г. Президиум ЦИК Союза ССР рассмотрел вопрос об осужденных эсерах и заменил им высшую меру наказания – расстрел – лишением свободы сроком на 5 лет, а остальным сократил срок лишения свободы наполовину.

Судебный процесс по делу членов ЦК партии правых эсеров еще яснее показал трудящимся действительное лицо этой партии, углубил процесс разложения в ее рядах. Созванный инициативной группой Всероссийский съезд бывших рядовых членов эсеровской партии (главным образом рабочих и крестьян), состоявшийся в Москве с 18 по 23 марта 1923 г., констатировал полный распад партии, заклеймил позорную деятельность ее лидеров и лишил полномочий членов ЦК. Съезд призвал эсеров вступать в ряды Коммунистической партии, выражающей интересы трудящихся. В дальнейшем многие эсеры вступили в ряды РКП (б) или окончательно отошли от политической борьбы. Только незначительные остатки этой некогда крупной партии, не примирившиеся с Советской властью, и ее эмигрантские лидеры пытались и в дальнейшем продолжать бесплодную антисоветскую подпольную работу.

Кто руководил убийством М. С. Урицкого?

Если убийство В. Володарского и покушение на жизнь В. И. Ленина на судебном процессе по делу членов ЦК партии правых эсеров было в полной мере выяснено, то убийство М. С. Урицкого к этому времени все еще оставалось не вполне раскрытым. Исполнитель этого преступления – Л. Каннегисер – был пойман, понес заслуженное наказание, но возникал вопрос: кто его сообщники?

Как известно, в тот самый день, когда в Петрограде был убит М. С. Урицкий, 30 августа 1918 г., в Москве на заводе Михельсона Каплан стреляла в Ленина и тяжело ранила его.

Естественно было предположить, что совершенные в один день в Петрограде и Москве покушения представляли собой акты организованного террора и были подготовлены одной политической группой контрреволюционеров. ВЧК обоснованно проверяла эту версию, вытекавшую из социально-политической обстановки, в которой находилась тогда страна. Но при расследовании выяснилось, что Каплан в прошлом была анархисткой, затем эсеркой, а Каннегисер состоял в партии народных социалистов. Центральный комитет партии правых эсеров и другие «социалистические» партии выступили с официальными публичными заявлениями о том, что их организации не имеют никакого отношения к убийству М. С. Урицкого и покушению на жизнь В. И. Ленина. Еще раньше они заявляли то же по поводу убийства В. Володарского. Конкретных данных, опровергающих утверждения этих партий, ВЧК в то время не имела.

Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией обратила внимание на связи убийцы М. С. Урицкого с Филоненко. В сообщении Петроградской чрезвычайной комиссии указывалось, что Капнегисер являлся родственником Филоненко. Этот интерес к Филоненко не был случайным.

М. М. Филоненко, по образованию инженер, поручик царской армии, был известен издевательским отношением к «низшим чинам» и заслужил ненависть солдат. Он был человеком огромного честолюбия, карьеристом, склонным к авантюрам. Керенский назначил его военным комиссаром Временного правительства при 8-й армии Корнилова. Учуяв в Корнилове претендента в военные диктаторы, Филоненко стал одним из главных его советников. Действуя вместе с таким же авантюристом, как и он сам, – Б. В. Савинковым, занимавшим в то время пост комиссара Временного правительства на Юго-Западном фронте, Филоненко всячески поддерживал Корнилова и его проекты установления военной диктатуры в стране, введение смертной казни. Корнилов намечал его членом правительства военной диктатуры. После революции Филоненко начал тайную борьбу против Советской власти. Однако весьма подозрительная связь Каннегисера с Филоненко в деталях вскрыта не была.

Материалы судебного процесса по делу правых эсеров выявили более подробные данные о личности Каннегисера. Как выяснилось, последний постоянно вращался среди антисоветски настроенных офицеров и юнкеров, участвовал в подпольных военных группах, создававшихся в Петрограде. Он являлся сторонником активных методов борьбы с Советской властью. Член ЦК партии народных социалистов В. И. Игнатьев показал, что Каннегисер, как член партии народных социалистов, предложил ему использовать в партийных интересах военные группы, в которых он работал.

«Приблизительно в конце марта, – рассказывал Игнатьев, – ко мне явился… Каннегисер, который представил мне определенные рекомендации от знакомых мне лиц и после некоторого разговора предложил мае сорганизовать или, вернее, оформить уже существующую организацию беспартийного офицерства, которая поставила своей задачей активную борьбу против Советской власти. Он сказал, что свыше 100 человек разбиты по разным районам города. Город разделен на комендатуры. Я осведомился, каково политическое кредо этой группировки. Ответ получился такой, что они стоят на точке зрения идейного народоправства. Затем мы более детально обсудили этот вопрос… Я просил более ответственных руководителей (организации) и комендантов прийти ко мне на совещание. Около полумесяца пошло на эту организационную работу». В конце концов офицерские военные группы, в которых участвовал Каннегисер, перешли в ведение партии народных социалистов, и член ЦК этой партии Игнатьев взял на себя политическое руководство ими. Между тем в городе существовали и военные группы правых эсеров. Впоследствии все городские военные группы слились в единую организацию, ставшую военным костяком антисоветского «Союза возрождения России». В районах Петрограда были созданы низовые объединенные военные организации «Союза» – военные комендатуры, большая часть которых возглавлялась правыми эсерами. Комендантом же Выборгского района был Каннегисер.

Игнатьев рассказал, что Каннегисер предлагал ему вступить от имени партии народных социалистов также в связь с действовавшей в городе самостоятельной антисоветской организацией Филоненко. «Каннегисер неоднократно говорил мне, – показывал Игнатьев, – о своих личных связях с Филоненко, о своей прошлой работе с ним, о встречах с ним в период своей работы в «Союзе возрождения». От встречи с Филоненко я отказался, от вхождения в связь с его организацией уклонился, так как, по моей информации, организация его носила правый уклон и слишком личный характер, служила не для достижения общих целей, а для честолюбивых устремлений Филоненко к власти… Непременным условием для совместной работы с его организацией ставилось признание Филоненко в качестве будущего премьера и военного министра». Отвечая на вопрос о причастности Филоненко к убийству М. С. Урицкого, Игнатьев сообщил на следствии, что он встречался с Филоненко в Архангельске во времена господства там «союзных» оккупантов, при этом «во время разговора с Филоненко у последнего пробегала мысль о том, что он что-то знает по делу убийства Урицкого, но я, скорее, был склонен приписать ее желанию похвастаться своей актуальностью в борьбе с большевиками перед правыми кругами и союзниками, с которыми Филоненко был тесно связан»[59].

Новые данные о личности Каннегисера, его связях с право-эсеровскими организациями были рассмотрены следственными органами, которые пришли к выводу, что они, однако, недостаточны для определенных суждений. В обвинительном заключении по делу правых эсеров указывалось: «Следствием установлено, что Каннегисер все же находился в тесной связи с организацией партии с.-р., входил в организацию Филоненко и в свое время был одним из назначенных военных комендантов партии с.-р. в Выборгском районе при подготовке попытки восстания и был на одном из заседаний военного штаба за Невской заставой».

В 1926 г. в белоэмигрантском сборнике «Голос минувшего на чужой стороне», издававшемся в Париже под редакцией С. П. Мельгунова и В. А. Мякотина, была опубликована статья-воспоминание под названием «Белые террористы». Автор статьи, бывший капитан лейб-гвардии Преображенского полка, принимавший участие в антисоветской деятельности в Петрограде, скрывшийся за инициалами «Н. Н.», рассказал в ней о Каннегисере и об обстоятельствах убийства М. С. Урицкого.

По словам автора, в мае 1918 г. по приглашению Каннегисера он вступил в террористическую группу, возглавляемую Филоненко, которая поставила своей целью «истребление видных большевистских деятелей». «Слежка подвигалась медленно, – писал «Н. Н.», – хотя Каннегисеру и удалось проследить Урицкого до его квартиры… но оказалось, что он почти не бывал дома, оставаясь даже ночевать в ЧК. Вторым препятствием являлась малолюдность улицы. Я выходил на слежку несколько раз в роли разносчика папирос, но безрезультатно, и первоначальный план – убить Урицкого у его квартиры – нам пришлось оставить. Вскоре через Филоненко были получены сведения, что Урицкий едет на совещание в Москву. Эти сведения ему удалось добыть, пробравшись пол видом маляра в самую ЧК». Но и замысел убить Урицкого на вокзале не был проведен в жизнь (Урицкий не поехал в Москву). Тогда в организации возник новый чудовищный проект. «На одном из совещаний, – продолжал автор, – Филоненко было предложено несколько изменить тактику. Представлялась возможность произвести террористический акт над целой группой лиц. Филоненко удалось достать 5 баллонов с синильной кислотой, которые, по его плану, должны были быть разбиты на предполагавшемся в скором времени Всероссийском съезде Советов, результатом чего явилась бы смерть если не всех, то большинства собравшихся». Автор подробно рассказал, как шли приготовления к этому злодейскому акту, как чекисты арестовали рассказчика, как Урицкий допрашивал его и отпустил на свободу под подписку о том, что он не будет в дальнейшем заниматься контрреволюционной деятельностью. Далее анонимный автор заявил: «После выхода из ЧК я не принимал уже активного участия в организации, так как вскоре уехал из Петербурга. Работа же там шла своим чередом. Каннегисеру наконец удалось проследить Урицкого, и… он убил его 4 выстрелами в упор».

Казалось бы, теперь была установлена причастность организации Филоненко к убийству М. С. Урицкого. Но за границей оказался еще один белый эмигрант, который, по его словам, участвовал в террористической группе Филоненко. Скрывшись под анонимной подписью «X», он обратился с письмом в редакцию журнала «Голос минувшего на чужой стороне» и уличил «Н. Н.» в ряде неточностей при изложении им фактов деятельности группы и обстоятельств убийства М. С. Урицкого. По мнению «X», «террористический свой акт Каннегисер совершил независимо от организации, задумав и выполнив его самостоятельно, не привлекая никого из ближайших своих сотрудников по конспиративной деятельности и не посвящая их в свой план».

В деле об убийстве М. С. Урицкого все возникавшие при расследовании версии имели под собой фактические основания. Недаром в советских изданиях и публикациях террористические акты против В. И. Ленина, В. Володарского и М. С. Урицкого основательно рассматриваются как проявление единой тактики организованного террора контрреволюции против вождей рабочего класса. В самом деле, разве правые эсеры, разведчики и агенты международного империализма, такие авантюристы, как Филоненко и Савинков, состоявшие на содержании империалистических разведок, действуя в отдельности и вступая в различные заговорщические комбинации, не осуществляли террористические акты против вождей рабочего класса? Разве убийца М. С. Урицкого Каннегисер не был связан с такими организациями? Наконец, пропаганда террора, оплата этими группами контрреволюции услуг всяких проходимцев-террористов создали такую обстановку, что отдельные враги Советской власти могли решиться и на подобные самостоятельные действия.

Ликвидация петлюровской «Казачьей рады»

Новая экономическая политика позволила ликвидировать хозяйственный кризис, поднять благосостояние народа. Широкие массы крестьянства были удовлетворены: они жаждали мира, порядка и спокойствия на своей многострадальной земле. Украинский народ на опыте убедился в том, что его социальные и национальные интересы совпадают с интересами всех братских народов Советского Союза и могут быть обеспечены лишь при осуществлении социалистических идеалов на основе пролетарского интернационализма. Правильная ленинская политика позволила отсечь от петлюровщины последние остатки середняцких и бедняцких масс украинского крестьянства.

5 марта 1921 г. V Всеукраинский Съезд Советов, впервые собравшийся после победоносной, упорной борьбы с белогвардейскими силами, считая желательным «предоставить всем нарушившим свой долг перед рабоче-крестьянской республикой возможность обращения на путь честного и добросовестного труда», объявил широкую амнистию. Освобождались от уголовной ответственности виновные в бандитизме, если они добровольно явятся в распоряжение местных властей не позднее 15 апреля и дадут обязательство не принимать участия в вооруженных выступлениях против Советской власти. На тех же условиях освобождались от ответственности также все лица, покинувшие страну. Тем же постановлением была заменена высшая мера наказания за преступления, совершенные до издания постановления, на лишение свободы сроком на 5 лет. Сокращено было наказание и другим осужденным. 30 ноября 1921 г. ВУЦИК объявил амнистию всем рабочим и крестьянам, а 12 апреля 1922 г. и всем другим лицам, служившим во вражеских антисоветских армиях и находившимся за границей.

Первейшими задачами органов борьбы с контрреволюцией на Украине было теперь искоренение охвостья петлюровских подпольных групп.

В марте 1922 г. Киевская губернская чрезвычайная комиссия ликвидировала крупнейшую подпольную организацию, которая пыталась воссоздать на месте разгромленного «Цупкома» новый петлюровский центр, так называемую «Казачью раду Правобережной Украины».

Шесть месяцев длилось предварительное наблюдение за этой организацией, затем в одну ночь киевские чекисты провели крупную операцию: арестовали свыше 600 человек, изъяли ряд документов, 10 пулеметов, много винтовок, револьверов, гранат и патронов. Начальник секретно-оперативной части Киевской ЧК Ю. М. Перцов, руководивший операцией, рассказывал впоследствии такие подробности:

«Были мобилизованы все сотрудники, вплоть до регистраторов, очень плохо или совсем не владеющих оружием. Вооруженные сотрудники были направлены по адресам согласно предварительно разработанному плану. Заместителем предгубчека являлся тогда покойный тов. Кравченко (речь идет об известном украинском чекисте Иване Васильевиче Кравченко. – Д. Г.). До отправки сотрудников по адресам он явился в штаб и изъявил желание также получить адрес, попросив дать ему «место поопаснее»… В И часов вечера я экстренно был вызван по телефону в одно место, где необходимо было разрешить сложный «узел». Замещать меня в штабе остался тов. Кравченко. Через полчаса, вернувшись, я не застал его. Предгубчека тов. Лившиц (известный чекист Яков Абрамович Лившиц. – Д. Г.) взволнованно сообщил мне, что Кравченко смертельно ранен, а один сотрудник – Янковский – убит (был убит чекист Дмитрий Васильевич Янковский. – Д. Г.)… Во время моего отсутствия в штаб донесли по телефону о том, что на одной из квартир по Дионисьевскому переулку членами петлюровской контрразведки убит наповал наш сотрудник Янковский, а остальные (регистраторы) деморализованы. Предпринятому делу, таким образом, грозил полнейший срыв по всему фронту. Тов. Кравченко, захватив с собой несколько сотрудников, немедленно отправился на место происшествия. Не доехав до Дионисьевского переулка, все сошли с автомобиля, чтобы не спугнуть бандитов, и направились по переулку. Пройдя небольшое расстояние, тов. Кравченко заметил двух мужчин и одну женщину, направляющихся к нему навстречу. Заподозрив в них членов шайки и убийц Янковского, Кравченко выхватил оружие и бросился на них с криком: «Руки вверх!» Следовавшие за ним сотрудники еще не успели как следует подтянуться, как раздался выстрел. Тов. Кравченко зашатался и упал. Будучи ранен, он успел еще выстрелить в своего убийцу. Поднялась перестрелка между нашими сотрудниками и раненым злоумышленником, который, лежа на земле, не переставал посылать пулю за пулей. В результате он был изрешечен пулями и спутники его задержаны. Тов. Кравченко понесли в ближайший медпункт, где он через 15 минут скончался. Убивший его оказался членом петлюровской контрразведки Брейненсеном, постоянно курсировавшим между штабом Петлюры и контрразведкой через границу. Так тов. Кравченко буквально грудью спас положение и, возможно, жизнь других сотрудников, находившихся по другим адресам, которых, несомненно, контрразведчик Брейненсен поспешил бы известить об опасности»[60].

Расследование преступлений арестованных производилось по трем основным направлениям. По делу главарей «Казачьей рады Правобережной Украины» было установлено, что этот подпольный центр создали в г. Белая Церковь Киевской губернии в августе 1921 г. оставшиеся на свободе активисты разгромленного «Цупкома».

«Казачья рада» была утверждена Петлюрой в качестве центра информационной работы на Правобережье Украины. Но такая роль не удовлетворяла вожаков организации. В сентябре 1921 г. они решили расширить свою компетенцию и действовать еще и как центр по подготовке восстания в Киевской, Волынской, Николаевской и Одесской губерниях. Председателем избрали служащего Белоцерковской кооперации Павла Гайдученко (Гонта); начальником информационного бюро – Николая Лозовика (бывшего заместителя председателя информационного бюро при Директории); уполномоченным почт и телеграфа – Михаила Симака (бывшего члена «Цупкома»); «командующим вооруженными силами повстанцев северо-восточной части Правобережья» – атамана Тихона Бессарабенко, имевшего мандат «Центрального штаба У HP»; командующим северо-западной частью – Ивана Шамуленко (Федорцева), работавшего в районном союзе кооперации; генеральным писарем – Григория Григоренко.

Активисты «Казачьей рады» вербовали сторонников. Белоцерковский районный союз потребительских обществ и его помещение они превратили в конспиративные квартиры контрреволюционной организации. В работе «Казачьей рады» участвовали и некоторые служащие Белоцерковского уездного военкомата, земельного отдела, почты и других учреждений. Григорий Григоренко вовлек в организацию сотрудников штаба 45-й советской дивизии Ф. Т. Галянта, В. П. Выговского, М. М. Малика, И. Ф. Велика, которые добыли для заговорщиков топографические военные карты и сообщали им секретные сведения о совещаниях, происходящих в штабе. Лозовик и Симак завербовали в Киеве Анастасию Гудимович, которая составляла антисоветские прокламации и связала «Казачью раду» с петлюровцами в Черниговской и Полтавской губерниях. Они вовлекли в работу секретаря киевского церковного совета Ивана Тарасенко и его дочь Марию. Наконец, «Казачья рада» завязала отношения с «8-м повстанческим районом» и с «УНРовской подпольной контрразведкой» в Киеве, созданными «Центральным (эмигрантским) штабом», и вооруженными бандами Гаевого и Трейко.

19 января 1922 г. вожаки «Казачьей рады» созвали в Белой Церкви совещание, на котором решили учредить штаб для военной подготовки вооруженного выступления весной 1922 г. Атаманам, связанным с организацией, было предложено привести вооруженные силы в боевую готовность и добыть средства на нужды восстания (путем ограбления сахарных заводов и других советских учреждений). Но в марте чекисты прервали «бурную деятельность» авантюристов.

По второму делу, о «8-м повстанческом районе», выяснилось следующее. В апреле 1921 г. петлюровский «Центральный штаб» назначил содержавшегося в лагере интернированных войск УНР в Польше поручика Николая Якубовича начальником «8-го повстанческого района» и приказал отправиться на Киевщину для сформирования вооруженных сил «района». С помощью польских пограничников, выдавших ему советский паспорт на имя Гайлевич Зинаиды Константиновны (этот паспорт переделали на мужское имя – Гайлевича Зинаида Константиновича), Якубович нелегально перешел границу. Сопровождал его казак Дударец, который должен был, как житель Таращанского уезда, познакомить его с подпольными петлюровскими элементами. Дударец привел своего начальника к жителю одного из уединенных хуторов, крупному кулаку Ивану Тимченко. Здесь они и обосновались.

Вскоре произошло непредвиденное. На хуторе появились сотрудники милиции, проводившие облаву на дезертиров. Когда они приблизились к хате, дочь Тимченко, заметив их, предупредила Якубовича и Дударца. Якубович успел выбросить за комод компрометирующие его документы и оставил при себе лишь фальшивый паспорт на имя Гайлевича. Посланцы закордонцев были задержаны как подозрительные лица. Бывший петлюровский сотник лесничий Г. Г. Грабовский явился в милицию с просьбой разрешить ему свидание с Гайлевичем (Якубовичем). Во время свидания Якубович передал ему свои полномочия по организации «8-го повстанческого района».

14 августа 1921 г. Таращанское политбюро при уездной милиции освободило арестованных Гайлевича (Якубовича) и Дударца «за отсутствием улик». Оказавшись на свободе, они возобновили антисоветскую деятельность. Якубович вновь возвратился к исполнению обязанностей начальника «8-го повстанческого района». По заданию «штаба» «8-й повстанческий район» должен был сформировать вооруженную повстанческую «дивизию». Якубович разделил свой район на три подрайона. В первый подрайон, которым командовал атаман уголовной шайки Куравский (Богун), он включил Таращанский и Сквирский уезды; во второй, с хорунжим Питеренко (Ястребом) во главе, – Белоцерковский и Каневский уезды; в третий, под командованием Титаренко-Кузьменко, – Звенигородский и Черкасский уезды. Кроме того, он выделил в самостоятельный подрайон села, лежащие по реке Рось, и назначил его начальником сотника Ронского. В отряды вовлекались бандиты и бывшие петлюровские активисты.

«8-й повстанческий район» являлся частью 2-й (северной) группы, образованной эмигрантским «Центральным штабом». Осенью 1921 г., когда готовился «тютюнниковский рейд», «командующим» группой был назначен начальник организационного отдела эмигрантского «штаба» полковник Л. Б. Ступницкий. Он направил Якубовичу «приказ» от 23 октября 1921 г. о переходе его «сил» к военным действиям. В свою очередь и Якубович издал «приказ». «Согласно приказу по 2-й группе повстанческих войск УНР, – говорилось в нем, – объявлено всеобщее восстание на территории всей Украины. Мне приказано уничтожить вражеские части в моем районе, не дать им вывозить имущество, прервать связь, всеми силами поддерживать и распространять панику, занять станцию Бобринскую. Главные силы сосредоточить в районе Таращи, Белой Церкви и Сквири. Приказываю начальникам Таращанского, Белоцерковского, Сквирского, Звенигородского, Черкасского и Каневского уездов объявить всеобщее восстание в своих уездах и распространять прилагаемые при этом воззвания…»

Все эти «приказы» создавали лишь видимость деятельности. Так называемая «2-я группа повстанческих войск УНР», в том числе и 8-й район, оказалась бессильной, так как крестьяне не поддержали мятежников. Якубович тем не менее продолжал свои авантюры и после разгрома тютюнниковцев. В январе 1922 г. он вступил в переговоры с членом руководства «Казачьей рады» Лозовиком и признал свое подчинение этому центру. Он получил задание грабить сахарные заводы и занялся уголовщиной. Наконец чекисты поймали в его доме лесничего Грабовского. Здесь чекисты обнаружили и «канцелярию» 8-го района. Чекисты задержали в Бердичевском уезде и бывшего «начальника 2-й группы» полковника Яворского (Карого).

Третья группа арестованных привлекалась по делу «УНРовской подпольной контрразведки г. Киева».

В августе 1921 г. «Центральный штаб» командировал в Киев для шпионской работы офицера Николая Афанасьева, окончившего в Польше курсы контрразведки. Николай явился к отцу, Самуилу Афанасьеву, бывшему директору департамента в министерстве финансов при Директории. Отец и сестры (Ольга и Елена) добыли Николаю Афанасьеву подложные документы, позволившие легализоваться в Киев§, а затем познакомили с лицами, которые могли бы помочь ему в выполнении преступного задания.

Спустя некоторое время независимо от Николая Афанасьева в Киев прибыл командированный эмигрантским «штабом» и 2-м отделом 6-й польской армии бывший полковник генерального штаба царской армии Виктор Алексеев, получивший мандат на организацию подпольной петлюровской контрразведки. Под фамилией Георгия Мосейчука он с помощью жены и ее знакомых поступил на службу в советское военное учреждение. Он разыскал Николая Афанасьева и договорился с ним о совместной шпионской работе. Собранные через завербованных агентов шпионские сведения Алексеев в шифрованном виде регулярно переправлял в Польшу через Эдуарда Брейненсена.

В феврале 1922 г. Алексеев, узнав о существовании «Казачьей рады», вошел в контакт с нею. Заговорщики предложили ему работать по совместительству помощником начальника контрразведки при штабе «Казачьей рады». Алексеев принял предложение, помогал этой организации и переправлял через свою шпионскую сеть ее донесения в Польшу. 3 марта 1922 г. чекисты ликвидировали и «УНРовскую контрразведку».

По указанным трем делам было предано суду 245 человек. Дела рассматривались чрезвычайной сессией Киевского губернского революционного трибунала под председательством известного чекиста Е. Г. Евдокимова, входившего в состав трибунала в качестве представителя ГПУ. 24, 26 августа и 1 сентября 1922 г. трибунал вынес приговоры, согласно которым от наказания были освобождены 53 человека, а остальные осуждены на разные сроки лишения свободы. Участников же бандитских шаек, выступавших с оружием в руках, и шпионов приговорили к расстрелу.

Конец петлюровского охвостья

Во время военного разгрома вторгшихся на советскую землю отрядов Тютюнника и Палия-Черного некоторым участникам «рейда» удалось вырваться из окружения и рассеяться по селам Волыни и Подолии. Одна из таких групп состояла из военного врача В. А. Грунтенко, его помощника Н. К. Длугопольского, разведчика генерального штаба УНР М. Т. Зубченко и казака М. Чмиля. Они укрылись в селе Карповцы Полонского уезда Волынской губернии у кулака Слубского. Спустя некоторое время они связались с хорунжим А. Т. Маслюком, также бежавшим из окружения и скрывавшимся в соседнем селе Трощи. Маслюк ввел их в уголовную банду Тимофея Мельника (Торгана). Вскоре к банде присоединился еще один петлюровец из отряда Палия-Черного, хорунжий И. Андреевский. Вместе с уголовниками банды Торгана петлюровцы участвовали с ноября 1921 г. по июль 1922 г. в нападениях на советские учреждения. В местечке Краснополье они разгромили милицию и волисполком, уничтожив там все документы и архивы, захватили 12 винтовок и убили председателя волисполкома.

В июле 1922 г. во время одной из перестрелок с милицией бандитский главарь Мельник (Торган) был убит. Руководство бандой перешло к Длугопольскому, Грунтенко и другим петлюровцам, которые попытались придать ее деятельности «политический характер». Они вовлекли в банду несколько сельских интеллигентов, а затем решили связаться с другими петлюровскими подпольными группами и с «УНРовским руководством» в Польше. Их посланец М. Т. Зубченко нелегально перешел границу, явился к члену «Центрального штаба» полковнику Ступницкому, подробно рассказал ему о деятельности своей организации и просил указаний. Лидеры УНР, деморализованные сокрушительным разгромом «тютюнниковского рейда», рекомендовали приостановить активные действия группы Длугопольского и до особого распоряжения занять выжидательную позицию.

В отряде Тютюнника, вторгшемся на советскую землю, находилась так называемая административная «тройка», на которую петлюровцы возлагали задачу организовать «власть» в занятых ими районах. Главарь этой «тройки» во время разгрома тютюнниковцев погиб, второй член «тройки» бежал за границу, а третий – инженер-путеец Афанасий Петрик – скрылся. Позже он объявился в селе Дидковичи Татарновической волости Коростенского уезда Волынской губернии. С помощью бывшего сельского старосты кулака Лукаша Костюшко он завязал отношения с атаманами уголовных банд, действовавших в районе (С. И. Зубрийчуком и другими головорезами), и начал создавать подпольную антисоветскую группу. Узнав, что в районе сел Карповец – Трощи Полонского уезда оперирует организация Длугопольского, Петрик и Костюшко в январе 1922 г. решили установить с нею связь. Они отправились в село Высокая Печь Житомирского уезда к брату Костюшко, местному священнику, чтобы через него уточнить сведения об этой организации. В то время у священника Костюшко скрывался его родственник, студент Павел Недашковский, бывший офицер войск УНР, который группировал вокруг себя петлюровцев и кулаков. Через священника приехавшие познакомились с Недашковским. Петрик отрекомендовался «полномочным представителем УНР» и предложил Недашковскому влиться в возглавляемую им организацию. Недашковский согласился.

Чтобы запугать крестьян, Петрик распространял слухи, будто в феврале 1922 г. петлюровцы с помощью Антанты начнут поход против Советской власти. В феврале восстания не произошло, и тогда Петрик стал уверять, что оно отложено до мая. Наконец 1 мая 1922 г. Петрик созвал совещание активистов, на котором было решено создать губернскую военную организацию под названием «повстанческая Волынская армия» и начать подготовку антисоветского восстания собственными силами. Петрик объявил себя «командующим «повстанческой Волынской армией»», «начальником штаба» назначил Лукаша Костюшко, адъютантом – Федора Костюшко, «начальником полевого суда» – Андрея Лазаренко. При «штабе» он основал «курень пометы» («отряд мести») во главе с учителем Иваном Закусило для проведения террора против советских активистов. Заговорщики назначили и связных, которые должны были поддерживать живую связь между частями ПВА и собирать шпионские сведения о передвижениях Красной Армии.

Вскоре «начальник штаба» Костюшко и «старшина особых поручений» Михневич разыскали наконец группу Длугопольского в селе Трощи. Эта группа решила влиться в ПВА. Наконец в ПВА вошла и житомирская городская петлюровская подпольная группа, называвшая себя «Комитетом освобождения родного края».

Объединенная организация вела антисоветскую агитацию, издавала прокламации, призывала население к погромам. Крестьянам грозили «святой народной местью», если они не присоединятся к контрреволюционному движению.

«Штаб ПВА» решил начать «восстание» осенью 1922 г., приурочив его к продналоговой кампании и призыву новобранцев в Красную Армию. Сигналом к выступлению должно было послужить уничтожение местечка Базар Овручского уезда. Эту бандитскую диверсию главари ПВА задумали провести под видом акта «народной мести» за погибших в Базаре участников «тютюнниковского рейда». Предполагалось, что 12 специальных поджигателей одновременно в ночь на 8 октября 1922 г. подожгут в разных местах дома жителей и советские учреждения. В это время «курень пометы», окружив Базар со всех сторон, будет беспощадно убивать убегающих из горящего местечка людей. По этому сигналу «повстанческие дивизии ПВА» должны были начать военные действия, расширяя восстание в сторону Киева и к польской границе.

Однако кровавую авантюру удалось предотвратить. В ночь на 5 октября 1922 г. все активисты ПВА были арестованы. Чекисты давно уже следили за заговорщиками. В ликвидации ПВА приняли участие многие трудящиеся Волыни. В выступлении на заседании Житомирского городского Совета 12 ноября председатель Волынского губернского отдела ГПУ Голышев, докладывая о проведенной операции, подчеркнул, что «заслуги красноармейцев в деле ликвидации движения громадны. Каждый рядовой красноармеец, участвовавший в этой операции, выявил необычайную твердость, сознательность и глубокую преданность Советской власти. Не меньшие заслуги и отдельных членов профессиональных организаций, а также незаможников, оказывавших всевозможное содействие и лично активно участвовавших в этой ответственной операции».

7—18 марта 1923 г. чрезвычайная сессия Волынского губернского суда иод председательством Е. Г. Евдокимова рассмотрела дело о 285 активных участниках ПВА. Губернский суд устанавливал индивидуальную вину каждого из привлеченных и применял гибкий, классовый подход к решению их судьбы, 45 человек суд оправдал, 58 человек освободил от отбывания назначенного им наказания, 69 человек приговорил к лишению свободы от 3 до 5 лет. Лишь бандитов, кулаков и активных петлюровцев, принимавших участие в кровавых налетах, суд приговорил к 10 годам лишения свободы, а особо опасных – к расстрелу.

В марте 1922 г. в г. Валки Харьковской губернии во время облавы был задержан воспитатель детского дома Захарчук, оказавшийся бывшим петлюровским офицером. Захарчук сознался в том, что в составе группы из 12 человек прислан на Украину из-за кордона для подпольной антисоветской работы. Названный Захарчуком другой участник группы, Бабюк, тоже оказался бывшим офицером австрийской и петлюровской армий, вступившим в Украинскую коммунистическую партию (УКП) (как теперь именовалась украинская партия эсеров-боротьбистов, заявившая в 1920 г. об отказе от вооруженной борьбы с Советской властью).

Прибыв на Украину под видом «друзей» Советской власти, они установили связи с петлюровскими офицерами, бежавшими из лагеря военнопленных и проживавшими под чужими фамилиями.

Познакомившись с учителем Огульчанской волости Валковского уезда Яковом Гаевским, Бабюк узнал от него о существовании «Харьковского губернского повстанческого (петлюровского) комитета», во главе которого стоял бывший петлюровский полковник Котелевец – атаман вооруженного отряда. Бабюк и его группа соединились с этой организацией.

Заговорщики поддерживали связи и с другими бандами, оперировавшими в Харьковской губернии. Однако вскоре эти банды были ликвидированы. Котелевец расстрелян, а петлюровцы из Валковского уезда арестованы Харьковским губернским отделом ГПУ. В сентябре 1922 г. чрезвычайная сессия Всеукраинского верховного революционного трибунала рассмотрела дело о 45 участниках этой организации. 24 подсудимых крестьян трибунал освободил от наказания, как обманутых петлюровцами, 5 главных обвиняемых, в том числе Бабюка, приговорил к расстрелу.

1 сентября 1921 г. в Купянское уездное политбюро Харьковской губернии явился некий В. Кияшко, предъявил документы и отрекомендовался сотрудником Донской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. Он заявил, что ему поручено найти спрятанные склады оперировавшей в Купянском уезде банды, и просил выдать ему арестованного бандита Коломийца, знающего об этих складах. В политбюро ответили, что вопрос о Коломийце необходимо согласовать с Харьковской губернской чрезвычайной комиссией, и предложили Кияшко поехать для этого в Харьков с сотрудником политбюро. Кияшко согласился. Он сказал только, что должен отпустить бричку, па которой приехал. С этими словами он вышел к подъезду. За ним последовали сотрудники политбюро. Во дворе Кияшко неожиданно выхватил револьвер, двумя выстрелами ранил одного из сотрудников политбюро, вскочил на бричку и скрылся.

Политбюро выяснило, что Кияшко работал на находившейся в Купянском уезде гидротехнической станции. Вскоре небольшая группа сотрудников политбюро и красноармейцев появилась на станции. При обыске чекисты нашли здесь фальшивые бланки Донской чрезвычайной комиссии, отряда особого назначения по борьбе с бандитизмом, штаба Северо-Кавказского военного округа и инженерного отряда. Несколько человек из «администрации» станции (а на самом деле главарей банды) были арестованы. «Заведующий» станцией Павлюк скрылся. Кияшко нигде не было. Не успели еще чекисты закончить обыск, как на горизонте в боевом строю появился отряд всадников в 250 человек. Это был «трудовой отряд», состоящий при станции, а на самом деле банда. Малочисленная группа сотрудников политбюро вынуждена была покинуть станцию. Вскоре чекисты увидели, что станция горит.

7 сентября 1921 г. Кияшко наконец был пойман в одном из сел уезда. Как оказалось, Кияшко, родившийся в Купянском уезде, был студентом Ростовского (на Дону) политехнического института. Там он вступил в «Кубанскую национально-социалистическую повстанческую организацию», которая вела антисоветскую работу. От этой организации Кияшко получил задание под видом гидротехнической станции организовать в Купянском уезде повстанческую банду для борьбы с Советской властью. В июне – июле 1921 г. Кияшко прибыл в Купянский уезд и, используя заготовленные поддельные бланки ростовских советских учреждений, официально зарегистрировал гидротехническую станцию в Купянске. С помощью петлюровцев он завербовал в так называемый «трудовой отряд» при станции дезертиров и бандитов, на которых даже получал продовольственное снабжение и обмундирование от упрод-кома и других советских учреждений Купянска. Далее Кияшко и привлеченные им петлюровцы связались с бандами, действовавшими в округе. Кияшко мечтал придать этим уголовным бандам «идейный характер». Он привлек к работе знакомых учителей, служащих, сыновей кулаков, учеников средпих учебных заведений. В июле 1921 г. Кияшко созвал совещание главарей банд и убедил их объединиться. Батькой объединенной банды был избран бывший полковник петлюровской армии Журба, скрывавшийся в Волчанском уезде под фамилией Павлюк. Одновременно Журбу (Павлюка) назначили «заведующим» гидротехнической станцией. Теперь отряд контрреволюционной организации состоял из 250 человек и, несмотря на решение оставить уголовщину, все же занимался грабежами. Среди сочувствующих и содействующих банде были помещик Мартыненко, владевший до революции 700 десятинами земли, братья Заморцевы, бывшие владельцы 200 десятин земли, помещица Компанеец, в прошлом собственница ссыпного пункта, и прочая «уездная знать».

Эта опасная организация была ликвидирована. В столкновениях с частями Красной Армии и чекистами банды потеряли две трети своего состава. Остатки банд – 43 человека – после долгих скитаний, не имея никакой поддержки от населения, сдались Советской власти. По приговору чрезвычайной сессии Всеукраинского верховного революционного трибунала от 7 сентября 1922 г. 15 подсудимых, привлеченных по этому делу, преимущественно крестьяне, были оправданы, 7 приговорены к лишению свободы на срок от 1 до 3 лет, 4 – на 5 лет, 15 наиболее опасных бандитов – к расстрелу.

В те же 1922–1925 гг. чекисты ликвидировали еще несколько петлюровских подпольных организаций и вооруженных банд в районе Кременчуга, в Николаевской, Киевской, Подольской, Одесской, Полтавской, Харьковской и Черниговской губерниях.

Трудна и опасна была эта работа. Многие сотрудники – уполномоченные органов государственной безопасности – непосредственно проникали в вооруженные банды и повстанкомы и самоотверженно вели опасную работу.

Вот как чекисты захватили группу петлюровских главарей, и среди них «начальника 2-й Холодноярской дивизии» атамана Завгородного, участвовавшего в петлюровском движении с 1919 г.

В начале 1921 г. Завгородный сформировал банду численностью около 220 человек, на вооружении которой имелось 13 пулеметов. Затем он объединил несколько других, более мелких банд и стал орудовать значительными вооруженными силами. Банда совершила более 100 налетов, грабежей и убийств. Особенно жестокими были налеты на станции Знаменка, Каменец, сахарный завод в Грушовке, на село Кохановка. Банда вела бои и с частями Красной Армии (на станциях Цибулево, Знаменка, Фундуклеевская, в Разумовке, под Черкассами).

Чтобы ликвидировать эту опасную банду, киевские чекисты заслали в нее разведчиков, представившихся «бандитами». Один из сотрудников ГПУ предложил бандитам созвать съезд атаманов для обсуждения планов дальнейшей «деятельности». Сыграв роль завзятого петлюровца, он усыпил бдительность главарей бандитов. Съезд собрался в Звенпгородке Киевской губернии. 28 сентября 1922 г. Завгородный с семью главарями банд прибыл на конспиративную квартиру. В разгар «совещания» подготовленная группа сотрудников ГПУ и чекисты, игравшие роль «участников съезда», без единого выстрела обезоружили и захватили живыми всех бандитов. Особенно отличился уполномоченный Смелянского политбюро Иван Васильевич Андреев, награжденный за эту операцию правительственной наградой. Завгородный и другие вожаки бандитов предстали 2 февраля 1923 г. перед судом чрезвычайной сессии Киевского губернского революционного трибунала.

Примерно таким же образом был пойман другой известный бандит – Гаевой (Грисюк), орудовавший со своей балдой в Киевском и Белоцерковском уездах. Начальник секретно-оперативной части Киевского губернского отдела ГПУ Ю. М. Перцов, руководивший этой операцией, впоследствии рассказывал: «Отдел ГПУ задался целью во что бы то ни стало изъять известного бандита Гаевого, главаря банды, виновника крушения продмаршрута для Донбасса и участника многих убийств, грабежей и нападений… Его никак не удавалось поймать на периферии, несмотря на массу затраченных сил и на жертвы. Необходимо было заставить Гаевого приехать в Киев, выудить его из района, где он имел много связей. После шестимесячной разработки плана комбинированным подходом удалось наконец выудить Гаевого, начальника его штаба и двух «пэвных» казаков в Киев… В первых числах октября 1922 г., в 6 часов утра, я получил сведения, что Гаевой со штабом прибыл в одну из квартир по Львовской улице. Нам было также известно, что вечером того же дня они собираются уехать поездом и что у каждого из них имеется много оружия (у Гаевого – 2 револьвера и бутылочная бомба, у остальных – 5 револьверов и 2 бомбы). Необходимо было найти способ изъятия всех живьем, без жертв. Был разработан следующий план: нам было известно, что бандиты собираются отправиться на вокзал. Сначала должны были проследовать Гаевой со спутником, а спустя полтора часа – следующая пара. Принимая во внимание, что путь их следования лежал по Дмитриевской улице, мы решили, что на углу Дмитриевской и Столыпинской первая пара должна быть изъята. Необходимость брать их на улице диктовалась тем, что из квартир, где они остановились, брать их нельзя было без применения оружия. А ведь кроме Гаевого и его штаба изъятию подлежали все его покровители на периферии. Было также известно, из заявления самого Гаевого, что при попытке кого бы то ни было задержать его на улице он патронов не пожалеет и что в его правом кармане всегда имеется бутылочная бомба, в кольце которой он всегда держит указательный палец… Мною было подготовлено 8 человек, которых я разбил на две группы… В 8 часов вечера первая группа уже стояла на Дмитриевской улице, вторая – на бывшей Столыпинской. Расстановка людей была сделана с таким расчетом, чтобы группа по Дмитриевской улице была в тылу у Гаевого и чтобы на углу двух улиц обе группы сошлись, сплюснув с двух сторон Гаевого и его спутника, после чего немедленно приняться за разоружение. Одновременно было привлечено несколько сотрудников, обязанностью которых было следить за Гаевым и сообщать мне своевременно как о времени отъезда Гаевого, так и о возможности следования его по другой дороге. На ближайшем базаре тоже было расставлено несколько человек, которые должны были во всяком случае прийти на помощь или задержать бандитов в случае попытки к бегству… Вся операция была рассчитана на пунктуальность и быстроту выполнения. Малейшее промедление грозило катастрофой. К 8 часам нам донесли, что Гаевой с товарищем направляются к тому месту, где находились группы. Я был тут же… Все было сделано так, как предполагалось. Бандиты очутились в тисках между двумя группами, сошедшимися с двух сторон. Я машинально стал считать в уме количество секунд, оставшихся до взрыва, которого, однако, не последовало… Конечно, спустя несколько минут бандиты были обезоружены, связаны и посажены в автомобиль. Мне при свете уличного фонаря особенно врезались в память лицо и фигура Гаевого в тот момент, когда его стиснули с двух сторон. Он остался без движения, словно каменный. В автомобиле, после первого впечатления, он заметил: «О це работа!» А на вопрос о том, почему он в первую минуту не стрелял, ответил: «Забувся». Спустя полтора часа были задержаны и остальные бандиты».

