Олег Айрапетов

Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939 годах и истоки Второй мировой войны

© Айрапетов О. Р., 2020

© Российское военно-историческое общество, 2020

© ООО «Издательство Родина», 2020

Дорогие читатели!

Вы держите в руках уникальную монографию известного отечественного историка Олега Рудольфовича Айрапетова, в которой он шаг за шагом распутывает клубок международных противоречий, проложивших дорогу ко Второй мировой войне.

Международные отношения – один из наиболее сложных предметов исторических исследований, поскольку требует учета множественных контекстов, различения дипломатических игр и подлинных целей, глубочайшего анализа документов внешнеполитических ведомств разных стран. Обилие документов, материалов, а иногда и мифов создают, вместе с тем, возможность недобросовестным «исследователям» (осознанно и специально) манипулировать фактами, выдергивать их из исторических реалий и приправлять ими откровенную ложь. Так рождаются политические спекуляции – обвинения Советского Союза в сговоре с гитлеровской Германией и в развязывании войны, в тайных и явных претензиях Сталина на мировое господство, и так далее.

Президент России В.В. Путин в своей статье «75 лет Великой Победе – ответственность перед историей и будущим» предостерегает о тяжелой расплате за забвение уроков истории. «Мы будем твердо защищать правду, основанную на документально подтвержденных исторических фактах. Продолжим честно и непредвзято рассказывать о событиях Второй мировой войны», – подчеркивает глава государства.

Именно в таком ключе и следует рассматривать выход в свет книги Айрапетова О.Р. «Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939 годах». На более чем тысяче страниц монографии изложены многолетние исследования автора, опирающегося на многочисленные архивные документы и сотни работ российских и зарубежных историков. Это своеобразный итог развития отечественной историографии в этой области, и теперь каждый желающий может углубленно, во всей комплексности и противоречивости вникнуть в международную политику предвоенных десятилетий, в те предпосылки, которые привели ко Второй мировой войне.

Уверен, что книга станет серьезной научной основой для дальнейшего изучения проблематики и в деле отстаивания исторической правды.

Помощник Президента

Российской Федерации

В. Р. Мединский

Вступление

Внешняя политика СССР в период с 1920 по 1939 год прошла через несколько этапов. Это был путь от завершения Гражданской войны и интервенции, от военно-политического бессилия страны во враждебном окружении до резкого усиления СССР и превращения его в важнейшего игрока на политическом поле Европы. После выхода Советской России из кольца фронтов в 1918–1920 гг. довольно быстро наступило время внешнеполитической нестабильности. Первой проверкой стал 1923 год, когда резко ухудшились советско-английские отношения. Кризисы 1927–1929 годов, 1931–1933 годов, 1938 и 1939 годов несли угрозу большой войны на два фронта в Европе и Азии. Первый раз советское руководство столкнулось с ней еще на завершающем этапе Гражданской войны во время борьбы с польским нашествием в 1920 г., когда реальной стала перспектива столкновения с Японией. Естественно, что Москва пыталась избежать опасности одновременного конфликта на Западе и Востоке. Она была чрезвычайно велика, что определяло задачу оборонительной стратегии СССР. И после 1925 г., когда японские интервенты последними покинули территорию РСФСР, угроза со стороны Токио была гораздо более серьезной, чем угроза на европейских границах, хотя и там у Советского Союза были крайне недружелюбные соседи.

Вплоть до осени 1939 года СССР не был решающей силой для политических процессов, которые шли в мире, созданном после окончания Первой мировой войны в Версале. Политическое влияние Советской России, а затем и СССР в эти годы было отнюдь не сравнимо с авторитетом, приобретенным Москвой после победы над гитлеровской Германией и ее союзниками в Европе и Азии. В 1917–1918 годах обрушились сразу несколько традиционных Великих Держав. Первая Мировая война закончилась крушением Российской, Германской, Австро-Венгерской и Оттоманской империй и перестройкой политического пространства Центральной и Восточной Европы, Малой Азии и Ближнего Востока. Новый мир возник на руинах старого, который рухнул неожиданно для многих и быстро.

28 октября 1918 года Австро-Венгрия обратилась к союзникам с просьбой о перемирии, 30 октября капитулировала Османская империя. В конце октября 1918 г. на кораблях германского флота начались волнения, 4 ноября на военно-морской базе в Киле вспыхнуло восстание – в Германии началась революция. 9 ноября кайзер Вильгельм II бежал в Голландию. 11 ноября 1918 года было подписано Компьенское перемирие, фактически это была капитуляция Германии. Первая Мировая война закончилась. Париж ликовал. Все правительственные учреждения были закрыты, по улицам разъезжали украшенные флагами беспрерывно сигналящие машины, забитые ликующими людьми, обнимавшими всякого человека в военной форме[1]. Казалось, закончилась последняя война. Вскоре это стало почти всеобщим убеждением. На самом деле делалось все для того, чтобы это было не так. Началась подготовка к мирной конференции, заседания которой открылись 18 января 1919 года в Версале, в том самом дворце, где 18 января 1871 года было провозглашено создание Германской империи[2].

В Версале большая тройка победителей – Жорж Клемансо, Дэвид Ллойд Джордж и Вудро Вильсон – перестраивала мир по новым лекалам. При этом никто не собирался следовать знаменитым 14 пунктами американского президента. Во всяком случае, по отношению к проигравшим. Как отмечал один из современников – «Кончилась «Защита демократии и свободы малых народов», во имя которых собирался вести войну Вильсон, – начались оргии триумфа»[3]. По словам участвовавшего в работе конференции Джона Кейнса, там царила атмосфера хаоса и интриг[4]. При подписании Версальского мира Клемансо, глядя на внезапно появившееся на покрытом тучами небе солнце, сказал вполголоса: «О солнце, спутник победителей! Солнце Аустерлица… Солнце Марны, останься нам верным! Согревай всегда наши сердца и древнюю землю Франции!»[5] Условием такого благоденствия было закрепление поражения ее врагов. Они были низвергнуты в состояние ничтожной политической величины. Берлин перестал быть центром военного могущества. Он превратился в пария Европы. И это демонстративно подчеркивалось. Даже после подписания договора Клемансо демонстративно отказался пожать руку немецкому представителю барону Курту фон Лерснеру[6]. Премьер-министр Франции ни в чем не расходился с ее президентом. Раймонд Пуанкаре прежде всего думал о сохранении результатов победы. Его британский коллега отмечал: «Он не признавал ни компромисса, ни уступок, ни примирения. Он был склонен считать, что поверженная Германия всегда должна оставаться такой»[7].

По требованиям победителей армия Германии – рейхсвер – ограничивалась 100 тыс. чел, в том числе 4 тыс. офицеров (из них 400 – санитарных и ветеринарной службы). Срок службы рядовых равнялся 12 годам, офицеров – 25. Армия состояла из 7 пехотных и 3 кавалерийских дивизий. Ликвидировались воинская повинность, подготовка офицеров запаса в гражданских учебных заведениях, мобилизационная подготовка любого рода (Часть V. Военные, морские и воздушные положения; Глава III. Комплектование и военное обучение. Ст. 173–179)[8]. Германия лишалась права иметь танковые и химические войска, ограничения касались и тяжелой артиллерии, и мобилизационных запасов боеприпасов к имеющемуся оружию – не более 1,5 тыс. снарядов к орудиям полевой артиллерии и т. п. (Часть V. Военные, морские и воздушные положения; Глава II. Вооружение, снаряжение и материальная часть. Ст. 164–172)[9]. Укрепления и крепости на западных границах Германии подлежали разоружению и уничтожению (Часть V. Военные, морские и воздушные положения; Глава IV. Укрепления. Ст. 180)[10].

С января 1920 по январь 1923 года в Германии работала миссия союзников. Она проинспектировала 6 935 фабрик и заводов, 6 743 из которых вынуждены были сменить производство. Немцы сдали 33 550 орудий разных видов (33 516 уничтожено), 11 616 траншейных минометов (11 615 уничтожено), 87 950 пулеметов (87 946 уничтожено), 4 560 861 единицу ручного стрелкового оружия (4 553 907 уничтожено), 459 903 800 патронов (456 078 800 уничтожено), также было сдано 59 танков, 31 бронепоезд, 1072 огнемета – все были уничтожены[11]. Что касается флота, то союзники оставили немцам только несколько устаревших броненосцев и крейсеров (Часть V. Военные, морские и воздушные положения; Отдел III. Морские положения. Ст. 181–187)[12]. «Все эти корабли, – вспоминал гросс-адмирал Эрих Редер, – представляли собой нестоящий антиквариат, и было непохоже на то, что найдутся деньги на строительство нового флота»[13]. Германия теряла право иметь военную и военно-морскую авиацию (Часть V. Военные, морские и воздушные положения; Отдел III. Положения, касающиеся военного и морского воздухоплавания. Ст. 198–202)[14].

По словам Ллойд Джорджа, в Версале был достигнут огромный успех и создан договор, «который держит в своих руках судьбы Европы на многие поколения»[15]. Британский премьер ошибся. Судьба континента оказалась в совсем других руках. «Нет более грубой ошибки в политике, – отмечал сотрудник бывшей русской Ставки генерал В.Е. Борисов, – как оскорбление национального чувства. А Версальский договор совершил этот акт над четырьмя народами»[16]. Версальская система была построена на исключении влияния Германии и России в Европе и Турции на Ближнем Востоке. На руинах Австро-Венгрии, Российской, Германской и Оттоманской империй возникли новые государства.

На смену старым, традиционным империям приходили новые национальные республики и королевства. Каждая из этих стран стремилась реализовать собственную национальную мечту вопреки желаниям своих соседей, а иногда и за счет их существования. Часто декларации о национальном принципе формирования политических новообразований оставались только словами. Ни Чехословакия, ни Румыния, ни Королевство Сербов, Словенцев и Хорватов не были этнически однородными государствами. Не была национальным государством и Польская республика. После разгрома Польши в сентябре 1939 года Председатель Совета Народных Комиссаров В.М. Молотов, выступая на Внеочередной 5-й сессии Верховного Совета СССР, назвал это государство «уродливым детищем Версальского договора, жившим за счет угнетения непольских национальностей»[17]. В этих словах было немало правды. Как довольно остроумно и верно заметил еще в 1920 г. Ллойд Джордж, Польша – это страна, у которой пять своих Эльзасов с Лотарингией: Восточная Галиция, Белоруссия, Вильно, Силезия и Данцигский «коридор»[18].

Таких уродливых детищ было немало и в Восточной Европе, и на Ближнем Востоке. Большая их часть находилась к тому же в недружественных или прямо враждебных отношениях друг с другом. Между тем на этих уродцах лежала непосильная задача хранителей созданного в Версале нового порядка. В Европе было обеспечено союзами не более 13,5 % границ, 70 % границ были враждебными или недружественными[19]. Гарантом невозможности германского, венгерского и болгарского реванша, а также непроникновения влияния СССР в Европу была сложная система союзов, установленная Францией при помощи созданных Версалем государств. Основу «санитарного кордона» против СССР составил польско-румынский союз, против Венгрии и Болгарии были объединены государства Малой Антанты – Румыния, Югославия и Чехословакия. Франко-чехословацкий и франко-польский союзы были направлены против Германии.

Но, как оказалось, новому политическому порядку угрожали сами новые «национальные» государства со значительным чужеродным элементом (от 26 % до 51 %), к тому же часто имевшим родственные страны по соседству. Ситуация ухудшалась и тем, что меньшинства зачастую не были связаны экономическими интересами со своими новыми отечествами[20]. Национальная проблема становилась краеугольным камнем будущего Восточной и Южной Европы. Журнал НКИД весьма верно заметил еще в начале 1925 года: «Для целого ряда стран (Польша, Чехо-Словакия, Югославия, Румыния) она является основным вопросом, от разрешения которого зависит вся их государственная, общественная и культурная жизнь, вся их будущность»[21]. Из этих стран в созданной французской дипломатией системе именно Польше придавалось особое значение. Польская армия должна была заменить на восточных границах Германии армию исчезнувшей Российской Империи. Мегаломания была естественным спутником польского политического мышления периода борьбы за восстановление независимости. Создатели новой Речи Посполитой получили шанс реализовать свои великодержавные идеи. Кроме того, та роль, которую Польша должна была играть в планах Парижа, переполняла Варшаву чувством особой значительности. Оно легко совмещалось с негативными качествами национального характера.

Дипломатия Польской республики в межвоенный период продемонстрировала все слабые стороны традиционной польской фанаберии. Даже к своим союзникам румынам она относилась без особого доверия и несколько пренебрежительно. Пилсудский давал это понять при встречах с королевской семьей[22]. В отношении к Германии и СССР польский МИД вел себя просто безумно. «Поляки, – писал один из первых британских исследователей Второй Мировой войны, – были в безопасности только пока Германия и Россия были слабыми париями»[23]. Это положение не могло продолжаться вечно, но столь очевидная истина упорно отрицалась в столицах и старых Великих Держав, и политических новообразований. Коррекция Версаля была неизбежной – но упорство в удержании того, чего нельзя было сохранить, привело к полному крушению системы. Шесть разновеликих сил были заинтересованы, хоть и по-разному, в пересмотре послеверсальских реалий – Германия, СССР, Турция, Венгрия, Болгария и Литва. И если с последними тремя не особенно считались, то возрождение первых трех в качестве мировых или региональных лидеров было неизбежностью. То, что происходило, по меткому замечанию американского историка и современника событий, было «фантомом безопасности»[24].