Особенностью борьбы с петлюровщиной в 1922–1925 гг. явилось активное участие в ней украинских незаможных селян (бедноты), которые образовывали вооруженные отряды (была даже конная бригада незаможников) и преследовали бандитов.

В 1922 г. в дебрях Холодноярского леса скрывалась вооруженная банда Грозного, насчитывавшая около 100 человек. Бандиты бесчинствовали в окрестных селах и местечках. Они разгромили Валявский волисполком, зверски убили всех членов коммунистической ячейки в волостном центре, неоднократно нападали на Балаклеевский и Городищенский сахарные заводы, лавки и предприятия районных обществ потребительской кооперации, грабили их.

12 августа 1922 г. банда Грозного была разгромлена. Уцелевшие бандиты бежали и вскоре, преследуемые чекистским отрядом и незаможниками, оказались в критическом положении. Им предложили сдаться. Переговоры с бандитами вел начальник Черкасского уездного отделения ГПУ С. А. Бергавинов. Этот отважный чекист и коммунист с первых дней Октября находился на передовых позициях борьбы за Советскую власть. С 1919 по 1924 г. С. А. Бергавинов работал в органах государственной безопасности сперва на родине, в местечке Ярцево Смоленской губернии, а затем на Украине. Он вел непрестанную борьбу с контрреволюцией, участвовал в боях против петлюровцев, григорьевцев, деникинцев, белополяков и пять раз был ранен. В Пирятинском и Чигиринском уездах он создавал отряды по борьбе с бандитизмом, безоружным ходил в лесные чащи Холодного Яра для переговоров с отпетыми бандитами и силою коммунистического убеждения не раз склонял их к прекращению борьбы с Советской властью[61].

На этот раз, в Черкасском уезде, С. А. Бергавинов пришел в самое логово банды Грозного – в хату лесника в глухом лесу – и решительно заявил бандитам, что они должны выдать оружие, награбленное имущество и беспрекословно подчиниться Советской власти. Бандиты не сразу дали ответ. А ночью Бергавинов подслушал, как они совещались в сенях, выполнить ли им предъявленные условия или убить большевика – и делу конец… Наступила ночь. Бергавинов неслышно вылез через окно и скрылся в лесу. В селе Орловец, куда он пришел на следующее утро, 29 августа, открылась ярмарка. Опытный партийный работник, Бергавинов выступил перед 8-тысячным сходом крестьян, съехавшихся на ярмарку, призвал их к борьбе с бандитами. Тут же на ярмарке крестьяне избрали делегацию в составе 50 человек (среди них был и священник села Орловец), которые пошли в лес к бандитам Грозного и потребовали, чтобы они сдались властям. Уже на следующий день, когда Бергавинов снова появился перед бандитами, они беспрекословно сдались. 3 сентября, как писал корреспондент газеты «Коммунист», «в Черкассах можно было наблюдать своеобразную картину. По запруженным праздной толпой улицам, ведущим к исполкому, направилась группа «лесовиков» со знаменем впереди. На красном полотнище знамени была надпись: «Да здравствует Советская власть на Украине!»». 50 сдавшихся бандитов были амнистированы. Спустя некоторое время бежавший Грозный и трое его ближайших сподвижников были обнаружены отрядом незаможных селян в одном из сел и во время перестрелки убиты.

Иногда амнистированные участники банд все же возобновляли преступную деятельность. В Нежинском уезде Черниговской губернии длительное время оперировал бандит Панкрат Хижняк, житель села Бранница. Вместе с сообщниками он в 1920 г. убил председателя сельсовета Бондаренко, члена сельсовета С. Полуяна и его сына, терроризировал сельских активистов. В 1921 г., учитывая раскаяние бандитов и их бедняцко-середняцкое происхождение, советские органы амнистировали Хижняка и участников его банды. Но амнистированные не оправдали доверия Советской власти. Участвуя в разоружении уголовной шайки в Козелецком уезде, они присвоили оружие бандитов. В связи с этим в село Бранница прибыли милиционеры. Старший команды милиционеров Гладкий потребовал от Хижняка сдачи оружия, но бандиты убили Гладкого и милиционеров и скрылись. В 1922 г. по ходатайству местного населения Хижняк и его союзники снова были амнистированы и вернулись в село. Спустя некоторое время, летом 1922 г., в Бранницу прибыл из Киева некий Лука Артеменко, представившийся мелким торговцем. Он познакомился с Хижняком и тайно сообщил ему, что имеет связь с членом «Центрального повстанческого (петлюровского) комитета», который поручил распространить несколько прокламаций с призывом создавать в селах повстанческие группы. Хижняк принял прокламации и обещал организовать антисоветскую группу в селе. Собрав «старых друзей» (бывших бандитов) и сочувствующих им (10 человек), Хижняк ознакомил их с прокламацией. Бандиты решили создать в Браннице подпольный повстанческий комитет. Председателем комитета избрали Филиппа Цареня, а во главе повстанческого отряда поставили Хижняка. В то время неподалеку от Бранницы скрывался прибывший из-за границы петлюровский организатор Иван Назаренко. Хижняк и Артеменко связались с Назаренко, и тот включился в работу повстанческого комитета. Заговорщики добыли пишущую машинку, издавали прокламации, заготовляли оружие. О существовании петлюровской организации в Браннице стало известно чекистам. В апреле 1923 г. в село прибыл отряд ГПУ, которому удалось арестовать членов организации. В октябре 1924 г. бандиты предстали перед Черниговским губернским судом. Хижняк, Артеменко и двое самых активных их сподвижников были приговорены к расстрелу. Но советские власти вновь проявили к ним снисходительность: расстрел был заменен лишением свободы сроком на 10 лет.

Бывали случаи, когда крестьяне самосудом расправлялись с бандитами. В свое время в Елисаветградском уезде свирепствовала банда, совершившая много жестоких преступлений. Вожак банды, бывший подпрапорщик Галка, собственноручно расстрелял в деревне Ивановке 15 крестьян, отказавшихся вступить в его отряд. В 1924 г., когда банда Галки была ликвидирована и ее амнистированные участники возвратились в деревни, местные жители расправились с ними самосудом.

Позднее прозрение

В январе 1925 г. в Киевском губернском суде рассматривалось дело Андрея Чмеля, Генриетты Ган и других, совершивших преступления в Киевском уезде в 1921–1922 гг.

Один из главных обвиняемых, двадцатилетний Андрей Чмель, проживавший в селе Боярка Киевского уезда, воспитанный в духе украинского буржуазного национализма, мечтал об активной политической деятельности и искал связей с петлюровской организацией. Он познакомился с появившимся в селе бывшим петлюровским сотником Косарем (Дранником), прибывшим из-за кордона. Затем он обратился за содействием к учительнице Генриетте Ган, муж которой, петлюровец Винник, в свое время был расстрелян Чрезвычайной комиссией за антисоветскую деятельность. Ган продолжала контрреволюционную деятельность покойного мужа. Будучи знакома с уже упоминавшимся членом «УНРовской контрразведки г. Киева» Николаем Афанасьевым, она решила связать с ним своего бывшего ученика Чмеля, который охотно согласился осведомлять петлюровскую контрразведку о состоянии повстанческого движения на селе.

Чмель явился к Афанасьеву вместе с Косарем. Афанасьев дал им задание – создавать петлюровские ячейки в Киевском уезде. Выполняя это поручение, Чмель собрал в своем селе близких ему молодых людей. Так в Бояркском районе появилась петлюровская ячейка. Была избрана руководящая «тройка» во главе с Чмелем. Один из членов ячейки, Проценко, раздобыл типографский шрифт и организовал типографию, в которой можно было печатать прокламации. Ячейка связалась с оперировавшей поблизости бандой Гаевого и оказывала ей содействие, информируя о расположении советских воинских частей и т. п.

Между тем Косарь, получивший вскоре через Афанасьева от петлюровского «Центрального штаба» назначение на пост «начальника повстанческого района», объединявшего повстанцев Киевского и Радомысльского уездов, создавал петлюровские ячейки в других районах.

В октябре 1921 г. в связи с готовившимся «тютюнниковским рейдом» на Украину Косарь поручил учительнице Ган выехать за границу, вручить петлюровскому эмигрантскому руководству доклад о деятельности организации, получить средства для работы п указания. Задание Ган выполнила. Она нелегально перешла границу, пробралась во Львов, передала доклад, получила шифровки, деньги и все это, возвратившись, вручила Косарю.

Вскоре, однако, последовали ликвидация «УНРовской контрразведки г. Киева», арест Афанасьева, поражение банды Гаевого, провал «тютюнниковского рейда». Деятельность организации замерла. Весной 1922 г. бояркская ячейка вновь ожила: Чмель напечатал прокламацию, призывавшую крестьян не платить продналога, сопротивляться изъятию церковных ценностей в пользу голодающих. Но осенью 1922 г. ячейка окончательно распалась. Андрей Чмель выехал из Боярки и стал скрываться то в Житомире, то в Киеве под фамилией Крыжановского. Генриетта Ган бежала в Уманский уезд, затем на станцию Ваинярка и в конце концов была арестована в июне 1923 г.

Чекисты привлекли по этому делу к судебной ответственности 12 человек. Суд состоялся в январе 1925 г. К этому времени политические настроения большинства участников петлюровской ячейки Бояркского района изменились. Андрей Чмель заявил на суде, что давно уже разочаровался в петлюровском движении и в настоящее время является врагом петлюровщины, которая не имеет никаких корней в крестьянстве. Генриетта Ган, оказывавшая раньше вредное влияние на своих бывших учеников, заявила на суде, что готова «признать свои преступления перед народными массами». В таких условиях Киевский губернский суд вынес приговор, по которому 2 подсудимых оправдал, б приговорил к условному наказанию. При этом суд ходатайствовал перед ВУЦИК о полном помиловании Чмеля; лишь Генриетту Ган и еще 2 обвиняемых суд приговорил к лишению свободы сроком на 5 лет.

В июле 1922 г. Одесскому губернскому отделу ГПУ стало известно, что в Одессу нелегально из Румынии прибыл какой-то видный антисоветский деятель. Чекисты установили за ним наблюдение и вскоре арестовали его. Это был командующий южной группой войск УНР полковник А. А. Гулый-Гуленко.

Гулый-Гуленко заявил на следствии: «Анализ всех событий привел меня к той мысли, что дальнейшая вооруженная борьба с Советами бесполезна и бессмысленна. Слишком уж жалкую роль мы играли во время последнего восстания, нанося непоправимый вред украинскому народу». Так от петлюровщины отошел один из видных ее деятелей.

Наконец потерпел крушение и ближайший сподвижник Симона Петлюры, командующий антисоветским «рейдом» генерал-хорунжий Юрий Тютюнник. В середине 1923 г. он вместе с несколькими другими эмигрантами нелегально прибыл на Украину для подпольной работы в созданной им новой петлюровской организации– «Высшем военном совете». Пробыв несколько месяцев на родине, Тютюнник убедился в тщетности своих усилий продолжать борьбу с Советской властью и решил сдаться. В письме на имя В. П. Затонского он писал: «Тяжким путем я пришел к уверенности, что властвующие на Западе силы способны только угнетать украинский народ, а не помогать его освобождению. Эти силы, используя легкомысленные и окончательно деморализованные элементы нашей эмиграции, думают только о своем благополучии. Поскольку деморализованность эмиграции дошла до наивысшей степени, для меня стало понятным, что будущее Украины выковывается здесь, на Украине. Прошло уже несколько месяцев, как я перешел кордон и, находясь на территории УССР, изучаю действительное положение. В первую очередь меня интересовала природа власти на Украине. В том, что эта власть является властью рабочих, я никогда не сомневался, но является ли она украинской властью, в этом у меня были сомнения, а в свое время даже уверенность в противоположном». Ознакомление с украинской действительностью и с характером Советской власти на Украине убедило Тютюнника в том, что он заблуждался. «Сейчас на Украине, – писал он Затонскому, – украинская власть».

Украинское советское правительство поручило ГПУ УССР проверить искренность заявления Тютюнника и его группы, ходатайствовавших о помиловании. Тютюнник представил такие доказательства: сдал весь архив петлюровского «штаба», вызвал свою семью на Украину и т. п. ГПУ УССР дало заключение о возможности применения амнистии. 28 декабря 1923 г. Президиум ВУЦИК удовлетворил ходатайство Тютюнника. Были амнистированы и другие петлюровские деятели, и среди них известный украинский националистический деятель, бывший председатель Центральной рады профессор М. С. Грушевский, выразивший желание заняться в Киеве научной работой. Юрий Тютюнник вскоре опубликовал мемуары, в которых рассказал о роли польских разведывательных органов и международного империализма в петлюровском движении. Впоследствии, однако, Тютюнник вновь занялся преступной деятельностью и был наказан.

В 1924 г. чекистами был пойман проникший на советскую территорию из Польши известный петлюровец Хмара, бывший учитель, штабс-капитан царской армии, член партии украинских эсеров и агент польской разведки. На протяжении ряда лет он боролся с Советской властью методами террора, диверсий и шпионажа. Теперь Хмара уверял суд в том, что он «заблуждался», не понимал национальной политики Советской власти. В последнем слове, обращаясь к суду, он сказал: «В случае осуждения меня к высшей мере прошу передать от моего имени Петлюре: пусть оставит бесплодную, ненужную борьбу с Советской властью и поступит по примеру Тютюнника…».

Но главарь петлюровщины Симон Петлюра не последовал совету Хмары. Перебравшись из Польши во Францию, он безуспешно пытался продолжать антинародную деятельность. 25 мая 1926 г. в Париже он был убит Самуилом Шварцбардом – родственником одной из семей, погибших во время диких петлюровских погромов на Украине. Парижским судом присяжных Шварцбард был оправдан.

Как «каялся» атаман Анненков

Анненков принадлежал к кучке казачьих атаманов, главной целью которых было удушение Советской власти, восстановление царского строя.

Внук известного декабриста, он не пошел по стопам своего деда, а стал жестоким палачом и карателем русского народа. Происходивший из аристократической дворянской военной семьи, он окончил Одесский кадетский корпус, Московское военное училище и посвятил свою жизнь службе в казачьих войсках. Убежденный монархист, Анненков мечтал об идеальном государе, наделенном неограниченной властью и «твердой волей».

После Октября казачий отряд Анненкова, находившийся на фронте, получил приказ разоружиться и направиться в Омск. Анненков нарушил приказ и прибыл в Омск с вооруженным отрядом. Там Совет казачьих депутатов вновь предложил ему разоружиться. Но Анненков снова не подчинился, ушел с казаками из города и перешел на «партизанское» положение. С тех пор «партизанский отряд Анненкова» (так он назывался) стал вооруженной силой контрреволюции. Передвигаясь с места на место, он вел войну с народом: уничтожал революционные учреждения в селах, районах, городах, убивал активистов революции, грабил и терроризовал население. В отряд Анненкова вступали богатые сибирские и семиреченские казаки, бывшие жандармы, стражники, полицейские, разорившиеся мелкие торговцы, искатели легкой добычи, уголовники. Частям своего отряда Анненков давал звучные, громкие названия: «черные гусары», «голубые уланы», «кирасиры», «атаманский полк». Анненковцы содержались за счет грабежей, пожертвований буржуазии и казачьей верхушки. Семипалатинские торговцы и промышленники, например, дали Анненкову 2,5 миллиона рублей на формирование отряда. Главари казахской «Алаш-орды» формировали казахские полки в составе ан-ненковского отряда. Анненковская банда превратилась в «дивизию». Она входила сначала в состав войск Временного сибирского правительства, а впоследствии в состав войск Колчака. Полем ее действий стали Омская и Семипалатинская губернии и Семиреченский край. Колчак произвел тридцатилетнего Анненкова в генералы и назначил «командующим отдельной Семиреченской армией».

Но Анненков всегда сохранял особую, «партизанскую» самостоятельность и часто не подчинялся ничьим приказам. В его отряде были свои, «атаманские» обряды и правила. Слово «господин» заменялось словом «брат». На знамени отряда был начертан девиз: «С нами бог» – и вышита эмблема – человеческий череп с двумя перекрещенными костями. «Атаманцы» к девизу «С нами бог» добавляли: «…и атаман Анненков». Такие надписи красовались на стенах вагонов, на орудиях, даже на теле «атаманцев» в виде татуировок. Девиз «С нами бог и атаман Анненков» был постоянно на устах головорезов отряда. «Нам нет никаких запрещений, с нами бог и атаман Анненков, руби направо и налево», – говорили анненковские разбойники. В анненковских частях свирепствовали офицерская контрразведка и военно-полевые суды, следившие за каждым шагом солдат и населения и жестоко расправлявшиеся с инакомыслящими. За Анненковым следовал специальный вагон, прозванный «вагоном смерти», в котором содержались арестованные. Редко кто выходил оттуда живым. Единоличным и непогрешимым правителем и законодателем в этой большой разбойничьей банде был «брат атаман» – фанатичный деспот и садист Анненков.

Вот отдельные примеры действий анненковской банды.

В сентябре 1918 г. крестьяне Славгородского уезда Омской губернии, недовольные мобилизацией в армию молодежи и возмущенные репрессивными мерами белогвардейских властей, решили выступить под руководством подпольной большевистской организации (находившейся тогда в селе Черный Дол) против белых. В один из базарных дней, когда в уездном городе Славгороде собралось много крестьян, чернодольцы начали восстание, освободили арестованных и очистили город от белых. Вскоре в Славгороде собрался уездный крестьянский съезд, на который съехалось свыше 400 делегатов. А в Черном Доле обосновался образованный крестьянами военно-революционный комитет.

Омское Временное сибирское правительство приняло «меры». Бывший жандармский офицер «военный министр» П. П. Иванов-Ринов поручил ликвидацию славгородских большевиков Анненкову.

И сентября 1918 г. анненковцы заняли г. Славгород. В первый же день ими было убито около 500 человек. Захваченных делегатов крестьянского уездного съезда (87 человек) Анненков приказал изрубить на площади против Народного дома и здесь же закопать. Этот приказ был исполнен.

Одновременно анненковцы принялись за села и деревни уезда. Деревня Черный Дол была сожжена дотла. Крестьян же, их жен и даже детей расстреливали, били, вешали на столбах. В деревнях Павловке, Толкунове, Подсосновке и других казаки производили массовые порки крестьян обоего пола и всех возрастов, а затем их казнили.

– И как казнили! – рассказывал очевидец этих событий Блохин. – Вырывали живым глаза, вырывали языки, снимали полосы на спине, живых закапывали в землю.

Борис Владимирович Анненков (1889–1927) – войсковой старшина Русской императорской армии, в годы Гражданской войны – генерал-лейтенант в составе Сибирской армии Колчака, командующий Семиреченским соединением.

Другой свидетель, Голубев, показывал:

– Привязывали к конским хвостам веревкой за шею, пускали лошадь во весь опор и таким образом убивали насмерть.

Молодых девушек из города и ближайших деревень приводили к стоявшему на железнодорожной станции поезду Анненкова, насиловали, а затем тут же расстреливали.

Степь была усеяна обезглавленными трупами крестьян.

«Ликвидировав» крестьянское движение в Славгородском уезде, Анненков своим «приказом» упразднил волостные, земские и сельские комитеты, восстановил царский институт старшин и старост. Под угрозой расстрела каждого пятого обложил крестьян контрибуцией.

В дальнейшем Анненков продолжал кровавые злодеяния. В г. Сергиополе (ныне Аягуз) анненковцы расстреляли, изрубили и повесили 80 человек, часть города сожгли, имущество граждан разграбили. В селе Троицком они убили 100 мужчин, 13 женщин, 7 грудных детей, а село сожгли. В селе Никольском (Шмидовка) анненковцы выпороли 300 человек, расстреляли 30 и 5 повесили; часть села сожгли, скот угнали, имущество граждан разграбили.

В селе Знаменка вырезали почти все население.

В начале ноября 1919 г. атаман Анненков прибыл с небольшим отрядом в Усть-Каменогорск, где был торжественно встречен «отцами» города, казачьими верховодами и местной буржуазией. Ему устроили пышный банкет с музыкой. А в это время прибывшие с Анненковым «атаманцы» явились в Усть-Каменогорскую крепость, в которой содержались арестованные. Они издевались и терроризировали всех заключенных, некоторых из них расстреляли прямо в коридорах тюрьмы. Наконец бандиты отобрали группу арестованных – 30 человек – работников Павлодарского Совета и советских работников других мест. Их поместили на пароход атамана Анненкова для доставки в Семипалатинск.

В Семипалатинске арестованных поместили в «вагон смерти». Через несколько дней Анненков без всякого суда и следствия распорядился расстрелять всех 30 человек. Анненковцы вывели их на берег уже скованного льдом Иртыша, сделали прорубь и приказали им прыгать в воду. В нежелающих прыгать стреляли.

Двигаясь по Семиречью, анненковские разбойники продолжали кровавые экзекуции. И здесь чаша терпения крестьянского населения переполнилась. В обвинительном заключении указывается: «Когда пьяная разнузданная банда… стала безнаказанно пороть крестьян, насиловать женщин и девушек, грабить имущество и рубить крестьян, невзирая на пол и возраст, да не просто рубить, заявлял свидетель Довбня, а рубить в несколько приемов: отрубят руку, ногу, затем разрежут живот и т. д.; когда, ворвавшись в крестьянскую хату, анненковцы, по словам свидетеля Турчинова, насаживали на штык покоящегося в колыбели грудного ребенка и со штыка бросали в горящую печь, крестьяне селений Черкасского, Новоантоновского вместе с бежавшими жителями из самого г. Лепсинска, Покатиловки и Веселого встали как один против бандитов». По примеру этих сел стали организовываться и другие, лежащие к востоку от Черкасского, селения – Новоандреевская, Успенское, Глинское, Осиповское, Надеждинское, Герасимовское, Константиновское и часть Урджарского района. Вооружившись чем попало: вилами, пиками, гладкоствольными ружьями и в небольшом количестве трехлинейными винтовками, крестьяне тех селений создали против анненковцев настоящий фронт.

Несколько месяцев крестьяне стойко отбивали нападения бандитов. И только после третьего наступления, начатого Анненковым 14 июля 1919 г., осажденные в селе Черкасском из-за голода, цинги, тифа вынуждены были сложить оружие. Захватив Черкасское, анненковцы уничтожили в нем 2 тысячи человек, в селе Колпаковка – более 700 человек, в поселке Подгорном – 200 человек. Деревня Антоновка была стерта с лица земли. В солении Кара-Булак Уч-Аральской волости были уничтожены все мужчины.

В начале 1920 г. «Отдельная Семиреченская армия», разбитая частями Красной Армии, отступила к китайской границе. Анненков собрал здесь свое «воинство» и заявил им: «Со мной должны остаться только самые здоровые борцы, решившие бороться до конца. А тех, кто устал, я не держу, пусть кто хочет идет назад в Советскую Россию». Многие изъявили согласие возвратиться в Советскую Россию, не идти в Китай. С Анненковым остались лишь сверхотъявленные головорезы. Тогда потихоньку было отдано распоряжение расстреливать тех, которые собираются в Советскую Россию и не уходят в Китай.

Такие жестокие расправы с подчиненными Анненков практиковал неоднократно. «Так, в Семипалатинске во время наступления на Лепсинские красные части солдаты бригады генерала Ярушина, влившиеся затем в анненковский отряд, отказались действовать против крестьян и стали переходить на их сторону. Анненков решил расформировать и обезоружить бригаду. По его приказу большая часть бригады в количестве 1500 человек, в том числе и офицеры, была расстреляна и зарублена анненковским полком в непроходимых Алекульских камышах».

Наконец анненковская банда пересекла китайскую границу и в районе синьцзянского города Урумчи разместилась в Китае.

Анненков намеревался продвинуть своих «атаманцев» на восток, чтобы присоединиться к Семенову[62], а его люди тем временем бандитствовали на китайской земле. И тогда, в 1921 году, китайские власти разоружили «атаманцев», а самого Анненкова посадили в тюрьму, где он пробыл около трех лет. Только при содействии английских и японских влиятельных лиц его в феврале 1924 г. освободили.

К тому времени, за три года постыдного пребывания в Китае, «анненковское братство» рассыпалось: многие ушли в белогвардейские отряды, формировавшиеся здесь русскими белоэмигрантскими контрреволюционными организациями; некоторые пробрались к Семенову, поступили на службу к китайским генералам, ведущим гражданскую войну; часть возвратилась на родину с повинной.

Освободившись из тюрьмы, Анненков со своим бывшим начальником штаба Н. А. Денисовым (которого он самолично произвел теперь в генералы) и небольшим отрядом (18 человек) «атаманцев» в мае 1924 г. направился в глубь Китая, поселился неподалеку от г. Ланьчжоу и занялся «разведением племенных лошадей».

В апреле 1926 г. в советской, китайской и белоэмигрантской печати было опубликовано заявление Анненкова, в котором он просил Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет о прощении. Вслед за этим Анненков, а затем и его начальник штаба Денисов прибыли из Китая в Советскую Россию. Анненков обратился к своим бывшим «партизанам» и ко всем белогвардейцам с призывом прекратить антисоветскую борьбу, покаяться перед Советской властью и вернуться на родину с повинной.

Подобное не было в то время неожиданностью. Советский народ и весь мир знали уже немало случаев раскаяния врагов советского строя, осознавших безнадежность продолжения борьбы. Среди них были и непримиримые ранее политические противники, много лет сражавшиеся против Советской власти, видные белогвардейские генералы. И все же раскаяние и явка с повинной Анненкова представляли в некотором роде загадку. Что повлияло на Анненкова, заставило его прекратить борьбу с Советской властью? Как мог надеяться на помилование этот фанатичный, жестокий «каратель» и «усмиритель»?

Только сравнительно недавно, через сорок с лишним лет после процесса, были опубликованы данные, которые пролили свет на «мотивы» Анненкова. И оказалось, что раскаяние Анненкова было «раскаянием особого рода».

Ни на один момент после освобождения из китайской тюрьмы Анненков не оставлял мысли о продолжении вооруженной борьбы против Советской власти. Из медвежьего угла, неподалеку от Ланьчжоу, где он «разводил племенных лошадей», Анненков вел обширную переписку с бывшими соратниками, лидерами русских белогвардейских организаций, действовавших на китайской территории. Он присматривался к белому лагерю, изучал возможности вновь продолжить борьбу, искал в ней свое место (конечно же подобающее его «высокому положению атамана»).

В Китае существовал в то время ряд белоэмигрантских антисоветских организаций. В интересующем Анненкова русском монархистском лагере действовала тогда шанхайская группа «Н. Н.» – бывшего великого князя Николая Николаевича. Возглавлял эту шанхайскую группу некий Николай Остроухов. В том же Шанхае существовала и другая монархическая организация – «Богоявленское братство» – под руководством бывшего полкового врача ан-ненковской армии Д. И. Казакова. Обе монархистские группы конкурировали между собой, и обе призывали Анненкова в свои ряды. Действовали в Китае и чисто военные организации из бывших офицеров и солдат колчаковской, дутовской, семеновской, анненковской армий. Они влачили жалкое существование, жили на подачки богатых белоэмигрантов и империалистических разведок. Причудливо вплетались они в гражданскую войну в Китае между реакционными генералами Чжан Цзолином и У Пейфу и Народной армией сторонников Сунь Ятсена, возглавляемой в то время Фэн Юйсяном. Разбитые в боях с Красной Армией, остатки антисоветской военщины нанимались на службу к реакционным китайским генералам. У генерала Чжан Цзолиыа советником состоял белогвардейский полковник Меркулов, глава одной из военных белогвардейских группировок. Среди белой эмиграции действовали и разведчики империалистических государств.

Положение Анненкова оказалось неблагоприятным еще и потому, что он проживал в районе действий китайской Народной армии (Фон Юйсяна); еще свежи были в памяти годы, которые он провел в китайской тюрьме. Он понимал, что китайские власти следят за ним, и вел тайную работу осторожно.

В начале ноября 1925 г. Анненков встретился со своим «атаманцем», бывшим начальником личного конвоя Ф. К. Черкашиным, которому, безусловно, верил. Тот, появившись в Ланьчжоу под видом закупщика пушнины для английской фирмы, передал Анненкову письмо от начальника штаба русской белогвардейской группы в войсках Чжан Цзолина, бывшего начальника штаба 5-й сибирской колчаковской дивизии М. А. Михайлова, действовавшего по поручению Меркулова. В письме содержалось предложение организовать под командованием Анненкова отряд из русских белоэмигрантов для борьбы с революцией в рядах Чжан Цзолина, с перспективой переключения отряда на борьбу с Советским Союзом. Анненков согласился.

Свое решение и ответ Анненков изложил в трех письмах, переданных им Черкашину для вручения адресатам.

В письме па имя Михайлова Анненков заявил, что согласен взять на себя командование отрядом русских белогвардейцев. Он писал: «Сбор партизан (анненковских «партизан», находившихся в Китае. – Д. Г.) и их организация – моя заветная мечта, которая в течение пяти лет не покидала меня… И я с большим удовольствием возьмусь за ее выполнение… Судя по многочисленным письмам, получаемым от своих партизан, они соберутся по первому призыву… Все это даст надежду собрать значительный отряд верных, смелых и испытанных людей в довольно непродолжительный срок. И этот отряд должен быть одним из кадров, вокруг которых сформируются будущие части».

В другом письме, адресованном бывшему анненковцу П. Д. Иларьеву, служившему при штабе Чжан Цзолина, он написал, что получил предложение собрать отряд и поручает ему, Иларьеву, временно командовать им, так как он сам не может открыто взяться за это. «Для того, чтобы я выбрался отсюда, – писал Анненков, – нужно добиться того, чтобы мое имя совершенно не упоминалось в причастности к отряду. Лучше наоборот, распускать слухи о моем отказе вступать в дальневосточные организации, о моей перемене фронта».

Анненков написал еще и третье письмо, на имя руководителя монархистской организации «Богоявленское братство» Д. И. Казакова. Впоследствии в ОГПУ он так характеризовал это письмо: «В этом письме я писал Казакову о моем «якобы нежелании вступить в ряды Чжан Цзолина и организации отрядов», которые бы впоследствии выступили против 1-й Народной армии. В случае если бы Черкашин попал в руки 1-й Народной армии, то он постарался бы уничтожить вышеуказанных два письма (письмо Михайлову и письмо Иларьеву), оставив третье, провокационное письмо на имя Казакова».

Хитер и осторожен был Анненков. Но он не учел того, что за ним следили не только китайские власти. Пристально следила за ним и советская контрразведка, заинтересованная в освещении планов белоэмигрантской контрреволюции, которая непрерывно в союзе с китайской реакцией устраивала провокации и диверсии против Советского Союза. Советские чекисты обезвредили Анненкова. Не одно, а все три письма Анненкова (им написанные, им подписанные и скрепленные «атаманской печатью») попали не к адресатам, а в руки чекистов.

План поимки Анненкова разрабатывался в ОГПУ под руководством В. Р. Менжинского, начальника контрразведывательного отдела А. X. Артузова и начальника иностранного отдела М. А. Трилиссера. Решено было заставить Анненкова и его начальника штаба Денисова сдаться советской контрразведке, доставить их в Советский Союз и предать суду за совершенные ими злодеяния. Для этого можно было использовать ложную версию и слухи, которые распространял сам Анненков о том, будто он «отошел от политики» и намерен «примириться с Советской властью». Анненков пустил в ход такие слухи, чтобы под их прикрытием тайно вести антисоветскую работу. Теперь нужно было заставить его публично принести «повинную». Раскаяние бывшего атамана Анненкова могло бы содействовать разложению белоэмиграции в Китае: если Анненков явится с повинной в Советский Союз, то его примеру могут последовать и многие его «атаманцы» и лица, среди которых он пользовался авторитетом. Но как заставить Анненкова сдаться в руки советских органов, раскаяться? Мог ли он на это пойти добровольно? Как иначе можно было заставить его сдаться? Может быть, если поставить его в безвыходное положение, он сам попытается перед советскими органами продолжить «игру» в добровольное «раскаяние», чтобы заслужить снисхождение?

Выполнить сложный, трудный план поручили группе чекистов во главе со специально для этого командированным в Китай опытным контрразведчиком С. П. Лихаренко.

В Китае в то время в Народной армии Фон Юйсяна в качестве советников работала группа советских военных специалистов во главе с бывшим командиром Червонного казачества В. М. Примаковым. Так как деятельность Анненкова, формировавшего белогвардейский отряд для помощи Чжан Цзолину, затрагивала интересы Фэн Юйсяна, чекисты сообщили свой план захвата Анненкова В. М. Примакову и просили его договориться с Фэн Юйсяном, чтобы тот пригласил Анненкова к себе якобы для работы и разрешил советской контрразведке в случае надобности задержать его.

Все было сделано, как задумано.

Приехав по приглашению Фэн Юйсяна в его штаб, Анненков через некоторое время был арестован и передан в руки чекистов. Перед ним раскрыли карты. Анненков понял, что находится в руках советской контрразведки и должен нести ответственность за свои злодеяния на советской земле. Ему не оставалось ничего иного, как попробовать сыграть роль «добровольно раскаявшегося»: авось это поможет. После того как он написал упомянутую уже просьбу о помиловании, его под солидной охраной доставили в Москву и передали в руки советского правосудия.

Следствие по делу Анненкова и его начальника штаба вел следователь по особо важным делам прокуратуры РСФСР Д. Матрон. А рассмотрено оно было в Семипалатинске выездной сессией Военной коллегии Верховного Суда СССР 25 июля – 12 августа 1927 г. под председательством П. М. Мелнгалва. Государственное обвинение на суде поддерживал старший помощник прокурора Верховного Суда СССР Павловский и общественные обвинители Ярков, Мустамбаев и Паскевич. Защищали адвокаты Борецкий и Цветков. На суд были вызваны десятки свидетелей из Омской, Семипалатинской губерний и Семиречья. Помимо вызванных по списку обвинительного заключения по инициативе общественных обвинителей на суде были допрошены еще 90 свидетелей обвинения.

Советские люди единодушно требовали уничтожения этого врага народа. Военная коллегия Верховного Суда приговорила Анненкова и его подручного Денисова к расстрелу. 24 августа 1927 г. приговор был приведен в исполнение.

Крах савинковщины

В августе 1924 г. советская пресса опубликовала официальное сообщение, привлекшее внимание крупнейших информационных агентств мира. «В двадцатых числах августа, – говорилось в нем, – на территории Советской России ОГПУ был задержан… Борис Викторович Савинков, один из самых непримиримых и активных врагов рабоче-крестьянской России (Савинков задержан с фальшивым паспортом на имя Степанова В. И.)».

Это сообщение в кратких словах подытоживало сложную и смелую операцию чекистов, которые «выманили» Савинкова вместе с несколькими его сподвижниками из-за границы и арестовали.

Вынужденный оставить в конце 1921 г. Польшу, Борис Савинков обосновался в Париже и лихорадочно искал новых возможностей для продолжения антисоветской деятельности. К тому времени савинковский «Народный союз защиты родины и свободы» был почти парализован: финансирование его иностранными разведками резко сократилось. Но Савинков все еще пользовался авторитетом в международных антисоветских кругах, и можно было ожидать с его стороны новых диверсий.

Летом 1922 г. советские пограничники задержали при переходе границы из Польши одного из деятелей «Народного союза защиты родины и свободы», адъютанта Савинкова, бывшего царского офицера Л. Д. Шешеню, который шел на связь с заброшенными в свое время в советский тыл савинковскими агентами. При допросе в ГПУ Шешеня рассказал о полученном им задании и выдал агентов, с которыми намеревался встретиться. Один из этих агентов, М. Д. Зекунов, так же как и Шешеня, предложил ОГПУ свои услуги по разоблачению савинковского подполья. Шешеня и Зекунов были использованы чекистами для проникновения в заграничные савинковские центры, чтобы выяснить и расстроить их антисоветские планы.

ОГПУ направило Зекунова в Вильно к деятелю «Народного союза защиты родины и свободы» Ивану Фомичеву с письмом от Шешени (его родственника), который сообщал в письме, будто он связался с одной группой, ведущей серьезную контрреволюционную работу в Москве. Эта легенда явилась «приманкой», за которую ухватились деятели НСЗРС и в Вильно, и в Варшаве. Они поверили, что удалось найти на советской стороне солидную контрреволюционную группу и что можно, следовательно, вновь развернуть активную антисоветскую работу. Фомичев выразил желание немедленно же поехать в Советскую Россию, чтобы установить связь с «московской группой». Конечно, сподвижники Савинкова поскорее сообщили своему шефу в Париж о важном событии.

И вот тогда ОГПУ разработало смелый план операции с целью, как говорили чекисты, «вывести Савинкова на советскую территорию». Под руководством Ф. Э. Дзержинского и В. Р. Менжинского план этот осуществлялся силами контрразведывательного отдела ОГПУ (КРО), во главе которого стоял А. X. Артузов.

Борис Викторович Савинков (1879–1925) – русский революционер, один из лидеров партии эсеров, руководитель Боевой организации партии эсеров. Участник Белого движения

В работу по проникновению в савинковские зарубежные организации ввели опытного чекиста – старшего оперативного уполномоченного КРО ОГПУ А. П. Федорова, блестяще сыгравшего роль одного из «активных деятелей» «московской антисоветской организации». Под именем А. П. Мухина он несколько раз выезжал в Варшаву, встречался там с деятелями варшавской и виленской групп НСЗРС И. Т. Фомичевым, Д. В. Философовым, с бывшим членом Одесского царского окружного суда Е. С. Шевченко и М. П. Арцыбашевым, произвел на них хорошее впечатление. Они поверили в существование «московской организации». Федорову (Мухину) удалось заинтересовать их, а через них и Савинкова.

Затем в Москве «нелегально», не без помощи чекистов, побывал представитель виленского отделения НСЗРС Фомичев, который лично познакомился с «деятелями» пресловутой «московской организации» (их роль исполняли сотрудники ОГПУ), которых представлял ему Шешеня. Фомичев пришел к выводу о реальности и солидности этой группы. Вместе с варшавским представителем НСЗРС Философовым он стал рьяным сторонником установления связей НСЗРС с «московской организацией» и уговаривал Савинкова возглавить ее.

В июле 1923 г. А. П. Федоров под фамилией Мухина выехал в Париж и встретился там непосредственно с Савинковым. Он сообщил ему, что ввиду разногласий по некоторым вопросам в «организации» назревает кризис, и намекнул, что эти разногласия может ликвидировать только такой опытный деятель, как Савинков.

Но осторожный Савинков решил еще раз проверить реальность существования «московской организации» и дал соответствующие указания отправляющемуся в Советский Союз своему ближайшему помощнику полковнику С. Э. Павловскому. В сентябре 1923 г. после ряда бандитских похождений вблизи границы тот прибыл в Москву и явился на квартиру к Шешене. Вел он себя агрессивно, был крайне опасен, и ОГПУ решило арестовать его.

Попав в чекистскую «ловушку», Павловский, чтобы заслужить снисхождение при рассмотрении дела о его кровавых преступлениях, изъявил согласие оказать помощь ОГПУ. Чекисты включили в «игру» и Павловского. По заданию ОГПУ в письмах к савинковским деятелям за границу он подтвердил существование «московской организации», ее жизнеспособность, а в письме к Савинкову высказал мнение о необходимости его приезда в Москву[63].

Операция закончилась тем, что Савинков со своими ближайшими помощниками А. А. Дикгоф-Деренталем и его женой, а также Фомичевым 15 августа 1924 г. «нелегально» перешел польскую границу и, встреченный работниками ОГПУ, 16 августа был арестован в Минске[64].

Преступления Бориса Савинкова были хорошо известны. Органы государственной безопасности в течение 1921–1923 гг. ликвидировали западный областной комитет «Народного союза защиты родины и свободы» и его местные группы общей численностью свыше 300 человек; несколько ячеек «Союза» на территории Петроградского военного округа; 23 савинковские резидентуры в Москве, Самаре, Саратове, Харькове, Киеве, Туле, Одессе. Было проведено несколько крупных судебных процессов над савинковцами. Наиболее важные из них: «Дело 44-х», рассмотренное в августе 1921 г. революционным трибуналом Западного края в Минске; «Дело 12-ти», рассмотренное в июле 1922 г. Петроградским военным трибуналом; «Дело 43-х», рассмотренное 16–25 июня 1924 г. Военной коллегией Верховного Суда СССР. Эти судебные процессы разоблачили Савинкова как агента, состоявшего на содержании у разведок империалистических государств.