Нельзя не учитывать, что политические процессы в Европе и Азии развивались не только под влиянием военно-политических факторов, но и под спудом идеологической борьбы. Противостояние Советского Союза как альтернативной формы организации общества западным демократиям проходило в период, когда эти последние явно переживали период кризиса. Попытки экспорта британской политической системы на континент в качестве универсального механизма решения социальных и политических проблем закончились крахом. Одним из способов преодоления кризиса либерализма была борьба с его внешним врагом. Советская Россия идеально подходила для этой роли и по причине своей слабости, и потому, что привносила идеологическую остроту в традиционное русско-британское противостояние на Проливах, в Персии и Афганистане. Резкое усиление левых сил после окончания Мировой войны, поддержка Коминтерном рабочего движения и внезапно образовавшийся фактор солидарности рабочего движения – все это не могло не волновать Лондон и Париж. В 1923 году это привело к знаменитому ультиматуму Керзона, в 1927 г. Лондон пошел дальше и разорвал отношения с Москвой. Во Франции, Польше и Литве были организованы террористические акты против советских полпредств. Угроза войны против СССР показалась реальной, что очень вдохновило «белую эмиграцию», мечтавшую вернуться домой вместе с интервентами или даже в их обозе.

Малая Азия, Ближний Восток и Египет в начале 1920-х годов стали региональными центрами борьбы против европейского нового порядка. Это рано или поздно должно было сказаться и в Индии и на британской системе управления ею. Мировая и даже европейская революция не состоялись, но слабым звеном империалистических держав постепенно становились колонии. Движение турецких националистов и их сторонников в Афганистане создавало надежду, что революционный кризис на Западе будет подстегнут кризисом европейского империализма на Востоке. Это стало причиной поддержки эмира Амануллы в Афганистане и советско-турецкого сотрудничества. РСФСР оказала поддержку Мустафе Кемаль-паше во время греко-турецкой войны и тем обеспечила сочувствие со стороны руководства Турции при советизации Закавказья. Надежды на турецкую революцию в борьбе с Англией и Францией не оправдались, но советско-турецкое сотрудничество оставалось в межвоенный период фактором, стабилизирующим регион. Между тем здесь хватало проблем, угрожавших серьезными потрясениями. Сирия, Ливан, Ирак, Трансиордания не были монолитными государствами и проведенные между ними границы не были стабильными. Кроме того, на коррекцию границ с Ираком и Сирией в свою пользу претендовала Турция.

Как показали дальнейшие события, более всего интересы Анкары и Москвы совпадали в вопросе о режиме Проливов. Это совпадение было во многом парадоксальным и неожиданным. Дореволюционная Россия в войне 1914–1917 гг. претендовала на контроль над Проливами, а в какой-то момент и на их захват. Советская Россия с ее слабым флотом хотела лишь закрыть Босфор и Дарданеллы для возможного нового вторжения через Черное море. В 1923 году во время проведения Лозаннской конференции турецкая делегация пошла на уступки, и в результате Проливы остались без укреплений, а каждая из держав, подписавших соглашение, получила право ввода в Черное море в мирное время флота, равного сильнейшему из тех, которые имелись здесь. Это означало, что Англия, Франция и Италия могли послать сюда эскадры, вместе втрое превосходившие по силе советский Черноморский флот.

Если очаги будущей войны были созданы Версальской системой как в Центральной, Восточной и Южной Европе, так и на Ближнем Востоке, то на Дальнем Востоке творцом политики, приведшей к тем же результатам, стал Токио. Ослабевший Китай превратился в жертву захватнической политики Японии. Здесь, разумеется, никто не собирался копировать британскую парламентскую систему. После свержения маньчжурской династии в стране шла гражданская война. Республика как единое государство не существовала, из противоборствующих лагерей наиболее близким к СССР был тот, который возглавил доктор Сунь Ят-сен. На начальном этапе государственного строительства Гоминьдана Москва попыталась повлиять на партийное, государственное и военное строительство китайских националистов, одновременно укрепляя положение формирующейся Коммунистической партии Китая. Военная помощь – оружием и консультантами – была очень эффективной. Правительство Сунь Ят-сена, которое контролировало только часть юга страны в районе Кантона, в короткое время достигло целого ряда военных успехов и де-факто превратилось в правительство Китайской республики с центром в Нанкине.

В 1925 году Сунь Ят-сен умер. Его преемник Чан Кай-ши в 1927 году взял курс на политическую ориентацию на Великобританию и США и начал борьбу с коммунистами. Этот крутой поворот в китайской политике в отношении своего единственного в 1923–1927 гг. союзника совпал и с резким ухудшением советско-британских отношений. В результате новой политики Нанкина советско-китайские отношения были разорваны. Политические противоречия между Китайской республикой и СССР вскоре переросли в военный конфликт на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД) в 1929 году. Вопреки надеждам эмигрантов и расчетам многочисленных стратегов война была кратковременной, а успех Красной Армии – решительным. Конфликт на КВЖД завершил кризис, начавшийся с разрывом советско-британских отношений в 1927 году, но советско-китайские отношения не были восстановлены. Китай остался наедине с Японией. Чан Кай-ши развивал свои армию и флот, опираясь на сотрудничество с Германией, Италией и Англией.

Для советской внешней политики предвоенного периода решающим стал период между 1931–1932 и 1939 годами. Этот этап начался с захвата Японией Северо-Восточного Китая и создания там марионеточной империи Маньчжоу-го. Очаг военной напряженности на Дальнем Востоке стал очевидным. Неспокойно было и в Европе. С 1930 года рейхсвер приступил к подготовке развертывания на случай войны 21 дивизии. В 1933 году к власти в Берлине пришли нацисты. Теперь Версальская система была обречена, но неизвестностью оставалось то, каким станет мир после ревизии послевоенного устройства Европы. Германия боролась за отмену явно несправедливых по отношению к германскому народу условий Версаля, но в Москве понимали, что для гитлеровской дипломатии это исправление являлось не целью, а лишь промежуточным средством на пути к борьбе за мировое господство. В марте 1935 года Берлин заявил о восстановлении всеобщей воинской повинности – началось возрождение германской армии.

В 1937 г. американские исследователи провидчески заметили: «Немцы просили военного равенства; они безусловно на пути к превосходству. Европейские страны снова охвачены военным психозом, поскольку прилагают усилия, чтобы избежать войны, к которой сами же лихорадочно готовятся. Послевоенный период определенно подошел к концу. Европа смотрит вперед, а не назад»[25]. Странно, но столь очевидная истина не была очевидной для Парижа и Лондона. Последующие события показали, что Англия и Франция склонялись к сотрудничеству с Германией, которая к тому же так явно демонстрировала свою готовность к борьбе с коммунизмом и Советской Россией.

Первой жертвой процесса передела мира стала Абиссиния, в которую в октябре 1935 года вторглась Италия. В мае 1936 года страна была завоевана. Лига Наций ограничилась протестами и экономической блокадой, средством достаточно чувствительным для итальянской экономики, но все же недостаточным для того, чтобы заставить режим Муссолини остановить агрессию. Рост итальянских флота, армии и авиации и агрессивная политика Рима вызвали опасения Анкары. В 1936 г. на конференции в Монтрё Турция и СССР выступили вместе и новый режим Проливов в гораздо большей степени соответствовал интересам обеих стран. Успехи итальянского фашизма и германского национал-социализма привели к желанию следовать этим примерам во многих странах. В 1930-е годы практически по всей Европе мирным или насильственным путем происходит фашизация правящих режимов.

Самым известным и наиболее важным звеном этих превращений стала Гражданская война в Испании. Образовавшаяся в 1931 году республика не смогла решить ни одной из стоявших перед страной проблем. Их было немало, с начала XIX века королевство находилось в постоянном кризисе. Быстрый экономический рост периода Первой Мировой войны сменился стагнацией, из которой попытались выйти, опираясь на диктатуру. Испанские военные ориентировались на использование опыта фашистской Италии. Определенные успехи были достигнуты, но они оказались временными. Мировой экономический кризис снес все достижения, а последовавшая революция привела лишь к созданию парламентской республики. Её ценности разделяло меньшинство населения. Кризис управления привел к радикализации общества, противостояние правых и левых нарастало, раскол затронул даже армию и флот.

Конфликт стал неизбежен, и его начали кадровая армия и Иностранный легион. Центром мятежа стало испанское Марокко и наиболее отсталые районы севера страны, мятежников поддержала католическая церковь. Переворот провалился, но в начавшейся Гражданской войне Республика оказалась изолированной. Самую активную и разностороннюю помощь националистам оказали Германия, Италия и Португалия при молчаливой, но весьма существенной поддержке со стороны США. Англия и Франция проводили политику «невмешательства», которая на практике оказалась политикой блокады Республики. СССР после недолгих колебаний установил с Испанской республикой дипломатические отношения и оказал ей помощь, направив оружие и военных специалистов. Разобщенность лагеря республиканцев, явная неспособность социалистического руководства правительства Республики к организации армии и тыла ослабили её. Помощь СССР и Коминтерна, огромные усилия Коммунистической партии Испании не могли преодолеть этих недостатков. Внутренняя слабость Республики в конечном итоге стала одной из важнейших причин того, что победу в войне весной 1939 года одержали националисты. Парламентская республика рухнула, левые силы потерпели поражение, фашисты праздновали успех, либеральный лагерь считал, что не дал распространиться войне по континенту.

Это преображение Европы совпало с изменениями в Азии, и прежде всего на Дальнем Востоке. Захватывая одну область бывшей империи Цинов за другой, японцы создавали основу уже своей будущей континентальной империи, готовя армию к решающим столкновениям с СССР. Режим Чан Кай-ши в это время делал все возможное для того, чтобы разбить коммунистов, но его усилия не приносили успеха. Перед угрозой войны с внешним врагом силы Китая были разделены и истощались в войне гражданской. Начавшаяся в 1937 году японо-китайская война привела к колоссальным потерям китайского народа, но ни успехи императорской армии, ни развязанный ею террор против китайцев не принесли победы Японии. Чан Кай-ши не получил поддержки от тех, на кого рассчитывал. Помощь оказал СССР. Советско-китайские отношения были восстановлены. В армию Китая были направлены советское оружие и военные специалисты. Китай, несмотря на поражения, продолжал сопротивление, и оно поглощало все большие силы японской армии. Тем не менее она была достаточно сильна для того, чтобы нанести удар и по Советскому Союзу осенью 1938 года.

Насыщенность событий в это время была чрезвычайно велика, но семь месяцев между сентябрем 1938 года и мартом 1939 года стали наиболее важными. Они почти окончательно уверили руководство СССР в бессмысленности надежд на создание системы коллективной безопасности в Европе. Политика, осуществляемая главой НКИД М.М. Литвиновым, завершилась внешнеполитической изоляцией и угрозой войны на два фронта против коалиции держав во главе с Германией и Японией. Это произошло во время чехословацкого кризиса. Усилившись, Берлин успешно осуществил несколько важнейших операций – возвратил под свой контроль Саарскую и Рейнскую области, осуществил аншлюс Австрии. Вслед за этим гитлеровская дипломатия приступила к реализации планов уничтожения Чехословацкой республики. Инструментом этой политики стал вопрос о статусе национальных меньшинств этого государства и прежде всего немцев Судетского края.

Дискриминационная политика в отношении второй по численности национальной общины ЧСР, т. е. немцев, а также недовольство словаков своим статусом в республике подорвали ее стабильность. Потенциал чехов оказался недостаточен для удержания под контролем внутриполитической ситуации, в то время как внешнее окружение Чехословакии было или явно враждебным (Германия), или недоброжелательным (Польша, Венгрия), или двусмысленным (союзная Румыния). Ставка на Малую Антанту (союз Чехословакии, Румынии и Югославии) не оправдала себя, а советско-чехословацкий договор был поставлен в зависимость от готовности Парижа выполнить франко-чехословацкий. Вскоре выяснилось, что такой готовности не было, а единство созданной Антантой Чехословакии зависит от внешнего покровителя. Франция и Англия не готовы были защищать это создание Версаля, а готовность СССР выполнить свои союзнические обязательства блокировалась германо-польским союзом de facto.

Что касается Варшавы, то её политику определяли люди, которые мечтали лишь о превращении Польши в великую державу за счет сотрудничества с гитлеровцами и захвата территорий соседних стран. Не сумев реализовать агрессию в отношении Литвы после объединения Германии и Австрии, польские политики превратили свою армию в надежный и прочный щит, охранявший тыл Гитлера во время его действий против Чехословакии. Мобилизация Красной Армии совпала с пограничным столкновением на Дальнем Востоке у озера Хасан. Японцы были отбиты, но не разбиты, результат боев не был для них обескураживавшим. Москва столкнулась с угрозой войны на два фронта. Франция и Англия не захотели сражаться за Чехословакию, а Чехословакия не захотела сражаться даже за себя. Результатом стало согласие Парижа и Лондона на отторжение Судетского края от ЧСР и капитуляция Праги. Она была оформлена в Мюнхене.

Вскоре Чехословакия вынуждена была согласиться на передачу ряда земель Польше и Венгрии и превращение того, что осталось, в федерацию Чехии и Словакии. Новая Чехо-Словакия оказалась нежизнеспособной, и в марте 1939 года ей пришел конец. Чехия стала германским протекторатом, Словакия – зависимым от Германии государством, Подкарпатская Русь, власть в которой попытались захватить украинские националисты, была оккупирована Венгрией. Вскоре настала очередь Польши. Берлин предложил Варшаве смириться с возвращением в германское государство немецкого свободного города Данциг (совр. Гданьск). За эту уступку Гитлер готов был предложить польскому союзнику компенсацию в Советской Украине. Варшава хотела сотрудничать с Берлином, но она хотела получать не теряя. Переговоры СССР с Францией и Англией по вопросу о соглашении для противоборства гитлеровской агрессии проходили в условиях, когда Москве приходилось решать задачу со многими неизвестными.

Неясным оставалось, можно ли было доверять Лондону и Парижу, которые за несколько месяцев до этого предали Чехословакию. Нельзя было не учитывать, что в это же время союзная им Варшава отказывалась от сотрудничества с Москвой, а на Дальнем Востоке начался очередной конфликт с Японией, вдобавок ничего не гарантировало, что он будет успешным, а в случае успеха – что он ограничится районом реки Халхин-Гол. Особую сложность задаче придал «дальневосточный Мюнхен», а именно соглашение между Великобританией и Японией в июле 1939, на пике советско-японского противостояния на границе Монголии и Маньчжоу-го. Лондон признал тогда японские завоевания в Китае, и этот шаг британской дипломатии не мог быть не учтен в Москве, где и так уже имели все основания для недоверия западным партнерам: уклонявшимся от ответственности англичанам, не желавшим идти без их санкции на сотрудничество французам и не скрывавшим своей враждебности полякам. В результате советское руководство во главе с И.В. Сталиным пришло к единственно верному решению принять предложение немцев заключить договор о ненападении. Угроза войны на два фронта была снята, и огонь войны был направлен в сторону ее разжигателей. Это дало СССР два года для подготовки к неизбежному столкновению с Третьим рейхом. Таким был идеологический и стратегический контекст решений советской внешней политики в межвоенный период.

С конца 1980-х в СССР, а затем и в государствах, образовавшихся на его развалинах, с подачи тех, кого в кругу политиков новой волны принято называть «нашими партнерами», была развернута колоссальная программа пропаганды по очернению советской внешней политики, а СССР был изображен одним из виновников Второй Мировой войны. В конце 1980-х и начале 1990-х годов был заложен фундамент историографии, основанной на презумпции вины Советского Союза, в которой большие работы советского периода оцениваются с лихостью традиций института красной профессуры. В сборнике документов «Фашистский меч ковался в СССР» практически все выстроено по принципу осуждения не требующего доказательств. СССР обвиняется в невыполнении условий Версальского договора, который, кстати, он никогда не признавал. Советские дипломаты даже не подписывали этот договор, но авторам идеологической поделки это было безразлично. Они выходили из подобных логических тупиков, козыряя способностью соответствовать потребностям современной им политики. Например, «История Великой Отечественной войны Советского Союза» названа «идеологической миной под процесс обновления нашего общества»[26].

На мой взгляд, эти обороты – явное свидетельство того, что цитируемый шедевр начал готовиться по заказу еще во время перестройки. При этом авторы явно сознательно допускают смешение понятий «нацистский» и «немецкий», ведя речь о догитлеровском периоде сотрудничества СССР и Веймарской Германии. Идеологическая зашоренность сквозит в оценках, которыми пестрит авторский текст сборника. Часто они не отягощены доказательствами, как, например, в случае с утверждением о том, что в Генуе у советской дипломатии была возможность заключения договора «с Западом», но она коварно выбрала соглашение с Германией[27]. Недопустимость подобного рода приемов в серьезном исследовании, претендующем на объективный анализ прошлого, авторов скандального сборника не останавливает. Представляется, что ветеран советской дипломатии академик И.М. Майский был более прав, говоря о том, что случилось в Генуе в отношениях с тем самым «Западом»: «Разумеется, соглашения не произошло, да и не могло произойти…»[28]

Традицию разоблачений продолжили работы петербургского историка О.Н. Кена. Так, например, в своем исследовании о советско-польском договоре о ненападении, написанном при поддержке (или по заказу) генконсульства Польши, нежелание Варшавы отказываться от участия во враждебных группировках в случае войны одного из участников соглашения он объяснил… членством Польши в Лиге Наций[29]. Следуя этой логике, можно предположить, что Литва, Германия, Финляндия, Франция и т. д., заключавшие соглашения с СССР с включением этого положения, в Лиге Наций не состояли. Иногда демагогическое прочтение истории доходит почти до паранойи. Разумеется, пальму первенства прочно держат западные исследователи. Возможно, такой вид этой болезни естественен для некоторых работ, явно написанных под определенный заказ. В конечном итоге, нет ничего более политически мотивированного, чем версия истории внешней политики потенциального противника. И уж безусловно по заказу идет отбор исследований для перевода на русский язык.

В случае с фондами Ельцина, «Мемориалом» и т. п. это просто очевидно. В качестве примера можно привести работу французской исследовательницы Сабин Дюллен, которая, в частности, называет политику развития нашей страны «сталинскими “идеями фикс”» и, разумеется, объясняет ими и противостояние с Западом, и жизненно важную необходимость догнать его в промышленном развитии, и опасение быть смятым нашествием из Европы[30]. Американский историк Деннис Данн на страницах своей работы пытается убедить читателей, что задача американского посольства в СССР в 1930-е годы сводилась к борьбе за демократию[31]. 17 мая 1939 года, выступая в парламенте с критикой правительства Чемберлена в отношении СССР, Дэвид Ллойд Джордж заявил: «Вы не доверяете им. Нет ли у них оснований не доверять нам?»[32] На такого рода вопрос современные западные авторы без колебаний дают отрицательный ответ. Как и Чемберлен и его окружение в 1939 г. Впрочем, я категорический противник одноцветных размашистых оценок. В США и Европе есть глубокие серьезные авторы, с работами которых по истории русско-американских и советско-американских отношений можно и должно ознакомиться[33]. Из недавних работ наиболее обширный обзор западной научной историографии начала Второй Мировой войны представлен в работе московского исследователя Р.А. Сетова[34], знакомство с его книгой будет весьма полезно для понимая процессов, приведших к 1939 году.

Исторический факт должен анализироваться в его контексте. Внешняя политика государства должна анализироваться с учетом его интересов. Я придерживаюсь той точки зрения, что эти подходы вполне применимы и к прошлому Советского Союза. Исходя из этого, я и работал над этой книгой. Во время работы мне пришлось столкнуться с проблемой источников и литературы. Не все они были доступны в Москве, а с некоторыми было проще поработать дома[35]. Благодарю за оказанную помощь моих дорогих коллег – Альберта Адылова (Калининград), Григория Асланова (Лондон), Олега Аурова (Москва), Андрея Ганина (Москва), Далибора Денда (Белград), Василия Каширина (Москва), Брюса Меннинга (Канзас-сити), Чиро Паолетти (Рим), Валерия Степанова (Москва), Пола Чейсти (Оксфорд), Давида Схиммелпенника ван дер Ойе (Сент-Катарина), Мустафу Танрыверди (Стамбул), Кирилла Шевченко (Минск), Максима Шевченко (Москва). Особенно благодарю моего литературного редактора Филиппа Колерова (Москва). Моя сердечная благодарность городу Светлогорску Калининградской области. Это прекрасное место для того, чтобы задумать, начать или закончить книгу.

Глава 1

Советско-польская война и завершение Гражданской войны в Европейской России. Завязка новых конфликтов

Одним из самых враждебных соседей советских республик, а затем и СССР была Польша. Окончание Первой Мировой войны дало ей шанс на возрождение. Уже 10 ноября 1918 года под влиянием вестей из Берлина, где шла революция, в Варшаве начали разоружать германский гарнизон. Очаги сопротивления не могли что-либо изменить. Образовались солдатские Советы, армия хотела вернуться домой. 11 ноября в занятом немцами бывшем Царстве Польском, а также в австрийских губернаторствах Западная и Восточная Галиция власть перешла к полякам. Впрочем, в Восточной Галиции с центром в Лемберге (совр. Львов) все было не так просто – на контроль над городом и провинцией претендовала и Западно-Украинская Народная республика. В январе-феврале 1919 года новое правительство Польши во главе с Юзефом Пилсудским было признано странами Антанты. Польское государство восстановилось. Его «начальник» с первых же дней прихода к власти был уверен в неизбежности войны с Россией[36].

Кроме Галиции для возрожденной Польши сразу же стал проблемным Виленский край. На Вильно претендовала и Литва, желавшая сделать его своей столицей. Литовские процессы походили на польские. Преимущественно литовской по данным переписи 1897 г. была всего лишь одна губерния – Ковенская. Из 1,544 млн её населения абсолютное большинство составляли католики – 76,2 % (православных 3,01 % и старообрядцев 2,13 %, иудеев 13,78 %). По национальному составу: литовцы – 66,02 %, в то время как русские, белорусы и малоросы – 7,28 %, поляки – 9,04 %[37]. Поначалу местные националисты взяли курс на Германию. В сентябре 1917 года литовский Совет – Тариба – провозгласил в Вильно необходимость воссоздания литовского государства. Тарибу возглавлял Атанас Сметона. Он был готов пригласить на престол возрожденного государства немецкого принца под именем Миндовга II[38]. 11 декабря Тариба провозгласила возрождение Литвы с центром в Вильно[39]. По данным переписи 1897 года наиболее многочисленной частью населения Виленской губернии – свыше 1,5 млн чел. – были католики (935 847 чел.), за которыми шли православные (415 296 чел.) и иудеи (204 686 чел.)[40]. Своим родным языком белорусский назвали 56,05 % населения губернии, литовский – 17,58 %, идиш – 12,72 %, польский – 8,17 % и русский – 4,94 %. В городе Вильно евреи составляли 40 % населения, поляки – 30,1 %, русские – 20,2 %, белорусы – 4,3 %, литовцы – 2 % и прочие (в основном немцы и татары) – 2,4 %[41]. Еврейский элемент превалировал во всех городах губернии.

Тариба претендовала также и на Гродненскую губернию с 1,6 млн чел., хотя в ней проживали преимущественно православные (919 346 чел.), а католиков было только 386 519 и иудеев – 230 489 чел[42]. Литовский язык родным признало 0,2 % населения губернии, польский – 10,08 % (161 662 чел.), в то время как белорусский – 43,97 % (705 045 чел.). Таким образом, литовцы были в ничтожном меньшинстве, а поляки не составляли большинства даже среди католиков. Оставшуюся часть православного населения составляли великорусы (4,62 %) и малоросы (22,61 %)[43]. Этноконфессиональная структура населения была достаточно стабильной и почти не изменилась с середины XIX столетия. В 1863 г. в Виленской, Ковенской и Гродненской губерниях проживало 2,7 млн чел., из них 1,185 млн литовцев (44 %), 0,95 млн русских (по современной классификации – белорусов, 35,2 %), 0,275 млн евреев (10,2 %), 0,22 млн поляков (8,1 %) и 0,07 млн прочих (2,6 %). Ковенская губерния была преимущественно литовской, Гродненская – преимущественно белорусской, Виленская – контактной зоной двух народов с преимущественным белорусским населением в районе Вильно[44].

Разумеется, подобного рода «мелочи» не останавливали ни литовских, ни польских националистов. Первой реакцией Пилсудского было заявление о том, что Польша признает независимость Литвы, но при условии тесного политического союза с Польшей. Переговоров не было[45]. Для Пилсудского борьба за Вильно была особо важным делом – это была его малая родина. Польские, литовские националисты и сторонники Советской власти готовились к схватке за этот крупнейший город региона, из которого в конце 1918 года уходили немецкие войска. Их командование заключило соглашение с поляками. При уходе своих частей немцы оказывали им всяческую поддержку и брали на себя обязательство не допускать на контролируемые территории красных[46]. Наиболее серьезной силой в Вильно были польские националисты и большевики. 1 января 1919 года поляки осадили городской совет и после суточной осады овладели зданием[47].

Но победа польских националистов была временной. 5 января вслед за уходящими немцами в город пришла Красная Армия. Польские отряды самообороны почти не оказывали сопротивления. 27 февраля была провозглашена Литовско-Белорусская республика. Тариба переехала в Ковно (совр. Каунас). Польша наращивала силы и постепенно отторгала в свою пользу территории на линии разграничения, пользуясь тем, что начавшаяся Гражданская война в России не позволяла Москве сосредоточить на Западе сколько-нибудь значительные силы[48]. Красных частей в Литве было всего около 12 тыс. чел. и время работало против них. 13 марта эти войска были переименованы в Белорусско-Литовскую армию[49].

Реализовав после Первой Мировой войны лозунг возрождения национального государства, Польша начала борьбу за свои «исторические» границы, каковыми в Варшаве упорно считали те, что существовали до первого раздела Польского королевства в 1772 г. Это было минимальным требованием. На Версальской конференции польская дипломатия повела активную борьбу за максимальное расширение своих будущих границ. «Возрожденные народы, – вспоминал Ллойд Джордж, – восстали из своих могил, голодные и прожорливые после долгого поста в подземных казематах угнетения»[50]. Почти все они желали теперь построить собственные казематы, и многим это удалось. Польский и русский революционер Юлиан Мархлевский дал приблизительно такую же оценку политике «своего» правительства: «Но польские политики, едва освободившись сами от чужого ига, тотчас же обнаружили наклонность к подавлению других народов…»[51]

США и Франция активно поддерживали Польшу – она была нужна им как противовес Германии в послевоенном устройстве Европы. Между тем польские претензии были самыми гигантскими и самыми проблемными для союзников[52]. Не зря именно в это время глава МИД Франции Аристид Бриан назвал Польшу «ревматизмом Европы»[53]. Впрочем, в Париже эту болезнь поддерживали. Клемансо говорил: «Целью нашей политики должно быть укрепление Польши для того, чтобы обуздать Россию и сдерживать Германию»[54]. Эти расчеты были довольно очевидны. Реализация польской мегаломании и французских расчетов продолжилась и после конференции, и в результате привела к территориальным спорам Варшавы практически со всеми своими соседями, за исключением Румынии.

Наиболее обширными претензии Варшавы были на востоке. Пилсудский планировал присоединение около 200 тыс. кв. км с предполагаемым населением около 20 млн чел[55]. В январе 1919 года польская жандармерия устроила кровавую расправу над миссией российского общества Красного Креста, прибывшей на территорию Польши по предварительному согласию её правительства и под гарантии общества Красного Креста Дании. Четверо из пяти членов миссии, одна из них женщина, подверглись пыткам, а затем были убиты. Пятому врачу удалось спастись, в результате чего зверское убийство не удалось списать на преступление «неизвестных лиц»[56]. 13 февраля 1919 года Польша нанесла первый удар по советской территории в районе Барановичей[57]. Началась советско-польская война. Поляки активно практиковали массовые расправы над пленными и гражданскими, как и другие формы террора местного населения. В убийствах принимал участие, по его собственному признанию, и будущий глава польского МИД – Юзеф Бек[58].