Савинков не отрицал этих обвинений. Он рассказал, как постепенно убеждался в том, что белое движение направлено против народа, а иностранные империалисты, поддерживая и финансируя русскую контрреволюцию, преследуют свои собственные цели, не соответствующие интересам России. Савинков признал, что он и руководимые им организации с 1918 г. состояли на содержании иностранных империалистических держав; что в 1920–1923 гг. он снабжал разведывательные органы Франции и Польши шпионскими сведениями о Советской России за вознаграждение.

27 августа 1924 г. Б. В. Савинков предстал перед Военной коллегией Верховного Суда СССР. Судебный процесс по делу Савинкова разоблачил подрывную антисоветскую деятельность международных империалистов. В частности, он подтвердил их участие в организации ярославского мятежа 1918 г.

Пойманный в 1922 г. советскими органами государственной безопасности, руководитель ярославского восстания А. П. Перхуров рассказал, что восстание было предпринято по соглашению с представителями французских кругов и в расчете на помощь со стороны предполагаемого десанта «союзников». Перхуров писал, что, по полученным им от Савинкова сведениям, союзники категорически обещали не позже как через 4 дня после начала восстания высадить десант в Архангельске и двинуть его через Волгу на Ярославль.

В том же 1922 г. на процессе правых эсеров бывший сотрудник французского генерального консульства Рене Маршан рассказал о некоторых деталях истории ярославского мятежа: «Савинков обратился через Готье (сотрудника французского консульства, поддерживавшего отношения с Савинковым. – Д. Г.) к французскому послу с просьбой о необходимости увеличения кредита ассигнований его организации, и Нулапс, который был чрезвычайно скуп, отказал. Когда Савинков стал настаивать, Нуланс через Готье сказал: «Передайте ему, что, пока он не докажет наконец, что он, по крайней мере, имеет где-нибудь людей, способных идти в бой, я ему больше ни одного су не дам…» Савинков, увидев, что нет возможности получать дальше кредиты, через Готье просил передать французскому послу, что он может сейчас выступить в двух городах: или в Калуге, или в Ярославле, по приказанию французского посла и по его выбору. Нуланс передал через Готье, что он выбирает Ярославль. На основании этого торга (я не могу назвать иначе) Савинков по приказу французского посла поднял ярославское восстание».

В 1924 г. и сам Савинков рассказал на суде: Французы в лице консула Гренара, военного атташе генерала Лаверня, которые действовали от имени французского посла Нуланса… заявили мне о том, что союзники полагают продолжать войну с Германией на русском фронте. Мне было заявлено, что для этой цели будет высажен англо-французский десант со значительными силами в Архангельске. Этот десант было предположено поддержать вооруженными выступлениями изнутри. План был такой: занять верхнюю Волгу, а французский десант поддержит восставших. Таким образом, верхняя Волга должна была быть занята для движения на Москву. Мы должны были занять Ярославль, Рыбинск, Кострому и Муром. Вологду французы, как они заявили, оставили за собою, «Союзники» финансировали савинковские организации. Сначала французы давали небольшими суммами – 40—100 тыс. рублей. Когда же речь зашла о восстании, тогда на это дело они сразу дали большую сумму, если не ошибаюсь, – 2 млн. рублей… Но, – заявил Борис Савинков, – французы нас обманули. Десант в Архангельске не был высажен[65], и мы остались висеть в Ярославле. Восстание утратило смысл. Мы оказались в положении людей, обманутых иностранцами.

В последнем слове Савинков выразил раскаяние и заявил, что окончательно отходит от контрреволюции. Он говорил: «Я признаю безоговорочно Советскую власть и никакой другой. И каждому русскому… человеку, который любит родину свою, я, прошедший всю эту кровавую и тяжкую борьбу с вами, я, отрицавший вас, как никто, я говорю ему: если ты… любишь свой народ, то преклонись перед рабочей и крестьянской властью и признай ее без оговорок».

29 августа 1924 г. Военная коллегия Верховного Суда СССР признала доказанным, что Б. Савинков:

1. До Октябрьской революции, будучи комиссаром Временного правительства на Юго-Западном фронте, управляющим военным министерством в правительстве Керенского, членом Совета союза казачьих войск, активно и упорно противодействовал переходу земли, фабрик и всей полноты власти в руки рабочих и крестьян, призывал подавлять их борьбу самыми жестокими мерами и приказывал расстреливать солдат, не желавших вести войну за интересы империалистической буржуазии.

2. После Октябрьской революции пытался поднять казачьи полки в Петербурге для свержения рабоче-крестьянской власти, но, потерпев неудачу, бежал вслед за Керенским на Северный фронт и совместно с генералом Красновым активно боролся против восставших рабочих и крестьян, защищая интересы помещичье-капиталистической контрреволюции.

3. В конце 1917 г. и в начале 1918 г. принял активное участие в контрреволюции на Дону, сотрудничая с генералами Алексеевым, Калединым и Корниловым, которых убеждал в необходимости вести вооруженную борьбу против Советской власти, помогал формированию белой Добровольческой армии.

4. В начале 1918 г… явившись в Москву, создал контрреволюционную организацию «Союз защиты родины и свободы», в которую привлек участников тайной монархической организации, гвардейских и гренадерских офицеров. Созданная им организация имела своей целью свержение Советской власти путем вооруженных восстаний, террористических актов против членов рабоче-крестьянского правительства и получала материальную поддержку и руководящие указания от французского посла Нуланса.

5. Весной 1918 г., получив от чехословацкого политического деятеля Масарика через некоего Клецанду 200 тысяч рублей па ведение террористической работы, организовал слежку за В. И. Лениным и другими членами Советского правительства, но совершать террористические акты ему не удалось по причинам, от него не зависевшим.

Записи Масарика в дневнике о переговорах с Савинковым в Москве 2 и 5 марта 1918 г. подтверждают, что Савинков тогда информировал Масарика об имеющихся антисоветских организациях в разных городах России, об их методах борьбы с Советской властью. Масарик добавил от себя: «Я могу предоставить некоторые фин. средства…».

Ряд других документов подтверждает, что Савинков представлял президенту Чехословацкой буржуазной республики Масарику секретные сведения и в 1921–1922 гг. и получал от него финансовые средства на антисоветскую работу.

6. Получив разновременно весною 1918 г. от французского посла Нуланса около 2,5 миллиона рублей, по предложению того же Нуланса, в целях поддержки готовившегося англо-французского десанта в Белом море организовал, опираясь на офицерские отряды и «Союз защиты родины и свободы», при поддержке меньшевиков и местного купечества в начале июля 1918 г. вооруженные выступления в Ярославле, Муроме, Рыбинске и пытался поднять восстание в Костроме.

7. После ликвидации мятежей на верхней Волге бежал в Казань, занятую чехословаками, и принял участие в боевых действиях – Каппеля в тылу красных войск.

8. В конце 1918 г. был представителем Колчака за границей и в течение 1919 г., посещая неоднократно Ллойд Джорджа, Черчилля и других министров Англии, получал для армии Колчака и Деникина большие партии обмундирования и снаряжения; находясь во главе бюро печати «Унион», распространял заведомо ложную информацию о Советской России и вел в печати агитацию за продолжение вооруженной борьбы капиталистических государств против Советской республики.

9. Во время советско-польской войны 1920 г., состоя председателем белогвардейского русского политического комитета в Варшаве, на польские средства и при содействии французской военной миссии в Варшаве организовал так называемую «русскую народную армию» под начальством генерала Перемыкина и братьев Булак-Балаховичей, а осенью того же года после заключения перемирия между Советской Россией и Польшей лично принял участие в походе Булак-Балаховича на Мозырь.

10. В начале 1921 г. через специальное информационное бюро, во главе которого стоял его брат, Виктор Савинков, организовал военно-разведывательную работу на территории Советской России, передавал часть полученных сведений польскому генеральному штабу и французской военной миссии в Варшаве, получая за это денежные вознаграждения.

11. С 11 июля 1921 г. по начало 1923 г., став во главе восстановленного им «Народного союза защиты родины и свободы», неоднократно посылал в западные пограничные советские губернии вооруженные отряды, которые совершали налеты па исполкомы, кооперативы, склады, пускали под откос поезда, убивали советских работников, а также собирали сведения военного характера для передачи польской и французской разведкам.

12. В 1923 г. после разгрома большинства организаций «Народного союза», когда денежная поддержка, получаемая от Польши и Франции, сильно сократилась, пытался получить средства от Муссолини.

13. В августе 1924 г., желая лично проверить состояние контрреволюционных организаций на территории СССР, перешел с фальшивым документом советско-польскую границу.

За все эти преступления Военная коллегия Верховного Суда СССР приговорила Савинкова к высшей мере наказания – расстрелу. «Принимая, однако, во внимание, что Савинков признал на суде всю свою политическую деятельность с момента Октябрьского переворота ошибкой и заблуждением, приведшими его к ряду преступных и изменнических действий против трудовых масс СССР, принимая, далее, во внимание проявленное Савинковым полное отречение и от целей, и от методов контрреволюционного и антисоветского движения, его разоблачения интервенционистов и вдохновителей террористических актов против деятелей Советской власти и признание им полного краха всех попыток свержения Советской власти, принимая, далее, во внимание заявление Савинкова о его готовности загладить свои преступления перед трудящимися массами… на службе трудовым массам СССР, – Верховный Суд постановил ходатайствовать перед Президиумом ЦИК СССР о смягчении настоящего приговора».

Рассмотрев ходатайство Верховного Суда и учитывая заявление Савинкова о полном отказе от какой бы то ни было борьбы против Советской власти, ЦИК СССР заменил Б. В. Савинкову высшую меру наказания лишением свободы на 10 лет.

Подводя итог своей борьбы против Советской власти, Борис Савинков вынужден был сказать: «Для меня теперь ясно, что не только Деникин, Колчак, Юденич, Врангель, но и Петлюра, и Антонов, и эсеры, и «савинковцы», и грузинские меньшевики, и Махно, и Григорьев, и даже кронштадтцы не были поддержаны русским народом и именно поэтому и были разбиты; что, выбирая между всеми разновидностями бело-зеленого движения, с одной стороны, и Советской властью – с другой, русский народ выбирает Советскую власть… Всякая борьба против Советской власти не только бесплодна, но и вредна».

Публичное раскаяние такого упорного и непримиримого врага Советской власти, как Борис Савинков, его разоблачения международного империализма и белой эмиграции произвели большое впечатление во всем мире. Контрреволюционная свора эмигрантов и империалисты подняли неистовый шум вокруг судебного процесса. Бывшие сподвижники объявили Савинкова «предателем». В письмах из тюрьмы Савинков писал в ответ бывшим друзьям и родным: «Истина заключается в следующем: я прибыл в Россию и (по заслугам) был судим Верховным судом… Правда в том, что не большевики, а русский народ выбросил нас за границу, что (мы) боролись не против большевиков, а против народа… Когда-нибудь… это… поймут даже эмигрантские «вожди».

И все же судебный процесс по делу Бориса Савинкова не раскрыл всех фактов его многочисленных преступлений против Советского государства и народа. В частности, Савинков ни слова не сказал на суде о своих преступных отношениях с английской разведкой. Уже после судебного процесса рядом данных было подтверждено, что он находился в тесных связях с английским разведчиком Сиднеем Рейли и «дипломатом» Локкартом.

В материалах английского Форин-оффиса недавно обнаружены доклады Локкарта о работе в Советской России. Они неопровержимо подтверждают связи Локкарта и других «союзных дипломатов» с Савинковым, участие разведывательных органов империалистической Антанты в организации и финансировании антисоветских заговоров и мятежей против Советской страны.

Вот, например, один из таких документов. 26 мая 1918 г. Локкарт направил в Форин-оффис телеграмму: «Сегодня я имел продолжительный разговор с одним из агентов Савинкова. Этот человек – я знаю его в течение многих лет, и ему можно абсолютно доверять – заявил, что контрреволюционные планы Савинкова всецело рассчитаны на осуществление союзной интервенции. Французская миссия полностью поддерживает эти планы и заверяет (Савинкова) в том, что решение об интервенции полностью принято. Савинков предлагает убить всех большевистских лидеров в тот момент, когда высадятся союзники, и сформировать правительство, которое в действительности будет военной диктатурой». Локкарт, далее, сообщал, что Савинков предлагал ввести в это «правительство» генерала Алексеева, адмирала Колчака, бывшего царского министра Сазонова, лидера кадетов Кишкина, эсера Авксентьева и себя.

Этот документ раскрывает обстоятельства заговора «Союза защиты родины и свободы», поднятых Савинковым в июле 1918 г. антисоветских мятежей на Волге и участие в них агентов международного империализма.

Несмотря на публичное раскаяние в суде, Борис Савинков никак не мог примириться со своим положением осужденного к лишению свободы. Он рассчитывал, что советские люди сразу простят все его преступления и он получит свободу. 7 мая 1925 г., через восемь месяцев после вынесения приговора, он обратился к Ф. Э. Дзержинскому с письмом, требуя немедленного освобождения из заключения. Администрация тюрьмы, приняв заявление Савинкова, высказала свое мнение о малой вероятности нового пересмотра приговора. Тогда Савинков, воспользовавшись отсутствием оконной решетки в комнате, где он находился по возвращении с прогулки, выбросился из окна пятого этажа во двор и разбился насмерть. Так закончил жизненный путь этот, по меткому выражению А. В. Луначарского, «артист авантюры».

Конец супермена Сиднея Рейли

В Англии его считали «вторым Лоуренсом», «асом среди шпионов». Заочно приговоренный к расстрелу Верховным революционным трибуналом по делу о заговоре трех послов, Сидней Рейли (Розенблюм) осенью 1918 г. бежал из Москвы, добрался до Англии, где был сразу же награжден орденом. Он стал доверенным лицом Уинстона Черчилля, советником по русским вопросам английской делегации на Парижской мирной конференции. С тех пор и вплоть до конца 1925 г., перейдя из военной разведки в «Секрет Иителлидженс сервис», Сидней Рейли ни на день не прекращал своей шпионской и подрывной деятельности против Советской страны. Для него, как он писал, «это дело… есть самое важное в жизни: я готов служить ему всем, чем только могу».

ОГПУ приняло меры, чтобы обезвредить этого опасного врага. Командированные за границу в 1924–1925 гг. сотрудники ОГПУ под видом деятелей якобы существующей в Советской стране подпольной организации проникли к Сиднею Рейли, вошли в его доверие и предложили ему участвовать в работе «антисоветской организации». Падкий на авантюры, Рейли подхватил это предложение и вскоре пожелал познакомиться в России, на месте, с деятелями антисоветского подполья.

25 сентября 1925 г. Сидней Рейли вместе с деятелями «контрреволюционной организации» – а на самом деле сотрудниками ОГПУ – перешел финскую границу и оказался на советской территории. Здесь его переправили в Ленинград, а затем в Москву.

На одной из подмосковных дач 27 сентября было устроено совещание Рейли с «руководящими деятелями политического совета «контрреволюционной организации»». Рейли изложил новым знакомым свои бредовые проекты активизации деятельности антисоветского подполья и пути финансирования его. Для изыскания финансовых средств он рекомендовал похитить из русских музеев часть художественных ценностей и продать их за границей. Другой способ добыть деньги – осуществлять сотрудничество с английской разведкой.

В тот же день чекисты арестовали Рейли. А для того чтобы скрыть факт поимки этого известного разведчика, в ночь на 29 сентября (в эту ночь соучастники Рейли должны были ждать его возвращения на финской стороне) на границе чекисты инсценировали перестрелку и создали видимость, будто Рейли и его сопровождающие наткнулись на советскую заставу и убиты. Инсценировка удалась.

А между тем Сидней Рейли, пойманный в ловушку, давал показания в ОГПУ. Вот некоторые выдержки из его показаний.

Сидней Джордж Рейли MC (1873–1925) – британский разведчик, секретный агент и авантюрист, сотрудничавший со Специальным отделом Скотланд-Ярд (англ. Scotland Yard’s Special Branch) и зарубежным отделом Британской секретной службы (предшественницы Секретной разведывательной службы – MI6)

Из протокола допроса Рейли от 7 октября 1925 г. о его деятельности после побега из Москвы:

«В 1919 и 1920 годах у меня были тесные отношения с представителями русской эмиграции разных партий… В то же время я проводил у английского правительства очень обширный финансовый план поддержки русских торгово-промышленных кругов во главе с Ярошипским, Барком и т. д. Все это время нахожусь на секретной службе, и моя главная задача состояла в освещении русского вопроса руководящим сферам Англии.

В конце двадцатого года я, сойдясь довольно близко с Савинковым, выехал в Варшаву, где он тогда организовывал экспедицию в Белоруссию[66]. Я участвовал в этой экспедиции. Я был и на территории Советской России. Получив приказание вернуться, я выехал в Лондон».

Теперь мы можем дополнить показания Сиднея Рейли, рассказав кое-что о его антисоветских похождениях в 1922–1925 гг.

В 1922 г. белоэмигрантский «Торгово-промышленный комитет» («Торгпром») образовал в Париже секретный совет для организации активной борьбы с Советской властью. В его состав вошли такие киты дореволюционной русской промышленности и финансов, как Густав Нобель, владевший нефтяными предприятиями, миллионеры братья Гукасовы, С. Г. Лионозов, С. Н. Третьяков и другие. Совет располагал значительными денежными средствами и создал подрывную антисоветскую группу. Одним из деятелей этой группы стал проживавший в то время в Финляндии белоэмигрант, бывший штабс-ротмистр лейб-гвардии кирасирского (синего) полка, активный участник многих антисоветских предприятий, в том числе савинковского «Народного союза защиты родины и свободы», Эльвенгрен.

Несколько лет спустя, весною 1926 г., будучи пойманным чекистами при нелегальном переходе границы, Эльвенгрен дал подробные показания и, между прочим, рассказал о связях с «Торгпромом». По словам Эльвенгрена, в 1922 г. представитель «Торгпрома» Павел Тикстон предложил ему па средства «Торгпрома» создать группу для ведения антисоветской деятельности. Согласившись с предложением, Эльвенгрен рекомендовал привлечь к этому «предприятию» своего давнего «шефа» – Бориса Савинкова, переживавшего в то время «кризисное состояние» вследствие почти полного разгрома его организаций и потери источников финансирования.

Вскоре в Париже состоялось свидание представителя «Торгпрома» Густава Нобеля с Эльвенгреном и Савинковым. Нобель сказал им: «Мы люди коммерческие, нас интересует только активная борьба с большевизмом, и мы видим ее сейчас только в том, чтобы уничтожить всех главных руководителей этого движения. Внутри России мы бессильны что-либо совершить, но здесь мы можем при желании это сделать… Сделайте хоть одно дело, наш кредит к вам сразу вырастет и для дальнейшего… Сейчас, в связи с Генуэзской конференцией, нужно торопиться. Мы ассигновали на это дело пока 70–80 тысяч франков… Только непосредственно на террористическую деятельность. Нас не интересуют мелкие служащие… Нас интересуют такие имена, как Красин, Чичерин». (Последние входили в состав советской делегации на Генуэзскую конференцию.)

Сделка состоялась. Эльвенгрен и Савинков получили от Нобеля деньги. И тут появился в Париже представитель «Интеллидженс сервис» Рейли, тесно связанный с Савинковым. Он поддержал план покушения на советскую делегацию и обещал свое содействие в Берлине, где делегация должна была остановиться по пути в Геную. Рейли поручил резиденту «Интеллидженс сервис» в Берлине русскому белоэмигранту В. Орлову оказать содействие террористической группе. Орлов достал для приехавших в Берлин Эльвенгрена и Савинкова пять револьверов, фотографические карточки членов советской делегации, два фиктивных паспорта и другие принадлежности для террористической работы.

Недели через две в Берлин явились вызванные Савинковым из Варшавы три савинковца, а из Гельсингфорса прибыл вызванный Эльвенгреном бывший полковник Озолин. Все они включились в «работу», им было выдано оружие.

Вскоре в Берлин прибыл и Рейли. Эльвенгрен характеризует его приезд как «инспекторский». «Как-то мне позвонил по телефону Орлов, – показал он при расследовании, – и сказал мне, чтобы я передал Савинкову, что хозяин приехал… Я очень удивился и не мог понять, кто это может быть. На мой вопрос Орлов ответил, что Савинков поймет… [Потом] Савинков сказал, что это приехал Рейли и что Орлов его так называет. Савинков быстро собрался для встречи с ним». Рассказывая о встречах с Рейли, Эльвенгрен продолжал: «Первая встреча была на квартире Орлова, Савинков рассказал Рейли о положении, о том, что до сих пор ничего не удается, о затруднениях с приездом сотрудников и т. д. Рейли спрашивал, доволен ли он помощью Орлова, надеется ли он все же что-нибудь сделать, в чем главное затруднение и т. п. Савинков сказал, что будет пытаться, по но особенно рассчитывает, так как средств совершенно недостаточно… что не знает, как с оставшимися деньгами дотянуть до конца»[67].

Таким образом, подготовка террористического акта проходила под общим руководством и при помощи сотрудников «Секрет Интеллидженс сервис» Сиднея Рейли и других. Савинков и его друзья были лишь исполнителями воли своих «хозяев».

Террористы сделали все приготовления к покушению на членов советской делегации, вели слежку за прибывшим в Берлин наркомом по иностранным делам Г. В. Чичериным, но им все же не удалось осуществить свои преступные замыслы. Средства, отпущенные террористам, иссякли, и они разъехались по домам.

Книга сына английского разведчика дипломата Локкарта также восполняет сведения об отношениях между представителем английской разведки Рейли и Борисом Савинковым. Автор рассказывает, что Рейли, как представитель «Секрет Интеллидженс сервис», был теснейшим образом связан с Савинковым, в котором он видел «сильную личность», лидера, который способен объединить все течения русской контрреволюции и направить их против Советской власти. Он финансировал Савинкова и его организации не только из средств английской разведки, но часто и из личных средств, добываемых разными коммерческими и спекулятивными операциями. В поисках средств на финансирование антисоветских «предприятий» Рейли разъезжал (иногда вместе с Савинковым) по европейским столицам и добивался субсидий от французского, польского, чехословацкого правительств.

Как пишет Локкарт, Рейли был движущей силой, и его влияние испытывали все антисоветчики, которые вели конспиративные переговоры за закрытыми дверями в Париже, Праге, Варшаве и Лондоне.

В 1924 г., когда перед Савинковым открылась перспектива поездки в Советскую Россию (в связи с ловушкой, устроенной чекистами), он известил об этом Рейли, и последний приехал к нему в Париж. Рейли, так же как и Савинков, уверовал в солидность «московской организации», которая в действительности была создана лишь в их воображении искусной работой чекистов.

Незадолго до выезда в Россию, 23 марта 1925 г., Рейли писал в Гельсингфорс своему сообщнику Н. Н. Бунакову: «Итак, вот три способа (борьбы против Советской власти. – Д. Г.): организация, пропаганда и террор… Террор, направленный из центра, но осуществляемый маленькими независимыми группами или личностями против отдельных выдающихся представителей власти. Цель террора… самая важная, всколыхнуть болото, прекратить спячку, разрушить легенду о неуязвимости власти, бросить искру… Я уверен, что крупный террористический акт произвел бы потрясающее впечатление и всколыхнул бы по всему миру надежду на близкое падение большевиков, а вместе с тем – деятельный интерес к русским делам».

Таковы были планы «шпионского аса», когда он выезжал в Советскую страну. Эти планы расстроили чекисты.

К концу расследования дела о поимке Сиднея Рейли чекисты объявили ему, что на основании приговора Верховного революционного трибунала от 3 декабря 1918 г. он подлежит расстрелу. И тогда, чтобы спасти жизнь, Рейли предложил свои услуги советской разведке.

Вот его заявление в ОГПУ от 30 октября 1925 г.:

«Председателю ОГПУ Ф. Э. Дзержинскому. После происшедших с В. А. Стырне разговоров, я выражаю свое согласие дать Вам вполне откровенные показания и сведения по вопросам, интересующим ОГПУ, относительно организации и состава великобританских разведок и, поскольку мне известно, такие же сведения относительно американской разведки, а также тех лиц в русской эмиграции, с которыми мне пришлось иметь дело… Сидней Рейли».

Рейли поведал чекистам немало секретов. Вот что он, например, рассказал о работе «Интеллидженс сервис»:

««Секрет Интеллидженс сервис» ведет свою работу только под углом общегосударственной политической точки зрения… Его главное назначение – собирание сведений, касающихся общегосударственной политической безопасности и могущих лечь в основу направления высшей политики. Это учреждение – абсолютно тайное. Ни фамилии его начальника, ни фамилии тайных сотрудников никому не известны… Резиденты имеются во всех странах. Резиденты в соответствующих странах никогда не имеют своего явного и самостоятельного существования, а всегда находятся под прикрытием вице-консула, паспортного бюро и даже торговой фирмы…

В каждой стране, где есть значительное количество русских эмигрантов или советское представительство, резиденты данной страны выполняют работу также по русскому отделу… Соответствующие штабы лимитрофных государств работают в полном контакте с соответствующим резидентом… Работа в СССР лимитрофных агентов – эстонцев, латышей, поляков и других – значительно упрощается тем, что им легче слиться со средой. Здесь масса их соотечественников, и, наконец, надзор за ними значительно слабее. Ведь для наблюдения за всеми поляками потребовалось бы десять ГПУ. Я считаю, что лимитрофных дипломатов и резидентов всех без исключения можно купить. Вопрос только в цене…»

«Интеллидженс сервис»… получает в определенных случаях задания и чисто военного характера по организации восстаний, террора и прочих актов там, где правительство считает это нужным. По традиционной тактике все такого рода действия лишь руководятся через резидента, но выполняются же местными силами» (показания от 31 октября 1925 г.).

3 ноября 1925 г. приговор Верховного революционного трибунала в отношении Сиднея Рейли от 3 декабря 1918 г. был приведен в исполнение.

Глава 6. Провал попыток возрождения организованного контрреволюционного подполья в период перехода страны к социалистической реконструкции

Расстановка антисоветских сил к концу восстановительного периода

Успехи в восстановлении народного хозяйства, достигнутые к концу 1925 г., создали в Советской стране предпосылки для перехода к новому этапу социалистического строительства. XIV съезд Коммунистической партии, состоявшийся 18–31 декабря 1925 г., определил генеральную линию дальнейшего развития как курс на социалистическую реконструкцию народного хозяйства на основе его индустриализации. Это был единственно возможный путь дальнейшего строительства Советской страны: без индустриализации, без развития крупной промышленности нельзя было построить социалистическое общество. Съезд поручил Центральному Комитету партии «во главу угла поставить задачу всемерного обеспечения победы социалистических хозяйственных форм над частным капиталом, укрепление монополии внешней торговли, рост социалистической госпромышленности и вовлечение под ее руководством и при помощи кооперации все большей массы крестьянских хозяйств в русло социалистического строительства… обеспечить за СССР экономическую самостоятельность, оберегающую СССР от превращения его в придаток капиталистического мирового хозяйства, для чего держать курс на индустриализацию страны, развитие производства средств производства и образование резервов для экономического маневрирования».

Через два года, 2—19 декабря 1927 г., XV съезд Коммунистической партии, констатировав достижения в ходе выполнения намеченного курса, решил неослабными темпами продолжать политику социалистической индустриализации страны. А в резолюции «О работе в деревне» отметил, что «в настоящий период задача объединения и преобразования мелких индивидуальных крестьянских хозяйств в крупные коллективы должна быть поставлена в качестве основной задачи партии в деревне», и решил «развивать дальше наступление на кулачество и принять ряд новых мер, ограничивающих развитие капитализма в деревне и ведущих крестьянское хозяйство по направлению к социализму».

По призыву Коммунистической партии и Советского правительства на борьбу за осуществление намеченного курса подымались миллионы трудящихся городов и деревень. Снова, как и в годы гражданской войны, выявились могучие народные силы, на которые опирались Коммунистическая партия и Советское правительство. Был принят первый пятилетний план развития народного хозяйства страны. Рабочий класс развернул социалистическое соревнование за выполнение пятилетки. Из городов соревнование перебросилось в деревни, ускоряя и социалистическую перестройку сельского хозяйства. Рождались герои пятилетки, герои борьбы за коллективизацию сельского хозяйства. Деревня переживала социально-политический переворот, сравнимый по своему значению с переворотом в октябрьские дни 1917 г.

Новый курс партии и Советского правительства вызвал и приступ отчаянного сопротивления остатков разгромленных враждебных социализму сил в городе и деревне. Ведь он означал крушение их надежд на перерождение советского общества, на восстановление капитализма. Классовая борьба в Советской стране вновь обострилась. Одновременно усилили подрывную деятельность против СССР и международные империалисты. Понимая, что индустриализация страны и коллективизация сельского хозяйства ускоряют продвижение советского общества к социализму, укрепляют независимость СССР, усиливают его обороноспособность, они решили сорвать строительство социализма. Английские, французские, американские империалистические правители шли на всевозможные провокации против СССР. Все чаще раздавались их угрозы. Готовилась новая вооруженная интервенция.

Внутренняя и международная контрреволюция попыталась опять ввергнуть Советскую страну в гражданскую войну. Она создавала подпольные контрреволюционные центры, готовила восстания и мятежи, пыталась сорвать социалистическое наступление. Однако попытки вновь возродить организованное контрреволюционное подполье, включить в его орбиту массы населения были тщетны, не находили поддержки у народа. В создаваемые немногочисленные контрреволюционные группы входили лишь остатки разгромленных в ходе гражданской войны антисоветских сил – крайние элементы из числа бывших монархистов, белогвардейцев, кадетов, владельцев промышленных предприятий, буржуазных специалистов, нэпманов и кулаков. В борьбу включались остатки развалившихся в ходе классовой борьбы мелкобуржуазных партии, непримирившиеся эсеры, меньшевики, буржуазные националисты. Это были сравнительно небольшие группы антисоветчиков, не имеющие никакой опоры ь массах. Они возлагали все свои надежды на помощь и поддержку международных империалистов. И все же враждебная деятельность этих антисоветских групп представляла в то время опасность для советского общества.

На руку явной контрреволюции были антипартийные действия троцкистско-зиновьевского оппозиционного блока и других оппортунистических элементов в партии. Выступив против ленинского курса на строительство социализма, они пытались создать в стране свое подполье, которое рассчитывали использовать для свержения Советского правительства и развязывания гражданской войны в случае начала новой антисоветской вооруженной интервенции. Главарь антиленинских элементов в партии Троцкий открыто заявил в 1927 г., что оппозиционеры будут продолжать бороться за изменение политики партии и состава ее руководящих органов даже после нападения на СССР иностранных империалистов. Оппозиция явно делала ставку на войну против СССР как средство достижения своих антиленинских целей. Действия ее подпольных организаций все более приобретали явно антисоветский характер. На эти действия возлагали все большие надежды откровенные враги Советской власти, в том числе различные круги антисоветской русской эмиграции.

Монархистские и белогвардейские элементы за рубежом концентрировались вокруг двух основных зарубежных центров и разделялись на «николаевцев» и «кирилловцев». Первую группировку возглавлял бывший великий князь Николай Николаевич, проживавший в Париже, вторую – бывший великий князь Кирилл Владимирович и его брат Андрей Владимирович, имевшие свою резиденцию на юге Франции, на Ривьере. Вокруг каждого из этих «претендентов на российский престол» объединялись бывшие властители Российской империи: монархистские политические деятели, главным образом бывшие генералы – организаторы проигранной гражданской войны, продолжающие мечтать о реставрации монархии. Особенно опасными были «николаевцы», в числе которых находился известный своими зверствами в годы гражданской войны генерал А. П. Кутепов. Он возглавлял белоэмигрантскую организацию – «Российский общевоинский союз» («РОВС»), – образованную еще в 1923 г. Врангелем. Белоэмигрантские монархистские группы устраивали диверсии против Советского Союза, направляли туда группы террористов и диверсантов.

Усилили антисоветскую деятельность также кадеты и бывшие владельцы русских промышленных предприятий, их зарубежные организации и агентура на советских заводах и фабриках. Потеряв надежду на возвращение бывшим собственникам «их» предприятий, они предприняли отчаянную попытку сорвать социалистическую реконструкцию народного хозяйства в СССР. Белоэмигрантский «Торгпром» теперь перешел к организации активного вредительства в советской промышленности.

Одним из инициаторов и организаторов его стал инженер П. И. Пальчинский. Этот известный «спекулятор» (так его называл В. И. Ленин) до революции был членом правления Лысьевского акционерного общества, организатором капиталистического синдиката «Продуголь» и имел тесные связи с финансово-банковскими кругами. После Февральской революции 1917 г. он стал товарищем министра торговли и промышленности в буржуазном Временном правительстве, боролся против демократических организаций и этим, по выражению В. И. Ленина, «приобрел… самую печальную и самую широкую, всероссийскую известность». В критические октябрьские дни 1917 г. Временное правительство назначило Пальчинского петроградским генерал-губернатором, и он безуспешно пытался оборонять Зимний дворец от восставших рабочих и солдат. После гражданской войны Пальчинский служил в советских хозяйственных учреждениях, оставаясь втайне врагом советского строя. В 1926 г. он возглавил подпольную группу недовольных Советской властью буржуазных специалистов («Союз инженерных организаций»), ставшую потом «Промышленной партией». Эта организация и занялась активным вредительством в советской промышленности.

Деятель «Промпартии» профессор Московского высшего технического училища Л. К. Рамзин впоследствии показывал: «В начальное время существования (организации), совпавшее с концом восстановительного периода в народном хозяйстве… основная тактическая установка центра сводилась к максимальной охране предприятий крупных промышленников, связанных с центром…

Начавшийся после восстановительного периода успешный ход реконструкции страны, быстро растущее укрепление ее экономического состояния и Советской власти делали совершенно безнадежными расчеты на контрреволюционный переворот внутренними силами… Поэтому центр изменил свою тактику и пришел к выводу о необходимости активного ускорения контрреволюционного переворота путем искусственного ухудшения экономической жизни Союза».

Излагая, далее, цели «Промпартии», Рамзин подчеркивал: «Ее основной ставкой была ставка на интервенцию против Советского Союза, ибо лишь интервенция признавалась верным и быстрым способом совершения контрреволюционного переворота. Поэтому от прямого технического вредительства центр быстро пошел к «плановому» вредительству, которое сводилось к таким способам планирования отдельных отраслей народного хозяйства, которые искусственно замедляли бы темп экономического развития страны, создавали диспропорцию между отдельными участками народного хозяйства и приводили к экономическим кризисам, охватывающим уже все народное хозяйство».

Один из активных деятелей «Промпартии», профессор И. А. Калинников, занимавший пост члена президиума Госплана СССР и председателя его промышленной секции, при обсуждении контрольных цифр пятилетки упорно отстаивал минимальные темпы развития промышленности и непрестанно выдвигал «доводы», изыскивал «причины», якобы делавшие невозможными быстрый темп развития народного хозяйства. Когда вредителям не удавалось добиться «минималистских» планов, они создавали трудности снабжения при выполнении планов, кризисы, которые лихорадили промышленность.

Не менее активно действовали и другие враждебные социализму группы.

Вокруг крупного экономиста профессора Н. Д. Кондратьева собралась группа буржуазных специалистов, открыто проповедующих необходимость направить Советскую страну по капиталистическому пути. В области промышленности они ориентировались на развитие частного капитала, денационализацию крупных предприятий, в области сельского хозяйства – на создание крупных единоличных кулацких хозяйств. Кондратьев утверждал, что в России якобы неизбежно, по объективным экономическим законам, должен возродиться капитализм, что советская экономика должна превратиться в капиталистическую экономику. В 1925 г., в момент оживленного обсуждения в партии и советском обществе вопроса о путях развития индустрии и сельского хозяйства страны, он писал: «Всякая попытка перешагнуть объективные границы, искусственно форсировать рост индустрии поведут неизбежно, путем ли инфляционного процесса или иным, к разрыву индустрии и сельского хозяйства и, в конечном счете, острому потрясению самой промышленности». По мнению Кондратьева, необходимо было главное внимание обратить на ускорение темпа роста сельского хозяйства, а не промышленности. При этом он предлагал сделать ставку на рост экономически «наиболее сильных», то есть кулацких, хозяйств.

Бывший эсер (в 1917–1918 гг.), товарищ министра продовольствия буржуазного Временного правительства, член подпольного контрреволюционного «Союза возрождения России» в 1919–1920 гг. Н. Д. Кондратьев и его единомышленники занимали ответственные посты в Наркомземе, Наркомфине, ЦСУ, Госплане, в научных учреждениях. Имея возможность влиять на работу советских хозяйственных учреждений, они тормозили мероприятия по плановому регулированию промышленности и сельского хозяйства, по созданию совхозов и колхозов; противодействовали осуществлению классовой линии в налоговой политике.

Впоследствии Кондратьев говорил: «Когда я увидел социалистическое наступление, я сделал вывод, что я обязан противодействовать новому порядку… Начавшаяся с легальной оппозиции, борьба привела меня постепенно… к преступной борьбе – установкам вредительского характера, вплоть до признания необходимости использования интервенции… Моя идеология отвечала интересам лишь определенной, наиболее буржуазной и даже определенно кулацкой части деревни и интересам буржуазной реставрации вообще».

Другой профессор, А. В. Чаянов, подвизался в области сельскохозяйственной экономики и тоже имел свою «школу» – группу антисоветски настроенных специалистов и ученых. В советских условиях Чаянов возродил неонародническую теорию. В 1920 г. он изложил ее основные положения в форме утопического повествования, опубликовав под псевдонимом Иван Кремнев книгу «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии». Эта книга дала возможность автору нарисовать картину будущего «идеального», по его мнению, общественного строя. Герой книги, участник советского социалистического строительства Алексей Кремнев, уснув будто бы в 1921 г., просыпается в Москве 1984 г. Принимаемый за гостя из США, он знакомится со страной…

Как объясняют ему, здесь с 1934 г. на смену диктатуре пролетариата в результате поражения большевиков пришла к власти крестьянская партия, получившая на съезде Советов большинство голосов. Крестьянская партия и установила идеальный, национально-русский «крестьянский строй», который существует уже 50 лет.

В центре Москвы, на месте, где раньше находилась гостиница «Метрополь», автор помещает воображаемый сквер, а в нем гигантскую колонну, составленную из пушечных жерл, украшенных барельефом. На вершине колонны – три бронзовые фигуры, обращенные друг к другу спиной и дружески взявшиеся за руки, – памятник деятелям великой революции. Это, оказывается, фигуры Ленина, Керенского и Милюкова. На барельефе изображены еще фигуры Рыкова, Коновалова, Прокоповича. Так Чаянов уравнивает политически непримиримых антиподов, опошляя историю.

Основой хозяйства «страны крестьянской утопии», апостолом которой выступил Чаянов, является (и остается навсегда) мелкое трудовое индивидуальное крестьянское хозяйство. Из повествования видно, что крестьянские наделы были крохотными, 3–4 десятины на двор. Одновременно существовали и крупные частновладельческие крестьянские хозяйства.

Чаянов воспевает ручной труд крестьянина – мелкого производителя, движимого собственническими побуждениями.

Так как основой хозяйственной жизни в «стране крестьянской утопии» является индивидуальное частное земледелие, то промышленности в ней и рабочему классу отводится подчиненная роль; они призваны обслуживать сельское хозяйство, крестьянина. Существует и частная инициатива капиталистического типа.

Итак, «страна крестьянской утопии» оказывается кулацкой страной, в которой существуют капиталистические порядки. Неонародническая теория Чаянова, ее антикоммунистическая, антирабочая направленность отражала кулацкую идеологию и, несомненно, служила теоретической основой кулацкой контрреволюции в Советской стране. Книга Чаянова была как бы кулацким манифестом, кулацкой политической платформой, прикрываемой мелкобуржуазной фразой о «трудовом крестьянстве».

Но вскоре Чаянов перешел на позиции кондратьевщины – откровенно кулацкой, буржуазной теории, без прикрас проповедующей возврат к капитализму. Выступая против коллективизации, Чаянов защищал теперь не мелкое «трудовое» хозяйство. Он считал, что оптимальным, наиболее рентабельным является индивидуальное сельское хозяйство размером: для многополья – 200–250 десятин, для удобряемого поля – 500–800 десятин, а для залежного поля – 1800–2000 десятин, то есть откровенно кулацкое хозяйство.

Объединенная группа Кондратьева – Чаянова образовала в течение 1926–1929 гг. антисоветскую подпольную «Трудовую крестьянскую партию», которая вела вредительскую работу в советских хозяйственных и плановых учреждениях и пыталась наладить антисоветскую деятельность среди крестьян, натравливая их против коллективизации. В партию входили эсерствующие интеллигенты и кулаки.

Глубокий кризис переживали и остатки меньшевистских групп.

В 1924 г. ЦК РСДРП (меньшевиков) опубликовал за границей «Платформу РСДРП», в которой сформулировал свои программные и тактические установки в связи с нэпом. Отрицая возможность социалистического строительства в СССР, меньшевики вновь предлагали рабочему классу принять политику соглашения с другими классами и партиями для создания в стране «последовательного демократического государственного строя». Они требовали вернуть большинство предприятий бывшим собственникам, уничтожить монополию внешней торговли, с заменой ее государственным регулированием и системой таможенных пошлин. В сущности, это была программа реставрации капиталистического строя в стране, но программа не предусматривала насильственного свержения Советской власти. Меньшевики, как они говорили, намеревались «безболезненно» добиться своих целей; они полагали, что восстановление капитализма «неизбежно» должно последовать в результате «углубления нэпа».