20 апреля 1919 г. поляки захватили Вильно. Пилсудский издал обращение к жителям города и края, извещая их о том, что сделал это для того, чтобы они сами смогли решить свою судьбу[59]. Попытки советского командования парировать этот удар и восстановить контроль над городом успеха не имели, хотя для этого пришлось и приостановить переброску части войск на Южный фронт, действовавший против армий генерала А.И. Деникина[60]. Захват Вильно был особым успехом для Пилсудского, и пан «начальник государства» не собирался ограничиваться им[61]. Его армия, пользуясь численным и техническим превосходством, постоянно и постепенно теснила советские части на восток. 10 июля поляки взяли Лунинец, 8 августа – Минск, 10 августа – Слуцк, 18 августа – Борисовский плацдарм, 28 августа – Бобруйский район. Выйдя на линию Березины, польский враг остановился[62]. Пилсудский тем временем готовил переворот в Ковно с целью присоединения оставшейся части Литвы. Он должен был состояться в ночь с 28 на 29 августа 1919 г. Но этот план провалился – офицеры литовской армии провели аресты заговорщиков[63].

На оккупированных территориях был развязан террор. «Хозяйничанье польских оккупантов было ужасным, – писал Мархлевский. – Белорусский крестьянин стал жертвой безжалостных преследований со стороны помещиков, офицерство издевалось над безоружным населением; еврейские погромы и убийства людей, подозреваемых в большевизме, стали обыкновенным явлением»[64]. Действия польских оккупантов привели к неизбежным последствиям, они оттолкнули от себя даже лояльные слои населения, недовольные политикой большевиков. «Ситуация на литовско-белорусских землях, подчиненных польским властям, – гласил отчет польской контрразведки, – очень быстро меняется не в нашу пользу»[65].

Население Белоруссии с надеждой смотрело на восток, но положение Красной Армии вплоть до осени 1919 г. оставалось весьма тяжелым. 3 июля ген. А.И. Деникин подписал «Московскую директиву», предусматривавшую широкое наступление для взятия столицы[66]. 10 августа Южный фронт был прорван, конница ген. К.К. Мамонтова пошла в рейд по советским тылам. 19 сентября Мамонтов соединился с наступавшим корпусом ген. А.Г. Шкуро[67]. Уже летом Главное командование начало переброску войск с Восточного фронта, где шло успешное наступление против войск адм. А.В. Колчака, на Южный, против Деникина[68]. Но эти части еще нужно было перевезти и сосредоточить на необходимых направлениях. Между тем в ходе боев белыми были взяты Одесса, Киев, Воронеж, Добровольческая армия устремилась в центр страны[69]. В сентябре наступление Деникина успешно продолжалось, Красная Армия несла большие потери и не была в состоянии справиться с кризисом[70]. Советское правительство старалось выйти из враждебного окружения.

Весьма недружественными были и северо-западные границы РСФСР. В январе 1918 году в Финляндии началась собственная гражданская война. Промышленный юг поддерживал красных, аграрный по преимуществу север – белых. Здесь образовалось правительство ярого националиста Пера Эвинда Свинхувуда. Советская Россия оказала помощь своим собратьям по классу оружием, но белые оказались на более высоком организационном уровне[71]. Еще во время Первой Мировой войны финны-добровольцы отправлялись в Германию, чтобы воевать на её стороне. Они составили 27-й егерский батальон[72]. Егеря по призыву Свинхувуда стали возвращаться домой. 18 февраля 1918 года прибыли первые их части, к 25 февраля их насчитывалось около 1 тыс. чел. Тогда же прибыла и первая партия шведских офицеров – около 28 чел[73]. Добровольцы начали формирование отряда, который затем вырос до отдельной бригады. Но в целом белая армия, командовать которой поручили генерал-лейтенанту русской службы Карлу-Густаву-Эмилю Маннергейму, была немногочисленной. Поначалу в её рядах числилось не более 3 тыс. чел., которые к тому же были плохо вооружены[74].

Финские левые социал-демократы не уделили достаточно внимания этой опасности и слишком увлеклись парламентской борьбой и выборами. Демократические институты работали на них, но только до тех пор, пока противная сторона не прибегла к насилию. Добровольческие отряды финской Красной армии были плохо обучены, офицерских кадров практически не было, а унтер-офицерские были крайне редки, – они закономерно не смогли выстоять против удара местных белых, поддержанных немецкими ветеранами[75]. Опорой Красной армии стали отряды рабочей Красной гвардии, которые начали формироваться после Февральской революции 1917 года.

Рабочие, приходившие в отряды красногвардейцев, поначалу попросту не умели даже зарядить винтовку. Успешно действовать против опытных и слаженных соединений они не могли[76]. В созданной Красной армии числилось около 100 тыс. чел. В стране находилось около 120 тыс. русских солдат и 70 тыс. моряков, в Гельсингфорсе стоял Балтийский флот. Однако русские части уже утратили дисциплину и были небоеспособными[77]. Многие из них не имели полного комплекта, они плохо снабжались продовольствием, испытывали проблемы с обеспечением обмундированием. Солдаты и матросы рвались домой, но часть из них готова была добровольно поддержать финляндских революционеров[78]. До прихода немцев белые не могли похвастаться успехами, несмотря на значительную помощь со стороны Швеции, присылавшей оружие, медикаменты, предоставлявшей 5 госпиталей и данные разведки[79]. Офицеры шведской армии помогали строить армию буржуазного правительства. Кроме офицеров Генерального штаба, шведы сформировали добровольческую бригаду численностью до 1 тыс. чел[80]. На положение дел самое мощное влияние оказывало наступление германских войск на разваливавшемся русском фронте.

Уже 22 февраля корабли Балтийского флота начали готовиться к уходу из своей главной базы – Гельсингфорса[81]. Одновременно, ввиду опасности взятия немцами Ревеля (совр. Таллин), приступили к его эвакуации. Финский залив замерз, так что путь в Кронштадт был закрыт. Корабли уходили в Гельсингфорс[82]. Обычно в конце февраля – начале марта лед в восточной Балтике достигал максимальной толщины. 1918 год не был исключением[83]. Море и тогда было сковано льдом, движение по нему было возможно лишь благодаря героической работе команды ледокола «Ермак»[84]. 25 февраля немцы вошли в Ревель, последние русские корабли покинули свою базу под прикрытием тяжелого крейсера «Адмирал Макаров». Всего было выведено 56 кораблей[85].

3 марта 1918 г. был подписан Брестский мир. По его условиям Советское правительство обязалось вывести из Финляндии военные части и корабли. Москва могла помочь красным финнам оружием и боеприпасами, командование Красной армией было поручено бывшему начальнику 106-й пехотной дивизии полковнику М.С. Свечникову[86]. Организовать эвакуацию из Гельсингфорса по морю было не просто. Ледовая обстановка в Финском заливе была чрезвычайно сложной, торосы достигали высоты до пяти метров. Тем не менее 12 марта в море вышло 7 лучших кораблей Балтийского флота – это были 4 линкора дредноутного типа и 3 тяжелых крейсера. Сопровождаемые ледоколами «Ермак» и «Волынец», они смогли достичь Кронштадта только на шестые сутки. Даже мощных машин и корпусов дредноутов типа «Севастополь» было недостаточно для прорыва. При малейшей остановке корпуса кораблей вмерзали в лед. За 5 дней корабли прошли 180 миль. В Гельсингфорсе тем временем белые финны захватили и угнали в Ревель два мощных ледокола – «Сармо» и «Волынец». Положение резко усложнилось[87].

В конце февраля 1918 года немецкий ледокол Hindenburg погиб на русских минных заграждениях при попытке провести группу кораблей из Данцига к Аландам. Лед на некоторое время остановил открытое вмешательство Берлина в гражданскую войну в Финляндии[88]. 3 апреля 1918 года германская эскадра начала высадку десанта на Ханко. Проход немецких кораблей обеспечивал один из захваченных в Гельсингфорсе ледоколов[89]. Намерения немцев относительно Балтийского флота после высадки десанта поначалу были не ясны, но вскоре они потребовали оставить корабли в Гельсингфорсе с минимальным экипажем на борту (30 на дредноут, 20 на крейсер, 10 на эсминец типа «Новик», 30 на все подводные лодки и т. п.). По мере успехов немцев постоянно росли аппетиты финских белых относительно флота[90].

Никто уже не сомневался – корабли нужно уводить. Старались эвакуировать все, что только можно, в том числе и торговые суда. Днем и ночью шла погрузка угля и флотского имущества[91]. Стоявшие на рейде Свеаборг 7 британских подводных лодок и 3 парохода были взорваны их экипажами[92]. 15–22 апреля в Кронштадт пришел последний караван из Гельсингфорса[93]. На последнем этапе флот уходил под угрозой занятия его базы немцами[94]. Всего было выведено 211 кораблей, в том числе 6 линкоров, 5 крейсеров, 54 эсминца и миноносца, 15 сторожевых кораблей, 7 ледоколов, 45 транспортов и т. д[95]. На судах вывозилось имущество флота, но многое пришлось оставить. Ценность оставленных судов и портовых сооружений, складов с углем и т. п. в довоенных ценах составила 50 млн руб. золотом[96]. Командовавший Балтийским флотом во время похода бывший капитан 1-го ранга А.М. Щастный вскоре после прибытия в Кронштадт был арестован по распоряжению Троцкого, обвинен в заговоре и 21 июня 1918 года расстрелян[97].

Появление 10-тысячной германской Балтийской дивизии в тылу войск красных финнов резко изменило расклад сил[98]. «Моральное впечатление, произведенное немецкой интервенцией, было огромно, – вспоминал Свечников. – Последняя буквально парализовала действия правительства, не говоря уже о массах, у которых после большого подъема, небывалого еще в истории рабочего движения, наступила пора нервозности, неуверенности в своих успехах, и навлекала панику»[99]. Немецкими войсками командовал генерал граф Рюдегер фон дер Гольц. Вместе с немецкой Балтийской дивизией и шведами егеря начали формировать ядро кадров армии «белых финнов»[100]. В течение нескольких месяцев они создали 30-тысячную армию, в составе которой было около 1700 офицеров[101]. К концу войны армия белых финнов достигла уже около 70 тыс. чел[102]. По свидетельству командовавшего ей Маннергейма, «красные сражались героически и упорно…», но недостаток организации и внешняя поддержка обеспечили победу их противников[103]. Бывший бойцом Красной гвардии полковник Тойво Вяхя вспоминал об этих днях: «…не хватало умения, не было единого командования, и уже не оставалось времени, чтобы его организовать»[104].

В ночь с 22 на 23 апреля 1918 года красное правительство переехало в Выборг. Вместе с красногвардейцами отходили жены, дети – это был настоящий исход. Под Выборгом отступавшие попали в окружение[105]. 29 апреля белые взяли Выборг, последнюю опору красных на юге Финляндии, и устроили в городе страшную резню. Было убито около 4 тыс. чел. – это были пленные красногвардейцы и «русские», то есть все славянские жители города[106]. «Русская кровь, – вспоминал участник боев с белыми Тууре Лехен, – нужна была белогвардейской буржуазии для того, чтобы показать мобилизованным в ряды белой армии крестьянам, что белые творят «национальное» дело»[107].

15 мая сдались последние отряды финской Красной армии, остававшиеся в стране, до 10 тыс. бойцов сумело прорваться в Россию[108]. В ходе войны погибло около 7 тыс. чел., казнено – около 10 тыс. чел., уничтожено в концентрационных лагерях – около 12 тыс. пленных финских красногвардейцев. Из 30 тыс. жертв этой войны около 25 тыс. были красными[109]. Победа над ними была во многом обеспечена поддержкой Германии. За три недели боев немцы потеряли около 1,1 тыс. чел. убитыми и ранеными и поставили под контроль Финляндию. 16 мая 1918 года белофинские и германские войска торжественно провели парады в Гельсингфорсе[110]. Правительство Свинхувуда, объявленного регентом Финляндской монархии, пригласило на вакантный престол германского принца – герцога Фридриха Карла Гессен-Кассельского. Впрочем, это было уже не важно. В ноябре 1918 года в Германии началась революция, и финские власти переориентировались на победителей. Немецкие войска покинули страну в конце 1918 года[111].

30 декабря с помощью британского флота финские части были переброшены в Ревель и к концу февраля 1919 года им удалось очистить от отрядов Красной Армии территорию Эстонии[112]. В Латвии началось формирование сводного добровольческого отряда полковника князя А.П. Ливена. Он был подчинен русскому командованию, что было оформлено приказом адмирала Колчака в июне 1919 года. Ливенцы действовали вместе с немецкими добровольцами[113]. В бывшем Остзейзском крае Российской губернии традиционно сильным было противостояние германского, латышского и эстонского элементов. В 1918–1919 гг. оно переросло в борьбу.

Немецкое население сформировало ополчение – ландесвер, к которому примкнула добровольческая немецкая «Железная» дивизия. Соединение добровольцев и здесь возглавил фон дер Гольц[114]. Оно насчитывало около 4,5 тыс. чел., действовать пришлось в крайне недружественной обстановке – по немецким оценкам, до 60 % населения поддерживало большевиков. В ряде районов этот процент был и больше[115]. Немецкие части, хорошо организованные, вооруженные и дисциплинированные, помогли уничтожить местные советские республики. 22 мая 1919 года они взяли Ригу. В Латвии немцы развязали террор, ими было убито около 15 тыс. чел, при этом в Риге – около 4,5 тыс. чел[116]. Вскоре добровольцы вступили в противостояние с местными националистами. В июне 1919 года эстонцы вместе с латышами выдавили немцев из Эстляндской губернии, а 3 июля войска фон дер Гольца вынуждены были оставить Ригу. Союзное командование настояло на приостановке боев[117].

Представители Антанты в лице британского бригадного генерала Ф. Марша попытались изменить ситуацию. В Курляндии началось формирование из русских пленных, приходивших из Германии, корпуса под командованием полковника П.Р. Бермондта-Авалова. Ему доверяли в Берлине[118]. Помощь полковнику при этом оказывали и немцы, и англичане. Фон дер Гольц должен был закончить эвакуацию своей дивизии в Германию не позже 31 августа[119]. На этом настаивал Берлин, который после поражения в Мировой войне под давлением Антанты взял на себя обязательство вывести из Прибалтики и Финляндии части германской регулярной армии[120]. В августе 1919 года под командованием Авалова находилось около 6 тыс. чел. 26 августа 1919 года в Риге под председательством Марша было созвано совещание представителей Литвы, Латвии, Эстонии, Финляндии, Польши и русских подразделений. Обсуждались планы совместного выступления против Советской России[121].

31 августа 1919 года Совнарком предложил вступить в переговоры правительству Эстонии. Ответственность за то, что в случае отказа «…советские войска в своих передвижениях будут руководствоваться одними лишь военными соображениями», возлагалась на Ревель[122]. 11 сентября соответствующие предложения были сделаны Финляндии[123] и Литве[124]. 13 сентября советское правительство объявило о предложении начать мирные переговоры, которое было направлено и Хельсинки, и Ревелю, и Риге[125]. В последнем заявлении говорилось о видении Москвой сложившейся военной ситуации, которая должна была ускорить начало переговоров: «Планы концентрированного нападения на Советскую Россию кончились полной неудачей. Колчак уже бежит из Омска, Деникина мы начинаем бить и покончим с ним ближайшие недели. Попытки наступления на Петроград привели лишь к укреплению военной позиции красной северной столицы»[126]. 14–15 сентября 1919 года в Ревеле состоялась конференция министров иностранных дел Литвы, Латвии, Эстонии и Финляндии, на которой обсуждались возможные действия. Было принято решение вести переговоры с Москвой совместно[127]. Прибалтийские дипломаты явно не торопились. На самом деле в сентябре обстановка на фронтах советской республики была не столь радужной, как это говорилось в заявлении НКИД от 13 сентября.

20 августа 5 армия советского Восточного фронта перешла Тобол и двинулась далее. К концу месяца она ушла 180 км на восток, но 1 сентября армии Колчака перешли в контрнаступление. Начались ожесточенные бои, и в результате к 30 сентября 5 армия вынуждена была отступить за Тобол[128]. Администрация Колчака, несмотря на поражения, была все еще в состоянии проводить наборы и укреплять свою армию. В сентябре-октябре 1919 г. его фронт получил около 30 тыс. вновь призванных солдат[129]. 24 сентября Добровольческая армия после овладения Курском активно продвигалась вперед. Командование Южным фронтом собирало резервы для подготовки контрнаступления[130].

Одним из ослабленных направлений стал прикрывавший Петроград Западный фронт. Еще в марте 1919 года в Балтику вошла английская эскадра контр-адмирала Уолтера Коуена. В её составе действовали 12 легких крейсеров, 20 эсминцев, 12 подводных лодок, переделанный из крейсера авианосец HMS Vindictive, 3 минных заградителя, 11 тральщиков, 7 торпедных катеров, 30 вспомогательных судов и монитор HMS Erebus, вооруженный 15-дюймовыми (381 мм) орудиями[131]. Положение Балтийского флота было тяжелым. В относительной готовности к выходу в море имелось два линкора, пять эсминцев, четыре сторожевика, четыре тральщика и транспорт[132]. Перед осенним наступлением Северо-Западной армии генерала Н.Н. Юденича британское командование решительным ударом перехватило инициативу на море. В ночь с 17 на 18 августа 1919 г. семь британских торпедных катеров совершили дерзкий набег на базу Балтийского флота. Англичане потеряли три катера, но потопили крейсер, плавбазу подводных лодок и повредили старый линкор. Эти события получили название «Кронштадтской побудки»[133].

26 сентября Политбюро приняло решение о переброске всех боеспособных частей Западного фронта с петроградского направления на Южный фронт[134]. Вскоре выяснилось, что это решение было преждевременным. 28 сентября с Гдовского плацдарма у границы с Эстонией Юденич перешел в наступление против Петрограда. В первый же день наступления его Северо-Западная армия прорвала фронт на ширине 50 км и устремилась вперед[135]. Она наступала по линии Ямбург-Гатчина. Армия была немногочисленной – около 13 тыс. чел[136]., она была плохо снабжена боеприпасами, обмундированием и обувью. В тылу ее по мере наступления действовали карательные отряды, которые довольно успешно и быстро сумели настроить крестьянство против солдат Юденича[137]. С моря его войскам помогали корабли британского флота, наступление поддержала часть эстонской армии[138].

В сентябре 1919 года было заключено перемирие с Польшей, с 10 октября по 13 декабря 1919 г. на станции Микашевичи в Белоруссии шли советско-польские переговоры. Советскую сторону представлял Ю.Ю. Мархлевский, польскую – граф Михал Косаковский. Поляки вели себя вызывающе, отказывались от обязательств, диктовали условия. Они требовали прекращения репрессивной политики Советов, но заявляли, что будут и дальше расстреливать советских служащих и пленных военных на занятых территориях и т. п[139]. Мархлевский позже довольно точно описал приемы польской дипломатии: «…политика Пилсудского с компанией: тут все расплывчато, неясно, романтично и лживо, прежде всего лживо!»[140]

В начале октября угроза Москве становилась все реальнее, 8 октября командовать Южным фронтом был назначен А.И. Егоров. Он вспоминал: «В эти дни октября 1919 года в окрестностях Орла и Воронежа решались судьбы пролетарской революции»[141]. 13 октября Добровольческая армия взяла Орел. 15 октября Южный фронт в очередной раз стал собирать силы для подготовки контрнаступления[142]. Положение было столь сложным, что 13 октября ЦК принял решение снять все, что возможно со всех фронтов и направить их против Деникина. Ленин был исключительно энергичен: «Ограбить все фронты в пользу Южного»[143].

Экономическое положение РСФСР было тяжелейшим. Республика находилась на грани топливной катастрофы. Перед началом Первой Мировой войны Россия занимала 6-е место в мире по добыче угля, при этом объем его добычи составлял всего 3 % мировой. В 1909 году добыча составила 1595,4 млн пудов, а потребление – 1857 млн пудов. В 1910 эти показатели составили 1522 и 1817; в 1911–1734,7 и 2067; в 1912–1901,5 и 2279; в 1913–2223,7 и 2685. Примерно 70 % отечественного угля обеспечивал Донецкий бассейн. В 1913 году, например, его добыча составила 1561 млн пудов[144]. В ходе Мировой войны Россия потеряла контроль над польским углем и промышленностью Риги и Ревеля. С началом Гражданской войны был утрачен контроль над Дальним Востоком, Туркестаном и Уралом. Поставки угля из Донбасса, которые в 1916 году равнялись 1 661 млн пудов, в 1918 году упали до 325 млн пудов[145]. Бои в этом районе неизбежно сказались на уровне добычи угля. В январе 1919 года он составил 36 660 тыс. пудов, летом регион попал под контроль Деникина и поставки угля прекратились[146]. Поставки нефти из Астрахани, которые в 1917 году составили 275,3 млн пудов, в 1918 году упали до 61 млн, в 1919 сошли на нет[147].

Все это не могло не сказаться на металлургии и машиностроении. После того, как Добровольческая армия поставила под контроль Криворожский район, а Урал еще оставался под контролем Колчака, РСФСР лишилась собственного чугуна и стали. Использование резервов дало шанс выйти из кризиса к моменту перелома положения на Южном фронте, но к этому моменту запасы были почти исчерпаны[148]. Из кризиса выходили максимально усилив эксплуатацию Подмосковного угольного района. В 1918 году он дал 23,4 млн пудов, в 1919 – 24,2 млн и в 1920 – 40 млн пудов. Добыча угля в Кузнецком районе в 1918–1920 гг. колебалась от 55 до 57 млн пудов[149]. Также это не могло не сказаться и на железнодорожном транспорте. Потребление дров здесь выросло с 13,1 % в 1913 году до 64,2 % в 1920 году[150]. Как результат, выросло количество паровозов, которым требовался ремонт.

Положение флота было еще хуже. Потери материальной части, многочисленные, спешные и плохо организованные эвакуации привели к тому, что в начале 1920 года Наркомвоенмор поставил задачу завершить учет имеющегося – более-менее точная информация имелась только по Кронштадту[151]. Весьма тяжелым было и положение с конским составом. В 1914–1917 гг. для нужд армии было изъято 6 % всех лошадей (в их числе 28 % от всех лошадей, годных для военной службы). С 9 сентября 1918 года Наркомат по военным делам приступил к первой конской мобилизации. Изъятие лошадей нанесло значительный удар по сельскому хозяйству. В 1918–1920 гг. в армию было взято 792 937 лошадей – в 2 раза меньше, чем в Первую Мировую войну, но для ослабленной деревни это был весьма чувствительный удар. На покупку лошадей, телег, упряжи и т. п. было потрачено 42 299 031 371 руб. 23 коп., однако компенсировать потери крестьян быстро обесценивавшиеся деньги не могли[152].

Стратегическим направлением для РСФСР становился Южный фронт и Донбасс, но осенью под ударом оказался второй промышленный центр страны и символ большевистской революции. На Петроград при поддержке англичан и эстонцев наступал Юденич. Ленин правильно оценил наступление на Петроград как попытку отвлечь часть сил Красной Армии с Южного фронта. 14 октября он призвал руководство города напрячь силы для контрудара[153]. В это время вперед шли белые и интервенты. 14 октября эстонские эсминцы[154] под прикрытием британской эскадры высадили десанты у стратегически важных фортов «Серая Лошадь» и «Красная Горка», артиллерия которых прикрывала вход в Финский залив. Около 3 тыс. чел. составили серьезную угрозу этим позициям[155].

Сталин, руководивший обороной Петрограда весной и летом 1919 года, справедливо назвал «Красную Горку» ключом Кронштадта[156]. Форт пострадал в результате взрыва 20 августа 1918 года и восстания 13–16 июня 1919 года. Тем не менее на нем оставались действующими семь 12-дюймовых и два 10-дюймовых орудия. Они не дали возможности флоту интервентов подойти близко к форту, даже несмотря на огонь HMS Erebus[157]. 15 октября десант и белые части подошли на 14, а 16 октября – уже на 7 верст к фортам, но овладеть ими так и не смогли[158]. В ночь на 17 октября была атакована «Серая Лошадь», бои шли до 21 октября, однако эстонский десант был отражен. В тот же день Красный флот понес серьезные потери – на минах, выставленных англичанами, взорвались и потонули три эсминца «Гавриил», «Свобода» и «Константин»[159]. 16 октября Юденич взял Красное (бывшее Царское) Село, 17 октября – Гатчину[160]. Генерал был убежден – через два дня Петроград будет взят. Он приказал беречь несколько имевшихся в его армии танков, которые, по его мнению, пригодились бы в уличных боях в городе[161].

16 октября Совет обороны принял решение «…удерживать Петроград во что бы то ни стало до прихода подкреплений, которые уже посланы… Поэтому защищать Петроград до последней капли крови, не уступая ни одной пяди и ведя борьбу на улицах города»[162]. На следующий день, 17 октября, Ленин обратился к защитникам «колыбели революции»: «В несколько дней решается судьба Петрограда, а значит наполовину судьба Советской власти в России… Помощь Питеру близка, мы двинули ее, мы гораздо сильнее врага»[163] Возможности и резервы Красной Армии действительно значительно превосходили ресурсы, на которые мог рассчитывать Юденич. 7-я советская армия насчитывала 24 850 штыков, 800 сабель, 148 орудий, 2 бронепоезда. В Петрограде и Кронштадте начались партийные мобилизации на защиту города. Активно велась борьба с дезертирами. С сентября по ноябрь 1919 г. в Петроградском Военном округе было задержано 29 609 и добровольно явилось 17 608 дезертиров. Но Юденич продолжал наступать. К вечеру 17 октября передовые отряды Северо-Западной армии подошли на 15 километров к линии Николаевской железной дороги, связывавшей Петроград и Москву. 21–22 октября начались бои за Пулковские высоты[164].

В решающий момент лагерь противников РСФСР в Прибалтике был не един – его раздирали внутренние конфликты. Выполнить требование Антанты уйти к 31 августа немцы не смогли. Большая их часть перешла под командование Бермондта-Авалова, сводный отряд которого вырос после этого до 50 тыс. чел. (40 тыс. из них составляли немцы). Командир «Железной дивизии» полковник Йозеф Бишоф стал начальником штаба отряда. В начале сентября латыши потеснили немцев. А 8 октября немецко-русское соединение начало наступление на Ригу. Уже 9 октября эти войска вошли в предместья города и овладели мостами через Даугаву. Латышские войска – около 6 тыс. чел. – оказали упорное сопротивление, а вскоре им на помощь пришли эстонцы. В ходе боев немецко-русское наступление удалось остановить, после чего в дело вмешались англичане и французы. 19 ноября было подписано перемирие, а к концу года добровольцы покинули Латвию[165].

Юденич рассчитывал на поддержку и со стороны Финляндии, правительство которой буквально разрывалось между социал-демократами, не желавшими войны, и националистами[166]. С января 1919 года последние начали организовывать постоянные провокации на границе с РСФСР – обстреливать пограничников, вторгаться и убивать русских крестьян и т. п. В апреле финны приступили к масштабному вторжению в Карелию[167]. Для этого была организована и вооружена «Олонецкая добровольческая армия», её численность первоначально составила около 2 тыс. чел. Интервенты и их сторонники организовали съезд «представителей Карелии» в селе Ухта, который проголосовал за присоединение к Финляндии[168]. В краткий промежуток времени, воспользовавшись слабостью пограничного заслона, интервенты захватили Олонецк. 12 мая, получив подкрепления, Красная Армия смогла отбить этот город, контроль над линией границы был восстановлен только к июлю[169]. 1 июля был проведен I Всекарельский съезд, депутаты которого высказались за сохранение единства с РСФСР[170].