Но жизнь опрокинула меньшевистские надежды и их рецепты устройства экономики и политики страны. Развитие СССР пошло по социалистическому пути. И меньшевики осознали приближающееся полное крушение своих надежд. Все чаще среди меньшевистских «активистов» раздавались призывы перейти к активной борьбе против большевиков. Член ЦК РСДРП (м) Бронштейн в «Социалистическом вестнике» заявил, что «Платформа РСДРП» 1924 г., основанная на идее «соглашения с большевистским правительством» при условии его уступок («углубления нэпа»), ушла теперь в «невозвратное прошлое». «Политические и экономические требования, – писал он, – должны быть не платформой соглашения, а платформой народной борьбы». Почти то же твердил и другой меньшевистский лидер, Абрамович. Он указывал, что Советская власть не пойдет па «добровольную самоликвидацию», что «гораздо более вероятной перспективой является перспектива… всенародного восстания против Советской власти», то есть предлагал сделать ставку на насильственное свержение Советской власти.

В 1928 г. группа старых меньшевиков из остатков прежних развалившихся меньшевистских ячеек образовала в Москве подпольную организацию «Союзное бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)», которая вступила в связь с заграничным эмигрантским меньшевистским центром (группой Дана – Абрамовича – Бронштейна) и приступила к активной антисоветской деятельности.

Члены руководства «Союзного бюро» занимали ответственные посты в советских учреждениях. Так, В. Г. Громан состоял членом президиума Госплана СССР. Старый меньшевик, он в начале нэпа, в 1922 г., заявил о выходе из меньшевистской партии. Когда же Советское государство перешло в наступление на капиталистические элементы города и деревни, он вернулся в меньшевистскую партию. XV съезд Коммунистической партии, – показал Громан, – принимает решение о решительном социалистическом наступлении, о приступе к социалистическому преобразованию всех отношений в стране, о социалистическом переустройстве деревни. Все наше мировоззрение… противилось восприятию этого лозунга… Начались выступления по конъюнктуре, по контрольным цифрам, где всяческими доводами и правдами и неправдами (мы) пытались доказать невозможность осуществления этого плана. А когда все-таки он был принят, то ставилась уже задача помешать этому осуществлению.

Заметной фигурой среди участников организации был литератор-экономист Н. Н. Суханов, подвизавшийся в революционном движении России с 1905 г. Сперва он был эсером, затем (до 1920 г.) состоял в разных меньшевистских группах. Его специальностью была разработка теоретических вопросов экономики сельского хозяйства. При этом он пытался примирить народническое и марксистское учения.

Еще до революции 1917 г. Суханов утверждал, что капитализму не удалось проникнуть в сельское хозяйство и что оно навсегда останется мелкособственническим. Эти неправильные взгляды, противоречащие ходу исторического развития сельского хозяйства, отрицавшие наличие классовой борьбы в деревне, были опровергнуты В. И. Лениным еще до революции. Владимир Ильич неоднократно критиковал путаные теории Суханова. И несмотря на это, последний и в 1924 и в 1928 гг. повторял их, поддерживая позиции группы Кондратьева – Чаянова, выступая против политики наступления на капиталистические элементы.

Постоянно перебегавший в поисках «верного революционного пути» из одной политической группировки в другую, Суханов признавался: «К концу 1928 года я был готов уже в моей панике вступить в союз с меньшевиками, с эсерами, с кулаками, с самим чертом… Я принял меньшевистскую тактику, я бежал в их стан для того, чтобы их способами столкнуть диктатуру пролетариата».

В руководящую группу «Союзного бюро» входили также старые меньшевики В. В. Шер – член правления Госбанка и А. М. Гинзбург, занимавший пост консультанта ВСНХ.

«Союзное бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)» вело вредительскую деятельность в хозяйственных учреждениях Советского государства, перейдя на буржуазно-кулацкие позиции «Промпартин» и «Трудовой крестьянской партии».

«Промпартия», «Трудовая крестьянская партия», «Союзное бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)» действовали начиная с 1926 г. вплоть до 1930–1931 гг., когда были раскрыты и ликвидированы органами государственной безопасности.

Вновь стали поднимать голову и буржуазно-националистические элементы.

В июне 1926 г. в Киеве состоялось тайное совещание небольшой группы националистических деятелей. Они основали подпольный антисоветский «Союз освобождения (вызволения) Украины» («СВУ») и поставили его целью добиваться отделения Украины от СССР и образования украинского буржуазного государства. В сущности, эта организация намеревалась продолжать деятельность потерпевшей крах петлюровщины.

Руководители «СВУ» – вице-президент Украинской Академии наук С. А. Ефремов и А. В. Никовский – еще до революции 1917 г. участвовали в украинском националистическом движении и были учредителями организации «Братства украинской государственности». После революции это «Братство» переименовалось в «Союз украинских автономистов-федералистов», а затем и в «Украинскую партию социалистов-федералистов». В годы гражданской войны социалисты-федералисты активно участвовали в петлюровщине. Ефремов был членом правительства Украинской Центральной рады – секретарем по национальным делам, а Никовский в 1920 г. – членом петлюровского правительства «УHP» – министром иностранных дел.

Крах петлюровщины был одновременно и крахом украинской партии социалистов-федералистов. Ефремов, оставшийся после этого в Киеве, в заявлении на имя украинского СНК выразил свою лояльность и попросил разрешения работать в советских научных учреждениях. Ему разрешили, и вскоре Ефремов стал вице-президентом Украинской Академии наук. Никовский же бежал за границу и пребывал там в стане петлюровской эмиграции. Через некоторое время, по ходатайству Ефремова, Никовскому разрешили вернуться на родину и работать в Украинской Академии наук. Несмотря на такое благожелательное отношение советских органов, Ефремов и Никовский остались врагами Советского государства.

В числе руководителей «СВУ» был В. М. Чеховский, занимавший в конце 1918 г. пост председателя кабинета министров при петлюровской Директории. Украинская партия социалистов-революционеров, к которой принадлежал Чеховский, в 1920 г., после поражения петлюровщины, торжественно заявила о своем лояльном отношении к Советской власти, и Чеховский затем работал в советских учреждениях. В 1926 г. он вновь вернулся к антисоветской деятельности в организациях «СВУ».

«СВУ» развертывал работу главным образом на идеологическом фронте. Ефремов, Никовский, Чеховский и вовлеченные ими в «СВУ» другие лица образовали несколько подпольных кружков «СВУ» в научных и культурных учреждениях Украины.

Большое значение руководители «СВУ» придавали вовлечению в свои организации представителей украинского православного духовенства. Они рассматривали украинскую автокефальную церковь как удобную форму для проведения антисоветской идеологической обработки населения. В составе «СВУ» были видные представители автокефальной церкви.

«СВУ» пытался создать «Союзы украинской молодежи» («СУМ») – фашистского типа подпольные группы, в которые вовлекались исключительно сыновья бывших помещиков, представителей реакционного духовенства и кулачества. Здесь готовились кадры для предстоящего вооруженного восстания.

Организации «СВУ» приступили к агитации и в селах, настраивая крестьян против хозяйственно-политических мероприятий Советского правительства.

Подрывная деятельность организации «СВУ» была пресечена чекистскими органами в конце 1929 г. На суде глава «СВУ» С. Ефремов говорил: «Тяжко подводить итоги. Это значит признать в полной степени свое политическое банкротство…Люди, которые могут так ошибаться, должны сойти с политической арены раз и навсегда, в области политики они покончили самоубийством». А другой деятель «СВУ», А. Никовский, заявил: «Путь Советской власти – это единственно правильный путь государственного и культурного возрождения украинского народа»[68].

В среднеазиатских Советских республиках также пытались активизироваться буржуазно-националистические элементы.

Известный уже нам по преступной деятельности в «Комитете национального объединения», амнистированный Советской властью Мунавар Кары Абдурашитов в 1926 г. вновь создал в Ташкенте из остатков прежних националистических групп антисоветскую организацию под названием «Милли Истяклял». Эта организация поддерживала связи с бежавшими за границу главарями тюркской контрреволюции Мустафой Чокаевым, Ахмедом Заки Валидовым и с английской разведкой.

Члены «Милли Истяклял», используя советские мероприятия по коренизации государственного аппарата в Узбекистане, стремились проникнуть в советские учреждения и вести там подрывную работу, особенно в идеологической области. Они пытались также организовать «пассивное сопротивление» народных масс советским мероприятиям. В дальнейшем, по указанию главарей тюркской контрреволюции из-за границы, члены «Милли Истяклял» стали агитировать за переход к активному вредительству, включая уничтожение посевов хлопка.

В среднеазиатских Советских республиках успешно проводились хозяйственно-политические мероприятия по ограничению, вытеснению и ликвидации феодально-байских элементов. Изымались излишки земли у баев; она распределялась среди безземельных. Землю получили более 123 тысяч бедняков и середняков. В 1928 г. в Казахстане у баев был конфискован скот и инвентарь. Созревали условия для начала массовой коллективизации.

Феодально-байские элементы, пользуясь поддержкой зарубежных империалистических кругов, белой эмиграции, реакционного духовенства, развернули в это время борьбу против строительства социализма.

На территории соседних капиталистических государств, где скрывались бежавшие вожаки басмачества, формировались отряды для борьбы с Советской властью. Басмачи делали попытки вторжения на советскую землю. Банда, нацеленная на Таджикистан, возглавлялась Ибрагим-беком, а на Туркменистан – Джунаид-ханом. Все эти попытки басмачей кончались провалом. Местное население не поддерживало их. В 1931 г. на советскую землю в последний раз вторглись басмачи под командованием Ибрагим-бека, и это вторжение потерпело крушение. Ибрагим-бек понес заслуженное наказание.

Деятельность возродившихся подпольных групп буржуазных националистов в рассматриваемый период времени смыкалась с деятельностью других буржуазных и кулацких групп во всей стране и преследовала те же цели – сорвать социалистическое наступление на капиталистические элементы города и деревни. Буржуазные националисты выступали под флагом «защитников национальных интересов», а фактически вновь пытались бороться за сохранение старых, изживших себя феодальных и капиталистических порядков, которым теперь приходил конец.

Все отмеченные социальные и политические события в стране оказывали большое влияние на работу советских учреждений но борьбе с контрреволюцией. Органы государственной безопасности, все правоохранительные учреждения страны стояли на защите Советского государства. 14 декабря 1927 г. в ознаменование 10-летия годовщины ВЧК – ОГПУ ЦИК СССР наградил Объединенное Государственное Политическое управление при СНК СССР орденом Красного Знамени. Одновременно этой же награды были удостоены 34 ответственных работника ОГПУ, а вскоре еще 31 чекист. В числе награжденных были В. Л. Аванесов, Г. И. Благонравов, Т. Д. Дерибас, М. С. Кедров, Н. П. Комаров, М. Я. Лацис, С. С. Лобов, Я. X. Петерс, М. А. Трилиссер, Л. Д. Буль, С. Г. Гендин, В. М. Горожанин, 3. Б. Кацнельсон, Ф. Т. Фомин и другие. Опираясь на активную помощь трудящихся города и деревни, им удалось ликвидировать созданные подпольные организации внутри страны, расстроить происки зарубежных контрреволюционных групп и империалистических разведок. Попытки сорвать социалистическое наступление провалились. Вот некоторые эпизоды этой борьбы.

Фабриканты антисоветских фальшивок

В 1923–1927 гг. страны капиталистического мира были наводнены антисоветскими фальшивками. «Документы о подрывной деятельности» Советского правительства и Коммунистического Интернационала должны были «свидетельствовать» о том, что коммунисты и Советское правительство руководят «заговорами» в капиталистических странах.

В 1924 г. произошел скандальный случай использования таких фальшивок в Англии. В октябре лейбористское правительство назначило выборы в парламент. Во время избирательной кампании соперничающая с лейбористами консервативная партия опубликовала сенсационное «Письмо Коминтерна от 15 сентября 1924 г.», в котором «Коминтерн» будто бы предлагал Центральному Комитету Британской Коммунистической партии готовиться к вооруженному восстанию в Англии, создавать «ячейки во всех войсковых частях… и на военных складах».

Шумно оглашенное в печати сенсационное «Письмо Коминтерна» сыграло свою роль в избирательной кампании. Оно «доказывало ошибочность» политики лейбористов, установивших дипломатические отношения с Советским правительством. Поднятая шумная кампания напугала английского обывателя, и консерваторам удалось получить на выборах большинство голосов, свалить лейбористов и прийти к власти.

Советское правительство категорически опровергло так называемое «Письмо Коминтерна» и ноту английского правительства по этому поводу; указало, что фальшивки, которыми пользовались в капиталистических странах против СССР, – дело рук белоэмигрантов и иностранных разведок, заинтересованных в срыве мирного сосуществования между СССР и капиталистическими государствами; потребовало расследования обстоятельств происхождения фальшивого «документа» третейским судом. Но английское правительство, пришедшее к власти при помощи этого «документа», отказалось от расследования и передачи вопроса на разрешение третейского суда. В дальнейших же отношениях с СССР консерваторы постоянно ссылались на эту фальшивку как на «подлинный документ».

Все это вынудило советскую контрразведку пристально следить за деятельностью белоэмигрантских групп за границей и разведчиков капиталистических стран. Вскоре чекисты выявили за границей ряд «контор» по фабрикации антисоветских документов.

Одной из таких «контор» в Берлине ведал белоэмигрант Г. И. Зиверт, бывший офицер 12-й русской армии, перешедший на сторону немцев во время их наступления в 1918 г. Зиверт работал под руководством заведующего «отделом русской агентуры» германской разведывательной службы доктора Рота. Он был весьма ловким разведчиком, его называли «гением политической проституции». Разведывательную «контору» он скрывал под названием «Дейче ост прессбюро» и официально рекламировал, что ее задачей является «изучение и систематизация материалов мировой политики». Впрочем, Зиверт был связан не только с немецкой, но и с другими разведками.

Подручный Зиверта белоэмигрант Александр Гаврилов занимался фабрикацией антисоветских «документов» в Вене. Однажды он явился в одну из венских типографий и, назвавшись «представителем советского посольства», заказал изготовить большое количество чистых бланков советских учреждений и Коминтерна по представленным им образцам. Гаврилов уплатил авансом некоторую сумму, а затем по изготовлении бланков получил их. Не дождавшись полной оплаты заказа Гавриловым, администрация типографии представила счет за изготовленные бланки… советскому посольству. Так была раскрыта афера.

Венская полиция по требованию советского посольства произвела расследование и обнаружила шайку изготовителей антисоветских политических фальшивок, в которую входили русские белоэмигранты Александр Гаврилов, Алексей Якубович и другие. Гаврилов был арестован. Даже буржуазная печать отмечала, что бланки заготовлялись для фальшивок, которые в то время публиковались во многих странах капиталистического мира. И все же авантюристы ускользнули от ответственности. Гаврилов вскоре был освобожден и бежал к своему шефу Зиверту в Берлин. Алексей Якубович продолжал грязную «работу» в Вене.

В том же Берлине действовала и разведывательная контора русского белоэмигранта Владимира Орлова. Это был сильный конкурент Зиверта. В свое время он служил царским следователем по особо важным делам, в годы гражданской войны подвизался во врангелевской контрразведке и был весьма опытным шпионом. В отличие от Зиверта, Владимир Орлов обслуживал главным образом английскую разведку и поддерживал связи с известным «асом среди шпионов» Сиднеем Рейли. В «конторе» Орлова работали русские белоэмигранты – сын бывшего царского сенатора Алексей Бельгардт, белогвардейские офицеры Жемчужников, Гуманский.

В январе 1923 г. в Берлине открыл «контору» под названием «Руссина» и белоэмигрант Сергей Дружиловский. В кадетской газете «Руль» он поместил такое объявление: «Русское информационное агентство «Руссина» принимает заказы на сведения о деятельности Коминтерна в мировом масштабе. Корреспонденции и сведения о положении дел в России. Требуются корреспонденты. Вознаграждение по соглашению. Прием от 5.30 до 7.30 вечером. Директор С. М. Дружиловский, секретарь Д. Типп».

С. М. Дружиловский – сын полицейского исправника, подпоручик царской армии – был авантюристом по натуре. В 1918 г. за какую-то темную уголовную проделку он был арестован ЧК и отсидел 6 месяцев в тюрьме. В 1919 г. он бежал из Советской России. При переходе границы финские пограничники задержали его. Тогда он выдал себя за «политического беженца», «участника заговора Локкарта», горящего желанием «отомстить большевикам». Его освободили, и он поехал в Ревель, где генерал Юденич собирал белогвардейское воинство для похода на Петроград. В Ревеле Дружиловский продал в белоэмигрантскую газету свои рассказы «об ужасах в застенках ЧК» и устроился в контрразведку Юденича. После разгрома Юденича он занялся «литературной деятельностью». Вместе с агентом польской разведки Ляхницким на польские средства в 1920 г. он организовал издание «Экстренного бюллетеня местных и иностранных телеграфных сообщений», потом «Вечерней почты», выходивших на русском языке. В этих изданиях Дружиловский помещал клеветнические измышления о жизни в Советской стране. Когда «издания» прогорели, шефы из польской разведки направили Дружиловского в Ригу, но здесь он проворовался, растратив деньги, полученные на разведывательную работу. Его вызвали в Польшу, арестовали, а затем выслали в Данциг (тогда вольный город). Теперь Дружиловский «переориентировался» и стал работать на германскую разведку. После этого при покровительстве своих новых шефов – Зиверта и доктора Рота – он открыл в Берлине «контору Руссина». Впрочем, польская разведывательная служба не оставила его в покое, и он продолжал «работать» и на нее. Вообще в Берлине Дружиловский вращался в кругу шпионов и разведчиков всех мастей и был в курсе дел белоэмигрантских групп.

В 1924 г. польские шефы предложили Дружиловскому добыть «советский документ, затрагивающий интересы Америки».

Дружиловский рассказал о задании поляков немецким разведчикам, и Зиверт помог ему выполнить «заказ»: он связал его с Александром Гавриловым, имевшим «венский опыт» изготовления антисоветских фальшивок. За 50 марок Гаврилов продал Дружиловскому несколько чистых бланков, оставшихся у него из венских запасов, и научил его, как нужно делать фальшивки.

Первым «документом», изготовленным Дружиловским, была «Инструкция по подготовке выборов в Исполком Профинтерна». Эта «инструкция» была адресована «Исполнительному Комитету Северо-Американских Соединенных Штатов». «Документ» был изготовлен на бланке с эмблемой СССР, полученном от Гаврилова, и содержал «директивы», данные будто бы Коминтерном Коммунистической партии США в лице ее руководителя «Рудберга», по вопросам выборов в Исполком Профинтерна.

Польским шефам, которым Дружиловский представил свою «работу», «документ» понравился, и они предложили отнести его в американское консульство и передать там некоему П. А. Гамму (русскому по национальности). Когда последний осмотрел «документ», он велел Дружиловскому отдать его корреспонденту американской газеты «Чикаго трибюн» Солдесу.

Солдес сразу же обнаружил в «документе» ошибку: в нем руководителем Коммунистической партии США был назван «Рудберг», в то время как действительная фамилия одного из руководящих деятелей партии в Америке Ч. Э. Рутенберг. Дружиловский, поддерживая свой престиж, стал утверждать, что фамилия этого руководителя двойная – «Рудберг-Рутенберг». Тогда корреспондент предложил представить еще один документ, в котором была бы обозначена фамилия «Рудберг-Рутенберг».

Дружиловский заметался. Как изготовить еще один «документ»? И он вспомнил, что как-то один из его «друзей», белоэмигрант Бенстед (бывший чиновник русского министерства иностранных дел), работавший в польской и немецкой разведках, рассказывал ему, что имеет бланк берлинского представительства газеты «Известия». Дружиловский бросился к Бенстеду и выпросил этот бланк.

В руках авантюриста бланк берлинского представительства газеты «Известия» превратился в бланк «замаскированного берлинского представительства Коминтерна» – «Отдела Исполкома Коминтерна». На этом бланке Дружиловский составил «Письмо в Америку», в котором сообщалось, что «Рудберг-Рутенбергу» от Коминтерна переведены деньги через «Нью-Йорк сити банк».

Теперь корреспондент Солдес был удовлетворен и заплатил Дружиловскому за фальшивки 50 долларов.

Изготовив копии этих же «документов», Дружиловский продал их еще и… майору Лорану из французской разведки (он был связан и с этой разведкой).

Фальшивки были опубликованы 15 февраля 1925 г. в американских газетах «Чикаго трибюн» и «Нью-Йорк тайме».

После этих первых «опытов» Дружиловский поставил работу «конторы Руссина» на более высокий уровень. Теперь он приобрел уже целую сотню бланков «Исполкома Коминтерна», заказав их в типографии по составленному им образцу. Он пригласил в «контору» опытного помощника – подделывателя документов Алексея Бельгардта, нанял машинистку-секретаря.

По заказу польской разведки Дружиловский изготовил два фальшивых «Письма Коминтерна». В одном из них – «Секретной инструкции Исполкома Коминтерна» – предлагалось «Полпредству Коминтерна в Польше», изобретенному Дружиловским, активно выступить против правительства в день конституции (3 мая). В другом была «Инструкция Коминтерна», как проникать коммунистам в. важнейшие учреждения, особенно в военные.

Для Франции по заказу майора Лорана «контора» Дружиловского изготовила «Директивное письмо Московской ЧК» какому-то таинственному «Подотделу во Франции» об организации «перманентных общественных конвульсий и дезавуации популярных государственных деятелей».

Самым крупным делом «конторы Руссина» было изготовление фальшивок для болгарского посла. От Зиверта глава «Руссины» узнал, что болгарский посол в Берлине нуждается в его «услугах». Дружиловский явился в посольство, произвел хорошее впечатление на болгарского посла и получил заказ. Срочно нужны были «документы», которые могли бы оправдать кровавый террор фашистских правительственных органов Болгарии против коммунистов и одновременно служить основанием для требования перед странами-победителями в империалистической войне 1914–1918 гг. об увеличении болгарской армии.

Вначале болгарский посол дал заказ сфабриковать «Письмо Коминтерна» к Коммунистической партии Болгарии об усилении партийной работы. Дружиловский выполнил этот заказ и получил в болгарском посольстве 100 марок. При этом в ведомости на получение денег он должен был подписаться фамилией «Шидловский», который будто бы получил деньги «за исследовательскую работу по заданию болгарского посольства».

Затем болгарский посол заказал Дружиловскому второй «документ». Его содержание он лично продиктовал. В «документе» сообщалось из Москвы о переводе Коминтерном 10 тысяч долларов на расходы по усилению подпольной коммунистической деятельности в болгарских военных частях. И этот «документ» «контора» Дружиловского сфабриковала.

Но самым важным был третий заказ, на котором Дружиловский «заработал» 500 марок. Вот как выглядела фальшивка, продиктованная болгарским послом, после ее изготовления в «конторе Руссина»:

Совершенно секретно. После выполнения уничтожить.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

ИККИ, Центральная секция отдела внешних сношений

№ 2960

Москва

Настоящим согласно постановлению балканской коммунистической федерации при ИККИ от 12 марта с. г. сообщаем, что сейчас же после получения сего должны войти в связь непосредственно с тов. председателем контроля нашей секции при македонском «оуена оюка тауеб», сообщив, что вышеупомянутым постановлением балканская коммунистическая федерация утвердила постановление македонского «оуена оюка тауеб», относительно приведения в исполнение приговора над Русиновым и Гаржичем, и соглашается предоставить приведение в исполнение постановления тт. Матко и Кашемирову, как испытанным работникам в оперативно-террористическом отделе.

Кроме того, согласно тому же постановлению мы должны посвятить всех находящихся в нашем непосредственном распоряжении товарищей из контроля балканского центра в следующее:

1. С 15 апреля с. г. все работники контроля балканского центра объявляются мобилизованными.

2. Те из них, которые организованы в тройках, пятерках и десятках, должны к 12 часам дня 15 апреля с. г. сообщить товарищам, находящимся под их руководством, по списку о мобилизации и передать им приказ о распределении работ, предвиденных в инструкции ИККИ от 10 мая 1924 года за № 47001.

3. Заведующие распределительными оружейными пунктами должны к 1 часу дня 15 апреля с. г. подготовить выдачу амуниции в необходимом для каждого района количестве согласно требованиям руководителей района.

4. Оружие выдается ночью с 15 на 16 апреля и должно храниться у каждого десятника под его личной ответственностью, и т. д. и т. п.

Эти распоряжения нужно немедленно сообщить непосредственно местам, пользуясь кодом АЛЗ, предписывая после изучения уничтожить.

По постановлению исполкома Коминтерна генеральный секретарь отдела внешних сношений

А. Дорот».

На этом документе сделана следующая надпись:

«Тов. Зотову.

Немедленно сообщите тов. Янчеву о приговоре, переведите инструкцию на код АЛЗ в нужном количестве отд. секр. экспорта.

Сохранить в личном моем архиве.

С. Бужанский 19. III 925 Вх. № 346/а 1925 Отд. общ. КОНТ. Отдел внешних сношений».

Эта чудовищная фальшивка обошла всю европейскую и американскую прессу как «подлинный документ»; она рассматривалась в международных органах Антанты, послужила «основанием» для жесточайшего террора в Болгарии против коммунистов, якобы готовивших 16 апреля 1925 г. «вооруженное выступление».

Советская контрразведка не могла оставаться безучастной в этой обстановке. Тогда-то и было установлено, что «болгарские фальшивки» были изготовлены в «конторе» Дружиловского. Необходимо было принять меры к разоблачению аферы, приведшей к кровавым последствиям.

24 апреля 1925 г. центральный орган Коммунистической партии Германии «Роте фане» выступил с кратким, но очень емким по содержанию сообщением: «Аферист Дружиловский и его провокации!!! В Болгарии льется кровь!» Редакция объявила, что она располагает неопровержимыми данными, разоблачающими чудовищную провокацию против болгарских коммунистов. «Письмо Коминтерна» Болгарской коммунистической партии, которое рассматривалось Советом послов держав-победительниц, является фальшивкой, изготовленной в Берлине аферистом Дружиловским по заказу официальных лиц, представляющих в Германии болгарское правительство.

Болгарский посол поспешил с опровержением, но оно выглядело беспомощным. Немецкая и польская разведка, принимавшие участие в афере Дружиловского, заметались. Разоблаченный Дружиловский представлял для них большую опасность, такую же опасность он представлял для правящих кругов Болгарии. Болгарский премьер-министр – кровавый диктатор Цанков, использовавший заведомо фальшивые «документы» Дружиловского, дал задание своим разведчикам ликвидировать Дружиловского, как опасного свидетеля.

Немецкая и польская разведки упрятали Дружиловского в тюрьму. Когда же шум прошел, его освободили, обязав покинуть Германию. Аферист пробрался в Гамбург, а оттуда в Эстонию. Там его задержали за нелегальный переход границы. В конце концов эстонские разведчики завербовали его и перебросили для работы в Ригу. Его «похождения» продолжались и в Риге, пока он не попал в поле зрения советской контрразведки. Решено было перебросить Дружиловского на советскую сторону, где и предать суду за все его преступления.

Советским разведчикам в Риге Воробьеву (Сумарокову) и Дальнему (Башкирцеву) удалось убедить Дружиловского, что ему будет полезно связаться с советской контрразведкой. Дружиловский, над которым висела угроза «неприятностей» от польской, немецкой и болгарской разведок, в конце концов решил попытаться связаться с советской контрразведкой. Не малую роль в этом его решении сыграли корыстные побуждения – он теперь надеялся «заработать» на сообщениях для советской контрразведки.

В одном из сообщений разведчик Воробьев писал в Москву: «За все время нам еще не приходилось иметь дела с такой законченной в своей гнусности продажной личностью, воображающей себя политической фигурой. Если бы Вы только знали, как нам невероятно трудно выслушивать, да еще одобрительно, рассказы этого негодяя о его прежних заслугах. Цинизм неисповедимый. Например, в отношении Болгарии он выразился так: «От моей работы тамошние красные захлебнулись в собственной крови». И тут же начинает рассуждать (правда, еще не очень уверенно) о том, как должны обрадоваться в Кремле, если он предложит ему свои услуги. В общем, нет меры подлости, применимой к этому, с позволения сказать, человеку».

Наконец операция перехода Дружиловского на советскую территорию была подготовлена. 28 июня 1926 г. он вместе с Дальним (Башкирцевым) перешел границу из Латвии в СССР. Дружиловский хотел лично «продать» советской контрразведке свои «сведения». Его встретил заместитель начальника КРО ОГПУ С. В. Пузицкий. Преступная карьера Дружиловского закончилась. Он должен был рассказывать теперь следственным органам о своих «похождениях».

Дружиловский изготовил так много антисоветских фальшивок, что уже и сам не помнил всех их. Во время расследования пришлось предъявить ему сборник фальшивых документов, собранный и изданный Наркоматом иностранных дел СССР. Осматривая множество «документов» сборника, Дружиловский опознавал среди них изготовленные им фальшивки и писал на таких «документах»: «Этот документ – моей фабрикации», а иногда добавлял – «такого-то периода».

С 8 по 13 июля 1927 г. Военная коллегия Верховного суда СССР рассматривала дело Дружиловского.

Председательствующий на суде обратился к подсудимому:

– Вам предъявлены два обвинения. Первое обвинение заключается в том, что после окончания гражданской войны вы, состоя на службе во 2-м отделе польского генштаба, участвовали в шпионской работе против СССР до 1926 г. По этому пункту вы признаете себя виновным?

– Да, признаю, – ответил он.

– Второе обвинение заключается в том, что в 1924–1926 гг. вы по заданиям разведывательных органов иностранных государств составляли подложные документы, исходящие якобы от Советского правительства и от Коминтерна, которые могли быть и были использованы для враждебных действий против СССР. В этом вы признаете себя виновным?

– Да, признаю.

В качестве свидетеля на суде был допрошен один из руководителей Коммунистической партии Болгарии – Васил Коларов. Он рассказал, что фальшивки Дружиловского (как и фальшивки, изготовленные в Вене Алексеем Якубовичем) были использованы правительством диктатора Цанкова для развертывания жесточайшего террора против прогрессивных сил страны. Палачи Цанкова за короткое время без суда и следствия убили несколько тысяч человек, «подозреваемых в подготовке восстания». На основании этих фальшивок, предъявленных на конференции послов Антанты в Париже, конференция в апреле 1925 г. разрешила правительству Болгарии увеличить армию на 10 тысяч человек для подавления «волнений и бунтов».

Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Дружиловского к расстрелу.

* * *

Дело Дружиловского пролило свет и на тайну происхождения известного «Письма Коминтерна», использованного консерваторами в Англии во время избирательной кампании 1924 г.

Органы ОГПУ еще в 1925 г. получили сообщение Н. Н. Крошко (Кейта) о том, что это «Письмо» было изготовлено берлинской «конторой» белоэмигранта В. Орлова. Последний сам рассказывал, что в фабрикации «Письма Коминтерна» участвовали белоэмигранты Бельгардт, Жемчужников и Гуманский, а «завершающей инстанцией» в «работе» был Сидней Рейли.

Советское правительство отмечало эти факты в переписке и в отношениях с английским правительством[69], но английские официальные лица долгие годы скрывали действительное происхождение «Письма Коминтерна». Между тем даже в буржуазной печати публиковались материалы о подложности этого «документа». Английская газета «Манчестер Гардиан» в номере от 23 мая 1927 г. с достаточной прозрачностью указывала, что «Письмо Коминтерна», подобно другим антисоветским фальшивкам, было сфабриковано в Берлине. Жена русского белоэмигранта Бельгардта Ирина Бельгардт опубликовала воспоминания, в которых подтверждала, что «Письмо» создавалось с участием ее мужа. Буржуазная печать приходила к выводу, что фальшивку изготовила русская белоэмигрантская группа, находящаяся под покровительством польской разведки в Берлине, а затем передала английской разведке.

Сын Локкарта прямо указал, что «Письмо Коминтерна» было изготовлено по инициативе Сиднея Рейли. Он сфабриковал этот «документ» с помощью русских белоэмигрантов в Берлине (В. Орлова и других). Автор подчеркивает, что Рейли не скрывал от друзей своей причастности к подделке «Письма Коминтерна». Напротив, по признанию майора Элли, указание на такую причастность было ему «приятно».

8 февраля 1968 г. в английской газете «Санди таймс» на первой полосе появилась статья, в которой редакция сообщала о новой возможности найти ключ «к одной из наиболее зловещих политических загадок Британии в нашем веке» – тайне происхождения «Письма Коминтерна», сыгравшего такую большую роль в Англии.

Научный сотрудник юридического факультета Гарвардского университета Уильям Батлер неожиданно нашел в подвалах университета оригинал «Письма Коминтерна» – четыре страницы русского текста, заснятые на фотографических пластинках, и еще две страницы какого-то другого документа, явно поддельного. Исследования Батлера, опубликованные в «Бюллетене Гарвардской библиотеки», привели его к заключению, что «Письмо Коминтерна» – подделка.

Редакция «Санди таймс» воспроизвела на своих страницах русский оригинал «Письма Коминтерна», найденный Батлером, и высказала предположение, что, если кто-либо опознает почерк, которым написано «Письмо», то это, возможно, поможет выяснить, почему фальшивка была принята за подлинное «Письмо Коминтерна» и использована в предвыборной кампании 1924 г. против «красной опасности». Редакция предложила всем читателям помочь в решении этой исторической загадки.

Статья газеты «Санди таймс» вызвала интерес английской общественности. Некий Майкл Кетти, историк, представил в редакцию образец почерка Сиднея Рейли, взятый из книги «Приключения Сиднея Рейли», отредактированной женой шпиона и опубликованной в 1931 г., и сообщил, что ему бросилось в глаза сходство между почерком Сиднея Рейли и оригиналом русского текста «Письма Коминтерна».

Тогда редакция «Санди таймс» пригласила известного в Англии эксперта по исследованию спорных документов, члена Британской академии криминалистики Джона Коивея для экспертизы. Ему были предоставлены фотокопии несомненного письма Сиднея Рейли и полный текст оригинала «Письма Коминтерна» на фотопластинках, найденных Батлером.

Изучив эти документы, Джон Конвей дал следующее заключение: «Я сравнил эти два текста и, исходя из характера почерков, то есть нажима, расстояния между буквами, написания букв, их размера и других характерных признаков, убедился, что они были написаны одним и тем же человеком. В особенности бросается в глаза сходство в манере написания прописного «Д» и строчного «д». Характерно также написание других букв… То, что тексты написаны на языках с различным алфавитом, несколько затрудняет сравнение, однако внешний вид и манера написания букв одинаковы. Ни один из этих признаков в отдельности не мог бы быть сочтен исчерпывающим доказательством, однако совокупность их заставляет полагать, что они характерны для почерка одного и того же человека».

Газета «Санди таймс» отметила, что, по данным исследователя Батлера, обнаружившего в Гарвардском архиве русский текст «Письма Коминтерна», первоначально этот текст появился в Париже: английский консул Уэсткотт осенью 1924 г. писал в памятной записке, что этот документ был получен им от английского агента. По-видимому, этим агентом был Сидней Рейли.

Таким образом, данные советской разведки о причастности Сиднея Рейли к «Письму Коминтерна», об обстоятельствах его изготовления получили дополнительное подтверждение.

Белый террор против СССР

Весной и летом 1927 г. международные империалисты сколачивали блок капиталистических стран против СССР, готовили интервенцию.

6 апреля 1927 г. вооруженный отряд полиции и солдат китайского буржуазного правительства ворвался во владения советского посольства в Пекине, занял часть его помещений и, нарушая элементарные законы международного права, подверг обыску и разграблению служебные помещения посольства и помещения большей части других домов на посольской территории. При этом китайские солдаты и полицейские задержали служащих посольства, а некоторых из них даже избили и ограбили.

После обыска китайские власти шумно оповестили, что будто бы «благодаря покровительству советского посольства» китайские коммунисты обосновали в помещениях на советской посольской территории свои «учреждения», вели там собрания и работу по «организации восстания». Китайские власти утверждали, что они нашли при обыске документы, служащие доказательством «организации восстания», и опубликовали ряд грубо сфабрикованных фальшивок о «подрывной деятельности сотрудников советского посольства против Китая».

12 мая 1927 г. помещения советской торговой делегации и «Аркоса» – русско-английского акционерного торгового общества, находящиеся в Лондоне на улице Мургет, № 49, были заняты большим отрядом английской полиции. Полицейские произвели во всех помещениях торговой делегации и «Аркоса» обыск и изъяли много документов и почту советского торгового агента. Они обыскали также и советских служащих. Это было грубое нарушение дипломатической неприкосновенности в отношении советской торговой делегации, пользующейся дипломатическим иммунитетом, и беспрецедентное в английской истории нападение на торговое акционерное общество, обороты которого достигали десятков миллионов фунтов стерлингов в год.

27 мая главный статс-секретарь по иностранным делам Великобритании Остин Чемберлен в ноте на имя поверенного в делах Союза ССР объявил, что обыск в помещениях «Аркоса» и советской торговой делегации будто бы «доказал, что из дома № 49 по улице Мургет направлялись и осуществлялись как военный шпионаж, так и разрушительная деятельность на всей территории Британской империи». Такой «вывод» английское консервативное правительство сделало на основании будто бы обнаруженных при обыске «документов» и в связи с этим разорвало дипломатические отношения с СССР и предложило всем членам советской торговой делегации и всему персоналу советского посольства оставить пределы Англии. Английское правительство консерваторов подняло шумную антисоветскую кампанию.

7 июня 1927 г. в Варшаве польским гражданином русского происхождения – белоэмигрантом Борисом Кавердой по заданию контрреволюционной группы русских белоэмигрантов был убит советский посланник в Польше П. Л. Войков.

Это убийство явилось результатом той атмосферы политической травли Советского Союза, которая была создана деятелями антисоветского блока империалистических держав. Убийство П. Л. Войкова имело целью спровоцировать польско-советскую войну. В ноте от 7 июня Наркомата иностранных дел СССР на имя польского посланника в Москве было отмечено: «Союзное правительство ставит это неслыханное злодеяние в связь с целой серией актов, направленных к разрушению дипломатического представительства СССР за границей и создающих прямую угрозу миру. Налеты на пекинское посольство СССР, осада консульства в Шанхае, полицейское нападение на торговую делегацию в Лондоне, провокационный разрыв дипломатических отношений со стороны Англии – весь этот ряд актов развязал деятельность террористических групп реакционеров, в своей бессильной и слепой ненависти к рабочему классу хватающихся за оружие политических убийств». В ноте от 11 июня Наркомат иностранных дел СССР еще раз отметил, что убийство П. Л. Войкова явилось результатом «систематической и планомерной борьбы против Советского Союза со стороны темных сил мировой реакции и противников мира», и особенно подчеркнул «планомерно подготовленный разрыв дипломатических отношений с Союзом Советских Социалистических Республик со стороны нынешнего правительства Великобритании…».

Этот вывод Советского правительства подтверждали и террористические акты, совершенные в те дни русскими белоэмигрантами на советской территории.

В ночь на 3 июня 1927 г. в Москве в доме № 3/6 по Малой Лубянке, где проживали сотрудники ОГПУ, был обнаружен взрывной снаряд весом в четыре килограмма английского, как установила экспертиза, производства и зажигательные бомбы.

7 июня (в тот самый день, когда в Варшаве убили П. Л. Войкова) был совершен террористический акт и в Ленинграде. Вечером в Центральном партийном клубе (бывшем Деловом клубе), па Мойке, 59, состоялось заседание философской секции научно-исследовательского института под председательством Б. П. Позерна. В заседании участвовали 35 преподавателей и слушателей Коммунистического университета и Института красной профессуры – членов семинара по историческому материализму. В 21 час в клуб проникли трое неизвестных. Один из них ворвался в комнату, где происходило заседание, и бросил две бомбы. Одна бомба взорвалась, произвела большие разрушения и ранила многих участников заседания. При попытке задержать преступников коммунист И. С. Ямпольский был смертельно ранен в живот.

В ночь на 8 июня в районе Черной речки, вблизи Выборгского шоссе, пограничники заметили трех подозрительных лиц, пытавшихся перейти границу на финскую сторону. В ответ на приказание остановиться неизвестные открыли огонь, убили сторожевую собаку и все-таки бежали в Финляндию. По-видимому, это были террористы, совершившие нападение на Центральный партийный клуб.