«Настоящая фактическая власть в Финляндии, – писал в мае 1919 г. из Гельсингфорса представитель Колчака, – была не правительство, не Маннергейм, а общественный союз егерей. Эти егеря – это финляндцы, служившие во время войны в германских войсках; до сих пор они следуют директивам из Германии»[171]. Впрочем, дело не сводилось к немецкому руководству. Стоявшие у власти националисты ненавидели своего соседа и вполне самостоятельно и упорно враждебно относились к любой России. Их отношение не изменилось и когда был установлен мир на границе[172], но позиции сторонников войны в Хельсинки после провала вторжения в Карелию резко ослабли.

Надежд на поддержку «белого дела» из Финляндии не было никаких[173]. Сам Маннергейм считал необходимым оказать помощь белому движению, но правительство, состоявшее из социал-демократов, было против этого. Во всяком случае, до того, как вожди белых признают независимость Финляндии[174]. А те, в свою очередь, не торопились сделать это: в июле против соглашения Юденича с финским правительством на основе признания независимости Финляндии выступил Колчак[175], в августе 1919 года против участия финнов в Гражданской войне в России высказался и Деникин[176]. Со своей стороны, бывшее Великое Княжество еще не стабилизировалось после окончания гражданской войны 1918 года и весьма зависело от внешних сил, которые активизировались по мере успехов наступления белых на Петроград. В Койвисто (совр. Приморск, Ленинградская обл.) базировались корабли британского флота, действовавшие против Кронштадта[177].

23 октября руководство Финляндии сформулировало свои претензии к РСФСР: признание независимости, право на занятие войсками железной дороги от Белоострова до Петрограда (то есть фактически всей Финляндской железной дороги), передача Печенги и части Карелии[178]. Президент объяснял это необходимостью учитывать интересы широких кругов в сейме[179]. Осенью 1919 года финским националистам удалось преуспеть и, по словам лидера коммунистов Отто-Вильгельма Куусинена, «значительные слои населения Финляндии были охвачены шовинистическим угаром…»[180] В это время в Хельсинки стали формировать «правительства» тех территорий, которые хотели бы присоединить[181]. Положение Советской России оставалось очень сложным.

В этих обстоятельствах продолжались переговоры с Польшей об условиях мира. Польская делегация демонстрировала вседозволенность – у Москвы не было выбора. «Состояние Советской России было таково, – гласил отчет Полевого штаба РККА, – что мы заинтересованы были в водворении мира на Западе и в первую голову с Польшей, хотя бы ценой огромных уступок»[182]. Главнокомандующий С.С. Каменев признавал, что нет другого способа быстро оказать помощь Южному фронту, как только допустив «временное ослабление Западного фронта»[183]. Поляки понимали это и убеждали, что территориальные уступки дадут возможность Москве сосредоточить силы против Юденича и Деникина. В ноябре 1919 года Верховный Совет Антанты определил восточные границы Польши – в целом они должны были проходить по границам бывшего Царства Польского.

Деникин надеялся на создание единого фронта с поляками. Эти надежды оказались ошибочны. Попытки договориться закончились неудачей[184]. Зато договориться удалось противникам генерала, и эта политика позволила советскому командованию осенью 1919 года сосредоточить против Деникина значительные силы. Если у Деникина в середине октября имелось 63 800 штыков и 48 800 сабель при 542 орудиях и 2 326 пулеметах, то против него было собрано 160 тыс. штыков и 26 тыс. сабель при 1 тыс. орудий и 4,5 тыс. пулеметов[185]. К 20 октября кризис на московском направлении был преодолен, войска Деникина потерпели поражение и оставили Орел[186]. Потери Добровольческой армии достигали 50 %. Она отходила с тяжелыми оборонительными боями, контроль над тылом был утерян[187].

Маннергейм, находившийся в отставке, 28 октября обратился к президенту Финляндии Карлу-Юхану Стольбергу с призывом поддержать наступление на Петроград, но тот колебался[188]. Вскоре подобное вмешательство утратило смысл. Еще 26 октября был принят план обороны города, по которому должны были быть организованы три линии обороны – одна по обводу города, а две других – уже по Обводному каналу и Неве[189]. Необходимость в них отпала. 25–26 октября войска Юденича были разбиты в боях на Пулковских высотах, началось отступление. В конце ноября Северо-Западная армия как боеспособная единица уже не существовала[190]. 9 декабря был разбит ударный кулак Вооруженных сил Юга России – конный корпус Мамонтова. Деникинские армии откатывались к Черному морю[191].

Даже в период острого кризиса на своем фронте Деникин не соглашался на уступки далее «конгрессовой» Польши, то есть её этнографических границ. Разумеется, это весьма неприязненно воспринималось в Варшаве[192]. Пан «начальник государства» во время личной встречи с Маннергеймом убеждал его, что готов изменить свою позицию, в случае, если её изменят и лидеры белых[193]. Частным образом Пилсудский выражался категоричнее. Он инструктировал Косаковского о том, как он относится к русской проблеме: «Большевикам, как и Деникину, я могу сказать одно: мы могучая сила, а вы – трупы. Говоря иначе, солдатским языком: давитесь друг другом, бейте друг друга, меня это не касается, пока вы не затрагиваете интересов Польши. А если где затронете их, буду бить. Если где-либо и когда-либо я вас не бью, то не потому, что вы не хотите, а потому, что я не хочу. Пренебрегаю вами, презираю вас. Вы погрязли в руках евреев и немецких юнкеров, не верю вам, вашему сорту людей». Русские, по убеждению Пилсудского, «…должны стоять перед нами покорными и просящими»[194].

В это время Вооруженные силы Юга России испытывали глубочайший кризис. Белые армии отходили. Один из организаторов контрнаступления красных – Серго Орджоникидзе – 19 ноября 1919 г. докладывал Ленину: «Повидимому, наше продвижение вперед будет довольно быстрым. Деникин безусловно сломал шею на украинском мужике (украинский мужик сломал шею не только Деникину), Деникин не нашел себе поддержки у крестьян Орловской и Курской губерний»[195]. Пилсудский использовал контрнаступление Красной Армии для того, чтобы поддержать перед Антантой свои претензии на контроль над Галицией. Свое противостояние с Россией Польша использовала для защиты этих претензий. В кампании 1919 года петлюровские войска потерпели ряд существенных поражений от Вооруженных сил Юга России. 5 декабря 1919 года Петлюра, к удивлению своих подчиненных, бросил их и направился в Варшаву. Что он там делал – его армия не знала[196].

«Войска Деникина потерпели поражение, Киев взят, большевики наступают на Харьков, – извещал 4 декабря 1919 г. посла в Париже глава польского МИДа. – Войска Петлюры дезорганизованы. В любой момент вся защита Запада от большевиков может лечь исключительно на нашу армию и, возможно, именно на те войска, которые защищали Львов и очистили Галицию от украинских банд. В этих условиях вынесение мирной конференцией постановления, окончательно решающего проблемы Галиции, по которому Польша потеряет Львов и всю Восточную Галицию, а все усилия её армии сведутся на нет, и она лишится плодов победы, – будет иметь роковые последствия. Для нас речь идет прежде всего о поддержке дисциплины и морального духа в армии. Сегодня они уже поколеблены…»[197] Иначе говоря, Польша была готова защищать Европу только при условии поддержки политических амбиций и претензий Варшавы.

Агрессивность польской стороны, а также её уверенность в собственных силах усиливались по мере того, как Москва демонстрировала готовность идти на уступки. Вплоть до декабря 1919 года основной задачей глава Реввоенсовета РСФСР Л.Д. Троцкий назвал ликвидацию Южного фронта[198]. Но положение РСФСР на её западных границах постепенно улучшалось. 22 декабря 1919 г. остатки Северо-Западной армии ген. Юденича перешли на территорию Эстонии[199]. 31 декабря 1919 г. было заключено перемирие с этой страной[200]. Накануне, 30 декабря 1919 года, латыши заключили соглашение о совместных с поляками действиях против Советской России, которые должны были начаться 3 января 1920 года. Латышские войска (10 тыс. чел.) и польские (30 тыс. чел.) составляли единую группировку под командованием генерала Эдуарда Рыдз-Смиглы. Союзники уже договорились о разделе захваченного имущества. Военные и продовольственные трофеи должны были поступить латышской стороне, подвижной состав железной дороги – делиться пополам[201]. Польское командование ждало разочарование – на фоне успехов Советской власти латыши не рвались в бой.

Взяв под контроль Донбасский район, Красная Армия разрезала территорию, контролируемую Вооруженными силами Юга России, и их фронт надвое. Теперь советское командование ставило задачу добить остатки армий Деникина[202]. Одновременно началась зачистка Правобережной Украины от петлюровцев[203]. На Восточном фронте агонизировал фронт Колчака. Его армия постоянно отступала, в тылу царил хаос, активизировались все противники Верховного правителя[204]. 14 ноября 1919 года была взята временная столица белой Сибири – Омск. Отступавшим удалось сохранить основную часть живой силы, но им все же пришлось бросить огромные склады с оружием, боеприпасами, обмундированием и продовольствием. С потерей Западной Сибири Колчак потерял свою основную базу для пополнения живой силой и снабжения продовольствием и фуражом[205]. Отход колчаковцев был скверно организован, на железной дороге действовали партизаны, которые сорвали регулярное движение. 22 ноября Красная Армия вошла в Томск, 6 января 1920 г. – в Красноярск[206].

Впереди отступавших шли эшелоны с чехами, которые устроили очередной поголовный грабеж по дороге. Опорой белого движения в Сибири стало Забайкалье, контроль над которым удерживал атаман ген.-л. Г.М. Семенов. 24 декабря 1919 года Колчак назначил его главнокомандующим Вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского Военного округа, а 4 января 1920 года адмирал передал атаману политическую власть[207]. Сам «Верховный правитель» 5 января 1920 г. был передан в руки образовавшемуся после восстания в Иркутске Военно-революционному комитету. Чехи предали его взамен за право беспрепятственного движения по железной дороге. К Иркутску подходили войска ген.-л. В.О. Каппеля, они требовали освобождения пленных. 6 февраля адмирал и глава его правительства В.Н. Пепеляев были приговорены к казни и 7 февраля расстреляны[208].

5 января 1920 года президент Вильсон принял решение о выводе американских войск из Сибири и Дальнего Востока не позднее 1 апреля 1920 г. Интервенты и так уже несли потери в результате действий партизан. Вашингтон опасался, что при столкновении с частями Красной Армии эти цифры увеличатся[209]. 16 января 1920 года Верховный Совет Антанты принял решение о снятии блокады с Советской России. Разрешалось восстановление «некоторых торговых отношений», при этом особо отмечалось: «Эти решения не составляют перемены в политике союзных держав по отношению к Советскому правительству»[210]. Вместе с успехами Красной Армии этот дипломатический демарш произвел соответствующее впечатление в окружавших РСФСР враждебных лимитрофах[211].

Отношение соседей на северо-западе немедленно стало меняться. И хотя Эстония и Латвия находились в значительной финансовой зависимости от Великобритании и США, а их представители в Риге и Ревеле препятствовали заключению мира[212], – вслед за Эстонией 30 января 1920 года перемирие было заключено и с Латвией[213]. 2 февраля 1920 года в Юрьеве (совр. Тарту) был подписан советско-эстонский мирный договор, статья 7 которого обязывала эстонское правительство разоружить и распустить остатки армии Юденича[214]. Вслед за этим 12 февраля 1920 г. ВЦИК обратился по радио к польскому народу. В нем говорилось об опасности войны, которую развязывала Варшава. «Нашими мирными предложениями, сделанными польскому правительству, – говорилось в нем, – мы доказали уже на деле, что стремимся не к завоеванию Польши, а к миру с ней»[215]. Действительно, в январе и феврале 1920 года полякам предлагались варианты весьма выгодного мирного соглашения[216]. Делалось это и потому, что весьма реальной была угроза войны на Дальнем Востоке, к которой РСФСР не была готова.

Наиболее опасным противником была Япония. Она приступила к интервенции раньше других. В правительстве империи были и противники вмешательства, однако победила другая сторона. В любом случае в Токио не признавали и не собирались признавать Советское правительство, а к активным действиям японцев подталкивали и их союзники[217]. Сразу же после Октябрьской революции начали рассматриваться планы расширения зоны японского влияния в Азии, в том числе за счет Сибири. Уже 1 января 1918 года генеральный консул Японии во Владивостоке запросил правительство о присылке военных кораблей. 3 января в поддержку совместной интервенции на Дальнем Востоке выступил Лондон. 6 января командиры нескольких японских кораблей получили устное распоряжение готовиться к походу в Россию для подавления «экстремистов»[218].

12 января 1918 года в бухту Золотой Рог пришел эскадренный броненосец «Ивами» (бывший русский «Орел», захваченный в Цусимском сражении), формально для защиты японских подданных, проживавших во Владивостоке. Во Владивостоке в конце 1917 года проживало 3 883 японских подданных, на всем Дальнем Востоке, вплоть до Читы, – около 10 тыс. Через два дня к японскому броненосцу присоединился британский крейсер HMS Suffolk. Еще через день пришел еще один японский броненосец – «Асахи». 4 апреля 1918 года неизвестные убили во Владивостоке одного и тяжело ранили двух японских подданных. Один из раненых вскоре умер. Местные власти сразу же начали искать нападавших, но так и не смогли их найти. Между тем уже 5 апреля командующий японской эскадрой на рейде Владивостока к. – адм. Хирохару Като высадил десант из двух рот. Предлогом была защита японцев, проживавших в городе, и «горячая любовь к русскому народу», о которой известил горожан японский адмирал. Британцы немедленно высадили свой собственный десант – 60 морских пехотинцев[219].

Так началась интервенция на Дальнем Востоке. Позже она только развивалась, разумеется, из любви к порядку и из интересов сохранения порядка. Интервенты вели себя соответствующим образом, то есть грабили и распоряжались в стране по собственному усмотрению. С русскими властями, которым они пришли помогать в борьбе с большевиками, японцы мало считались. Помощник Военного министра правительства Колчака ген.-л. В.И. Марковский отмечал в начале февраля 1919 года, что «…действия японских властей в Амурской области носят характер полного хозяйничанья и произвола…»[220] Хозяйничанье интервентов внесло немалый вклад в подъем партизанского движения в Сибири на Дальнем Востоке. 30 января 1920 г. партизаны вошли во Владивосток, накануне в городе была свергнута колчаковская администрация. Возникло Приморское правительство, состоявшее из эсеров и большевиков[221].

Еще ранее, 14 января, колчаковская администрация была свергнута на Северном Сахалине. Здесь была установлена власть Военно-Революционного комитета, который передал ее представителям земцев и различных партий. Вскоре к власти пришли сторонники Советов[222]. В начале февраля японцы заявили о прекращении враждебных действий против Красной Армии и начали отвод своих частей из Амурской области в Приморье. 16 февраля советские войска вошли в Хабаровск[223]. 18 февраля глава партизан Приморья С.Г. Лазо докладывал в штаб в Благовещенске: «Ни в какие соглашения с другими политическими партиями и земством мы, коммунисты, не вошли; поддерживаем земство, поскольку оно ведет работу вместе с нами»[224]. Во Владивостоке находились войска США, Великобритании, Франции, части Чехословацкого корпуса. 19 февраля В.И. Ленин выступил с идеей создания буферного государства, которое должно было отделить РСФСР от Японии накануне возможного нападения поляков. Это было весьма своевременное предложение[225]. В действительности Токио не собирался прекращать интервенцию в России, скорее наоборот. На рейде Владивостока стояла японская эскадра, численность японских войск на Дальнем Востоке равнялась 100 тыс. чел[226].

Японцы оказывали активную помощь атаману Семенову. Соединившись вместе с отступавшими отрядами Каппеля, его отряды – свыше 20 тыс. чел. при 78 орудиях и 496 пулеметах – были сведены в корпус, который сумел удержать Читу. Здесь же находился 6-тысячный японский гарнизон. Возникла «читинская пробка», которая препятствовала осуществлению железнодорожной связи красных Дальнего Востока и европейской части России[227]. С помощью японцев Семенов начал заигрывать с панмонголистами, и даже создал в Чите правительство Внешней Монголии во главе с Найсе-гэгэном. Вскоре тот был захвачен и казнен китайцами[228]. Формировался и кадр будущей монгольской армии – Азиатская дивизия под командованием ген-л. Р.Ф. Унгерна фон Штернберга. В её состав входили казаки, буряты и монголы[229].

Обстановка на Дальнем Востоке была весьма напряженной, столкновения с японцами были частыми. Самым известным стал т. н. Николаевский инцидент[230]. Партизаны с боем взяли крепость и достали зарытые в свое время замки от орудий. Японцы ушли в город. Укрепления быстро были приведены в боевую готовность. 27 января командование партизанскими отрядами направило в Николаевск-на-Амуре, где стоял японский гарнизон, своих парламентеров. Они были убиты после зверских пыток. Тогда командир партизан – анархист А.И. Тряпицын – заявил, что начнет обстрел города из орудий. Угроза возымела действие[231]. 28 февраля партизаны подписали соглашение с японскими войсками. Те обязались разоружить стоявших в городе белогвардейцев и передать партизанам посты и казармы[232]. Отряды Тряпицына вошли в Николаевск-на-Амуре. С 1918 года в городе было убито немало сторонников большевиков. Теперь партизаны начали террор против настоящих и вымышленных противников революции[233].

В ночь с 11 на 12 марта 1920 г. японцы напали на партизанские посты и штаб. Здание штаба им удалось поджечь, по окнам и дверям велся прицельный огонь. Внезапная атака была отбита, партизаны перешли в контрнаступление. Теперь уже японцы были блокированы в казармах и домах, которые поджигали партизаны. 14 марта оккупанты были разбиты, за этим последовала расправа. Пленных (называлась цифра в 27 и 130 чел.) и японскую общину города (ок. 450 чел.) перебили[234]. В Японии эти трагические события вызвали значительный резонанс. Правительство использовало их как повод к мобилизации общественного мнения к продолжению интервенции на Дальнем Востоке[235]. Как только Амур очистился ото льда, к Николаевску были направлены новые отряды японской армии, и в конце мая партизанам пришлось покинуть город[236]. В результате событий он был практически уничтожен – для восстановления Николаевска и его порта после окончания войны пришлось приложить немалые усилия[237]. Организаторы террора – сам Тряпицын и 6 человек из его ближайшего окружения – были расстреляны 9 июля 1920 г. по приговору революционного военного трибунала за самоуправство и неподчинение властям ДВР[238].

Советское правительство торопилось ликвидировать оставшиеся очаги Гражданской войны, которые могли бы отвлечь силы с западного направления. Весной 1920 года Красная Армия окончательно разгромила белых в Поморье. Северный фронт был ликвидирован[239]. 20 февраля был взят Архангельск, 13 марта – Мурманск[240]. 22 марта 1-я Конная армия вошла в Майкоп. Деникин был разбит, бои на этом фронте также закончились[241]. 27 марта был взят Новороссийск. Сопротивления уже не было. В городе взрывались и горели склады, царил полный беспорядок, войска сдавались в плен массами[242].

Единственным успехом белых на этом этапе стала оборона Крыма. Командование Красной Армии явно недооценило значение полуострова. На его взятие была направлена 46-я стрелковая дивизия, к которой потом присоединилась 8-я дивизия Червонного казачества[243]. Крым был переполнен беженцами и беглецами, отходившие части почти полностью утратили дисциплину, они по 3–5 месяцев не получали жалованья и занимались «самоснабжением», то есть грабили местное население. Защита этого плацдарма была поручена ген.-м. Я.А. Слащеву. Он оказался блестящим организатором, сумевшим крутыми мерами восстановить порядок в тылу и создать мобильную оборону, в которой упор делался на маневр, а не на удержание первой линии укреплений[244]. 25 января 46-я дивизия перешла в наступление. Наступавшие имели численное превосходство: 4120 штыков, 1100 сабель, 16 орудий и 4 бронепоезда против 2200 штыков, 1200 сабель, 32 орудий, 8 бронепоездов, 6 танков и 6 самолетов[245]. Мораль большей части оборонявшихся была весьма низкой. Все понимали – война проиграна. Бои с перерывами продолжались до апреля. Слащеву удалось отразить все атаки красных, причем с большими потерями для атакующих[246]. Он был произведен в генерал-лейтенанты с добавлением к его фамилии приставки «Крымский». На полуострове сохранился еще на год очаг Гражданской войны в Европейской части России.

После разгрома и ликвидации Колчака мир в Приморье и Забайкалье так и не наступил. Более того политическое и военное положение здесь резко усложнилось. Между тем на этом этапе Гражданской войны контроль над Сибирью был особенно важен для советского правительства. Здесь имелись и хлеб, и топливо, которые были так необходимы в европейской части страны[247]. Для того, чтобы вывезти их, как минимум была необходима передышка в военных действия. 28 марта 1920 г. был созван Учредительный съезд Прибайкалья, на котором депутаты, после разъяснительной работы большевиков, согласились создать особое государство на Дальнем Востоке[248]. 1–2 апреля последние англо-франко-американские войска и чехословаки покинули Владивосток[249]. С японским командованием также велись переговоры об условиях эвакуации и 4 апреля было подписано соответствующее русско-японское соглашение. А в ночь с 4 на 5 апреля японцы вновь атаковали советские гарнизоны по всему Дальнему Востоку[250].

5 апреля командующий экспедиционными войсками генерал-лейтенант Сигэмото Оой подписал объявление, в котором заявил, что это русские напали на японские войска во Владивостоке, что и потребовало их разоружения, разумеется, исходя из необходимости сохранения мира и порядка: «В данном случае японское командование не преследует какой-либо личной цели, не может допустить дальнейшего развития беспорядков, для чего и примет меры после переговоров с русскими властями»[251]. Никаких доказательств японской версии представлено не было[252]. Генерал Оой не стал объяснять, почему его подчиненные организовали нападения одновременно и в Хабаровске, и в Никольске-Уссурийском, и в Спасске и т. п., и повсюду без предупреждения о прекращении перемирия.

Во Владивостоке японцы начали настоящую резню. С особой жестокостью они расправились с жителями корейской слободы Владивостока. Город был центром корейской эмиграции. В марте 1919 года Корейский Национальный Совет принял и опубликовал Декларацию независимости Кореи, которая стала распространяться по всему Приморью. Совет приступил и к формированию корейских партизанских отрядов. Теперь японцы расправлялись над теми, кто, по их мнению, был способен носить оружие[253]. Патрули интервентов зверствовали повсюду – они попросту расстреливали попавшихся им на глаза прохожих, не разбирая пола и возраста. Военные объясняли это местью за события в Николаевске[254]. Что касается переговоров, то в ряде случаев красные командиры действительно приглашались японскими командирами обсудить создавшееся положение, но приходивших арестовывали или убивали. Захваченные в плен члены Дальбюро РКП(б) во главе с С.Г. Лазо были сожжены в паровозных топках[255]. Эти события ускорили неизбежное уже событие.

6 апреля 1920 года в Верхнеудинске (совр. Улан-Удэ) представители Учредительного собрания Забайкальской области провозгласили создание Дальневосточной республики. Она делилась на 5 областей – Забайкальскую (Чита), Прибайкальскую (Верхнеудинск), Амурскую (Благовещенск), Приамурскую (Хабаровск), Приморскую (Владивосток) – и включала зону отчуждения КВЖД. Столицей государства до взятия Читы был Верхнеудинск. 9 ноября это решение подтвердило собрание представителей всех этих территорий[256]. 14 мая 1920 г. ДВР официально была признана Советской Россией[257]. Республика должна была стать буфером между РСФСР и Японией, поддерживавшей белые правительства Приморья[258]. На площади в 1542 тыс. кв. км проживало около 1,8 млн чел[259]. У Дальневосточной республики не было еще собственной организованной армии, она создавалась на базе отрядов Красной Армии и партизан. Численность Народно-Революционной армии ДВР поначалу не превышала 27 тыс. чел., она была плохо вооружена. Главкомом был назначен Г.Х. Эйхе[260].

Свои окраины новое государство не могло защитить. 21 апреля на рейд Поста Александровска на Сахалине пришел крейсер «Мисими», вскоре к нему присоединились броненосец «Микаса» и несколько миноносцев. Под прикрытием флота японцы высадили десант – 2 тыс. чел. с пулеметами и артиллерией. Северная часть острова Сахалин была оккупирована[261]. В Токио поначалу планировали создать здесь марионеточное государство Сахалин-го, но затем перевели территорию в военное управление[262]. Любая политическая, издательская деятельность, даже распространение рисунков были запрещены под страхом жесткого наказания[263], все предыдущие законы отменялись, действовали только распоряжения японских властей[264]. В Петропавловск-Камчатский также пришел вспомогательный крейсер «Кошу», который высадил десант. Командир корабля капитан 2 ранга Мицита Хара объявил, что это было сделано для защиты японских подданных и «покровительства всей рыболовной промышленности вообще»[265]. В случае угроз столь достойной цели офицер грозил немедленно предпринять соответствующие меры[266].

У ДВР были проблемы и на западном направлении, в районе Забайкалья, где по-прежнему держался атаман Семенов и оставалась проблема «читинской пробки»[267]. 27 марта Эйхе отдал приказ о подготовке наступления на Читу[268]. По отношению к японцам наступавшим предписывалось придерживаться нейтралитета и по возможности воздерживаться от столкновений, но в случае наступления японских частей – «упорно обороняться»[269]. На оккупированных территориях против японцев и семеновцев развернулось широкое партизанское движение. Оно было массовым, и интервенты несли потери[270]. 25 апреля 1920 года НРА начала наступление на Читу, которое семеновцы отразили при активном содействии частей японской армии[271]. Столкновения с японцами приобретали все более массовый характер. 11 мая Эйхе отдал приказ о переходе к обороне[272].

Международная обстановка складывалась не в пользу Японии. Уже её действия 4–5 апреля вызвали негативную реакцию в Англии, США и Китае. Там опасались, и не без основания, что Токио перейдет к захватам в Приморье, Сибири и КВЖД. В 1920 году в Японии начался финансовый кризис, что негативно сказалось на возможностях Токио реализовать захватнические проекты в России. Японское командование планировало создать собственную буферную зону в Забайкалье на территориях, которые контролировал Семенов[273]. 11 мая 1920 г. японцы предложили создать нейтральную зону между армией ДВР и своими войсками. 24 мая на станции Гонготта в 100 км юго-западнее Читы начались переговоры, к которым японская делегация попыталась подключить и делегацию семеновцев. Переговоры были сорваны – представители Дальневосточной республики категорически отказались пойти на такую уступку, которая могла быть истолкована как формальное признание режима Семенова. Делегация ДВР увязывала отказ от военных действий, включая партизанские, с согласием японцев начать эвакуацию. 2 июня войска атамана нарушили перемирие, в июне-июле в Забайкалье и Амурской области шли бои. 24 июня переговоры возобновились. 2 июля японцы заявили о выводе войск из Забайкалья[274].