ОГПУ решило принять ответные меры против террористов. 10 июня 1927 г. оно опубликовало официальное сообщение о вынесении смертных приговоров 14 террористам-монархистам и 6 английским шпионам. Среди расстрелянных были: П. Д. Долгоруков – бывший князь и крупный помещик, член ЦК кадетской партии, в 1926 г. нелегально проникший из-за границы в УССР с целью создания антисоветских групп; Г. Е. Эльвенгрен – бывший штабс-ротмистр гвардейского кирасирского полка, участник многих антисоветских заговоров и террористических актов, в 1926 г. нелегально проникший на территорию СССР для продолжения террористической деятельности; И. М. Сусалин – бывший полковник врангелевской армии, участник неудавшегося покушения на жизнь советского представителя Л. Б. Красина за границей, в 1926 г. нелегально перешедший на территорию СССР с поручением бывшего великого князя Николая Николаевича организовать террористические группы; Н. А. Павлович – бывший начальник киевской боевой монархистской дружины «Двуглавый орел», в прошлом деятель деникинской контрразведки, в 1920-е годы занимавшийся контрреволюционной работой в Киеве; Б. А. Нарышкин – бывший офицер Черниговского гусарского полка, монархист – приверженец великого князя Кирилла Владимировича, шпион иностранных представительств в Москве; А. А. Никулин – бывший камергер императорского двора и член царского Государственного совета, монархист – сторонник великого князя Николая Николаевича, помогавший монархистам-террористам, прибывающим из-за границы; Е. Н. Щегловитов – сын царского генерала, монархист, занимавшийся шпионажем по заданиям иностранных разведок; В. И. Вишняков – бывший присяжный поверенный, монархист, помогавший террористам; А. Ф. Мураков – бывший крупный купец, активный монархист, финансировавший деятельность монархистских организаций на советской территории; В. И. Анненков (он же Махров, Арсеньев) – бывший офицер армии Юденича, белоэмигрант, в 1927 г. нелегально пробравшийся из Парижа на советскую территорию с заданием монархистской организации великого князя Николая Николаевича создавать террористические и диверсионные группы.

Среди осужденных за шпионаж были английские шпионы: В. А. Евреинов – бывший царский консул и руководитель русской разведки в Персии; Н. А. Коропенко – бывший офицер и участник банд Семенова; С. Е. Мазуренко – бывший колчаковский офицер, информатор английского поверенного о морском и железнодорожном транспорте и военных перевозках в СССР; К. Н. Малевич-Малевский – бывший царский офицер; А. Е. Скальский, состоявший на службе у английской разведки и освещавший состояние военной промышленности и авиации СССР; Н. И. Лычев – бывший офицер царского департамента полиции.

Советские органы государственной безопасности приняли меры и к поимке террористов, пытавшихся взорвать в Москве дом на Малой Лубянке и совершивших нападение на Центральный партийный клуб в Ленинграде.

5 июля 1927 г. было опубликовано официальное сообщение ОГПУ за подписью председателя ОГПУ В. Р. Менжинского, а 6 июля – интервью заместителя председателя ОГПУ с сотрудниками газет о результатах расследования покушения на взрыв дома № 3/6 по Малой Лубянке в Москве. ОГПУ сообщило, что это покушение совершено проникшими на советскую территорию из-за границы членами монархистской организации генерала А. П. Кутепова М. В. Захарченко-Шульц (женщиной), Вознесенским и Э. О. Опперпутом-Стауницем. После провала «операции» террористы пытались бежать за кордон через западную, польскую границу. Онперпут-Стауниц был обнаружен с помощью населения в районе деревень Алтуховка, Черниково и Брюлевка Смоленской губернии. Когда его окружили, он открыл стрельбу и был во время перестрелки с чекистами убит.

Захарченко-Шульц и Вознесенский пробирались к западной границе в другом месте. Около местечка Рудня (по дороге из Витебска на Смоленск) они остановили автомашину штаба Белорусского военного округа и, угрожая оружием, потребовали повернуть машину обратно на Витебск. Шоферы отказались, и нападавшие одного из них – Сергея Гребенюка – убили, а другого – Бориса Голенкова – ранили. Машина была выведена шоферами из строя, преступники не могли ее использовать и скрылись в лесу. Чекисты с помощью окрестных крестьян организовали погоню и вскоре обнаружили следы преступников в районе станции Дретунь. Пытаясь прорваться из оцепления, террористы очутились в расположении воинской части. Здесь их заметила жена одного из командиров; она стала звать красноармейцев, преступники открыли огонь и ранили ее. Подоспевшие красноармейцы вступили в перестрелку и убили обоих террористов.

Само собой разумеется, ОГПУ в то время не могло огласить всех подробностей расследования по делу действующей еще против СССР кутеповской организации.

Между тем террористическая борьба против СССР продолжалась.

В июле 1927 г. в районе г. Острова чекисты задержали группу лиц, нелегально проникших на советскую территорию из буржуазной Латвии. Это были белоэмигранты Н. П. Строевой, В. А. Самойлов и фон Адеркасс. Их перебросили в советский тыл для исполнения террористических актов.

21 августа 1927 г. недалеко от финской границы, у села Шуя, лесник Александр Ведешкин встретил двух подозрительных лиц. Он попытался задержать их, но выстрелом из огнестрельного оружия они убили его. На место происшествия прибыли сотрудники уголовного розыска и старший следователь Карельской АССР. На следующий день они заметили проходивших по дороге неподалеку от села Шуя двух мужчин. Это были А. Б. Болмасов и А. А. Сольский, которые тоже нелегально перешли границу, но убийства лесника не совершали. Розыски убийц лесника продолжались.

26 августа в районе местечка Пески, в шести верстах от города Петрозаводска, на берегу Онежского озера пограничники заметили двух мужчин, которые оказали сопротивление и в перестрелке ранили трех пограничников. Один из неизвестных был убит, а второй скрылся в лесу, но вскоре, будучи окруженным, выстрелом из револьвера покончил с собой[70]. Убитых опознали. Ими оказались. А. А. Шарин и С. В. Соловьев, прибывшие нелегально из Финляндии. Это они убили лесника Ведешкина, пытавшегося их задержать.

Показаниями задержанных террористов было выяснено: они являются членами монархистской контрреволюционной организации приверженцев бывшего великого князя Николая Николаевича, руководимой генералом Кутеповым.

Органы советской контрразведки неустанно следили за этой организацией. Чтобы проникнуть в нее, чекисты привлекли к сотрудничеству А. А. Якушева – в прошлом бывшего видного царского чиновника и Н. М. Потапова – бывшего царского генерала. По указаниям чекистов Якушев стал «активистом» некоей монархистской московской организации, носившей для конспирации название «Трест». Действуя от имени «Треста», Якушев выезжал за границу, связывался там с белоэмигрантскими монархистскими кругами и таким путем проник к «николаевцам». Ему и Потапову удалось затем войти в личный контакт с генералом Кутеповым и даже с Николаем Николаевичем. Конечно, обо всем том, что Якушев и Потапов узнавали, они докладывали ОГПУ.

Чекистские мероприятия в связи с этим делом проводились под общим руководством В. Р. Менжинского опытными работниками КРО ОГПУ А. X. Артузовым, Р. А. Пиляром, В. А. Стырне, полномочным представителем ОГПУ по Ленинградской губернии С. А. Мессингом и другими. На границах СССР с Польшей и Финляндией чекисты создали так называемые «окна», через которые можно было устраивать переход границы в обе стороны. Пользуясь «окпами», чекисты, действовавшие под видом членов «Треста», осуществляли контроль над переходом границы связистов кутеповской организации. «Окном» на финской границе заведовал начальник заставы Тойво Вяхя, награжденный за мужество при выполнении этой роли орденом Красного Знамени. Чекистские мероприятия позволили ОГПУ контролировать деятельность кутеповской организации и предупреждать ее террористические и иные опасные акты против СССР.

Постоянными связистами Кутепова для контакта с «московскими монархистами» были М. В. Захарченко-Шульц, которая неоднократно появлялась в Москве вместе со своим мужем, бывшим царским поручиком, белогвардейцем Г. Н. Радкевичем-Шульцем. Связи с «Трестом» поддерживал и член кутеповской организации Э. О. Опперпут-Стауниц. Они должны были контролировать «деятельность «Треста»», но фактически сами попали под контроль чекистов.

«Игра» продолжалась долго. В конце концов активистские элементы кутеповской организации, мечтавшие поскорее «ликвидировать Советскую власть», заподозрили, что руководитель «Треста» Якушев ведет двойную игру. В апреле 1927 г. Захарченко-Шульц и Опперпут-Стауниц бежали за границу. Там они рассказали о своих подозрениях в отношении Якушева, о том, что он тормозит активную террористическую деятельность контрреволюционной организации. И тогда генерал Кутепов распорядился резко усилить террористические акты против СССР.

В Хельсинки стали ускоренно готовить группы террористов для засылки их в Советский Союз. Эту работу возглавил здесь «полпред Николая Николаевича» в Финляндии и одновременно резидент английской разведывательной службы «Интеллидженс сервис» белоэмигрант Н. Н. Бупаков. Террористические группы готовились также в Латвии под руководством бывшего князя Ливетта– представителя Николая Николаевича в Риге. В состав террористических групп вовлекались главным образом бывшие офицеры и молодежь из белоэмигрантской аристократической среды.

В хельсинкскую группу террористов входили уже известные нам А. А. Сольский, А. Б. Болмасов, С. В. Соловьев, В. А. Ларионов, А. А. Шарин, Д. Мономахов, Вознесенский. В ней работали и посланная генералом Кутеповым из Парижа белоэмигрантка М. В. Захарченко-Шульц и ее муж Г. Н. Радкевич. Имея связи с финской разведывательной службой, Захарченко-Шульц добыла оружие, бомбы, яды для вооружения террористов.

Когда все приготовления были закончены, в Финляндию самолично прибыл генерал Кутепов для «напутствия» террористов. Пойманный чекистами Болмасов рассказал на следствии, что Кутепов «наставлял» террористов, заявляя, что в СССР назревает антисоветский переворот, «почва подготовлена, ждать осталось недолго», «как только иностранцы увидят наши успехи, то, несомненно, предложения о помощи посыплются со всех сторон».

Переброска террористической группы на советскую сторону осуществилась в конце мая 1927 г. при помощи проводников – сотрудников финляндской разведывательной службы. В группу вошли Захарченко-Шульц, Ларионов, Соловьев, Мономахов и Вознесенский. Перейдя границу, террористы разделились на две части: Ларионов, Соловьев и Мономахов направились в Ленинград; Захарченко-Шульц и Вознесенский – в Москву.

Ленинградская группа – Ларионов, Соловьев и Мономахов – совершила 7 июня нападение на Центральный партийный клуб и бежала после этого в Финляндию[71].

Московская группа террористов – Захарченко-Шульц, Вознесенский и присоединившийся к ним Опперпут-Стауниц, также вернувшийся в Москву, – пытались взорвать дом, в котором жили чекисты.

Перешел из Финляндии в Советскую страну и Радкевич – муж убитой Захарченко-Шульц. Он намеревался отомстить чекистам. 6 июня вечером он бросил бомбу в бюро пропусков ОГПУ, а после взрыва бежал, но был настигнут в районе г. Подольска (близ Москвы) и покончил жизнь самоубийством.

В августе удалось ликвидировать и группу террористов в составе Болмасова, Сольского, Шарина и Соловьева, переброшенную из Финляндии. Последние два, оказавшие сопротивление при задержании, были убиты.

Пойманные чекистами члены кутеповской организации представляли собой колоритную группу: А. А. Сольский был воспитанником и племянником бывшего царского сенатора Гебнера, внучатым племянником бывшего председателя царского Государственного совета Сольского; А. Б. Болмасов – сыном царского генерала артиллерии, сам служил офицером артиллерии; Н. П. Строевой – бывшим мичманом царского флота, эмигрантом, бежавшим от революции за границу, активным монархистом и агентом разведывательной службы латвийского генерального штаба; В. А. Самойлов происходил из крестьян-кулаков Псковской губернии, служил в белых армиях в чине фельдфебеля, являлся активным деятелем монархистского белоэмигрантского «союза молодежи» в Риге и агентом латвийской разведки; фон Адеркасс, молодой человек из прибалтийских дворян, был сыном царского земского начальника.

Эти лица предстали перед судом Военной коллегии Верховного суда СССР. Суд рассмотрел их дело в Ленинграде в открытых судебных заседаниях с 20 по 23 сентября 1927 г. Подсудимые сознались в тяжких преступлениях против советского народа и рассказали о многих подробностях деятельности кутеповской организации. Суд приговорил их к заслуженному строгому наказанию.

Шахтинское дело

15 декабря 1923 г. жена главного инженера Кадиевского рудоуправления в Донбассе Гулякова, порвавшая отношения с мужем, явилась в ГПУ и сообщила, что ее муж занимается экономическим шпионажем. Она рассказала, что по поручению Гулякова несколько раз ездила в Харьков к представителю польского консульства Ружицкому, передавала ему сведения о состоянии угольных шахт Кадиевского рудоуправления и получала от него крупные суммы денег, которые распределялись затем среди работников рудоуправления.

Экономический отдел ГПУ УССР произвел расследование заявления Гуляковой и вскоре выявил группу инженерно-технических работников Кадиевского рудоуправления, занимавшихся экономическим шпионажем и вредительством. Выяснилось, что в 1919 г., после разгрома деникинцев, члены правления Днепровского южно-русского металлургического общества, в состав которого входили и Кадиевские угольные рудники, бежали в Польшу. Покидая пределы России, правленцы (директор правления Макомацкий) поручили некоторым своим доверенным старослужащим, оставшимся на месте, сохранить в целости предприятия и информировать их о положении дел. Из-за границы правленцы организовали связь со своей агентурой и, в частности, использовали для этого аппарат польского консульства в Харькове, куда коммерческим советником был назначен один из бывших совладельцев Ка-диевских рудников Ружицкий. Этот-то Ружицкий, известный уже нам по делу о вредительской группе на Днепровском металлургическом заводе, руководил шпионской работой главного инженера Кадиевского рудоуправления Гулякова и расплачивался с ним от имени бывших хозяев. В течение 1921–1923 гг. Гуляков передавал Ружицкому сведения о техническом и хозяйственном состоянии шахт и выполнял его вредительские задания, пользуясь услугами нескольких вовлеченных им в «работу» инженеров и техников (Балтайтиса, Манукьяна, Годзевича, Овсяного, Вейцмана), с которыми делился хозяйскими подачками. Гуляков и его сообщники, выполняя задания Ружицкого, создавали видимость работы шахт, но фактически старались не истощать ценные участки разработок, сохранять в исправности оборудование рудников до «скорого» возвращения бывших шахтовладельцев. Они стремились не вывозить угольных запасов, не производили в достаточной степени подготовительные работы к выемке угля. В результате их вредительства рудоуправление не выполняло план добычи угля для советской промышленности.

Дело это рассматривалось Верховным судом УССР с 14 по 21 июля 1924 г.

Свидетели-рабочие на суде рассказали о недобросовестном отношении Гулякова и его сообщников к своим служебным обязанностям и бездействии. Месяцами вредители не посещали мест разработки угля. В рудоуправлении добывались только худшие сорта угля, лучшие же оберегались. Заявления рабочих об этих ненормальных явлениях Гуляков оставлял без внимания.

Верховный суд УССР приговорил Гулякова к десяти годам лишения свободы, Балтайтиса – к семи, Манукьяна – к пяти, Годзевича и Овсяного – к трем и Вейцмана – к двум годам лишения свободы.

Дальнейшее наблюдение органов ГПУ дало возможность вскрыть вредительские группы и в других районах Донбасса. Стало известно, что и другие инженеры поддерживали конспиративные связи с бывшими шахтовладельцами, эмигрировавшими за границу, и получали от них деньги. Так, например, инженер Шахтинского района Г. А. Шадлун поддерживал отношения с бывшим директором французского акционерного общества Берестово-Богодуховского района французским капиталистом Ремо; инженер Ю. Н. Матов – с бывшим директором-распорядителем Донецко-Грушевского акционерного общества Дворжанчиком, находившимся в Польше; А. В. Детер – с белоэмигрантом, бывшим владельцем Кондратьевских рудников Фениным, в 1918–1919 гг. состоявшим членом антисоветского «донского правительства»; инженер Д. М. Сущевский – с бывшим членом правления акционерного общества по разработке угля и соли на Юге России французским капиталистом Сансе; главный механик рудоуправления В. М. Кувалдин – с бывшим капиталистом белоэмигрантом Парамоновым и т. д.

В 1927 – начале 1928 г. чекисты арестовали группу специалистов угольной промышленности Донбасса, связанных с капиталистами-белоэмигрантами.

В сообщении прокурора Верховного суда СССР от 12 марта 1928 г. говорилось, что работа раскрытой «контрреволюционной организации, действовавшей в течение ряда лет, выразилась в злостном саботаже и скрытой дезорганизаторской деятельности, в подрыве каменноугольного хозяйства методами нерационального строительства, ненужных затрат капитала, понижения качества продукции, повышения себестоимости, а также в прямом разрушении шахт, рудников, заводов и т. д. При этом задача злоумышленников в случае интервенции, на которую они неизменно рассчитывали, состояла в том, чтобы организовать катастрофический срыв всей промышленности, резко понизить обороноспособность страны и тем помочь интервентам одолеть сопротивление Рабоче-Крестьянской Красной Армии…»

Согласно данным предварительного следствия, произведенного органами ОГПУ, начало вредительской деятельности контрреволюционеров в угольной промышленности Донбасса относилось к годам гражданской войны. Еще тогда капиталисты – владельцы горнопромышленных предприятий Донбасса были озабочены судьбой своих предприятий. На состоявшемся в 1920 г. в Ростове последнем съезде углепромышленников и инженеров Донбасса был разработан план действий для остающихся на занятых советскими войсками предприятиях старослужащих, верных прежним хозяевам.

Инженер Шахтинского района Н. Н. Березовский показал: «Целая группа инженеров и техников с рудников приехала в Ростов, так как рудники были заняты красными… У техников, находящихся в Ростове, была уверенность, что Советская власть просуществует очень недолго… Все разговоры (велись в том направлении), что, в случае занятия рудников красными войсками, мы должны работать в пользу старых хозяев по сохранению рудников и оборудования в целости, чтобы их не обесценивать, чтобы при переходе рудников обратно к белым они не были взорваны или повреждены красными войсками».

Такие настроения господствовали тогда среди бывших владельцев угольных предприятий и верных им буржуазных специалистов. Специальных вредительских организаций в тот период опи не создавали. Шахтовладельцы «подкармливали» своих агентов – бывших служащих, надеясь, что они будут охранять их хозяйские интересы. Хозяйские подачки выдавались под благовидным предлогом «пособий» и т. п., хотя фактически они были вознаграждением за выполнение заданий бывших шахтовладельцев. Каждый владелец предприятия действовал единолично, на свой страх и риск.

Однако отдельные верные шахтовладельцам старослужащие и тогда учиняли прямые вредительские акты. Так, горный техник С. А. Бабенко по указанию инженера Н. Н. Березовского осенью 1921 г. затопил шахту бывшей Ново-Азовской компании, входящую в Донецко-Грушевское рудоуправление. Он показал: «Березовский мне тогда говорил, что это надо сделать в интересах бывших хозяев, которым нежелательно, чтобы ее эксплуатировали. Шахта эта была на ходу, эксплуатация была бы выгодной… Затопление это я произвел путем поднятия насосов». Бывший управляющий Берестово-Богодуховским рудником, работавший при Советской власти районным уполномоченным Шахтинского района, инженер Г. А. Шадлун по указанию уезжавшего за границу директора французского акционерного общества Ремо распорядился после занятия Донбасса советскими войсками затопить шахту № 14, чтобы из нее «не выбирались педра». Это указание было выполнено в декабре 1919 г. Г. А. Шадлун показал на следствии: «Перед отъездом из Харькова (в конце 1919 г.) Ремо выдал мне записку на получение из кассы денег – восьмидесяти тысяч рублей и распорядился раздать их старшим служащим Берестово-Богодуховского рудника за то, чтобы они заботились о руднике и сохраняли имущество согласно его указаний».

Впоследствии Шадлун получал деньги от Ремо через советника польского консульства в Харькове Ружицкого и других лиц. При аресте Шадлуна в 1927 г. у него был обнаружен остаток этих денег – 93 доллара и 10 фунтов стерлингов.

Новая экономическая политика, как казалось заинтересованным капиталистам, открыла благоприятные возможности для бывших владельцев угольных предприятий. Они решили, что имеют теперь возможность получить «свои» шахты и рудники в порядке денационализации или концессии. Как и прежде, бывшие владельцы угольных предприятий были заинтересованы в том, чтобы их шахты и рудники были «на ходу», в исправности к моменту, когда они вновь перейдут в их распоряжение. Но для достижения этих целей бывшие углепромышленники должны были теперь действовать более организованно и целеустремленно, чем раньше.

В 1923 г. в Париже из остатков дореволюционного капиталистического объединения «Совета съездов горнопромышленников Юга России» образовалось «Объединение бывших горнопромышленников Юга России» во главе с Б. Н. Соколовым, Фениным и другими. Примерно в то же время в Польше возникло и «Польское объединение бывших директоров и владельцев горнопромышленных предприятий в Донбассе», руководимое Дворжанчиком. Эти капиталистические объединения помимо охраны за границей интересов бывших шахтовладельцев ставили своей целью добиться возвращения принадлежавших им ранее русских предприятий. Объединения и стали организованно и планомерно направлять деятельность своей агентуры на советских шахтах и рудниках для содействия осуществлению поставленных ими целей.

Одновременно начался процесс создания вредительских групп на советских предприятиях. Если раньше связи некоторых старослужащих с бывшими хозяевами носили личный характер, то теперь эти связи становились целенаправленными отношениями между объединениями капиталистов и вредительскими организациями. Вместо индивидуальных вознаграждений, которые иногда носили характер «хозяйских подачек», «пособий», теперь финансирование вредительской работы стало носить систематический характер.

Начиная с 1922 г. постепенно образовались вредительские группы в Донецко-Грушевском, Власовском, Несветаевском, Щербиновском, Брянцевском, Селезневском, Екатерининском, Гришинском и других рудоуправлениях. К моменту вскрытия шахтинского дела в 11 из 28 рудоуправлений Донбасса уже существовали антисоветские организации инженерно-технических работников, занимавшихся вредительской деятельностью.

Вот некоторые факты, характеризующие процесс создания вредительских ячеек на предприятиях и источники их финансирования.

Инженер Донецко-Грушевского рудоуправления Н. Н. Березовский показал: «Во второй половине 1922 г… инженер Шадлун однажды похвастался передо мной, говоря, что его бывшие хозяева пересылают ему деньги из-за границы. Я заинтересовался этим и выразил сожаление, что я не получаю денег от хозяев. Шадлун мне сказал, что это легко можно сделать через Горлец-кого (последний работал тогда в «Донугле». – Д. Г.). Тогда же Шадлун мне сказал, что деньги эти являются вознаграждением со стороны хозяев за сохранение в порядке отобранных у них шахт, за сокрытие от советской власти наиболее ценных месторождений с тем, чтобы наиболее важные подземные богатства к моменту падения советской власти могли быть возвращены хозяевам нетронутыми и неистощенными. Я согласился принять на себя выполнение этих заданий… После этого я получил от Горлецкого письмо с изложением директив по вредительской работе».

Березовский вовлек в преступную деятельность несколько инженеров и техников Донецко-Грушевского рудоуправления и образовал вредительскую ячейку. О порядке ее финансирования он сообщил: «До конца 1923 г. я получал деньги от Шадлуна не только для себя, но и для распределения на периферии. Деньги я передавал Колганову, и последний мне сообщал, что распределял их между членами организации… Лично я получил в свою пользу за все время от 15 000 до 20 (300 рублей. Всего за все время через меня прошло на нужды организации около 175 000 рублей».

В Екатерининском рудоуправлении вредительскую группу организовал инженер Д. М. Сущевский, он же и распределял деньги среди ее членов. Впоследствии деньги распределял инженер Ю. Н. Матов, работавший в правлении «Донугля». Инженер С. П. Братановский показал: «Деньги я получал от Сущевского в конвертах с надписями на машинке… По внешнему виду конверты были заграничные. Первый пакет был получен осенью 1923 г. Деньги были в новых купюрах червонного исчисления в 100 рублей каждая. Припоминаю, что всего я получил деньги четыре раза, причем два раза через Сущевского… в первый раз 200 рублей, во второй раз, кажется, 250 рублей, в третий раз через Матова… но точно сумму не помню».

Таким же образом распределялись деньги среди участников вредительских групп и в других рудоуправлениях.

В 1923 г. образовался «Харьковский центр» вредительских групп в угольной промышленности Донбасса, состоявший главным образом из инженерно-технических работников советского хозяйственного объединения «Донуголь». Деятели «Харьковского центра», являясь одновременно ответственными работниками «Донугля», удобно могли направлять работу советских шахт и рудников по вредительскому руслу.

Большую роль в создании «Харьковского центра» сыграл деятель «Польского объединения бывших директоров и владельцев горнопромышленных предприятий в Донбассе» белоэмигрант Дворжанчик. Он поддерживал регулярную связь с бывшими служащими горных предприятий, перешедшими на советскую службу (Сущевским, Матовым, Детером и другими), получал от них сведения о состоянии рудников, посылал им деньги. Свою «работу» по экономическому шпионажу Дворжанчик увязывал с польскими разведывательными органами. В частности, он поддерживал отношения с коммерческим советником Польского консульства Ружицким, через которого передавал указания, а также деньги своим агентам. В последнее время Дворжанчик имел постоянного связиста в лице члена вредительской организации инженера С. 3. Будного, часто выезжавшего за границу по делам «Донугля».

Один из руководящих деятелей «Харьковского центра» Ю. Н. Матов рассказал о таких обстоятельствах образования «центра»: «Однажды в «Донугле» ко мне подошел Сущевский и сказал, что у него есть для меня письмо от Дворжанчика, которое ему привез Будный. Я прочел это письмо, в котором Дворжанчик пишет, что предлагает мне периодически давать сведения о шахтах и принять участие в работе в Донбассе, подробности о чем мне расскажет Сущевский. Я спросил у последнего, в чем дело, и он объяснил, что у него имеется письмо от Дворжанчика и инструкция, согласно которой и предлагается проводить работу в шахтах, причем добавил, что уже образовано ядро организации, в которое вошли он (Сущевский), Будный и другие. В общем инструкция сводилась к даче сведений о шахтах информационного характера и о проведении в жизнь ряда мероприятий на шахтах, которые должны были задерживать рост добычи и чинить всякого рода расстройства нормальному развитию работы».

Ю. Н. Матов хорошо знал об активной деятельности Дворжанчика по сбору шпионских сведений, так как и раньше передавал ему такие сведения через советника польского консульства Ружицкого. После обсуждения этого вопроса с некоторыми другими работниками «Донугля» Матов решил примкнуть к организации. На него оказало немалое влияние то обстоятельство, что «Дворжанчик предлагал довольно большое денежное вознаграждение за такую деятельность, а именно: несколько менее получаемого нами жалованья от «Донугля», причем оплата предполагалась ежемесячно».

Ю. Н. Матов следующим образом изложил задачи, которые взял на себя «Харьковский центр»: «Информация бывших владельцев о происходившем в Донбассе, добыче, состоянии работ и перспективных планах развития рудников и шахт. Проведение вредительской работы при производстве добычи, замедление темпа нового строительства. Вредительство при импортной механизации и рационализации. Общая установка в задачах и деталях организации сводилась к общей дезорганизации каменноугольной промышленности».

Деятель «Харьковского центра» С. Б. Братановский, работавший в «Донугле» с 1925 г., показал: «Главнейшими задачами организации были: 1) Сохранение в неприкосновенном виде более ценных недр и машин для эксплуатации в дальнейшем прежними владельцами или концессиями. 2) Доведение рудничного хозяйства до такого состояния, при котором Советское правительство было бы вынуждено сдать рудники в концессию иностранцам или вообще капитулировать перед иностранным капиталом. 3) В случае войны помогать врагам СССР расстройством тыла, прекращая добычу и разрушая или затопляя рудники Донбасса. 4) Пропаганда против Советской власти».

Инженер А. И. Казаринов, также входивший в состав инициативной группы «Харьковского центра», конкретизировал задачи организации. «В задачи организации, – показал он, – входило, как основная цель ее, – возвращение каменноугольных рудников и горных предприятий прежним их владельцам на тех или иных основаниях, будь то аренда, будь то концессия или другое… В осуществление этой задачи прилагались усилия к тому, чтобы на рудниках накапливалось большое количество механического оборудования, но так, чтобы оно до определенного момента не могло использоваться; в первую очередь восстанавливались и переоборудовались такие шахты, восстановление которых стоило дорого, вместо того чтобы на новом месте проходить более дешевые шахты; в то время разработка новых выгодных участков тормозилась искусственно путем задержки разведок и закладки новых шахт на малоценных участках. В результате всех этих мероприятий должны были выявиться невыгодность и нерентабельность эксплуатации для «Донугля» и, как естественный выход отсюда, денационализация и сдача шахт в аренду, в концессию».

Руководящая группа «Харьковского центра» установила регулярные сношения с белоэмигрантскими объединениями бывших шахтовладельцев и действовала по их указаниям. Достаточно сказать, что, по собственному признанию инженера С. 3. Будного, он получил нелегально и передал организации за время с 1922 по 1926 г. не менее 40 пакетов (писем) от Дворжанчика. Переписку, а также личные свидания с Дворжанчиком и другими деятелями капиталистических объединений (во время командировок за границу) имели также члены организации, ответственные работники «Донугля» – главный инженер и член правления «Донугля» Н. Н. Бояршинов и Ю. Н. Матов.

«Харьковский центр» широко развернул работу по руководству вредительством на предприятиях Донбасса. В 1926 г. «шахтинцы» создали вредительскую группу и в Москве. В нее вошли бывший акционер – директор Ирининского каменноугольного общества, занимавший пост председателя научно-технического совета каменноугольной промышленности ВСНХ, Л. Г. Рабинович, работник плановых органов Н. И. Скорутто и другие. Группа должна была объединить вредителей из числа работников наркоматов, трестов, плановых органов, имеющих отношение к управлению угольной промышленностью. Предполагалось, что она впоследствии возьмет на себя руководство вредительской работой в угольной промышленности во всесоюзном масштабе.

Между тем так называемая «концессионная тактика» вредительских организаций не оправдала возлагаемых на нее капиталистами надежд. Успешный ход социалистической реконструкции народного хозяйства, быстрое экономическое укрепление страны сделали совершенно безнадежными прежние расчеты бывших владельцев шахт и рудников, как и всей буржуазии в целом, на получение ими в порядке денационализации или концессии «своих» предприятий. И тогда контрреволюционные круги пришли к выводу о необходимости ускорения антисоветского переворота путем искусственного ухудшения экономической жизни страны. Теперь они все чаще стали возвращаться к идее военной интервенции со стороны капиталистических стран против СССР. В 1926–1927 гг. шахтинские вредители усилили подрывную деятельность. Участились случаи взрывов и затопления шахт. Вредители портили дорогостоящее оборудование, закупали за границей негодные машины. Чтобы вызвать недовольство рабочих Советской властью, занижали зарплату, нарушали советский Кодекс законов о труде, срывали железнодорожное строительство.

Многие свидетели – рабочие и честные специалисты – рассказали на предварительном следствии (а затем и на суде) о вредительских актах, совершенных обвиняемыми, их антисоветском поведении и издевательском отношении к рабочим. «Нет почти ни одной области в производстве, – говорилось в обвинительном заключении, – где бы рабочие не указывали следствию на конкретные случаи вредительства и на определенных виновников его. Уличенные этими показаниями обвиняемые были вынуждены признать свою вредительскую работу».

Десятки свидетелей характеризовали бывшего шахтовладельца и управляющего рудниками акционерного общества «Грушевский антрацит», а в 1920—23 гг. заведующего шахтой Емельяна Колодуба. Рабочий Вайлов на очной ставке с ним заявил: «Много сирот, вдов и матерей плачут от действий этого палача при царизме и при власти его соратников белогвардейцев… Пусть он скажет, как обирал рабочих и загонял их в могилу. Пусть он скажет, как нажитые эксплуатацией рабочих 30000 денег отправил в германский банк». Рабочий Федор Куропаткин рассказывал, что Колодуб до революции «всегда ходил с толстой палкой, рабочих считал за собак. Эта палка Колодуба в 1913 году ходила и по моей спине».

Некоторые из обвиняемых «шахтинцев» во времена господства белогвардейцев в Донбассе были связаны с деникинской контрразведкой. Их разоблачили рабочие-шахтеры. Это же подтвердили и арестованные бывшие сотрудники шахтинской контрразведки. Константин Клатько показал: «Контрразведку посещали и были связаны с ней специалисты с рудника Петропавловского механик-инженер Абрам Борисович Башкин, техник Калганов Николай Ефимович и инженер Николай Николаевич Березовский. Все эти лица были связаны лично с головкой контрразведки ротмистром Прудентовым и его помощниками… Эти лица, безусловно, давали сведения о лицах, сочувствующих Советской власти… Контрразведка по этим донесениям принимала меры арестов и расстрелов рабочих. Рабочие расстреливались пачками». Бывший начальник шахтинской контрразведки ротмистр Павел Прудентов также показал: «Инженер Калганов имел тесную связь с шахтинской контрразведкой, и не один раз его экипаж останавливался у подъезда, где помещалась наша контрразведка. В свои посещения контрразведки Калганов делился с нами сведениями о настроениях рабочих в Петропавловске, указывая на тех рабочих, которые выделялись среди последних или как агитаторы, или как большевистски настроенные». Прудентов подтвердил также связи с шахтинской контрразведкой Н. Н. Березовского, Емельяна и Андрея Колодубовых.

По окончании расследования 53 участника вредительской организации предали суду. Среди них оказались четыре бывших шахтовладельца. Основную массу обвиняемых составили старые инженеры и техники, занимавшие при капиталистах крупные посты.

Согласно обвинительному заключению, составленному старшим помощником Прокурора РСФСР Н. В. Крыленко и Прокурором Верховного суда СССР П. А. Красиковым, привлеченные к суду обвинялись в том, что «состояли членами вредительской контрреволюционной организации, действовавшей с 1920 по 1928 г., разновременно вступив в нее и поставив своей целью подрыв советской каменноугольной промышленности в контрреволюционных целях, для достижения чего производили:

1. Разрушение и срыв производства на местах.

2. Срыв работы организационного центра каменноугольной промышленности Донбасса – «Донуголь».

3. Срыв работы центральных органов, руководивших каменноугольной промышленностью.

Для достижения этих целей означенная контрреволюционная организация не только использовала аппараты советских учреждений, противодействуя их нормальной деятельности, но и, связавшись с пребывающими за границей и на территории СССР враждебными СССР лицами, группировками и органами, выполняла их враждебные в отношении СССР задания, передавала им сведения об экономическом состоянии каменноугольной промышленности для использования этих сведений во вред СССР и получала от заграничных контрреволюционных объединений и иных органов денежные средства для продолжения и дальнейшего развития своей контрреволюционной деятельности».

Большинство подсудимых как на предварительном, так и на судебном следствии признало свою вину. Их показания подтверждались и другими материалами расследования (технической экспертизой, свидетельскими показаниями и др.)-

Верховный суд СССР 6 июля 1928 г. после тщательного разбирательства, продолжавшегося более полутора месяцев, приговорил: 4 подсудимых – оправдать; других 4 подсудимых – к условному наказанию; 10 подсудимых – к лишению свободы сроком от 1 до 3 лет; 21 подсудимого – к лишению свободы сроком от 4 до 8 лет; троих подсудимых (Н. И. Скорутто, А. В. Детера, Д. М. Сущевского) – к 10 годам лишения свободы; И. Н. Горлецкого, Н. Н. Березовского, Г. А. Шадлуна, А. И. Казаринова, И. Н. Бояршинова, Ю. Н. Матова, С. В. Братановского, Й. К. Кржижановского, В. Я. Юсевича, С. 3. Будного, Н. А. Бояринова – к высшей мере наказания – расстрелу. Верховный суд СССР счел нужным довести до сведения Президиума ЦИК СССР, что ряд осужденных к расстрелу признали свою вину и стремились раскрыть преступную деятельность организации; что эти лица относятся к числу высококвалифицированных технических специалистов. В связи с этим суд ходатайствовал перед Президиумом ЦИК СССР о замене высшей меры наказания в отношении Березовского, Братановского, Казаринова, Матова, Шадлуна и Бояринова другой мерой наказания. Президиум ЦИК СССР согласился с ходатайством суда и заменил указанным лицам высшую меру наказания – расстрел – 10 годами лишения свободы.

Шахтинское дело послужило серьезным уроком для советского народа. Оно обсуждалось на апрельском (1928 г.) объединенном Пленуме ЦК и ЦКК Коммунистической партии. Пленум констатировал, что шахтинское дело «вскрыло новые формы и новые методы борьбы буржуазной контрреволюции против пролетарского государства, против социалистической индустриализации».

На основе материалов шахтинского дела Пленум ЦК вскрыл недостатки в хозяйственной и политической работе советских и партийных организаций Донбасса и всей страны. Эти недостатки проявились в неправильном подборе хозяйственных кадров, плохой подготовке и недостаточном выпуске советских специалистов из среды трудящихся. Пленум констатировал, что в ряде мест существует слепое доверие к буржуазным специалистам; что руководящие хозяйственные кадры мало втягивают широкие рабочие массы в дело управления промышленностью. На предприятиях нарушались советские законы о труде, правила техники безопасности и не велась надлежащая борьба с этими ненормальными явлениями.

Коммунистическая партия и Советское правительство приняли решительные меры к устранению этих недостатков. Наряду с систематическим выкорчевыванием очагов вредительства всем хозяйственным и партийным организациям было предложено принять меры к созданию благоприятных условий для работы честных и добросовестных специалистов, привлекать массы старых специалистов к активному участию в социалистическом строительстве.

Пленум ЦК ВКП(б), состоявшийся 4—12 июля 1928 г., рассмотрел допрос об улучшении подготовки кадров специалистов. В постановлении Пленума говорилось: «Шахтинское дело подчеркнуло, что при наличии преобладающей массы добросовестно работающих специалистов до сих пор, особенно среди более привилегированных в прошлом элементов этой среды, имеются прямые проводники саботажа и вредительства социалистической индустриализации, и тем самым это дело еще острее поставило перед нами проблему подготовки новых кадров красных специалистов для промышленности и транспорта». Пленум разработал и принял решение о совершенствовании методов обучения и создании кадров советских специалистов, преданных социализму.

Кулацкий террор

В течение 1922–1925 гг. кулачество, использовав возможности и условия нэпа, значительно закрепило свои позиции в советской деревне. Кулаки производили пятую часть товарного хлеба; они сосредоточили в своих руках значительную часть средств сельскохозяйственного производства (тягловую силу, инвентарь). Большинство кулаков брало в аренду землю бедняков и середняков, не имеющих средств для ее обработки, и эксплуатировало батраков. Расширяя посевы, богатея за счет эксплуатации наемного труда, кулаки держали в экономической зависимости немало бедняков и середняков. Они пытались оказывать влияние и на политическую жизнь деревни: проникали в сельские советские и кооперативные организации.

Принятые Советским правительством меры ограничения кулацких хозяйств, а затем политика социалистического наступления вызвали яростное сопротивление. Кулаки организовали саботаж хлебозаготовок 1927–1928 гг. Обладая большими запасами хлеба, они отказывались продавать его государству по ценам, определенным Советской властью. На 1 января 1928 г. дефицит товарного хлеба составил 128 миллионов пудов. В городах появились очереди за хлебом. В тяжелом положении оказалась и деревенская беднота, которой не хватало зерна до нового урожая. Нависла угроза срыва индустриализации и всего социалистического строительства в стране. Против кулаков выступили широкие народные массы; в деревнях создавались группы активистов из бедноты, которые повели борьбу с кулачеством. Советское правительство вынуждено было принять чрезвычайные меры. Была запрещена частная торговля зерном и мукой. Кулаков, отказывающихся продавать излишки хлеба государству, привлекали к уголовной ответственности по ст. 107 Уголовного кодекса – за спекуляцию – и принудительно изымали у них обнаруженный хлеб. Таким путем у кулаков было изъято 150 миллионов пудов хлеба, часть которого поступила в распоряжение крестьянской бедноты.

Советское правительство при поддержке бедняцко-середняцких масс приняло дальнейшие меры против кулачества. По закону о землепользовании и землеустройстве, принятому в 1928 г., срок допустимой аренды земли был сокращен, а сдача земли в аренду кулакам вовсе запрещена. При землеустройстве у кулаков изымалась часть земли, им отводились участки в более отдаленных местах. Вводились ограничения на продажу кулакам сложных сельскохозяйственных машин, отбирались тракторы. Налоги на кулаков резко увеличились. В отношении к ним применялось прогрессивно-подоходное обложение. Они лишались избирательных прав и изгонялись из руководящих органов кооперации.

Коммунистические и советские организации вели широкую разъяснительную и пропагандистскую работу среди бедняков и середняков за переход к коллективным формам сельского хозяйства. Осенью 1929 г. в деревнях началось массовое колхозное движение, вызвавшее новый приступ сопротивления кулаков. Кулаки пытались дискредитировать самую идею колхозов, распространяли среди экономически зависимых от них крестьян провокационные слухи о неизбежной гибели Советской власти. В деревнях явно чувствовалась «работа» агентов контрреволюционных подпольных организаций. Кулаки обращались к самым острым методам борьбы. По стране прокатилась волна террористических актов, направленных против активистов бедноты и колхозного движения, работников сельских Советов, сельских корреспондентов.

По данным судебных органов, в центральных областях РСФСР (без автономных республик) только за 9 месяцев 1929 г. кулаки организовали террористические акты против 1002 человек. Среди потерпевших было 544 служащих низовых советских органов (54,3 %); 412 общественников (41,1 %); 46 сельских корреспондентов (4,6 %). По мотивам совершения преступлений дела эти распределялись так: в связи с хлебозаготовками – 139 дел (13,9 %), в связи с другой общественной работой – 711 дел (71,3 %). За это время было совершено: поджогов—141 (14,2 %), убийств – 384 (38,7 %), ранений – 70 (7,1 %) и избиений – 396 (40 %). В составе привлеченных и осужденных за кулацкий террор было 1024 кулака (31,2 %), 1896 середняков-подкулачников (57 %), 296 бедняков <9 %) и 67 служащих (2,1 %).

В период избирательной кампании по перевыборам в сельские Советы 1928/29 г. на Северном Кавказе (по 4 округам и 5 национальным областям) зарегистрировано 136 кулацких выступлений, из которых 4 убийства, 14 покушений на убийство, 11 ранений, 38 хулиганских нападений, 19 срывов собраний, 35 поджогов.

Конкретные эпизоды, почерпнутые из материалов судебных процессов, рисуют картину ожесточенной классовой борьбы в советской деревне.

7 июня 1928 г. по дороге между селом Ивановское и деревней Половинкино Пермского округа Уральской области на берегу речки Чермез ударами топором в голову был убит секретарь Ивановской ячейки ВКП(б) А. М. Аликин. Это был преданный Советской власти работник, умевший защищать интересы бедноты и правильно направлять деятельность сельских организаций. Помимо основной работы, он являлся корреспондентом пермской газеты «Страда».

Незадолго до своей гибели А. М. Аликин опубликовал в газете обзор, в котором показал, что в районе допускается недообложение кулацких хозяйств. Он привел примеры из своего села, указал на кулаков: Трофима Иванцева, бывшего торговца, имевшего в хозяйстве двух постоянных батраков и платящего налог всего 25 рублей в год; Александра Иванцева, также торговца, имеющего постоянных батраков, платящего 59 рублей налога в год; кулака Григория Некрасова, имевшего три мельницы, нанимающего на время уборки урожая до сорока работников, но платящего налога всего 500 рублей в год…

Разоблаченные кулаки люто возненавидели А. М. Аликина. Григорий Некрасов сказал, что не пожалеет и тысячу рублей, чтобы «уничтожить этого гада».

8 день убийства к Трофиму Иванцеву пришли Александр Иван-цев и Григорий Некрасов. За выпивкой они рассуждали о том, что «Советская власть их давит», и обвинили во всем Аликина: по его настоянию их обложили крупными налогами, а у Некрасова по суду отобрали две мельницы. И они решили убить Аликина. Воспользовавшись тем, что секретарь коммунистической ячейки, как они узнали, должен был из села Ивановское пойти в деревню Половинкино, Григорий Некрасов и Трофим Иванцев, захватив топор, огородами пошли на дорогу, по которой он должен был проходить. Там они и убили А. М. Аликина.

Свидетели изобличали убийц, так как, случайно проходя по дороге, видели их в том месте, где произошло убийство.

20 августа 1928 г. Уральский областной суд приговорил Г. А. Некрасова и Т. Н. Иванцева к высшей мере наказания – расстрелу, а их соучастника Александра Иванцева – к 7 годам лишения свободы.

7 ноября 1928 г. вечером выстрелом из огнестрельного оружия через окно был ранен председатель недавно организованного колхоза в деревне Починок-Крутый, бывшего Кологривского уезда Костромской губернии, Кузьма Манин.

Покушение на жизнь активиста колхозного движения совершили Василий и Григорий Белых и Петр Парфенов, которые на протяжении ряда лет безнаказанно эксплуатировали и терроризировали бедноту и пытались сорвать мероприятия по социалистическому переустройству деревни. Василий Белых владел маслобойным заводом и эксплуатировал даже детей на своем предприятии; не брезгал он и мошенническим обирательством крестьян. Такими же способами наживался и Петр Парфенов, также владевший маслобойным заводом. Третий участник покушения, Григорий Белых, обогащался за счет постоянных хищений леса; продавал лес крестьянам на избы, бани, распиливал доски и торговал ими.

Спаивая и подкупая деревенских советских работников, эти кулаки долгое время не подвергались никаким ограничениям и по официальным данным сельского Совета числились «трудовыми» крестьянами. Они пользовались и избирательными правами. Односельчане не решались ссориться с ними. Василий Белых неоднократно избивал бедняков. Григорий Белых брал на себя роль «вышибалы» и выгонял с собрания бедняков, когда они пытались критиковать богатеев.

События 1927–1928 гг. резко обострили обстановку в этой глухой деревне. Бедняк-активист Кузьма Манин энергично стал работать над созданием колхоза, в который записалась группа бедняков и середняков. Манин стал и сельским корреспондентом газеты «Крестьянская правда». По его газетным заметкам кулаки Белых были лишены избирательных прав.

Василий Белых грозил:

– Всех колхозников перебьем, а первого – Кузьму Манина! Григорий Белых вторил:

– Сто рублей и корову в сто тридцать рублей дам тому, кто убьет Кузьму. Колхозу все равно жить не дадим!

А Петр Парфенов собирал у себя кулаков и обсуждал с ними, как помешать организации колхоза.

29 марта 1929 г. Костромской губернский суд, признав виновными в убийстве Манина кулаков Василия и Григория Белых, а также Петра Парфенова, приговорил их к высшей мере наказания – расстрелу.

19 декабря 1928 г. вечером на улице села Красная Дубровка Пензенского округа ударами топора в голову убили председателя сельского Совета Якова Кузьмича Синева.

Следственные органы вскоре обнаружили убийц, которыми оказались самые богатые люди села – Иван Николаевич и Михаил Петрович Неволины. У Ивана Неволина при обыске был обнаружен топор, которым убили Синева, и полушубок с замытыми следами крови.

Иван Неволин владел богатствами, нажитыми его покойным отцом: многими постройками, двухконной молотилкой, мельницей, просорушкой, маслобойкой, имел пять коров, несколько лошадей. Мельница и другие предприятия давали ему возможность ссужать бедноте хлеб за отработку и под проценты. Михаил Неволин также владел маслобойкой и половиной мельницы.

Эти кулаки имели повсюду «своих людей» и оказывали влияние на все деревенские дела. Иван Неволин со всего своего имущества в 1927 г. платил всего 150 рублей налога в год!

Когда осенью 1927 г. председателем сельского Совета избрали Я. К. Синева, влиянию Неволиных в селе пришел конец. Весною 1928 г. Синев потребовал сдачи хлебных излишков с хозяйства Ивана Неволина и вынудил его вывезти на ссыпной пункт 1,5 тонны хлеба. А во время нового обложения вместо прошлогодних 150 рублей у того потребовали около тысячи рублей. Значительно увеличили и обложение хозяйства Михаила Неволина. Они уплатили новый налог, но ненависть к честному советскому работнику росла. Иван Неволин, встретив жену Синева, заявил ей:

– Либо мне, либо твоему мужу, а в тюрьме сидеть… 19 декабря Иван и Михаил Неволины покончили с Синевым. Они сознались в убийстве. Пензенский окружной суд 24 марта 1929 г. приговорил кулаков к высшей мере наказания.

15 марта 1929 г. в селе Изюль, Тулупского округа, выстрелом из огнестрельного оружия был убит председатель сельского Совета кандидат в члены ВКП(б) Федосий Иванович Суранов, проводивший в это время собрание бедноты по вопросу о налоговом обложении зажиточных крестьян.

Ф. И. Суранов пользовался большим уважением и доверием бедняков села и четвертый год подряд, несмотря на молодость, избирался председателем сельского Совета. Он был организатором комсомольской ячейки и вел непримиримую борьбу с кулачеством. По его инициативе был предпринят обмер земли в селе и выявлена утайка кулаками большого количества земли, скрытого от обложения.

Непосредственными исполнителями террористического акта против Ф. И. Суранова оказались известные в селе пьяницы и самогонщики Николай Середа, Николай Одинцов и Иннокентий Серышев. Признав свое участие в убийстве, они показали, что действовали по наущению кулаков Антона Петрусева и Осипа Соболева. Антон Петрусев, кулак, укрывавший излишки хлеба от сдачи государству, действительно, еще в январе на собрании угрожал Суранову расправой.

Тулупский окружной суд 31 марта 1929 г. приговорил участников убийства и их вдохновителей к строгому наказанию.

В сентябре 1928 г. более сотни бедняков и середняков села Удельные Уты Вьюнической волости Брянского округа решили организовать колхоз. Когда они закончили предварительную работу, в село прибыл землемер, который должен был обмерить и определить границы колхозной земли.

И тогда, 1 ноября, в селе разыгрались события…

С утра толпа женщин и детей, вооружившись палками, ухватами, кольями, кочергами, запрудила улицу.

Слышались выкрики:

– Бей колхозников и землемера!

Одна часть толпы разбросала костер, на котором колхозники клеймили землеустроительные столбы, другая опрокинула подводу, на которой перевозили заготовленные клейменные столбы, и порубила их, третья группа женщин бросилась к землемеру, окружила его. С трудом землемеру удалось вырваться и убежать. Толпа сорвала выдел земли колхозу.

Инициатива враждебной антиколхозной демонстрации принадлежала местным кулакам. Они давно уже вели агитацию против колхозного движения, говорили крестьянам:

– Если организуется колхоз, у нас всех отберут лучшие земли…

– К весне придет конец Советской власти… Когда Советской власти придет конец, будет крышка не только всем коммунистам, но и всем колхозникам, всех до единого уничтожат…

Кулаки угрожали сжечь избы тех, кто запишется в колхоз. В качестве участников демонстрации кулаки избрали наиболее темную и отсталую часть женского населения. На тайных кулацких совещаниях они говорили:

– Надо выступить всем женщинам и детям. Которые выйдут, тем ничего не будет, все село судить не будут, если даже и убыот землемера.

В день демонстрации агенты кулаков вызывали женщин из каждой избы на улицу:

– Эй, бабы! Землемер идет отбирать землю. Выходите гнать землемера и колхозников!

Зачинщиками и организаторами демонстрации были кулаки – братья Кузьма и Егор Кизиковы, владельцы паровой мельницы. В их доме происходили тайные совещания организаторов демонстрации.

По приговору Брянского губернского суда от 13 апреля 1929 г. Кизиковы и некоторые другие зачинщики демонстрации были осуждены на 6, 8 и 10 лет лишения свободы, а несколько непосредственных участников беспорядков – женщин – были осуждены на 3 месяца принудительных работ без лишения свободы.

Аналогичные события и акты кулацкого террора происходили и в деревнях национальных районов и республик. Здесь были лишь некоторые различия, связанные с национальными особенностями.

26—27 июня 1928 г. в трех удмуртских деревнях – Лудорвае, Юськи и Лудзи Ижевского района Вотской области – с ведома и при участии некоторых членов сельского Совета «по решению общества» были публично выпороты розгами («вичками») крестьяне – бедняки и середняки.

Один за другим, по очереди, полусогнувшись, подходили крестьяне и покорно принимали избиения розгами. С утра и до вечера в эти дни у школы перед сходом крестьян продолжались дикие сцены порки взрослых людей, не исключая женщин. Руководители этой экзекуции разослали сельских исполнителей по избам, чтобы заставить крестьян явиться на сход; выставили специальные дозоры у околиц, чтобы не допустить ухода крестьян из деревень; задерживали уклоняющихся от порки, волокли их «на сход», где публично пороли заранее приготовленными черемуховыми прутьями. Никто не смел сопротивляться, а кто прятался, тому отсчитывали двойную порцию розог. Многих крестьян пороли по нескольку раз: сперва якобы за изгороди, чтобы они в будущем всегда были исправны, затем за то, что добровольно на сход не явились, а потом за то, что «спорили», не желая подписывать «приговора» о «добровольной» порке.

Каждый крестьянин, приведенный «на сход», должен был подписать этот «приговор». Так было «собрано» 176 подписей, по числу домохозяев Лудорвая, из них 111 неграмотных, за которых будто бы по их просьбе подписывался член сельского Совета Григорий Иванов.

Вопиющее беззаконие в Лудорвае вызвало гневное возмущение общественности. Началось расследование. Лудорвайское дело оказалось кулацкой расправой над беднотой, пытавшейся бороться против кулацкого засилья в деревне.

Зачинщиками и руководителями порки крестьян оказались лудорвайские кулаки и их ставленники в сельском Совете: Еремей Бегишев, Трофим Мемятов, Тычкин, Николай Сергеев, Матвей Ермолаев, Михайлов и другие. Из 10 привлеченных к ответственности были 4 кулака, 5 кулацких ставленников и 1 бедняк – член Юськинского сельсовета Токарев, который из страха перед кулаками также подписал «приговор» о порке. Шесть человек из десяти обвиняемых состояли членами сельского Совета.

Подсудимые на суде пытались оправдаться ссылкой на древний удмуртский обычай о пряслах, за неисправность которых якобы и назначена была порка.

– Озьмы гурт выраз (так велело общество), – говорили подсудимые.

Но Вотский областной суд, разбиравший это дело, записал в своем приговоре – не «озьмы гурт выраз», а «озьмы кулак выраз» (так кулак велел).

Выяснилось, что только у трех из всех избитых крестьян изгороди не были исправны. Так называемый «обычай» был лишь ширмой, за которой скрывалась кулацкая расправа над бедняками.

В Лудорвае, как и до революции, в первые годы Советской власти господствовали кулаки. Около пятидесяти лет здесь не проводился передел земли, и дореволюционный, выгодный зажиточным порядок крестьянского землепользования сохранялся все время в силе. Кулаки владели большими и лучшими участками земли в деревне, всячески охраняли эти привилегии и жестоко подавляли недовольство бедноты.

В 1918 г., при колчаковщине, лудорвайские кулаки расстреляли председателя сельского комитета бедноты и его 12-летнего сына. В 1919 г. они замучили (отрезали уши и переломали ноги), а потом расстреляли председателя сельского Совета Константина Соколова. В 1921–1922 гг., во время голода, здесь убили трех коммунистов, которые выявляли излишки хлеба и картофеля у кулаков, чтобы помочь умирающим от голода беднякам.

Разбогатевшие за годы новой экономической политики лудорвайские кулаки закабаляли бедняков и, при попустительстве районных властей, не замечавших кулацких происков, захватили руководство во всех сельских организациях.

В последнее время, однако, в глухую, отсталую удмуртскую деревню все чаще проникали советские идеи, и бедняки, чутко отзываясь на них, выражали недовольство кулацким верховодством. В 1924 г. бедняки потребовали передела земли. Когда в 1925 г. в деревню прибыл землемер для землеустройства, кулаки с топорами вышли на межи, сорвали его работу. Сорвали они в 1928 г. и выдел земли организованному группой бедняков «Ново-крестьянскому поселковому товариществу».

Кулаки вели борьбу против постановления Советского правительства о самообложении крестьянских хозяйств, против классового обложения сельхозналогом (в Лудорвае бедняцко-середняцкие хозяйства были переобложены, а кулацкие – недообложены). Особенно они противодействовали хлебозаготовкам. Лудорвайская порка и возникла в связи с хлебозаготовками.

За несколько дней до событий по инициативе учителя Шутова и деревенского активиста из бедняков Ульяна Маратканова в школе состоялось собрание бедняков. Они сошлись ночью, тайно, так как боялись, как бы кулаки не узнали, кто именно присутствовал на собрании, где обсуждался вопрос о выполнении плана хлебосдачи. Бедняки на собрании указали, у кого из кулаков имеются излишки хлеба и сколько каждый из них может сдать государству. 24 июня кулаков Бегишева, Тычкина, Мемятова. Михайлова и Сергеева обязали сдать 10 тоны хлеба государству. 26 июня они приступили к сдаче хлеба. И в тот же день началась порка бедноты. Бегишев, Тычкин, Сергеев, Мемятов и Михайлов были зачинщиками. Они руководили созванным сходом и всем происходящим на нем. Если кого-либо из бедняков били недостаточно жестоко, член сельского Совета кулак Николай Сергеев показывал личным примером, как нужно бить, а вдохновители избиения, кулаки Еремей Бегишев и Трофим Мемятов, выкрикивали:

– Всыпь ему за обложение!

– Не забудь за товарищество!

– Пусть помнит, как наш хлеб заготовлять!

Кулак Тычкин отвез на сдаточный пункт хлеб в количестве, назначенном бедняками, и на обратном пути на том же возу привез прутья для порки бедняков.

Руководители порки послали сельских исполнителей за активистом Ульяном Мараткановым, участвовавшим ранее в собрании бедноты. Тот спрятался в крапиве. На следующий день, 27 июня, Маратканова выволокли из крапивы, жестоко выпороли «на сходе» и под угрозой вторичной порки заставили принести прутья для избиения других бедняков.

Зачинщики порки не забыли выпороть и Алексея Соколова – сына расстрелянного кулаками в 1919 г. председателя сельского Совета.

Активные участники порки крестьян в декабре 1928 г. были строго наказаны по приговору Вотского областного суда.

4 июля 1929 г. в селении Милонфан Лебединской волости (неподалеку от г. Фрунзе), в Киргизии, был созван сход дехкан (крестьян) у главного арыка. Обсуждался вопрос о якобы плохом ремонте арыка. На сход были принудительно доставлены местный советский активист Боллод, член сельского Совета Метило и еще несколько бедняков. Всех приведенных тут же на сходе публично выпороли кнутом, а затем бросили в арык, наполненный водой до 1,5 метра глубины.

Потерпевший Боллод, с трудом выбравшийся из арыка, вскоре явился в г. Фрунзе к прокурору и рассказал о происшедшем. Началось расследование, а затем состоялся суд над виновниками этого преступления.

Судебный процесс в Главном суде Киргизии вскрыл, что зачинщиком порки являлся местный богатей Желяз Вудунян и его сообщники-кулаки, которые таким путем пытались сохранить господствующее положение в селении и дореволюционные способы эксплуатации бедняков. Желяз Вудунян до революции был управляющим, а затем и компаньоном богатого бая Сусуза Матинью, владевшего многими торговыми предприятиями в Пишпеке (ныне г. Фрунзе). После революции, лишившей Матинью и Вудуняна их владений, они занимались в Пишпеке спекуляцией, особенно расцветшей в годы нэпа. В конце концов их проделки были раскрыты, «предприятия» закрыты, и в 1928 г. Вудунян переселился в селение Милонфан. Предприимчивый делец организовал здесь сельскохозяйственную лжеартель, в которую входили его родственники и друзья, и пышно назвал ее «Красная нива». Постепенно, не занимая никаких официальных постов, будучи лишь заместителем муллы, Вудунян «завоевал» высокое положение в селении. Он даже содержал за свой счет председателя и секретаря сельского Совета. В найденных при расследовании документах были обнаружены регулярные записи Вудуняна о том, что он выплачивал «в дополнение к зарплате» этим должностным лицам «дотации», равные размерам получаемой ими зарплаты от государства. Таким образом, Вудунян получил возможность влиять и на сельский Совет.

Советские законы уничтожили существовавшую до революции эксплуатацию бедноты богатеями, владевшими источниками искусственного орошения полей, водоснабжением. Советская власть передала это дело в ведение специальных должностных лиц. Однако местные богатеи «по обычаю» не выпускали из своих рук этого важнейшего жизненного производственного нерва местного крестьянского хозяйства. Он был для них источником наживы. В это-то дело и включился Желяз Вудунян. Опираясь на феодальный «обычай», при поддержке кулаков селения Вудунян захватил в свои руки ремонт арыков. Он по старым дореволюционным порядкам «облагал» население поборами за «уборку и ремонт арыка». Собранные деньги поступали непосредственно к нему, он нанимал рабочих, привлекал население к бесплатной работе и т. п. Никакой отчетности в израсходовании денег он не вел и основную часть средств присваивал. Кроме «налога» Вудунян брал с лиц, которые отказывались его платить, еще и «штрафы». Особенно тяжелой эксплуатации подвергались бедняки-дунгане, недавно переселившиеся в Милонфан. Советское правительство освободило их от всех налогов, а Вудунян взыскивал с них незаконные поборы.

Весною 1929 г. бедняк-дунганин Боллод выступил против незаконных поборов на очистку арыка. Его поддержали бедняки, и было принято решение производить эти работы самим водопользователям без оплаты «сборов». Эта мера опрокидывала систему эксплуатации бедноты на водоснабжении, которая была выработана феодально-байскими элементами.

И тогда Вудунян объявил, что те дворы, которые не уплатят установленный им «сбор», воды не получат. И эту угрозу он осуществлял. Мало того, он стал налагать и «штрафы» на тех бедняков, которые самостоятельно производили очистку арыка без оплаты «сборов». Мотивировал он наложение «штрафов» якобы некачественностью их работы. «Штрафы» начислялись от 20 до 110 рублей со двора. В первую очередь такому «штрафу» подвергли Боллода, который был инициатором нового порядка ремонта арыка.

Наконец Вудунян и другие кулаки самовольно созвали сход, на котором и была учинена по феодально-байскому «обычаю» порка бедняков, не желавших платить незаконные поборы.

Главный суд Киргизии, рассматривавший это дело, в приговоре отметил: «Принимая во внимание… отношение Вудуняна к населению, и в частности к бедноте, и принимая во внимание, что избиты и брошены были в арык исключительно беднота, и притом же Боллод является активным общественником, а Метило – членом сельсовета, а также принимая во внимание, что штраф был наложен исключительно на бедняков… нельзя эти действия рассматривать как общеуголовное преступление… эти действия являются террористическим актом против бедняков и дунганской общественности».

Суд приговорил Желяза Вудуняна и его сына Нухеза Вудуняна (принимавшего активное участие в избиении бедноты) к 10 годам лишения свободы, а остальных троих сообщников Вудуняна – к 4 годам лишения свободы.

Автору этих строк довелось лично расследовать дела о кулацком терроре против советских людей. Поэтому представляется не лишним заключить изложение этого раздела книги воспоминаниями о расследовании автором дела об убийстве Евгения Короля – секретаря сельского Совета села Головчинцы Жмеринско-го района Винницкой области, на Украине.

Приступил я к расследованию этого дела примерно 20 июля 1928 г., когда первоначальные следственные действия были уже проведены, а труп захоронен. У работников уголовного розыска, выезжавших на место происшествия, никаких данных о виновниках убийства не было. Милиция задержала несколько парней, которые в вечер убийства поздно гуляли в селе.

Настойчиво допрашивал я сельских парней и девушек. С трудом наконец выяснил, что позже других гулял в селе Иван Дацько. Он показал, что слышал слабый выстрел и видел проходящих мимо председателя сельсовета с Любарским.

– Сколько вы слышали выстрелов? – допытывался я.

– Так я ж говорю – один слабенький выстрел. А еще с вечера мы на дубках слышали ружейный выстрел, будто возле лавки кооперации. А больше выстрелов не было…

Сторож кооперации, старый Панас, рассказывал:

– Хто стреляв коло кооперации? Да то шуткувал наш староста. Стрелял по цели на лету. А затем с Василием Любарским они пошли в лавку и там сидели… Потом еще до них пришли учитель и Михайло Иванович… Правда, ничего плохого не скажу, и мне чарочку поднесли… Потом вышли вчетвером и пошли. Было тихо… Может, я немного заснул… только услыхал треск…

– Кто такой Михаил Иванович?

– Михайло Иванович Ковальчук… (Это был заместитель председателя Винницкого окружного исполнительного комитета – выдвиженец из крестьян села Головчинцы.) А староста – председатель сельсовета Григорий Ковальчук.

Хозяйка квартиры, в которой жил Король, показывала:

– Вечером Евгений пришел домой, постоял около ворот… Еще тогда проходили по улице наш председатель с Любарским… Потом я слышу выстрел около лавки кооперации. Евгений засмеялся и сказал, что «наверно, опять балуются возле кооперации», и пошел в хату… Скоро я заснула. В ночи проснулась, мени показалось, будто окно у нас выбито, – стукнуло… Я прислушалась… тихо. Я была одна в доме, боялась выйти на улицу и только утром узнала, что убили через окно Евгения…

Вот она, хата, место происшествия. Вот окно, через которое убили Евгения Короля во время сна. Есть следы выстрела в окно. Но эти немые свидетели молчат.

На следующий день по моему вызову в село прибыл судебный медик. При первом осмотре трупа не извлекли пулю, не было выяснено, каким именно оружием убит Евгений Король. Теперь пришлось вырыть труп. Судебный медик извлек застрявшую в позвонках пулю. «Очевидно, стреляли из револьвера «наган». Впрочем, на стенках пули очень резкие следы, будто она прошла через тесный канал ствола… Наверное, не фабричная, а самодельная пуля… Может пригодиться… Вот если бы найти револьвер и сравнить», – думал я.

Вскоре я узнал, что Евгений Король был сельским корреспондентом. Надо было собрать все написанное им, с тем чтобы определить, о ком он писал, против кого направлялась его корреспонденция. Я побывал на квартире, где он жил; у его родителей, собрал все его бумаги. Затребовал корреспонденции из редакции окружной газеты «Червонный край». Заметок оказалось много. Евгений писал красными чернилами, острыми буквами. Небольшие резкие заметки критиковали деятельность сельских организаций и их руководителей.

Но вот клеенчатая черная общая тетрадь. Без всякого заголовка Евгений написал в ней несколько страниц:

«Всю власть в селе захватили кулаки и их прихлебатели. Беднота по старой привычке выбирает в организации села на руководящие должности людей из более богатой части населения. Кулаки, получив полномочия, на каждом шагу обманывают ту самую бедняцкую массу, которая их избрала.

Везде: и в сельсовете, и в кооперации – руководят кулаки. Они поставили своего председателя сельсовета, которому и черт не брат, он в селе – царь, все его должны бояться!» Далее автор с горечью заметил: «Когда вы начинаете работать в общественной организации села, и вам предлагают примкнуть к их методам и практике работы, если вы, честный человек, от этого отказываетесь, верхушка начинает против вас враждебные действия: применяет клевету, стараясь снять с должности, угрожает силою убрать с дороги…»

Что означают эти записи? О каком селе в них говорится? Горькие записи как бы обобщают отдельные заметки Евгения Короля о ненормальностях в родном селе. Как он пришел к такому обобщению? Почему пишет об угрозе, нависшей над честным человеком, несогласным с кулацкой верхушкой? Не здесь ли лежит путь к раскрытию тайны убийства Евгения Короля?

Так создавалась следственная версия.

Следственная версия иногда появляется как искрометная игра воображения следователя; искорка, которая как бы вырывается из цепи установленных им фактов расследования и на мгновение освещает, показывает возможный путь к установлению истины.

Но истина – правда, освещенная со всех сторон не искоркой, а ровно горящим огоньком, он непрерывен; составляющие истину факты сплетены между собой, вытекают один из другого, ни одно звено не выпадает…

Версия становится истиной только тогда, когда пройдет испытание проверкой, когда факты подтверждают ее с такой ясностью и определенностью, что она становится единственно возможной, истинной версией.

Версия о классовой подоплеке убийства покоилась на интуитивном чувстве, навеянном записями Евгения Короля. Надо было еще убедиться в том, что Евгений Король дал правильную картину состояния села Головчинцы. Надо установить, кто конкретно убил Евгения. Вопросы возникали один за другим, они будили мысль, энергию…

На следующий день я выехал в районный центр и зашел к секретарю районного комитета партии Папкову. Рассказал ему о возможной классовой подоплеке убийства, советовался с ним, каким путем можно проверить записи Евгения Короля.

Папков быстро схватил самую сущность дела.

– Кулацкое засилье… Кулацкая расправа с селькором…

Не теряя времени, он организовал комиссию для обследования деятельности всех сельских организаций села Головчинцы и торопил вызванных им лиц:

– Сегодня же, сейчас же выезжайте…

Головчинцы – обыкновенное село, каких много на Правобережье Украины.

До революции здесь господствовал помещик-немец Дербикандер. Он имел больше земли, чем все крестьяне села, вместе взятые. В селе было много батраков, безземельных, немного середняков и кучка зажиточных богатых крестьян, связанных с помещичьим имением.

После революции от помещичьего имения не осталось и следа: крестьяне разобрали его «по кускам». Они поделили и землю по душам. Если до революции крестьяне владели всего 900 гектарами земли, то после раздела помещичьей земли они имели уже 2022 гектара. Батраков и безземельных вскоре не стало, село, как говорили тогда, осереднячилось.

В первые годы революции и гражданской войны селом заправляли кулак Тимофей Свистун, лавочник Кузьма Дацюк, бывший волостной старшина Трофим Козуля. Последний организовал кулацкий отряд и захватил несколько сел в окружности. Кулаки образовали здесь так называемую «Головчинскую республику» с «президентом» Трофимом Козулей во главе. Эта «республика» пыталась вести «самостоятельную политику», отказывалась подчиняться Советской власти, выполнять продовольственную разверстку, не пропускала через «свою территорию» войска.

Во время советско-польской войны, когда белопольские войска захватили эти места и возвратились представители помещика Дербикандера, крестьяне восстали против них. Белополяки сожгли село. Потом возвратились советские войска, вновь установилась Советская власть. Кулацкий отряд Трофима Козули выродился в бандитскую шайку, которая нападала на советские организации, а то и просто грабила проезжающих и проходящих по дороге. Вскоре банду ликвидировали, «самостийная республика» прекратила свое существование, ее «президент» бежал, а остальные участники банды после амнистии возвратились в село.

В первые годы новой экономической политики кулаки и зажиточные середняки села, имевшие лошадей, машины, посевной материал, успешно стали заниматься хозяйством и увеличивать его доходность. Бывшие батраки и бедняки также вгрызались в хозяйство, но они не имели средств для успешного его ведения. Государство в то время не могло оказать им достаточной помощи. Многие бедняки и середняки вынуждены были идти на поклон к богатым, сдавали им землю в аренду, а то и незаконно продавали.

Вот почему те же самые, что и прежде, Тимофей Свистун, лавочник Кузьма Дацюк и новые кулаки, народившиеся в годы нэпа, продолжали играть главную роль в селе и теперь.

Во главе потребительской кооперации стоял Василий Любарский – представитель нового кулачества. В прошлом он состоял в банде. С жадностью захватывал он один кусок земли за другим, тайно арендовал землю бедняков и вскоре стал одним из самых богатых крестьян села. Хотя среди пайщиков кооперации было 50 процентов бедняков и только 9 процентов зажиточных крестьян, в правление бедняков не избрали. Председателем стал Василий Любарский, а его заместителем – Тимофей Свистун, который совмещал эту работу с должностью церковного старосты.

Во главе садово-огородного товарищества воцарился кулак Аким Максимов. В сельском Совете, состоящем из двадцати двух членов, оказалось только три бедняка. Председателем сельского Совета был кулацкий подпевала Григорий Ковальчук. Таким образом, записи Евгения Короля о кулацком засилье в селе были правильны.

Во время расследования дела в село вернулся местный молодой человек, Андрей Куценко, отбывший военную службу на территориальных сборах в районном центре. В первый же день он пришел ко мне. Смуглый, загорелый, по-военному подтянутый. Говорил волнуясь, торопливо:

– Я хочу рассказать вам, товарищ следователь, о Жене Короле. Я его товарищ… Я знаю, кто его убил… Я уверен: его убил председатель сельсовета Ковальчук!

Об Андрее Куценко как близком друге убитого я уже знал и ждал его возвращения в село. Но такой встречи не предвидел.

– Спокойнее, Андрей… Расскажите не торопясь…

Евгения Короля хорошо знали в селе. Отец его из местных бедняков, в годы гражданской войны выехал в Одессу, работал там на заводе и вернулся с семьей в село в 1921 г. Спустя пять лет семнадцатилетний Евгений начал работать в канцелярии сельсовета. В 1927 г. его послали в Винницу на курсы секретарей сельских Советов, где он познакомился с основами политики партии и советского строительства на селе. А когда, окончив курсы, вернулся в село, его избрали секретарем сельского Совета. Со всей энергией нерастраченных сил молодости, с увлечением он окунулся в общественную жизнь села, стал преданным и верным Советской власти работником.

За восемь верст ходил он в соседнее село, чтобы присутствовать на собраниях комсомольской ячейки, подал заявление о приеме его в комсомол. Мечтал создать комсомольскую ячейку в своем селе, собирал инициативную группу молодежи. Стал сельским корреспондентом окружной газеты «Червонный край».

Евгений видел, как далека работа сельских организаций родного села от того, чему его учили на курсах. Он горел желанием исправить недостатки.

Началось с малого. Кооперация выдавала пайщикам в ссуду муку. Председатель кооперации Любарский требовал от бедняков, желавших получить ссуду, представления засвидетельствованных сельским Советом поручительств от состоятельных лиц. А председатель сельсовета Ковальчук приказал взыскивать за такое засвидетельствование от бедняков гербовый сбор. Напрасно Евгений возражал против этой кулацкой затеи, пытался объяснить ее незаконность, Ковальчук осадил его:

– Ты еще молодой нас учить. Делай, как тебе говорят…

Евгений наблюдал, как бедняки, приходившие в сельский Совет по своим делам, приносили «магарыч» председателю, как кулацкие заправилы превратили лавку кооперации в трактир. Однажды он зашел в лавку, потребовал книгу жалоб и записал в ней резко и хлестко:

«Кооперация – не шинок!»

В окружной газете появились его первые селькоровские заметки о жизни села Головчинцы. И хотя свои селькоровские заметки, бичующие непорядки на селе, подписывал псевдонимом Зрячий, все, против кого они были направлены, догадывались, кто их автор. Нередко для расследования селькоровских заметок наезжали в село милиционеры из района. Иногда они проводили обыски во дворах кулаков, находили хлеб, закопанный в ямах.

Взаимоотношения между Евгением и кулацкими руководителями села все более ухудшались. Наконец после одного из инцидентов председатель сельского Совета Григорий Ковальчук ожесточенно бросил Евгению:

– Помни, Женька! Если не ты, так твоя семья запомнит! Ты от моих рук не уйдешь!

Это была реальная угроза. Тревожное письмо послал Евгений своему другу. А Андрей, воспользовавшись состоявшимся в территориальном полку собранием, на котором отчитывался председатель районного исполнительного комитета Александр Палыка, выступил и заявил о кулацком засилье в Головчинцах, о борьбе Евгения Короля, об угрозах Ковальчука. Палыка обещал принять меры.

Я рассматривал теперь сохранившуюся переписку. Евгений, узнав о выступлении в полку, писал своему другу Андрею:

«Это сделал ты, и никто другой. Честь и слава террармейцу, который так открыто и смело вскрывает недостатки советского строительства на селе. Если это сделал ты, так у меня не хватает слов для похвалы. Ты – герой в борьбе за строительство новой, социалистической жизни…»

Андрей ответил:

«Ты спрашиваешь, кто это выступил о состоянии нашего села? Это действительно я. Все те безобразия, о которых мы говорили с тобою, тлели внутри меня, жгли меня, и когда я высказался, то мне легче стало. Товарищи говорили, что я буду отвечать за такие слова, но я сказал: хорошо, буду отвечать!»

Продолжая поиски материалов, я пересмотрел в районной милиции папку бумаг о преступлениях в селе Головчинцах за последние месяцы. И наткнулся на короткое заявление, написанное уже хорошо знакомым мне острым, режущим почерком:

«Заявляю, что в случае, если меня когда бы то ни было убьют в нашем селе, то виновником моей смерти будет председатель сельсовета Григорий Ковальчук. Я мешаю ему и его компании проводить кулацкую политику в селе. Он прямо грозил убить меня, устранить со своего пути».

Это было свидетельство самого Евгения Короля, как бы вставшего живым, чтобы изобличить своего убийцу…

Как следователь я знал, что надо делать. Но был один пункт, который я должен был согласовать, – вопрос об ответственности должностных лиц района и округа. И я выехал в Винницу для доклада прокурору.

Исполнявший тогда обязанности окружного прокурора Деревянко в прошлом был горняком, на лице его и шее еще сохранились следы работы в шахтах – въевшиеся в кожу осколки угля. Простой, может быть недостаточно образованный, он нутром, классовым сознанием рабочего человека разбирался в сложных вопросах, был мудр и прост в решениях. Выслушав доклад, просмотрев материалы дела, он согласился с моими предложениями и пошел вместе со мною в окружной исполнительный комитет.

Председатель окружного исполнительного комитета Чабай внимательно выслушал мой доклад. Но когда я заявил о необходимости ареста и привлечения к ответственности не только сельских работников, но также и Михаила Ковальчука, он перебил меня:

– Моего заместителя? Понимаете ли вы всю ответственность вашего предложения?

– Да, понимаю, – ответил я.

– Мы обсудим, – сказал он после некоторого раздумья.

В тот же день меня снова вызвали к председателю окрисполкома.

Чабай встал из-за стола и сказал:

– Мы обсудили и согласны с вашим предложением. Мы верим вам. Помните об ответственности, которая лежит на вас и на нас! Вы должны показать, каким образом кулаки сумели пробраться к руководству советскими организациями села. Мы поможем вам. Свяжемся с Харьковом и согласуем с правительством вопрос об отстранении Ковальчука от должности… и тогда вы сможете его арестовать. Через несколько дней мы сообщим вам…

Я возвратился в Головчинцы, полный решимости выполнить намеченный мною оперативный план следствия.

В первый же день я арестовал председателя сельсовета Григория Ковальчука, председателя потребительского общества Василия Любарского, учителя Ивана Сороку, нескольких кулаков.

Прошло несколько дней. Сообщений из Винницы не было. На пятый день я в сопровождении милиционеров отправился к Михаилу Ивановичу Ковальчуку.

– А, товарищ следователь, пожалуйста, пожалуйста, садитесь, – сказал он, встретив меня, как знакомого… Но я прервал его:

– Я буду производить у вас обыск…

– Что? Разве вы имеете право на это? Вы, наверное, забыли, что я заместитель председателя окрисполкома? Где разрешение на обыск?

Я присел к столу и чернильным карандашом на чистом листе бумаги написал постановление о производстве обыска у гражданина Михаила Ковальчука.

– Вот постановление об обыске, – сказал я, вручая Ковальчуку бумагу.

– Вы будете отвечать! – воскликнул он.

Но я уже в присутствии понятых и милиционеров начал обыск.

В одном из ящиков стола я нашел два заявления, подписанных группой крестьян села на имя районного исполнительного комитета. Крестьяне писали, что Михаил Ковальчук в прошлом был экономом у помещика Дербикандера, а в годы гражданской войны участвовал в кулацкой банде Трофима Козули. Что, скрываясь под личиной лояльного, старательного крестьянина, он проник на работу в сельские и волостные организации и его выдвинули на ответственный пост заместителя председателя окружного исполкома, что он поддерживает местное кулачество.

Эти подлинные заявления крестьян, написанные ими для разоблачения Ковальчука, попали в руки самого Ковальчука. Их передал ему во время одной из совместных выпивок член президиума районного исполнительного комитета Иосиф Кершковский.

Наблюдая за тем, как я читал найденные заявления, Михаил Ковальчук побледнел.

– Пойдемте с нами, – сказал я ему.

Теперь он уже не требовал, а только просил:

– Не надо пешком, люди в селе увидят… Поедем, я запрягу лошадей…

Когда Михаила Ковальчука вели в сельский Совет, все село высыпало на улицу.

На следующий день прибыла комиссия Винницкого окружного комитета партии и исполнительного комитета. Председатель комиссии вручил мне документ – постановление Президиума Всеукраинского Центрального Исполнительного Комитета об отстранении Михаила Ковальчука от должности и предании его суду.

Комиссия созвала сход крестьян села. Представители комиссии – опытные партийные работники – призвали бедноту к активному обсуждению деятельности сельских организаций.

На этом сходе я увидел подлинное лицо хозяев села – бедноты, освобожденной от кулацкого засилья. Люди, которые раньше молчали, теперь горячо выступали, обличая кулаков и их покровителей. Крестьяне говорили теперь о преступлениях, о терроре кулацких заправил села. И все они отмечали, что особым цинизмом, наглостью отличался председатель сельского Совета Григорий Ковальчук, унаследовавший нравы бывших царских старост. Люто ненавидел он бедняков – членов организации незаможных селян. Когда они заходили по своим делам в сельсовет, он оскорблял, выгонял из помещения, а иных просто выталкивал в шею. Ежедневно пьяный, с ружьем ходил по саду, буйствовал, избивал людей.

Вечером в день убийства Григорий Ковальчук вместе с Василием Любарским возле лавки кооперации забавлялись стрельбой «по шапкам», а затем выпивали в лавке, куда пришли также Михаил Ковальчук и Иван Сорока.

А в это время Евгений Король стоял у ворот своей хаты, неподалеку от лавки кооперации, и наблюдал, как «начальство забавлялось». В одной из своих селькоровских заметок Евгений уже описывал подобные «забавы» Ковальчука и Любарского.

Навеселе «начальники» возвращались из лавки кооперации. Их путь лежал мимо хаты, в которой жил Евгений. В его окне светил огонек. Понятно, какие ассоциации у пьяной компании вызвал этот огонек: «Опять пишет!»

Нашлись свидетели, рассказывающие, что Григорий Ковальчук имел револьвер «наган» и сам мастерил к нему самодельные патроны. Незадолго до окончания расследования и селе, неподалеку от места, где жил Ковальчук, был найден револьвер. Согласно заключению Одесского института научно-судебной экспертизы выстрелом именно из этого револьвера был убит Евгений Король. Его убили Григорий Ковальчук и Василий Любарский.

Вскоре я закончил расследование. Помимо непосредственных исполнителей террористического акта – Григория Ковальчука и Василия Любарского – к уголовной ответственности были привлечены должностные лица, не принявшие мер борьбы с кулацким засильем в селе, – Михаил Ковальчук, член президиума районного исполкома Иосиф Кершковский, председатель исполкома Александр Палыка, а также учитель Иван Сорока. По решению крестьян была выслана из села и группа кулаков.

15 ноября 1928 г. выездная сессия Винницкого окружного суда под председательством И. Ф. Румянцева при участии окружного прокурора и адвокатов в железнодорожном клубе города Жмеринка начала рассмотрение дела об убийстве селькора Короля.

Этот судебный процесс приобрел большое общественно-политическое значение.

В течение трех недель клуб был переполнен. Организации трудящихся разных районов посылали сюда своих представителей. Прибыли многочисленные корреспонденты центральных и провинциальных газет для освещения процесса.

Григорий Ковальчук и Василий Любарский были приговорены к высшей мере наказания – расстрелу; Михаил Ковальчук – к 3 годам, Иосиф Кершковский – к 2 годам, Иван Сорока – к 1 году лишения свободы, Александр Палыка – к общественному порицанию.

Так в селе Головчинцах задолго до общей ликвидации в стране кулачества как класса беднота избавилась от кулацкого засилья. Активно заработали сельские советские организации, началось широкое колхозное движение. Оживленно прошли перевыборы сельского Совета. Бедняки оказали мне большую честь – избрали почетным членом сельского Совета. Новый председатель сельского Совета Андрей Куценко прислал мне книжку члена сельского Совета с надписью: «Не забувайте про нашу сельраду!» Эту серую книжечку я храню среди самых дорогих мне документов.

«Астраханщина»

Обострение классовой борьбы отмечалось и в городах, хотя позиции капиталистических элементов здесь были слабее, чем в деревнях. Частники не выдерживали экономического соревнования с быстро развивающимися государственными, социалистическими предприятиями. Новая, нэповская буржуазия вытеснялась из экономики страны. Ее быстрейшей ликвидации содействовали меры советской кредитно-налоговой системы и других административных учреждений.

Нэпманы отчаянно боролись с социалистическим наступлением. Они уклонялись от уплаты налогов, занимались различными ухищрениями, спекулировали, вступали в преступный сговор с отдельными служащими советского аппарата, разлагали и подкупали их, стремясь ослабить административные меры Советской власти. Нередко борьба нэпманов против советских мероприятий по ограничению частнокапиталистического предпринимательства приобретала политический характер.

В конце 1928 г. в краевой печати Нижне-Волжского края («Поволжская правда») стали появляться материалы о грубых искажениях классовой линии в практике регулирования частного капитала и о фактах сращивания в Астрахани работников государственного аппарата (финансового и торгового) с нэпманами.

Нижневолжские краевые организации, при активнейшем участии Астраханского окружного отдела ГПУ и окружной прокуратуры, приступили к ревизии деятельности финансового и торгового аппарата Астрахани. А в печать, в Рабоче-крестьянскую инспекцию и органы расследования тем временем поступало множество заявлений от отдельных рабочих и других советских граждан о преступных связях работников государственного аппарата с частниками.

Началось расследование, которое производилось совместными усилиями ГПУ и прокуратуры. Были допрошены сотни свидетелей, проведены ревизии, хозяйственная и экономическая экспертизы деятельности финансового и торгового отделов, и в результате не только подтвердились первоначальные сведения о ненормальных явлениях в этих учреждениях, но данные расследования далеко превзошли всякие предположения о размерах преступных явлений в Астрахани.

В обвинительном заключении дана такая общая характеристика астраханского дела: «…Тщательный анализ следственного материала и главным образом произведенных хозяйственных и экономических экспертиз о деятельности учреждений, сотрудники которых изобличены в тягчайших преступлениях, с несомненностью установил, что вместо наступления на нэпмана важнейшие органы регулирования… (в Астрахани) вели… политику создания наиболее благоприятных условий для дальнейшего… укрепления частнокапиталистического сектора в явный ущерб социалистическому сектору народного хозяйства…

Это… привело в конечном счете к такому положению, когда в рыбной промышленности, не только основной для Астрахани, но по богатству рыбного бассейна имеющей доминирующее значение и для всего СССР, частный капитал перешел в энергичное наступление и за последние годы стабилизировал свое участие в рыбной промышленности в весьма высокой доле, почти 25 %. Накопляя капиталы, частник подвигался вперед, захватывая наиболее ценные и качественно высокие породы рыб…

В условиях полного сползания с классовых рельс, решительного отрыва от широких рабочих масс, крепкой смычки с частником, при условии наибольшего ему благоприятствования развилась продажность…

Частник фактически покупал планы рыбных путин; за деньги ломал классовую политику фиска… покупал все, что ему нужно было на укрепление своего экономического положения в целях борьбы с государственной промышленностью».

И действительно, материалы дела показали, что в финансовом аппарате Астрахани в угоду нэпманам орудовали 25 советских-служащих во главе с председателем губернской налоговой комиссии А. В. Адамовым; а в торговом аппарате – 16 сотрудников, во главе с заведующим губторготделом А. В. Панковым и его заместителем В. С. Протодьяконовым.

Обвиняемые – работники финансового отдела – в 1925–1928 гг. в интересах частного капитала сознательно искривляли классовое содержание налоговой политики Советского государства, снижали налоговое обложение крупных частных предприятий и предоставляли им незаконные отсрочки платежей. В результате этих преступных действий недопоступление в государственный бюджет налогов от частнокапиталистических предприятий выразилось в сумме 5 500 000 рублей. Кроме того, за ними образовалась недоимка налогов в сумме 4 116 000 рублей.

Обвиняемые – работники торгового отдела Астрахани – предоставляли частным рыбопромышленникам право увеличенного сверх установленной нормы вылова и обработки рыбы-сырца, что привело к захвату частниками значительной части улова рыбы в осенние путины 1927–1928 гг. и соответственно снизило работу обобществленных предприятий. Преступные действия работников торготдела привели к дезорганизации внутреннего потребительского рынка спекулятивными ценами на рыбу частных предприятий.

Председатель губернской налоговой комиссии А. В. Адамов и его заместитель А. А. Алексеев, заведующий губернским торговым отделом А. В. Панков и его заместитель В. С. Протодьяконов вместо выполнения лежащей на них обязанности защищать интересы обобществленного сектора народного хозяйства систематически получали взятки от частных владельцев торгово-промышленных предприятий. Взяточничество было распространено и среди финансовых инспекторов разных участков города и агентов торгового отдела. Фининспектор И. Н. Семиков, например, получил взятки деньгами и разными предметами от 30 нэпманов, с которыми ему доводилось встречаться по работе; он постоянно пьянствовал на их средства. Агент рыбо-сырьевой конвенции А. И. Авдеев получил взятки от 20 частных рыбопромышленников и торговцев.

По астраханскому делу были привлечены 74 частных владельца торгово-промышленных предприятий. Они: 1) систематически скрывали действительные обороты своих предприятий, неправильно вели торговые книги, входили в соглашения с работниками финансового аппарата и при их содействии недоплачивали государству значительные суммы причитающихся с них налогов; 2) входили в преступные соглашения с руководителями торгового отдела (Панковым и Протодьяконовым) и другими служащими этого отдела и добивались через них: повышенных норм вылова рыбы как для всего частнокапиталистического сектора рыбной промышленности Волго-Каспийского бассейна, так и отдельных своих предприятий; возможности закупки рыбы по ценам выше конвенционных; устранения препятствий к фактическому громадному превышению нормы; возможности реализации рыбы по ценам выше рыночных, причем, обогатившись за счет социалистического сектора народного хозяйства и органов фиска, часть денег давали служащим торгового отдела.

Следственные власти пришли к заключению, что содеянное привлеченными к ответственности лицами выходит далеко за пределы обычных общеуголовных преступлений и является контрреволюционным преступлением. «Прямая продажа интересов рабочего класса, – говорилось в обвинительном заключении, – разложение государственного аппарата, приспособление деятельности наших учреждений к интересам частнпка привели привлеченных по данному делу лиц к государственному преступлению. Размеры использования государственного аппарата и степень его разложения в этих целях, многомиллионное убытки, понесенные государством, и их последствия для всей хозяйственной и культурной жизни Астраханского округа далеко вывели данные преступные действия за пределы обычных должностных преступлений.

В связи с этим по астраханскому делу было предано суду в общей сложности 129 человек, из них 121 обвинялись по ст. 58-7 УК РСФСР (об экономической контрреволюции), а остальные – по статьям УК о должностных преступлениях. Судебный процесс происходил в Астрахани с 29 августа по 27 октября 1929 г. под председательством председателя Нижпе-Волжского краевого суда Азеева, с участием государственных обвинителей – помощника Прокурора Верховного суда РСФСР В. И. Фридберга и краевого прокурора Берзина, общественных обвинителей и большой группы защитников.

Государственный обвинитель В. И. Фридберг обосновывал свою точку зрения ссылками на социально-политическое содержание преступлений подсудимых. Он видел в этих преступлениях подрывную деятельность капиталистических элементов, перешедших в наступление на основные экономические позиции социализма. Когда враждебно-классовые преступления принимают такой характер, который мы имеем здесь, – говорил обвинитель, – когда большая группа людей посажена на скамью подсудимых за то, что они купили три аппарата, когда мы должны научить советский аппарат бороться с наступающим врагом, когда мы должны отучить классового врага наступать на советский аппарат, тогда мы должны, если не целиком и полностью, то частично… сказать, что расценивать вашу вину, вашу ответственность мы будем здесь не только по количеству данных рублей, не только по количеству центнеров нарушенной нормы, не только по сумме недоимки, а по вашему социальному значению в вашем классе.

Общественный обвинитель – представитель Нижне-Волжского крайкома Коммунистической партии Филов говорил: «Непосредственным субъектом преступления, непосредственным преступником (в этом деле) является частник… Вся система его мероприятий, вся совокупность его наступательных и противозаконных действий, с последовавшими результатами подрыва, ослабления и разложения аппарата, – все это составляет экономическую контрреволюцию. Каждый советский чиновник, непосредственной своей деятельностью помогавший этому контрреволюционному наступлению, является соучастником… Действительная картина такова: наступающий классовый враг – непосредственный носитель преступления, а ему помогающий, ему продавшийся советский чиновник, вне зависимости от его роли и значения в советском аппарате, – соучастник… Подкуп имел главным образом в виду не только и не столько отдельные конкретные действия, сколько общее ослабление противодействия классовому врагу со стороны всех звеньев подкупаемого аппарата».

Нижие-Волжский краевой суд после четырехдневного совещания признал в действиях основной массы подсудимых наличие признаков экономической контрреволюции.

В основу обвинительного приговора по астраханскому делу суд положил классовую, политическую оценку преступных деяний подсудимых. Массовидность взяточничества и разложения служащих торгового и финансового отделов Астраханского округа под влиянием подкупа их частными владельцами торгово-промышленных предприятий, борющихся против советской политики регулирования экономической жизни страны; многомиллионные убытки, понесенные Советским государством, служили основанием для применения к подсудимым ст. 58-7 УК РСФСР об ответственности за экономическую контрреволюцию.

Еще в первые годы Советской власти взяточничество рассматривалось как одна из форм классовой борьбы буржуазии, формой ее сопротивления мероприятиям Советской власти. Буржуазные элементы пытались разложить, подкупить служащих учреждений молодого рабоче-крестьянского государства., сделать их безвредными для себя и таким образом подорвать деятельность и законы Советской власти.

Острие законов о борьбе с взяточничеством, острие карательной линии советских органов направлялось против представителей имущих классов, которые представляли тогда наибольшую социальную опасность. Они составляли основные кадры лиц, дающих взятки, и использовали взятку для «сохранения или приобретения привилегий, связанных с правом собственности».

С переходом к новой экономической политике возникла опасность, что капиталистические элементы попытаются разворовать имеющиеся у государства запасы и источники продуктов, товаров и материалов, оказать вредное влияние на служащих государственного аппарата, в том числе путем вовлечения их во взяточничество.

В. И. Ленин придавал особое значение борьбе с взяточничеством в годы нэпа. Выступая 17 октября 1921 г. на II Всероссийском съезде работников политпросветов с докладом на тему «Новая экономическая политика и задачи политпросветов», Владимир Ильич говорил: «На мой взгляд, есть три главных врага, которые стоят сейчас перед человеком, независимо от его ведомственной роли… Три главных врага, которые стоят перед ним, следующие: первый враг – коммунистическое чванство, второй – безграмотность и третий – взятка».

Усиление разлагающего нэпмановского влияния на некоторые слои служащих государственного аппарата потребовало новых мер борьбы со взяточничеством.

Одним из зачинателей кампании борьбы со взяточничеством был Ф. Э. Дзержинский. В воззвании к железнодорожникам от 11 сентября 1922 г. Ф. Э. Дзержинский писал: «Всем нам хорошо известно, каких размеров достигло взяточничество во всех областях хозяйственной жизни Республики… Мы должны отдавать себе отчет в том, что взятка имеет глубоко классовый характер, что она есть проявление мелкобуржуазной частнокапиталистической стихии, направленное против самых основ ныне существующего строя».

По таким принципиальным соображениям основная масса подсудимых по астраханскому делу была осуждена по ст. 58-7 УК РСФСР.

Суд приговорил: председателя губернской налоговой комиссии А. В. Адамова, заместителя заведующего налоговым подотделом губфинотдела А. А. Алексеева, заведующего торготделом А. В. Панкова, его заместителя В. С. Протодьяконова, члена губернской налоговой комиссии Г. А. Власова, фининспектора И. Н. Семпкова, агента рыбно-сырьевой конвенции торготдела А. И. Авдеева, частных рыбопромышленников и торговцев И. С. Солдатова, X. М. Заславского, С. Н. Кузнецова, И. Е. Калинина, Н. С. Блоха, С. А. Вишнепольского, М. В. Полевого – к расстрелу (Панкову расстрел был заменен ВЦИК 10 годами лишения свободы). К 10 годам лишения свободы приговорены 8 рыбопромышленников и 5 сотрудников финансового отдела. Оправдано 7 подсудимых, остальные приговорены к разным срокам лишения свободы и принудительных работ.

Дело Вели Ибраимова

Одним из ярких дел о преступлениях буржуазных националистов является дело крымского татарского деятеля Вели Ибраимова, рассматривавшееся в 1928 г. в советском суде.

Гражданская война в Крыму отличалась большим ожесточением. Здесь на протяжении ряда лет орудовали разномастные антисоветские элементы, борющиеся против социалистической революции рабочих и крестьян. Большую активность среди них проявляла татарская националистическая партия Милли Фирка, безуспешно пытавшаяся захватить власть, образовать буржуазно-националистическое татарское государство и отделиться от Советской России.

В конце гражданской войны, когда советские войска изгнали белогвардейские полчища из Крыма, лидеры партии Милли Фирка решили «пересмотреть» свои антисоветские политические позиции, «примириться» с Советской властью. 25 ноября 1920 г. они обратились к Крымскому военно-революционному комитету с докладной запиской. В ней они, признав, что «Советская Россия является первым и естественным другом и союзником угнетенного мусульманства», предложили свои услуги в деле «организации экономической структуры общества в направлении перехода от капиталистического строя к коллективному на трудовых основаниях». За это они требовали: «1. Легализации Милли Фирка. 2. Передачи татарских религиозных, просветительных дел и вакуфов в ведение Милли Фирка. 3. Разрешения издания газеты «Миллет», литературных и научных журналов и книг».

Крымский военно-революционный комитет не пошел на такое «сотрудничество» с буржуазными националистами. Их предложение являлось попыткой проникнуть в советский государственный аппарат и получить возможность легально руководить идеологической работой среди татарского населения. Не добившись своих целей легальным путем, миллифирковцы ушли в подполье.

Одновременно миллифирковцы, скрыв свое участие в подпольной организации, стали работать в советских учреждениях Крыма. Особое внимание они уделяли учреждениям, связанным с идеологической работой. На службу в Крымский наркомат просвещения проникли крупные деятели Милли Фирка: профессор Чобан-заде, Озепбашлы, Асан-Сабри Айвазов и многие другие. Они заняли важные посты и оказывали влияние па ход идеологической работы советских учреждений. Так, например, взяв в свое ведение составление учебников для татарских школ, они протаскивали в этих учебниках националистические идеи. Буржуазно-националистическая и пантюркистская идеология пропагандировалась и в газетах, журналах, издававшихся на татарском языке («Ени-Дунья», «Иллери», «Оку-Ишляри»). В этом же духе миллифирковцы влияли и на молодежь, среди которой стали возникать националистические группы.

В 1924 г. из документов, обнаруженных при обыске у одного из арестованных татарских контрреволюционеров, выяснилось, что в Крыму существует подпольный Центральный комитет партии Милли Фирка в составе Сеида Джелиля Усейн-оглу Хаттатова, Бекира Вагап-оглу Чобан-заде, Амета С. Абла Озенбашлы, Халиля Алямета Чапчакчи, Бекира Абдурашида Одобаша и других. Сохраняя свои прежние политические позиции (в том числе ориентацию на Турцию), эти лидеры партии надеялись в условиях новой экономической политики на перерождение Советской власти, восстановление капитализма и тайно направляли своих людей в советские учреждения.

Помимо миллифирковцев в Крыму контрреволюционную работу вели и мусульманские клерикальные, панисламистские группы, мечтавшие о создании «великой Исламии», объединяющей все народности, исповедующие ислам.

Упорная и почти открытая враждебная антисоветская работа татарских националистов, целый ряд недостатков в советском строительстве, факты кулацкого засилья в сельском хозяйстве Крыма вызывали обоснованные подозрения, что антисоветские элементы имеют здесь поддержку или покровительство со стороны местных должностных лиц.

Летом 1926 г. в Главном суде Крымской АССР слушалось дело кулацких вожаков – братьев Муслюмовых, обвинявшихся в том, что, будучи в прошлом связанными с укрывавшимися в горах бандами, они в течение ряда лет терроризировали татарскую бедноту Южного берега Крыма. Преступления Муслюмовых разоблачали бедняки, и среди них – советский активист Абдураман Сейдаметов и красный партизан времен гражданской войны Ибраим Ариф Чолак. Эти свидетели, между прочим, указывали, что Муслюмовы были связаны с известной бандой Амета Хайсерова.

Бывший штабс-капитан царской армии Хайсеров с первых дней Октября участвовал в гражданской войне на стороне контрреволюции. Сначала он действовал в составе татарских отрядов, ведущих вооруженную войну против Советов, а в 1919 г. служил во врангелевской контрразведке, где прославился жестокостью в отношении коммунистов и советских активистов. После освобождения Крыма Хайсеров образовал вооруженную банду и ушел с нею в горы, откуда совершал налеты и грабежи. В 1921 г. банда была ликвидирована, но Хайсеров и его сообщники ушли от наказания: к ним применили амнистию.

Деятельное участие в судьбе Амета Хайсерова принял видный крымский советский работник Вели Ибраимов, в 1921 г. работавший председателем чрезвычайной тройки по борьбе с бандитизмом, потом ставший наркомом Рабоче-крестьянской инспекции, а в 1924 г. избранный на высокий пост председателя Центрального исполнительного комитета Крымской АССР. Благодаря содействию Вели Ибраимова Хайсеров был амнистирован; Ибраимов даже принял Хайсерова и его друзей на службу в отряд, состоящий при чрезвычайной тройке по борьбе с бандитизмом. Когда Вели Ибраимов вступил на пост председателя ЦИК, он назначил Хайсерова своим личным секретарем, а затем помог ему устроиться на службу в «Дом крестьянина». Между тем Хайсеров втайне продолжал заниматься преступлениями: в 1922 г., подкупленный турецкими контрабандистами, он убил ялтинского таможенного работника, спекулировал и т. п.

Когда в 1926 г. возникло судебное дело Муслюмовых и над Хайсеровым нависла угроза разоблачения, снова вмешался Вели Ибраимов. Пользуясь своим высоким служебным положением, он предпринял ряд действий, направленных к срыву судебного процесса. Ему удалось добиться ослабления меры наказания в отношении подсудимых Муслюмовых, а главное – изъять из сферы судебного процесса материалы о причастности к этому делу Амета Хайсерова. Подобное поведение Вели Ибраимова вызвало недоумение, а у участников судебного процесса – свидетелей Сейдаметова и Чолака – возмущение. В свое время, в 1919 г., Хайсеров, работавший во врангелевской контрразведке, лично избивал нагайкой пойманного красного партизана Чолака, прострелил ему челюсть. Еще в 1921 г. Чолак заявлял об этих преступлениях Ибраимову, но последний заявил, что «возбуждать старое дело против Хайсерова не стоит». Чолак не смирился с этим и продолжал разоблачать Хайсерова как на собраниях, так и в частных разговорах. Так же поступал и Сейдаметов. В апреле 1927 г. партийные органы объявили выговор Ибраимову за «неправильное поведение в связи с делом Муслюмовых».

29 мая 1927 г. на бывшего свидетеля по делу Муслюмовых Сейдаметова, направлявшегося из Ялты в деревню Дерекой, по дороге напали несколько злоумышленников. Один из них, в котором Сейдаметов опознал Хайсерова, произвел в него три выстрела из револьвера, но вследствие темноты не попал в цель. Сейдаметов упал, нападавшие оттащили его в сторону и камнями проломили ему голову. К месту происшествия приближались люди, и преступники убежали, оставив на месте тяжелораненого.

Расследованием было установлено, что нападение произвели Амет Хайсеров и сообщники его былых бандитских похождений. Опасаясь ответственности, нападавшие скрылись в лесу и вновь во главе с Хайсеровым образовали шайку.

13 июля 1927 г. в свалочной балке за Симферополем был обнаружен труп мужчины, присыпанный землей. Когда его извлекли и осмотрели, оказалось, что неизвестный был задушен кляпом, забитым в рот. Следы указывали, что труп был откуда-то привезен и выброшен на свалку. Это был второй свидетель по делу Муслюмовых – Ибраим Чолак.

Стало ясно, что эти кровавые преступления – убийство Чолака и ранение Сейдаметова – связаны между собой, совершены одной преступной шайкой. Но раскрыть фактические обстоятельства этих преступлений и привлечь виновных к ответственности было весьма трудно. И сейчас председатель Крымского ЦИК Вели Ибраимов, пользуясь своим высоким служебным положением, препятствовал установлению истины, принимал меры к сокрытию преступления и деятельно помогал шайке преступников, скрывавшихся от следственных органов.

Вели Ибраимов (1888–1928) – крымскотатарский общественно-политический и государственный деятель, член ВКП(б) с 1918 года, председатель ЦИК Крымской АССР (1924–1928). В 1928 году был осуждён по обвинению в совершении уголовного преступления, приговорён к высшей мере наказания. 3 мая 1990 года реабилитирован прокуратурой Крымской области. Постановлением Президиума Верховного Суда РСФСР от 20 июня 1990 года приговор отменён, дело прекращено за недоказанностью обвинения

Розыском по этому делу занялись органы ГПУ. Вскоре были получены сведения о том, что Ибраимов поддерживает связи с Хайсеровым, скрывающимся со своей шайкой в районе деревень Ай-Василь и Никита. Ибраимов передал бандитам револьвер, деньги; лично выезжал из Симферополя на автомашине в район Южного берега, в условленном месте на дороге вызывал свистком Хайсерова и вел с ним переговоры. Так продолжалось до сентября.

Затем Ибраимов решил переправить скрывающихся Хайсерова и участников его шайки за границу, в Турцию. Предварительно необходимо было тайно доставить их в Симферополь. Перевозку Хайсерова осуществил сам Ибраимов, выехав на автомашине к условленному месту, где он по дороге захватил Хайсерова как «случайного прохожего», привез его в Симферополь и укрыл… у себя на квартире. В этом надежном укрытии Хайсеров прожил около полутора месяцев.

Остальные члены шайки тоже были переправлены в Симферополь и укрыты у разных лиц. Активное участие в переправке членов банды, укрытии их от следственных властей и хлопотах по их нелегальной переброске за границу принимал приятель Ибраимова – заместитель председателя ЦИК Крымской АССР Мустафа Абдулла. В поисках путей переброски Хайсерова и его шайки за границу Ибраимов и Мустафа Абдулла вели переговоры с контрабандистами, лодочниками, турками.

1 октября 1927 г. на станции Синелышково были задержаны в поезде два разыскиваемых участника шайки Хайсерова. У них нашли значительные суммы денег, золото, турецкие лиры, подложные документы. Они сознались, что едут в г. Гори (Грузия), где в гостинице «Боржоми» назначена их встреча с несколькими другими участниками шайки Хайсерова перед дальнейшим их нелегальным следованием за границу. Через несколько суток устроившие в гостинице засаду чекисты задержали еще двух приехавших членов банды. Они рассказали, что направлялись за границу, а Ибраимов и его заместитель Мустафа Абдулла помогали им в устройстве побега за границу.

В середине октября скрывавшийся в квартире Ибраимова Хайсеров, снабженный подложными документами, вышел из квартиры под руку с женой Ибраимова и направился к поджидавшей его линейке. Следом за ними вышел и Вели Ибраимов. Хайсеров сел в линейку и скрылся.

В начале ноября близ деревни Байдар чекистами были задержаны еще несколько человек из шайки Хайсерова.

Теперь следственные органы получили возможность полнее расследовать все обстоятельства дела. Выяснилось, что покушение на жизнь Сейдаметова и убийство Чолака явились террористическими актами, в которых непосредственное участие принимал Вели Ибраимов.

Убийство Чолака было совершено на квартире Ибраимова, при его непосредственном участии. 12 июля 1927 г. Чолак приехал в Симферополь ходатайствовать о назначении ему персональной пенсии как участнику подпольной борьбы против белых и потерпевшему от насилий врангелевцев (в заявлении он, между прочим, указывал и о преступлениях Хайсерова). Среди других должностных лиц Чолак посетил и председателя ЦИК Ибраимова, который во время беседы предложил ему зайти к нему на квартиру. Чолак согласился. Когда он явился, Ибраимов вместе с находившимся в квартире Афузом Факидовым задушили его. В тот же вечер Факидов с вовлеченным в это дело местным торговцем Абибуллой Исмаилом вывезли труп Чолака за город и выбросили на свалку. Факидов, как впоследствии выяснилось, систематически занимался нелегальной переправкой в Турцию контрреволюционеров, при этом он в ряде случаев действовал по поручениям Ибраимова. О преступлениях Факидова стало известно ГПУ в 1927 г., и тогда, опасаясь ареста, он в течение целого месяца скрывался в «надежном убежище» – квартире председателя ЦИК Крымской АССР Ибраимова. За это он и помог Ибраимову убить Чолака.

Дело Ибраимова и 15 его сообщников было рассмотрено в апреле 1928 г. в Симферополе выездной сессией Верховного суда РСФСР под председательством А. А. Сольца, с участием прокурора В. И. Фридберга, общественного обвинителя и защитников. Обвинения, предъявленные Ибраимову и его соучастникам, были доказаны собственными признаниями подсудимых и целым рядом объективных доказательств. 28 апреля суд вынес приговор. Ибраимов и наиболее активный из его сообщников, заместитель председателя Крымского ЦИК Мустафа Абдулла были приговорены к расстрелу. Президиум ВЦИК отклонил ходатайство осужденных о помиловании, и приговор был приведен в исполнение. Остальные подсудимые были приговорены к разным срокам лишения свободы, а трое оправданы.

К моменту судебного процесса еще не были в достаточной сте-пени выяснены факты прошлой антисоветской деятельности Ибраимова. Позднее эти вопросы были исследованы высшими партийными и советскими органами, и тогда преступления Ибраимова получили политическую оценку. Советская общественность прозвала эти преступления «велиибраимовщиной». Под таким названием понималось антисоветское явление, характеризующееся засорением советского аппарата националистическими антисоветскими элементами, антисоветское перерождение в этих условиях отдельных частей государственного аппарата, тенденция ослабить начавшееся в стране социалистическое наступление на капиталистические элементы города и деревни. «Велиибраимовщина» была связана с буржуазно-националистической контрреволюцией, с движением, возглавляемым татарской партией Милли Фирка.

Как выяснилось, в прошлом Вели Ибраимов был и организационно связан с партией Милли Фирка. Кандидатура Ибраимова па выборах в сейм 1919 г., при господстве белогвардейцев в Симферополе, была выставлена по списку этой партии, наряду с такими известными деятелями партии, как Чапчакчи, Хаттатов, Озенбашлы, Одобаш и другие. Ибраимов скрыл свою принадлежность к организации Милли Фирка и обманно проник в Коммунистическую партию. Занимая ответственные посты в советском аппарате, он остался скрытым буржуазным националистом. Его работа в советских учреждениях способствовала контрреволюционной деятельности миллифирковцев, его поведение вполне соответствовало их тактике проникновения в советский аппарат для проведения в нем подрывной деятельности.

В решении ЦК ВКП(б) о работе Крымской партийной организации от 8 августа 1928 г. говорится: «ЦК отмечает, что основная задача советского строительства в Крыму – ликвидация помещичьего землевладения – была проведена неудовлетворительно и с явным нарушением неоднократных директив ЦК и советского законодательства (невыселение помещиков, возвращение угодий прежним владельцам, закон о нормах оставления земли и т. д.), что привело к известному замедлению темпа хозяйственного и культурного подъема трудящихся масс Крыма и способствовало усилению роли и влияния кулачества в крымской деревне. В отношении работы советских органов в Крыму ЦК указывает на ряд выявившихся, особенно в связи с делом В. Ибраимова, серьезнейших недочетов, явившихся результатом слабой связи советских органов с массами, большой их засоренности чуждыми рабочему классу элементами и влияния в ряде случаев на советские органы кулацких и буржуазно-националистических групп…»

ЦК ВКП(б) отметил также, что в руководящих органах Крымской республики «не прекращалась борьба групп, некоторые элементы которых дошли до установления связи с буржуазными националистами (миллифирковцами)».

Несомненно, что одним из должностных лиц, поддерживающих связи с миллифирковцами, был Вели Ибраимов. Разве мог он бороться с проникновением в советский аппарат таких чуждых Советской власти людей, как Чапчакчи, Озенбашлы, Чобан-заде, Одобаш, которые так же, как и он, состояли в партии Милли Фирка, проникли в советский аппарат, чтобы проводить в нем враждебную Советскому государству деятельность?

Судебный процесс по делу Ибраимова показал, что татарские буржуазные националисты готовы идти на преступный сговор с уголовными бандитскими элементами.

* * *

В условиях обострения классовой борьбы, вызванного ростом сопротивления остатков эксплуататорских классов успешному наступлению социализма, советские органы защиты завоеваний революции и социалистического правопорядка нанесли ряд новых уничтожающих ударов по враждебным силам. Удалось сорвать все попытки империалистов и контрреволюционной российской эмиграции создать сеть агентуры на территории нашей страны. Партия осуществила ряд важных мер, направленных на ликвидацию последствий экономического вредительства. Трудящиеся под руководством Коммунистической партии дали решительный бой чуждым, враждебным элементам, пытавшимся внедриться в советский государственный аппарат. Широкое выдвижение на работу в государственные учреждения рядовых рабочих и крестьян, очищение государственного аппарата от агентуры классового врага и лиц, подпавших под его влияние, развитие народного контроля за работой государственных учреждений – все это умножило силу советского государственного аппарата, повысило эффективность его работы. Советские органы оказали большую помощь пролетарским и полупролетарским элементам деревни, развернувшим решительное наступление на кулачество. Созревали условия для ликвидации этого последнего эксплуататорского класса. Партия и Советское государство активизировали борьбу за дальнейшее сплочение советских народов. Благодаря решительной и наступательной борьбе были обеспечены необходимые политические предпосылки для успешного перехода к социалистической реконструкции народного хозяйства страны, обеспечившей построение экономического фундамента социализма и превращение нашей страны в передовую индустриально-колхозную державу.

Заключение

С первых же дней Великого Октября против Страны Советов ополчились все силы внутренней контрреволюции и международного империализма. Они опирались на свергнутые эксплуататорские классы, на кадры бывшего офицерства, реакционных казаков, царское чиновничество, буржуазных националистов. Часто они использовали в контрреволюционных целях колебания мелкобуржуазных элементов и их партий.

В первые годы революции враждебным социализму силам удалось образовать в стране крупные военно-политические формирования, центры для руководства борьбой против Советской власти. Контрреволюционеры открыли фронты гражданской войны и вооруженной интервенции; они создали и внутренний фронт борьбы с рабоче-крестьянской властью – устраивали крупные антисоветские заговоры, поднимали мятежи. Контрреволюция носила тогда организованный, централизованный характер.

Гражданская война, вооруженная интервенция дезорганизовали, разрушили народное хозяйство страны. Контрреволюционеры проливали кровь народа, применяли массовый белый террор против рабочих и крестьян. Советский народ, руководимый ленинской партией, выстоял в этой борьбе, сокрушил военно-политические формирования белогвардейцев и интервентов, антисоветские центры и организации, защитил завоевания Великого Октября.

Но остатки свергнутых революцией и разгромленных в гражданской войне эксплуататорских классов еще долго продолжали сопротивление народу. Они противодействовали восстановлению народного хозяйства, социалистическому переустройству советского общества и его экономики, пытались подготовить новую вооруженную интервенцию международных империалистов против СССР. Советский народ одержал победу и на фронте мирного строительства. Он справился с натиском мелкобуржуазной стихии, пресек попытки остатков свергнутых эксплуататорских классов и иностранных империалистов возродить в стране антисоветские движения, контрреволюционные центры и организации. Контрреволюция была рассеяна, распылена, загнана в глубокое подполье.

Борьба с контрреволюцией, с антисоветским подпольем была трудным и сложным делом. Она принимала разные формы в зависимости от социально-политической обстановки внутри страны и па международной арене. У Коммунистической партии и Советского правительства не было опыта революционного строительства новой жизни. Пришлось вырабатывать методы этой борьбы, определять линию противодействия каждому из антисоветских течений, создавать и совершенствовать учреждения защиты революции, охраны социалистического строя. Опираясь на творческую инициативу широких масс трудящихся, Коммунистическая партия и Советское правительство успешно решили эту задачу.

В. И. Ленин говорил: «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться, но не сразу революция научается защищаться». Эти пророческие ленинские слова целиком оправдались в ходе Великой Октябрьской социалистической революции и социалистического строительства в СССР.

Воспитанные ленинской партией бойцы внутреннего фронта, воодушевленные великими идеалами социализма, самоотверженно боролись с врагом. Они нанесли сокрушительные удары контрреволюции, громили ее очаги и вместе с героической Красной Армией и всем советским народом отстояли Республику Советов. Паша революция «научилась защищаться»! Многие опаснейшие наговорщики, шпионы и террористы в эти годы вынуждены были капитулировать перед советским народом; потерпели крушение и внутренние контрреволюционные движения, и вражеское подполье, и происки международного империализма, и клеветнические акции буржуазных идеологов.

Главной причиной поражения контрреволюции было то, что ни в годы гражданской войны, ни после ее окончания антисоветчики и вражеское подполье не имели опоры в широких массах трудящегося населения. Цели контрреволюционного лагеря отражали вожделения ничтожной кучки эксплуататоров, а их интересы в корне противоречили чаяниям трудового народа. Замыслы контрреволюции не имели под собой реальной почвы, были неосуществимы в условиях, когда народ безоговорочно поддержал Советскую власть. И наоборот, успехи Советского государства в борьбе с вражескими силами определялись в конечном счете тем, что на стороне партии большевиков, возглавившей народные массы, на стороне Советской власти была вся трудовая страна, сбросившая ярмо эксплуатации и не желавшая возврата старого, буржуазно-помещичьего строя.

И в последующие годы международные империалисты и белые эмигранты предпринимали попытки возродить контрреволюционное подполье в Советской стране, организовать новую вооруженную интервенцию против СССР. Но эти попытки разбивались о бдительность советских людей, об умелые действия советских органов государственной безопасности.

Союз Советских Социалистических Республик – одно из самых мощных индустриальных государств планеты – незыблемо высится как оплот мира, свободы и социализма. С победой социализма, с ликвидацией эксплуататорских классов в стране уничтожена всякая социальная база для развертывания подрывных действий контрреволюции. Социально-политическое единство советского общества является важнейшей преградой на пути проникновения в СССР империалистической агентуры.

Передовым отрядом на фронте борьбы с контрреволюцией выступали и выступают советские органы государственной безопасности, чекисты. Коммунистическая партия, В. И. Ленин, его верный соратник Ф. Э. Дзержинский воспитали в чекистах непоколебимую веру в правоту дела коммунизма, беззаветную преданность народу, идеям марксизма-ленинизма.

Подвиги чекистов, выработанные ими традиции, о которых рассказывается в этой книге, не померкнут никогда.

«Коммунистическая партия Советского Союза, – говорится в новой редакции Программы КПСС, – рассматривает защиту социалистического Отечества, укрепление обороны страны и обеспечение государственной безопасности как одну из важнейших функций Советского общенародного государства».

Всю свою работу, которая протекает под руководством и неослабным контролем партии, органы госбезопасности ведут, исходя из интересов народа, при поддержке широких масс трудящихся, на основе строгого соблюдения социалистической законности.

Империалистические разведки не оставляют своих надежд на возрождение контрреволюционного подполья в СССР. Но опыт борьбы с вражеской агентурой, накопленный Советским государством, говорит о тщетности всех попыток создать в нашей стране свою «пятую колонну».

Об этом же свидетельствует и опыт других стран социализма. Всякая контрреволюция и агентура классового врага, любое подполье, враждебное народу, поднявшемуся на борьбу за свободу, независимость и социальные преобразования, обречены на поражение, если трудовой народ умело защищает свою революцию. Материалы этой книги убедительно свидетельствуют об этом.

Краткая хроника событий (1917–1929)

1917 год

25 октября

Свержение буржуазного Временного правительства. Победа Великой Октябрьской социалистической революции в Петрограде.

25–27 октября

II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов в Петрограде. Принятие Декрета о мире и Декрета о земле. Образование Совета Народных Комиссаров под председательством В. И. Ленина.

25 октября

Начало мятежа Керенского – Краснова и контрреволюционного выступления атамана Каледина на Дону.

25 октября – март 1918 г.

Триумфальное шествие Советской власти по всей стране.

28 октября

Постановление НКВД РСФСР о создании рабочей милиции при всех местных Советах.

29 октября

Декрет СНК о введении 8-часового рабочего дня.

29 октября

Ликвидация юнкерского мятежа в Петрограде.

Октябрь – ноябрь

Создание при Петроградском Военно-революционном комитете следственных комиссий и Комитета по борьбе с погромами.

1 ноября

Ликвидация контрреволюционного мятежа Керенского – Краснова под Петроградом.

2 ноября

Принятие СНК «Декларации прав народов России».

7 ноября

СНК приказал верховному главнокомандующему генералу Духонину немедленно предложить перемирие всем воюющим странам.

20 ноября

Ликвидация контрреволюционной ставки верховного главнокомандующего в Могилеве.

21 ноября

По предложению Ф. Э. Дзержинского создана комиссия Петроградского Военно-революционного комитета по борьбе с контрреволюцией.

22 ноября

Декрет СНК об организации судов на основе демократических выборов и об учреждении революционных трибуналов.

25 ноября

Обращение СНК к населению страны о борьбе с контрреволюционным восстанием Каледина и Дутова.

28 ноября

Декрет СНК об аресте вождей гражданской войны против революции.

2 декабря

В Брест-Литовске подписан договор о перемирии с Германией и ее союзниками.

7 декабря

Постановление СНК об организации Всероссийской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК) во главе с Ф. Э. Дзержинским.

9—10 декабря

Достигнуто соглашение о вхождении левых эсеров в Советское правительство.

10 декабря

Первое заседание Петроградского революционного трибунала (слушание дела Паниной по обвинению в саботаже органов Советской власти).

11–12 декабря

I Всеукраинский съезд Советов в Харькове провозгласил Украину советской социалистической республикой.

22 декабря

ВЧК приступила к расследованию первого дела (раскрытие и ликвидация организации саботажников в «Союзе союзов служащих государственных учреждений»).

1918 год

1 января

Первое покушение на В. И. Ленина в Петрограде.

3 января

ВЦИК принял «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», написанную В. И. Лениным.

6 января

Декрет ВЦИК о роспуске Учредительного собрания, отказавшегося признать Советскую власть и ее декреты.

12 января

Принятие «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа».

15 января

Декрет СНК об организации Рабоче-Крестьянской Красной Армии (РККА).

20 января

Декрет СНК об отделении церкви от государства и школы от церкви.

28 января

Учреждение при Революционном трибунале республики Революционного трибунала печати.

Январь – февраль

Ликвидация контрреволюционных мятежей атаманов Каледина и Дутова.

18 февраля

Начало наступления войск австро-германского блока на Советскую Россию.

21 февраля

Декрет-воззвание СНК «Социалистическое отечество в опасности!».

22 февраля

Учреждение Чрезвычайной комиссии Народного Секретариата Украины для защиты страны и революции.

3 марта

Подписание Брест-Литовского мира.

6–8 марта

VII Экстренный съезд РКП (б). Переименование РСДРП (б) в Российскую Коммунистическую партию (большевиков).

9 марта

Высадка английских войск в Мурманске.

14–16 марта

IV Чрезвычайный Всероссийский съезд Советов ратифицировал Брестский мирный договор.

18 марта

Постановление Коллегии ВЧК об образовании губернских и уездных чрезвычайных комиссий.

5 апреля

Высадка японских и английских войск во Владивостоке.

22 апреля

Декрет ВЦИК об обязательном всеобщем военном обучении для рабочих и трудящихся крестьян от 18 до 40 лет.

25 мая

Начало антисоветского мятежа Чехословацкого корпуса.

29 мая

Постановление ВЦИК о переходе ко всеобщей мобилизации в РККА.

8 июня

В захваченной белогвардейцами и интервентами Самаре создано контрреволюционное правительство – Комитет членов Учредительного собрания (Комуч).

11 июня

Декрет ВЦИК об организации комитетов деревенской бедноты (комбедов).

11–14 июня

I Всероссийская конференция чрезвычайных комиссий в Москве.

13 июня

Объединение отрядов ЧК в центре и на местах в корпус войск ВЧК.

20 июня

Убийство в Петрограде комиссара Петроградского Совета по делам печати, пропаганды и агитации В. Володарского.

28 июня

Декрет СНК о национализации крупной промышленности и предприятий железнодорожного транспорта.

7 июля

Ликвидация мятежа левых эсеров в Москве.

7–8 июля

Подавление контрреволюционных мятежей в Рыбинске и Муроме.

10 июля

V Всероссийским съездом Советов принята первая Советская Конституция.

22 июля

Разгром белогвардейского мятежа в Ярославле.

2 августа

Высадка в Архангельске английских, американских и французских интервентов.

4 августа

Оккупация Баку английскими интервентами.

30 августа

Убийство председателя Петроградской губчека М. С. Урицкого в Петрограде. Злодейское покушение на В. И. Ленина на заводе б. Михельсона в Москве.

2 сентября

Завершение ликвидации заговора Локкарта.

5 сентября

Постановление СНК о красном терроре.

20 сентября

Расстрел эсерами и английскими интервентами 26 бакинских комиссаров.

13–17 октября

Опубликовано Постановление НКВД и НКЮ об организации советской рабоче-крестьянской милиции.

14 октября

Приказом Реввоенсовета Республики образован Революционный военный трибунал РСФСР.

29 октября

Рождение РКСМ.

13 ноября

Постановление ВЦИК об аннулировании Брест-Литовского договора.

18 ноября

Установление в Сибири контрреволюционной диктатуры адмирала Колчака.

26–30 ноября

II Всероссийская конференция чрезвычайных комиссий в Москве.

28 ноября – 3 декабря

Судебный процесс в Москве по делу о заговоре Локкарта.

30 ноября

Постановление ВЦИК о создании Совета рабочей и крестьянской обороны во главе с В. И. Лениным.

1919 год

1 января

Образование Белорусской ССР.

7 января

Постановление Коллегии ВЧК о ликвидации уездных чрезвычайных комиссий.

20 января

Разгром антисоветского мятежа в Ташкенте.

21 февраля

Постановление ВЦИК об особых отделах при ВЧК.

2–6 марта

1 учредительный конгресс Коммунистического Интернационала в Москве.

18–23 марта

VIII съезд РКП (б). Принятие второй Программы партии.

29 марта

Подавление «стрекопытовщины» – антисоветского вооруженного мятежа в Гомеле.

30 марта

Постановлением ВЦИК Ф. Э. Дзержинский утвержден наркомом внутренних дел РСФСР.

12 апреля

Первый коммунистический субботник в депо Москва-Сортировочная.

17 апреля

Постановление ЦК РКП (б) о создании частей особого назначения (ЧОН) для борьбы с контрреволюцией.

1–3 июня

III Всероссийская конференция чрезвычайных комиссий в Москве.

16 июня

Ликвидация белогвардейского мятежа на фортах Красная Горка и Серая Лошадь.

29 августа

Ликвидация московского отделения контрреволюционной организации «Национальный центр.

25 сентября

Анархистами и левыми эсерами организован взрыв в здании Московского комитета партии.

21 октября

Постановление СНК о создании при ВЧК Особой междуведомственной комиссии для изучения и выработки мер борьбы с источниками спекуляции и связанными с ней должностными преступлениями (в дальнейшем – Экономическое управление ВЧК (ГПУ).

Октябрь – ноябрь

Разгром армии генерала Юденича под Петроградом.

Ноябрь

Раскрытие контрреволюционного заговора под руководством английского шпиона Дюкса.

1920 год

11–16 января

Судебный процесс по делу «Совета объединенных приходов города Москвы».

17 января

Постановление ВЦИК и СНК об отмене применения высшей меры наказания по приговорам ВЧК и революционных трибуналов (за исключением военных трибуналов).

29 января

Декрет СНК о всеобщей трудовой повинности.

3–6 февраля

IV конференция губернских чрезвычайных комиссий в Москве. Выступление В. И. Ленина на заключительном заседании конференции.

7 февраля

По постановлению Иркутского военно-революционного комитета расстреляны Колчак и Пепеляев.

Февраль

Освобождение Украины от деникинских войск.

17 марта

Декретом ВУЦИК образовано Центральное управление чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности (Цупчрезком).

18 марта

ВЦИК утвердил новый декрет о революционных трибуналах.

6 апреля

Провозглашение Дальневосточной республики (ДВР).

25 апреля – 12 октября

Советско-польская война.

28 апреля

Провозглашение Азербайджана советской социалистической республикой.

20–30 мая

Судебный процесс по делу «Тактического центра» в Москве.

31 августа – 4 сентября

Судебный процесс в Москве по делу членов правления Центросоюза.

21 октября

Декретом ВЦИК утверждено Положение о народном суде РСФСР.

17 ноября

Освобождение Крыма от белогвардейских войск генерала Врангеля.

24 ноября

Постановление СТО РСФСР о возложении ответственности за охрану государственной границы на Особый отдел ВЧК и о передаче в его оперативное подчинение войск, несущих пограничную службу.

29 ноября

Провозглашение Армении советской социалистической республикой.

22—29 декабря

VIII Всероссийский съезд Советов. Принятие плана электрификации России (ГОЭЛРО).

28 декабря

Заключение союзного договора между РСФСР и Украинской ССР.

1921 год

16 января

Заключение союзного договора между РСФСР и Белорусской ССР.

19 января

Передача охраны государственной границы в полное ведение войск ВЧК.

27 января

Органами ВЧК начата работа по борьбе с детской беспризорностью.

25 февраля

Провозглашение Грузии советской социалистической республикой.

8—16 марта

X съезд РКП (б). Решение о переходе к попой экономической политике (нэпу).

18 марта

Подписание в Риге мирного договора между Польшей и РСФСР.

Ликвидация антисоветского кронштадтского мятежа.

21 марта

Сессией ВЦИК утвержден декрет о замене продразверстки натуральным налогом.

30 марта

Преобразование Цупчрезкома во Всеукраинскую Чрезвычайную комиссию (ВУЧК).

22–29 мая

Судебный процесс по делу руководителей украинской партии эсеров в Харькове.

Май – июль

Разгром антоновщины – антисоветского вооруженного восстания в Тамбовской губернии.

5 июня

Ликвидация антисоветского заговора «Петроградской боевой организации».

13–16 июня

Учредительный съезд в Варшаве антисоветской террористической организации «Народный союз защиты родины и свободы» под руководством Савинкова.

19 июня

Разгром антисоветского мятежа в г. Верном (ныне Алма-Ата).

23 июня

Декрет ВЦИК об объединении всех революционных трибуналов республики.

Июль

Ликвидация подпольного «Всеукраинского центрального повстанческого комитета» (Цупкома).

11 августа

Опубликован Наказ СНК о проведении в жизнь начал новой экономической политики.

Август

Окончательная ликвидация махновщины.

Сентябрь

Судебный процесс по делу белогвардейского генерала Унгерна-Штерпберга в Новониколаевске (ныне Новосибирск).

22 сентября

Разгром так называемой «Кубанской повстанческой армии» и ее руководства – «Кубанского временного повстанческого правительства».

Сентябрь

Ликвидация антисоветского кулацкого мятежа в Западной Сибири.

30 сентября

Ликвидация Московской ЧК шайки анархистов-бандитов.

7 октября

Между РСФСР и Польшей достигнуто соглашение о том, что ряд руководящих деятелей савинковского «Народного союза защиты родины и свободы» покинет территорию Польши.

Октябрь 1921 – февраль 1922 г.

Белофинская интервенция в Карелии и ее разгром.

Конец 1921 – начало 1922 г.

Ликвидация антисоветского басмаческого «Комитета национального объединения», связанного с контрреволюционной деятельностью Энвера-паши.

1922 год

6 февраля

Декретом ВЦИК упразднена ВЧК. Создано Государственное политическое управление при НКВД РСФСР (ГПУ).

23 февраля

Декрет ВЦИК об изъятии церковных ценностей в фонд борьбы с голодом.

12 марта

Образование Закавказской Федерации Советских Социалистических Республик.

10 апреля – 19 мая

Участие РСФСР в работе Генуэзской международной конференции.

16 апреля

Подписание Рапалльского договора между РСФСР и Германией о восстановлении дипломатических и торговых отношений.

28 мая

Постановлением ВЦИК утверждено Положение о прокурорском надзоре.

Май

Судебный процесс в Новониколаевске по делу белогвардейского генерала Бакича и его сообщников.

8 июня – 7 августа

Судебный процесс по делу правых эсеров в Москве.

27–29 июня

Судебный процесс в Москве по делу Гана-Погодина и других левых эсеров.

4–7 августа

XII Всероссийская конференция РКП (б). Принятие резолюции об антисоветских партиях и течениях.

Август

Ликвидация политического бандитизма в Саратовской губернии.

24 августа – 1 сентября

Судебный процесс по делу участников петлюровской «Казачьей рады Правобережной Украины».

Август – сентябрь

Судебный процесс в Киеве по делу подпольных петлюровских контрреволюционных организаций на территории Правобережной Украины.

25 октября

Освобождение Владивостока от белогвардейцев и японских интервентов.

15 ноября

Вхождение Дальневосточной республики в состав РСФСР.

27 ноября – 2 декабря

Полевой выездной сессией Военного трибунала Туркестанского фронта осуждены в Коканде главарь басмаческой шайки Рахманкул и его сообщники.

20 декабря

Приказом Реввоенсовета Республики Особый отдел ГПУ награжден орденом Красного Знамени.

30 декабря

I съезд Советов СССР принял Декларацию об образовании СССР.

1923 год

7—18 марта

Судебный процесс в Житомире по делу о «Волынской повстанческой армии».

21 апреля – 18 мая

Судебный процесс по делу базаровско-незнамовской антисоветской организации.

8 мая

Предъявление Англией ультимативных требований Советскому правительству (ультиматум Керзона).

10 мая

Убийство полпреда СССР в Италии В. В. Воровского русским эмигрантом белогвардейцем Конради.

12 мая

Массовая демонстрация протеста против ультиматума Керзона в Москве.

8 июля

Образование Совета Труда и Обороны (СТО) СССР.

2 ноября

Постановление Президиума ЦИК СССР об образовании Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) при СНК СССР.

15 ноября

Постановлением СНК Ф. Э. Дзержинский утвержден председателем Коллегии ОГПУ СССР.

23 ноября

Декретом ЦИК СССР утверждено Положение о Верховном суде СССР.

1924 год

21 января

Смерть В. И. Ленина.

29, 31 января

Обращение Пленума ЦК РКП (б) к рабочему классу. Ленинский призыв в партию.

1 февраля – 8 марта

Установление дипломатических отношений между СССР и Англией, Италией, Норвегией, Австрией, Грецией.

21 марта

Постановление Президиума ЦИК СССР о прекращении судебного дела патриарха Тихона и его сообщников в связи с публичным раскаянием Тихона в своих контрреволюционных выступлениях против Советской власти.

Март – апрель

Судебный процесс в Киеве по делу представителей так называемого «Центра действий» (созданного в Париже Н. В. Чайковским и др.).

28 апреля – 7 мая

Судебный процесс по делу Серпуховского треста в Москве.

Август

Завершение операции ОГПУ по преданию в руки советского правосудия Б. В. Савинкова.

Разгром антисоветского вооруженного выступления так называемого «Комитета независимости Грузии».

27–29 августа

Судебный процесс по делу Савинкова в Москве.

Сентябрь

Создание контрреволюционной террористической белоэмигрантской организации – «Русского общевоинского союза», возглавлявшегося до 1928 г. Врангелем; до 1930 г. – Кутеповым.

27 октября

Постановление ЦИК СССР о вхождении в СССР Узбекской ССР и Туркменской ССР.

29 октября

Постановлением ЦИК СССР утверждены Основы судоустройства СССР и союзных республик.

1924–1925 годы

Военная реформа в СССР.

1925 год

3 апреля

Постановление ЦИК и СНК СССР о чрезвычайных мерах охраны революционного порядка.

18 сентября

Закон об обязательной военной службе в СССР.

Сентябрь

Завершение операции ОГПУ по преданию в руки советского правосудия известного агента иностранных разведок С. Рейли.

3—10 октября

Пленум ЦК РКП (б) принял резолюцию о работе партии среди деревенской бедноты.

8 декабря

Пуск Шатурской электростанции им. В. И. Ленина.

18–31 декабря

XIV съезд ВКП(б). Курс на индустриализацию страны. Переименование РКП (б) во Всесоюзную Коммунистическую партию (большевиков).

1926 год

25 апреля

Обращение ЦК и ЦКК ВКП(б) ко всем парторганизациям, ко всем контрольным комиссиям партии, ко всем членам партии, работающим в хозяйстве, в кооперации, в торговле, банковских и других учреждениях, о борьбе за режим экономии.

Апрель

Завершение операции ОГПУ по преданию в руки советского правосудия атамана Б. В. Анненкова.

20 июля

Смерть Ф. Э. Дзержинского.

30 июля

Председателем ОГПУ СССР назначен В. Р. Менжинский.

19 декабря

Ввод в действие Волховской ГЭС им. В. И. Ленина.

30 декабря

Постановление ЦК ВКП(б) об итогах совхозного и колхозного строительства.

1927 год

23 января

Создание Осоавиахима СССР (ныне ДОСААФ).

6 апреля

Полицейский налет на советское полпредство в Пекине и консульство в Тяньцзине.

12 мая

Полицейский налет и обыск в помещении англо-советского акционерного общества («Аркос») в Лондоне.

27 мая

Разрыв Англией дипломатических отношений с Советским Союзом.

3 и 7 июня

Террористические акты белоэмигрантских агентов в Москве и Ленинграде.

7 июня

Убийство полпреда СССР в Польше П. Л. Войкова белоэмигрантом Кавердой.

8—18 июля

Судебный процесс по делу агента иностранных разведок, изготовителя антисоветских фальшивок С. М. Дружиловского в Москве.

25 июля – 12 августа

Судебный процесс по делу Б. В. Анненкова в Семипалатинске.

3—12 сентября

Показательный судебный процесс в Ленинграде по делу двадцати участников английской шпионской организации.

20–23 сентября

Судебный процесс в Ленинграде по делу об антисоветских террористах-белоэмигрантах из кутеповской организации.

15 октября

Декларация советских ученых об учреждении «Общества работников науки и техники для содействия социалистическому строительству в СССР».

Октябрь – ноябрь

Общепартийная дискуссия в ВКП(б). Разгром троцкистской оппозиции.

10–12 ноября

Конгресс друзей СССР в Москве.

2—19 декабря

XV съезд ВКП(б). Принятие съездом курса на коллективизацию сельского хозяйства.

13 декабря

Налет гоминьдановских властей на советское консульство в Гуанчжоу.

14 декабря

Постановление Президиума ЦИК СССР о награждении ОГПУ орденом Красного Знамени.

1927–1932 год

Сооружение Днепровской ГЭС им. В. И. Ленина.

1928 год

6—11 апреля

Принятие Объединенным пленумом ЦК и ЦКК ВКП(б) резолюции «Шахтинское дело и практические задачи в деле борьбы с недостатками хозяйственного строительства».

24–29 апреля

Судебный процесс по делу бывшего председателя ЦИК Крымской АССР Ибраимова и его сообщников в Симферополе.

18 мая – 6 июля

Судебный процесс в Москве по шахтинскому делу.

1–5 июня

Первый Всесоюзный съезд колхозников.

2 июня

Обращение ЦК ВКП(б) ко всем членам партии, ко всем рабочим с призывом развивать критику и самокритику.

Ноябрь – декабрь

Судебный процесс в Жмеринке по делу об убийстве селькора Е. Я. Короля.

Декабрь

Судебный процесс в Ижевске по делу о применении телесных наказаний деревенской бедноты с ведома кулацкой верхушки, проникшей в состав Лудорвайского сельсовета (Удмуртия).

1928 год

Образование в Москве антисоветской подпольной организации – «Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)», вступившего в контакт с эмигрантским меньшевистским центром.

1929 год

21 февраля

Письмо ЦК ВКП(б) всем парторганизациям о поднятии трудовой дисциплины.

5 марта

Опубликовано обращение коллектива ленинградского завода «Красный выборжец» ко всем предприятиям СССР с призывом организовать социалистическое соревнование.

23–29 апреля

XVI конференция ВКП(б). Принятие первого пятилетнего плана (1928/29—1932/33).

21 июня

Постановление ЦИК и СНК СССР о мерах укрепления колхозпой системы.

15 июля

Постановление ЦК ВКП(б) о состоянии обороны СССР.

Август

Предложение луганских рабочих о досрочном выполнении пятилетки.

29 августа – 27 октября

Судебный процесс по так называемому астраханскому делу, выразившемуся в должностных преступлениях, взяточничестве и экономической контрреволюции.

3 октября

Подписание в Лондоне протокола о восстановлении советско-английских дипломатических отношений.

20 октября

Постановление ЦК ВКП(б) об организации бед-поты.

Октябрь – ноябрь

Разгром Особой Дальневосточной армией китайских милитаристов на КВЖД.

10–17 ноября

Решение Пленума ЦК ВКП(б) о направлении 25 тысяч рабочих па работу в деревню.

5—10 декабря

I Всесоюзный съезд ударных бригад.

Конец года

Органами ОГПУ пресечена антисоветская националистическая деятельность так называемого «Союза освобождения Украины».

Примечания

1

До 1(14) февраля 1918 г. даты приведены по старому стилю. В особых случаях в скобках указаны и даты нового стиля.

2

Г. П. Полковников впоследствии принимал участие в контрреволюции на Дону и был убит в Задонских степях в марте 1918 г. Хартулари также бежал на Дон, служил в деникинской контрразведке; в конце гражданской войны был пойман, предан суду и понес заслуженное наказание.

3

На суде, между прочим, М. Броун-Ракитин показал: «Ранним утром, когда первые шаги наши оказались удачными, мною был составлен приказ ко всему населению Петрограда (речь идет о воззвании, опубликованном 29 октября от имени «Комитета спасения родины и революции». – Д. Г.) …Ввиду отсутствия в данный момент Гоца и Авксентьева их подписи получить не удалось, и приказ пошел в печать в копии с печатными подписями на машинке Гоца и Авксентьева» («Обвинительное заключение по делу Центрального комитета и отдельных членов иных организаций партии социалистов-революционеров по обвинению их в вооруженной борьбе против Советской власти, организации убийств, вооруженных ограблений и изменнических сношениях с иностранными государствами». М., 1922, с. 9—10). Вот, оказывается, что дало «право» Гоцу и Авксентьеву в 1917 г. отрицать свое участие в руководстве юнкерским восстанием!

4

Подробнее о преступной деятельности антисоветской Ставки и ее ликвидации см. в кн. В. Д. Поликарпова «Пролог гражданской войны в России. Октябрь 1917 – февраль 1918». М., 1976.

5

Вандея – один из департаментов Франции, где во время французской буржуазной революции, в марте 1793 г., началось контрреволюционное восстание, в котором участвовало отсталое крестьянское население, руководимое дворянами и духовенством. Вандея стала синонимом реакционных мятежей и очагов контрреволюции.

6

По имеющимся данным, А. Ф. Керенский приезжал к Каледину. Один из деятелей калединского мятежа, генерал Д. Н. Потоцкий, впоследствии показал на допросе в ВЧК: «Слушал, как приехал к Каледину в Новочеркасск Керенский. Я был в это время у войскового атамана с докладом о положении дела в Ростове. Когда доложил Богаевский, что приехал А. Ф. Керенский, то войсковой атаман приказал его выгнать, не допуская до себя» (ЦГАОР, ф. 336, оп. 1, д. 367, л. 7).

7

Автономистские настроения встретили отпор трудового казачества. В марте 1920 г. на Всероссийском съезде трудового казачества была принята такая резолюция: «Казачество отнюдь не является особой народностью или нацией, а составляет неотъемлемую часть русскою народа. Поэтому ни о каком отделении казачьих областей от остальной Советской России, к чему стремятся казачьи верхи, теперь спаянные с помещиками и буржуазией, не может быть и речи. Всякие попытки оторвать казаков от общего дела и общей жизни со всем русским трудовым народом трудовое казачество клеймит как явно враждебное своим интересам и интересам революции и будет беспощадно с ними бороться» (Ульянов Иван. Первые страницы новой истории казачества. Самара, 1920, с. 15).

8

Подробнее о разгроме калединского мятежа см.: Кириенко Ю. К. Крах калединщины. М., 1976.

9

В таком составе комиссия собралась только один раз. На следующий же день все члены комиссии, кроме Дзержинского, Петерса, Ксенофонтова и Евсеева, получили новые назначения, а вместо них в коллегию ВЧК были назначены В. В. Фомин, С. Е. Щукин, И. И. Ильин и С. П. Чернов (Пролетарская революция, 1924, № 10, с. 5–6). 8 декабря в состав ВЧК были дополнительно введены В. Р. Менжинский, В. В. Яковлев и Смирнов (В. И. Ленин и ВЧК. Сборник документов (1917–1922 гг.). М., 1975, с. 37). 7 января 1918 г. СНК утвердил Коллегию ВЧК в составе Ф. Э. Дзержинского (председатель), И. К. Ксенофонтова, Я. X. Петерса, В. В. Фомина, С. Е. Щукина и В. Р. Менжинского. От левых эсеров СНК утвердил членами Коллегии ВЧК В. Д. Волкова, М. Ф. Емельянова, П. Ф. Сидорова и В. А. Александровича (зам. председателя), которого позже сменил левый эсер Г. Д. Закс (см.: Спирин Л. М. Крах одной авантюры. Мятеж левых эсеров в Москве 6–7 июля 1918 г. М., 1971, с. 17).

10

Это была первая амнистия, объявленная в Советской стране.

11

Впоследствии Маниковский работал в Красной Армии, умер в 1920 г. Марушевский, нарушив свое «честное слово», участвовал в борьбе против Советской власти.

12

В царской России экзекуторами назывались чиновники, ведавшие хозяйственными делами и надзором за внешним порядком в каком-либо государственном учреждении.

13

В. Г. Болдырев был освобожден из заключения в мае 1918 г. на основании амнистии, объявленной Петроградской коммуной 1 мая 1918 г. Позже участвовал в борьбе против Советской власти, был членом Директории Уфимского правительства и главкомом его вооруженных сил. Колчаком выслан в Японию. После разгрома колчаковцев Красной Армией возвратился во Владивосток и вторично был амнистирован.

14

Это было первое дело, расследованное ВЧК.

15

Ф. Э. Дзержинский предъявил допрашиваемому запись в книжке Кондратьева.

16

К тому времени порядок допуска защиты и обвинения в революционных трибуналах несколько изменился. По первому «Руководству для устройства революционных трибуналов» от 28 ноября 1917 г., одписанному П. И. Стучкой (как и по постановлению Московского Совета «Об учреждении Московского ревтрибунала» от 8 декабря 1917 г.), в качестве защитников и обвинителей допускались «все неопороченные граждане»; обвинители и защитники могли быть назначены только в данном судебном заседании из присутствующих лиц. Новая инструкция НКЮ от 19 декабря 1917 г. предусматривала учреждение при революционных трибуналах специальной «коллегии лиц, посвятивших себя правозаступничеству как в форме общественного обвинения, так и общественной защиты». Из этой коллегии должны были избираться по желанию подсудимых и но назначению трибунала обвинители и защитники. Инструкция одновременно допускала и возможность участия в судебных прениях одного обвинителя и одного защитника из публики, находившейся в зале заседания. Старая буржуазная адвокатура саботировала трибуналы и не желала входить в коллегии правозаступников. Вместе с тем, пользуясь установившимся в новых судах обычаем допускать защитников из числа присутствующих в зале заседания лиц, старые адвокаты пытались использовать трибуну революционных судов для выступлений против нового правопорядка. Именно в таком амплуа и выступил И. Муравьев на процессе деятелей буржуазной газеты «Утро России».

17

После июльских событий (с 5 июля по 5 сентября) 1917 г. Временное правительство закрыло много рабочих большевистских газет в Петрограде, Кронштадте, Риге, Царицыне, Воронеже, Минске, Ревеле и других городах. 6 июля каратели-юнкера убили рабочего-большевика И. А. Воинова за распространение «Листка Правды».

18

Впоследствии сын Локкарта Робин Брюс Локкарт в книге «The асе of spies» (London, 1967, p. 74) писал, что Локкарт собрал у русских капиталистов через английскую фирму около 8 400 000 рублей, которые были обращены па финансирование подрывной деятельности против Советской России.

19

А. И. Верховский был арестован в мае 1918 г. и вскоре освобожден. После этого он отошел от антисоветской деятельности и служил в Красной Армии.

20

Ковалевский был впоследствии разоблачен и расстрелян.

21

Речь идет о командире так называемого Степного корпуса П. П. Иванове-Ринове – командующем войсками антисоветского «Временного Сибирского правительства».

22

Центральная коллегия по делам пленных и беженцев при Народном комиссариате внутренних дел.

23

Эсер Ганжонков был известен чекистам, оп неоднократно проходил по материалам разных следственных дел как активный враг Советской власти.

24

Под фамилией И. С. Куликовский скрывался И. С. Дашевский – член военной комиссии при ЦК партии эсеров. Впоследствии он был амнистирован и вышел из партии эсеров.

25

Прибыл только отряд из Петрограда (45 человек), но и он был обезоружен по дороге с вокзала.

26

В официальном сообщении о ликвидации авантюры Муравьева, опубликованном в «Известиях ВЦИК» 12 июля 1918 г., сказано, что после провала попытки склонить Симбирский Совет на свою сторону Муравьев покончил с собой. Действительные обстоятельства ликвидации авантюры изложены в статье И. М. Варейкиса, опубликованной через год после событий, 10–11 июля 1919 г., в симбирской газете «Заря».

27

Впоследствии Пинкус участвовал в боях против Красной Армии, а затем эмигрировал в буржуазную Латвию.

28

Более успешно чекисты провели операцию в Казани. Командированный туда один из сотрудников ВЧК использовал открытый Пинкусом пароль и под видом белогвардейца проник в штаб заговорщиков. В результате удалось арестовать большую группу контрреволюционеров. Кроме того, чекисты раскрыли в Казани монархистскую офицерскую группу, которой руководил генерал-майор И. И. Попов, и обнаружили склад оружия белогвардейцев. По признанию генерала, он имел в своем распоряжении в Казани вооруженный офицерский отряд численностью в 500 человек, который в момент восстания должен был действовать вместе с отрядами «Союза защиты родины и свободы».

29

По одним данным, это покушение было совершено контрреволюционной группой, возглавляемой упоминавшимися выше Орлом и Ланским. А. П. Орел показывал на следствии в ВЧК: «Стреляли в Ленина наемные люди, нанятые князем Ш. (речь идет об известном финансисте Д. И. Шаховском. – Д. Г.), нанял их сам князь за полмиллиона рублей… Часть из них служит в городской милиции. Покушение было сделано… через подосланных лиц. Часть из этих 12 человек (офицеров) уехала в Новочеркасск». По другим данным, покушение совершила правоэсеровская террористическая группа. На процессе правых эсеров в 1922 г. один из подсудимых, член ЦК партии эсеров Н. Н. Иванов, показывал: «В Сибири в 1919 г. я слышал от одного из офицеров, бывших в 1918 г. в Петрограде (он сочувствовал с.-р.), что в январе 1918 г. действительно было произведено в Петрограде покушение на Ленина, при его проезде на автомашине с Платтеном, причем это покушение было совершено какой-то военной группой при участии Тагунова».

30

После освобождения Баку и Туркестана от английских войск В. Чайкин 25 июля 1920 г. опубликовал в «Известиях ВЦИК» материалы своего расследования в статье «Черное дело». А в 1922 г. в Москве была издана книга Чайкина «К истории российской революции», вып. 1, в которой освещались все выявленные им обстоятельства убийства бакинских комиссаров.

31

Непосредственными участниками убийства комиссаров были: председатель закаспийского эсеровского «правительства» Ф. А. Фунтиков, его заместитель Курилев, английский капитан Тиг-Джонс, начальник контрразведки С. Л. Дружкин, члены «Закаспийского исполкома» эсеры И. И. Седых, Н. И. Анисимов, А. С. Гладырев, Егоров, эсеровские дружинники Н. А. Филатов, И. Гермаш, И. А. Пиотрович, текинец Атта-Мурат, Ф. С. Белоконь, комендант Ашхабада прапорщик М. И. Худоложкин, начальник милиции А. К. Седов, адъютант комендантского управления Н. И. Баклеев и другие.

32

Этот документ был предъявлен советской делегацией на Генуэзской конференции в меморандуме от 20 апреля 1922 г.

33

За границей П. Н. Краснов многие годы сколачивал из белоэмигрантов казачьи войсковые части для военного похода и кадры для подрывной деятельности против СССР. С приходом к власти Гитлера этот старый германский агент перешел на службу к фашистам. Во время Великой Отечественной войны Краснов был назначен начальником специально созданного при гитлеровском министерстве восточных областей «Главного управления казачьих войск», формировал из предателей казачьи части для войны против СССР. В январе 1947 г. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Краснова за все его злодеяния к смертной казни.

34

ЖЧК – железнодорожные чрезвычайные комиссии.

35

Ленинская идея поручительства общественных организаций за арестованных вошла в практику работы чрезвычайных комиссий. Например, в приказе ВЧК от 8 января 1921 г. говорилось: «…если заставить (провинившегося – Д. Г.) рабочего вместо тюрьмы работать на своем же заводе, под ответственностью остальных рабочих, то такое пребывание на всем честном народе, который будет ждать – опозорит он опять завод или станет настоящим сознательным товарищем, – такой порядок будет действовать гораздо сильней и целесообразней, чем сидение под следствием и судом. Рабочая среда сумеет выправить слабых, малосознательных товарищей, а тюрьма их окончательно искалечит. Лозунг органов ЧК должен быть: «Тюрьма – для буржуазии, товарищеское воздействие – для рабочих и крестьян».

36

Впоследствии были убиты также: председатель Чрезвычайной комиссии А. Бабушкин, начальник милиции И. Рогалев, председатель военного отдела исполкома Совета Исачев, видный коммунист Холмогоров и многие другие.

37

В сообщении Корнилов и Зайцев ошибочно названы капитанами, в действительности оба они были полковниками царской армии.

38

В некоторых документах (например, в телеграмме ТуркЦИК на имя Советского правительства от 7 октября 1918 г. о раскрытии заговора «ТВО»), а также в исторической литературе содержатся сведения о том, что генерал Джунковский приехал в Туркестан из Петрограда, где он в свое время был «градоначальником» или «бывшим комендантом». Это неверно. Генерал В. Ф. Джунковский был московским губернатором с 1905 по 1913 г., затем товарищем министра внутренних дел и командиром отдельного корпуса жандармов до 15 августа 1915 г. В октябре 1915 г. Джунковский служил в действующей армии, командовал дивизией и 3-м Сибирским корпусом. В сентябре 1918 г. В. Ф. Джунковский был арестован органами ВЧК. Именно этого Джунковского считали руководителем «ТВО». Впоследствии выяснилось, что он не имеет никакого отношения к Туркестанскому заговору. В действительности одним из руководителей «ТВО» был Е. Джунковский – бывший помощник генерал-губернатора Туркестана, бежавший после Октябрьской революции в Мешхед, где он связался с английской миссией и по ее поручению организовал «ТВО».

39

А. Г. Шкуро и Султан-Гирей Клыч после окончания гражданской войны бежали за границу, где продолжали подрывную деятельность против Советской страны, а во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. служили фашистской Германии против Родины. В январе 1947 г. эти изменники были приговорены Военной коллегией Верховного суда СССР к смертной казни.

40

Речь шла о членах штаба махновских отрядов Озерове, Михалеве (Павленко), Бурдыге, Олейнике, Коробко, Костине, Полунине и Добролюбове, осужденных в связи с дезорганизаторскими действиями махновцев на Южном фронте. Об этом см. ниже. – Д. Г.

41

Как выяснилось впоследствии (в 1920–1921 гг.), под кличкой Назар Стодоля скрывался член ЦК украинской партии эсеров Назар Петренко.

42

Название движения происходит от тюркского слова «басмак» – нападать, налетать.

43

Автокефалия – самостоятельность, организационная независимость поместной церкви от одноименной церковной организации, находящейся внутри или за пределами страны.

44

В октябре 1920 г. части 1-й Конной армии С. М. Буденного совместно с пехотными подразделениями Красной Армии в районе сел Верблюжка и Ново-Стародуб окружили Александрийскую петлюровскую повстанческую дивизию и разгромили ее.

45

Показательна судьба В. К. Винниченко. Этот видный деятель мелкобуржуазной украинской партии социал-демократов долго сотрудничал с Петлюрой, но в начале 1920 г. разошелся с ним и уехал за границу. Там он образовал «Заграничную группу украинских коммунистов». Весною того же года вернулся на родину и в сентябре подал заявление в ЦК КП(б)У, в котором писал, что убедился в правильности политической линии Коммунистической партии и Советского правительства, и просил принять его в КП(б)У. ЦК КП(б)У и Советское правительство пошли навстречу Винниченко и предложили ему высокий пост заместителя Председателя СНК Украины. Приняв этот пост, Винниченко вскоре, однако, опять «колебнулся» и решил вновь уехать за границу. Здесь он развернул открытую враждебную деятельность и окончательно перешел в антисоветский лагерь. V Всеукраинский съезд Советов рабочих и крестьянских депутатов объявил Винниченко врагом народа.

46

В Воронежской губернии орудовали кулацкие банды под предводительством кулака И. С. Колесникова. Они действовали самостоятельно, позднее входили в состав антоновцев.

47

То есть фактически даем залог. – Д. Г.

48

В комиссию Нуланса входили дипломаты этих стран и крупные иностранные собственники предприятий, национализированных в России.

49

США при посредничестве АРА избавлялись от залежей военных запасов продовольствия, что давало возможность капиталистам поднимать цены на сельскохозяйственные товары внутри страны.

50

Как установили впоследствии авторитетные эксперты из числа научных работников и церковных деятелей, ссылки в воззвании патриарха Тихона на церковные каноны, якобы воспрещающие обращение церковных ценностей па помощь голодающим, были неосновательны. Церковные каноны не запрещают передавать церковные ценности на благотворительные цели.

51

За участие в ликвидации «Цупкома» 10 августа 1921 г. ВУЦИК наградил орденом Красного Знамени группу ответственных работников ВУЧК, в том числе В. Н. Маицева, Е. Г. Евдокимова, председателя Екатеринославской губчека А. М. Трепалова, председателя Одесской губчека М. А. Дейча, начальника Особого отдела Киевского военного округа И. А. Воронцова и других.

52

Судебный процесс по делу Серпуховского треста широко освещался в печати. Некоторые подробности дела Серпуховского треста сообщил автору старый чекист М. П. Брагин, расследовавший это дело.

53

Как выяснилось впоследствии, эта «линия связи» принадлежала раньше контрреволюционному «Народному союзу защиты родины и свободы». В 1922 г. Б. Савинков передал ее (как и «линию связи» па финской границе) по соглашению с Н. В. Чайковским и Н. И. Вакаром «Центру действия».

54

Муфтий – высшее духовное лицо у мусульман.

55

Бандитская деятельность Ибрагим-бека продолжалась вплоть до июня 1931 г., когда наконец он был пойман дехканами и отрядом войск ОГПУ.

56

Грузинская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, организованная в марте 1921 г., продолжала свою работу и в 1924 г., когда в других местностях Советского Союза чрезвычайные комиссии уже были ликвидированы и заменены ГПУ.

57

Фактически к 31 августа восстание было уже в основном ликвидировано. Показания Бочоришвили свидетельствуют лишь о том, что «руководители» ничего не знали о ходе восстания.

58

Подробности задержания Карцивадзе сообщил автору заслуженный ветеран, чекист-пограничник полковник Н. В. Комольцев (в то время служивший начальником контрольно-пропускного пункта), умело организовавший задержание Карцивадзе.

59

В 1919 г. М. М. Филоненко скрылся из Архангельска, захватив с собою средства французских покровителей русской контрреволюции.

60

И. В. Кравченко был посмертно награжден орденом Красного Знамени.

61

За свою мужественную работу в органах государственной безопасности С. А. Бергавинов награжден орденом Красного Знамени и значком почетного чекиста. Впоследствии он был па ответственной партийной работе.

62

Свирепствовавший ряд лет на Дальнем Востоке и в Сибири атаман Г. М. Семенов после гражданской войны бежал в Маньчжурию, где возглавил белую эмиграцию и по указаниям японской разведки вел подрывную и шпионскую работу против Советского Союза. В 1945 г. во время советско-японской войны был захвачен в плен Советской Армией и по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР в 1946 г. за все свои злодеяния казнен.

63

В конце концов Павловский не выдержал своей роли. Он попытался бежать из-под стражи, напал в тюрьме на конвойных и был убит.

64

Согласно постановлению Президиума ЦИК СССР от 5 сентября 1924 г. за выполнение операции по поимке Савинкова и проявленную преданность делу орденом Красного Знамени были награждены член Коллегии ОГПУ В. Р. Менжинский, заместитель начальника контрразведывателыюго отдела (КРО) ОГПУ Р. А. Пиляр, помощник начальника того же отдела С. В. Пузицкий, старший оперуполномоченный КРО ОГПУ Л. П. Федоров и работники того же отдела Г. С. Сыроежкин и Н. И. Демиденко. Объявлена благодарность рабоче-крестьянского правительства начальнику КРО А. X. Артузову, его сотрудникам И. И. Сосновскому, С. Г. Гендину и работнику минского ГПУ Я. П. Крикману.

65

Союзнический десант в Архангельске был высажен только 2 августа 1918 г., когда восстание было уже ликвидировано.

66

Речь идет о банде, переброшенной из Польши для совершения диверсионных актов против Советской страны.

67

Показания Г. Е. Эльвенгрена приведены в работе «Белогвардейский террор против СССР», с. 18. Между прочим, Эльвенгрен в тех же показаниях рассказал и о другом «безуспешном» случае подготовки покушения на жизнь наркома по иностранным делам Г. В. Чичерина. На этот раз инициатором покушения был бывший великий князь Андрей Владимирович, проживавший на юге Франции, в Ривьере. Осенью 1925 г. «августейший князь», узнав о предстоящем прибытии Чичерина во Францию и предполагаемом посещении им Ривьеры, дал задание своему приближенному, бывшему генералу белоэмигранту Ю. Ф. Волошипову, организовать убийство советского наркома. В это «предприятие» в качестве исполнителей были вовлечены князь Владимир Вяземский и специалист по подобного рода «делам» Эльвенгрен, проживавший тогда в Монте-Карло. Они получили от великого князя Андрея Владимировича на расходы по подготовке убийства 2 тысячи франков. Эльвенгрен вместе с князем Вяземским и генералом Волошиновым готовились к убийству, вели слежку за Чичериным. Наконец они встретили его в одном из отелей. Покушение не состоялось, как так поведение великосветских террористов вызвало подозрение французской полиции. Террористы решили отказаться от покушения. Деньги же, полученные от Андрея Владимировича, они прокутили.

68

Судебное дело руководителей и некоторых других деятелей «СВУ» было рассмотрено Верховным судом УССР в марте – апреле 1930 г.

69

Например, на это указывал нарком иностранных дел СССР Г. В. Чичерин в интервью от 22 марта 1928 г.

70

Один из пограничников, красноармеец Ребольской комендатуры В. М. Александров, за проявленное мужество при перестрелке с этими террористами постановлением Президиума ЦИК СССР от 22 сентября 1927 г. награжден орденом Красного Знамени.

71

Несмотря на требования Советского правительства, финские власти не выдали этих преступников для суда за их кровавые дела. Один из них, С. В. Соловьев, был убит советскими пограничниками 26 августа 1927 г. при переходе границы. Спустя много лет, во время Великой Отечественной войны, другой террорист, В. А. Ларионов, оказался в Смоленске, оккупированном немцами, где служил у гитлеровцев.

Content

Голинков Давид Львович Крушение антисоветского подполья в СССР. 1917–1929 годы

Давид Голинков Крушение антисоветского подполья в СССР. 1917–1929 годы

Том первый

Глава 1. Подавление первых выступлений против Советской власти

Глава 2. Образование и начало деятельности Советских органов борьбы с контрреволюцией

Глава 3. Обострение социально-политической обстановки в стране весной и летом 1918 года

Глава 4. Чекистский удар по контрреволюционным заговорщикам в 1918 году

Глава 5. Перегруппировка политических сил к концу 1918 года

Глава 6. Решающие победы над внешней и внутренней контрреволюцией (1919 г.)

Том второй

Глава 1. Полный разгром белогвардейщины

Глава 2. Разгул и крах мелкобуржуазной стихии при переходе от войны к миру

Глава 3. Последние удары чрезвычайных комиссий по организованной контрреволюции внутри страны

Глава 4. Влияние НЭПа на ход борьбы с контрреволюцией

Глава 5. Ликвидация остатков организованной контрреволюции в советской стране

Глава 6. Провал попыток возрождения организованного контрреволюционного подполья в период перехода страны к социалистической реконструкции

Заключение

Краткая хроника событий (1917–1929)

Примечания