15 июля было подписано перемирие, которое должно было начать действовать с 18 июля. Со стороны ДВР оно распространялось только на «регулярные войска». Японцы гарантировали соблюдение его условий и со стороны войск Семенова. Там же было достигнуто соглашение о нейтральной зоне. «Срок окончания договора о прекращении военных действий между воюющими сторонами определен на момент окончания работ созываемого съезда представителей, правильно выражающих волю населения русского Дальнего Востока. В случае же каких-либо обострений до наступления этого момента для прекращения мирного состояния и перехода на положение войны необходимо уведомление противной стороны за 7 дней»[275]. Токио нарушил это перемирие – и причем немедленно. Правительство империи попыталось использовать передышку в свою пользу. 19 июля парламент Японии объявил захваченную русскую половину Сахалина «собственной территорией»[276].

Состояние экономики РСФСР после трех лет мировой войны и двух лет гражданской войны исключало возможность успешного конфликта одновременно с Японией и Польшей, за спиной которой стояли Франция и Англия. Впрочем, надеятся на благоприятный исход изолированного столкновения с такой мощной силой, как Япония, также было невозможно. Экономическое положение Советской республики было тяжелейшим. Угрозу топливной катастрофы удалось снять, но кризис оставался и был очень серьезным. В январе 1920 года добыча угля в Донецком бассейне составила всего 14 тыс. пудов и вплоть до сентября (26 тыс. пудов) так и не достигла уровня января 1919 года. То же наблюдалось и с уровнем добычи нефти в Бакинском районе[277]. Потребление каменного угля в 1920 году составило 27 % от уровня 1913 года (467 против 1738 млн пудов), а нефти, при сравнении показателей тех же годов, – 40 % (243 против 554,8 млн пудов)[278].

Разумеется, это не могло не сказаться на общем положении промышленности. Крупная и кустарная промышленность практически перестали обеспечивать рынок товарами широкого потребления: в 1912 их было произведено на 2 млрд руб., в 1920 – на 250 млн. Часть кустарных промыслов исчезла, сельское хозяйство практически утратило связь с городом[279]. При обеспечении потребностей деревни в городских товарах на уровне лишь 12 % крестьянство стало тяготеть к экономической автаркии[280]. Число рабочих в 1920 году составило 1,273 млн чел. – 53 % от уровня 1917 года, выплавка чугуна сократилась в 10 раз, производство паровозов – в 7 раз, вагонов – в 24 раза[281]. Вооруженность железнодорожного транспорта подвижным составом резко упала, при этом нагрузка на железную дорогу резко увеличилась.

В 1918 году было перевезено 5787 воинских и 1150 грузовых воинских эшелонов, в 1919 году – 10 299 воинских и 2160 грузовых воинских эшелонов, в 1920 году – 17 582 воинских и 3423 грузовых воинских эшелона. Средний пробег эшелона в 1918 г. составил 750 верст, в 1919 г. – 1250 верст, и в 1920 г. – 1,5 тыс. верст. В среднем эшелоны пребывали в дороге 3 суток в 1918 г., 5 суток в 1919 г. и 6 суток в 1920 году. Среднесуточная скорость в 1920 г. равнялась приблизительно 250 верстам (то есть чуть более 10 верст в час – очень низкий показатель)[282]. В январе 1920 года на 100 верст железной дороги приходилось всего 8 локомотивов (против 27 в январе 1916 г.), в сентябре 1920 года разного рода ремонт был необходим 55,4 % паровозов (из них 19,6 % полный), в то время как в ремонте находилось 45,1 % (из них 6,4 % в полном)[283]. Даже война на одном фронте требовала исключительно высокого напряжения сил. Обеспечив свой глубокий тыл на Дальнем Востоке, Москва получала возможность начать подготовку к борьбе с Польшей. Увеличился поток воинских эшелонов на Западный фронт. Если в марте их было 83, то в апреле уже 203[284].

Уступчивость РСФСР и невыгодная для неё международная обстановка – все это лишь убедило Пилсудского в слабости Советской России. В возможности своей армии и в ее превосходство он верил абсолютно, и поэтому не нуждался в мирном решении[285]. «Мы предлагали Польше немедленное перемирие на всем фронте, – писал 29 апреля 1920 г. Троцкий. – Но на свете нет буржуазии, более жадной, развращенной, наглой, легкомысленной и преступной, чем шляхетская буржуазия Польши. Наше честное миролюбие варшавские авантюристы приняли за слабость»[286]. Свою роль сыграла и международная поддержка. Кампания 1919 года закончилась победами Польши в Восточной Галиции, Белоруссии, Литве, Полесье и на Волыни. Это, безусловно, провоцировало аппетиты местных ястребов, хотя некоторые польские политики предупреждали, что сил для достижения границ 1772 года, о восстановлении которых мечтал Пилсудский, не хватит[287].

Доход польского бюджета в 1919–1920 гг. равнялся 7 (семи!) млрд польских марок, в то время как расходы – 75 млрд польских марок. Огромный дефицит покрывался за счет внешних заимствований, которые фактически давались на войну с Советской Россией[288]. Еще зимой 1919 года польская армия была плохо обеспечена артиллерией, боеприпасами, обмундированием и медикаментами. Формирование новых частей еще не было закончено[289]. Помощь из-за границы ускорила решение этих проблем. Вашингтон предоставил Варшаве значительный кредит для покупки вооружения. В первой половине 1920 года американцы поставили в Польшу около 20 тыс. пулеметов, свыше 200 бронемашин и 300 самолетов, 3 млн комплектов обмундирования, 4 млн пар обуви и т. д; французы – 1494 орудия, 350 самолетов, 2800 пулеметов, 375,5 тыс. винтовок, 42 тыс. револьверов, 800 грузовиков, 518 млн патронов, 10 млн снарядов; англичане – 58 тыс. винтовок, 58 млн патронов[290]. Мобилизации позволили довести численность польской армии до 738 тыс. чел. Разумеется, у Пилсудского не было возможности сосредоточить все эти силы на востоке, но возможности его действительно были велики[291].

27 марта 1920 года Польша приступила к широкомасштабным военным действиям. Потом Пилсудский заявил, что готов начать 10 апреля переговоры в Белоруссии – в городе Борисов, который находился на линии фронта. Расчет был прост – такие переговоры сковали бы возможные действия в этом районе и развязывали бы руки полякам на Украине[292]. 28 марта Москва вновь предложила Варшаве мирные переговоры вне линии фронта, и вновь это предложение было проигнорировано[293]. Польская дипломатия отказывалась переносить время и место переговоров, а польские политики тщательно готовили войну[294]. Свою работу вела и польская разведка. Планировалось, что петлюровское подполье во главе с Евгеном Коновальцем и Андреем Мельником поднимет восстание на Украине, на освобождение которой двинется вместе с поляками Петлюра[295]. 20 апреля польский МИД издал коммюнике – вся ответственность за начало войны возлагалась на РСФСР[296]. 21 апреля было подписано польско-финское соглашение о взаимной поддержке, финны должны были нанести удар по Петрограду (они так и не сделали это, сославшись на то, что обязательство распространялось только на случай агрессии со стороны России)[297].

Перед тем, как спровоцировать новую и более масштабную войну на востоке, Пилсудский заверил своих критиков в Варшаве личным честным словом, что «не пойдет на Киев воевать за украинское государство для Петлюры»[298]. Разумеется, это была обычная ложь. Правда, как всегда, отличалась от слов польских политиков. 22 апреля Пилсудскому удалось установить соглашение о совместных действиях с Симоном Петлюрой[299]. «А там, в Варшаве, – вспоминал генерал-хорунжий Ю.О. Тютюнник, – дела шли своим путем. УНР вместе с Петлюрой катилась вниз в пропасть морального разложения»[300]. Низшей формой этого падения генерал считал польско-украинский договор[301]. Петлюра и Пилсудский подписали договор о союзе 21 апреля. Петлюра уступал Галицию. Граница между Украиной и Польшей устанавливалась по линии бывшей границы между Российской империей и Австро-Венгрией. Петлюра взял на себя обязательство подкрепить это соглашение военной и экономической конвенциями[302].

По договору пан головной атаман уступал пану начальнику государства 162 тыс. кв. км с 11 млн населения, что вызвало значительное недовольство среди узнавших об условиях договора националистов[303]. Военная конвенция также была подписана. По её условиям украинские союзники поступали в распоряжение польского командования (Ст. 5), Петлюра обязан был обеспечить поляков продовольствием, фуражом и всем необходимым (Ст. 6), для чего при польских войсках должны были находиться петлюровские представители, которые должны были обеспечить реквизии и т. п[304]. Эту сделки лучше всего описал соратник Петлюры, украинский «сенатор» С.П. Шелухин: «Характер военного договора такой же, как и политического: все для поляков и ничего для украинцев»[305]. Эту схему безоговорочно и активно поддержал только глава униатской церкви – митрополит Галицкий Андрей Шептицкий[306]. «Будет Киев, будет и Львов», – успокаивал митрополит лидеров петлюровцев[307]. Позже Петлюра назовет этот договор «тактическим ходом для установления связей с Европой». Он надеялся, что Пилсудский установит новую границу и возьмет для него Киев, после чего европейские страны признают Украинскую Народную Республику[308]. После соглашения с Петлюрой Варшава заключила договор и с П.Н. Врангелем[309]. 25 апреля поляки вместе с петлюровцами начали наступление на Украине. Здесь наносился основной удар[310].

На первом этапе войны действия наступавших были весьма успешными: они сумели использовать численное преимущество. Полякам активно помогали петлюровские войска под командованием генерал-поручика М.В. Омельяновича-Павленко[311]. 23 и 24 апреля две галицийские бригады из состава армии ЗУНР, перешедшие незадолго до этого на сторону Красной Армии, изменили и перебежали к Петлюре. В тылах активизировались банды генерала Тютюнника. Тыл войск, оборонявших Киев, обнажился. Они начали отходить[312]. Ситуация несколько улучшилась после того, как на фронт была брошена кавбригада Г.И. Котовского. Прибытие этой сверхдоблестной части помогло исправить положение – галицийцы понесли большие потери и вынуждены были отступить[313]. Этот успех был недолгим. 24 апреля для дестабилизации обороны Юго-Западного фронта в его тыл была брошена 1-я польская кавалерийская дивизия. 26 апреля она взяла город и железнодорожную станцию Казатин, где добровольно сдался гарнизон, составленный из украинских частей[314].

26 апреля к жителям Украины обратился Пилсудский: «По моему приказу армия Польской республики двинулась вперед и проникла глубоко в Украину. Сообщаю населению этих областей, что польская армия, вторгаясь в области, принадлежащие украинским гражданам, останется в Украине столько времени, сколько понадобится для того, чтобы эти области были приняты в управление регулярным Украинским правительством»[315]. Пилсудский обещал всем жителям указанных территорий вне зависимости от национальной и религиозной принадлежности защиту и покровительство[316]. После окончания этой войны Тютюнник вспоминал, что главной задачей Пилсудского было осуществление заветной мечты польских националистов – Польша «от моря до моря»: «Эта идея вела Пилсудского занимать Киев, конечно, не для того, чтобы создать из Киева столицу Украины, как надеялись наивные петлюровцы, эта идея и поныне в центре польской политики»[317].

26 апреля против примерно 36 тыс. поляков и 4 тыс. петлюровцев Юго-Западный фронт имел 13 тыс. штыков и 2 тыс. сабель[318]. Польский враг имел преимущество в силах и технике, был хорошо снабжен боеприпасами. Поначалу Пилсудский получил поддержку на Украине, но она была временной и неполной. Еще две галицийские бригады остались верными советской власти, а перешедших на сторону интервентов ждало суровое разочарование относительно будущего их земель, переданных Петлюрой под власть Пилсудского. Что касается Белоруссии, то поведение поляков было лучше всего описано представителем оккупантов: «Наша армия – юная по годам службы – постепенно усваивает психологию старого солдата, что раз он несет военную службу, то все под его началом, и она вершит реквизиции и насилия над населением, которого не знает, которому не сочувствует, которое считает чуждым»[319]. Белорусы убедились в правоте простой истины: «Польша – это паны»[320]. Соответственной была и реакция. Контрразведка 4-й польской армии докладывала в Варшаву: «В результате вся Минщина покрыта сетью боевых групп и в лесах растут вооруженные партизанские отряды»[321].

Советская дипломатия вела переговоры о заключении мира с Латвией и перемирия с Финляндией, оставался совершенно неясным вопрос об отношениях с Румынией, оккупировавшей Бессарабию (совр. Молдавия и частично Украина). Дальнейшее поведение Бухареста было непредсказуемо, что не могло не учитывать командование Красной Армии[322]. Впрочем, то же самое можно было сказать и о Финляндии, где сильны были претензии на Восточную Карелию и Печенгу[323]. До заключения перемирия 7-я армия должна была находиться в состоянии повышенной готовности и охранять фронт от Ладожского озера до Ледовитого океана[324].

29 апреля ВЦИК известил граждан России о том, что началась война с Польшей: «Войска польских помещиков и капиталистов захватили Житомир и угрожают Киеву. При содействии своего наемника Петлюры и при помощи французского золота польские белогвардейцы вовлекли в измену галицийские части, которые несколько месяцев тому назад перешли на сторону Советской власти. Господствующие в Польше классы отвечают на открытые и честные мирные предложения Советской России бесчестной попыткой захвата Правобережной Украины. Мало того: польское правительство открыто говорит о своем намерении захватить всю Украину, чтобы передать ее петлюровской директории. Правительство Пилсудского идет по стопам Гогенцоллерна, который вводил в Украину войска под видом помощи Киевской раде. Кровожадное насилие дополняется отвратительным маскарадом. Одновременно с этим буржуазная польская пресса требует захвата всех тех земель, которые принадлежали Польше 150 лет тому назад – почти до Смоленска»[325]. ВЦИК призывал к единству во имя защиты страны и завоеваний революции и в том числе к единству с польским пролетариатом и крестьянством, которые создадут «независимую рабоче-крестьянскую Польшу»[326].

Но до победы советской власти было еще очень далеко, а в мае 1920 г. польские успехи провоцировали аппетит несостоявшихся союзников Варшавы. Переговоры о мире сразу же затянулись. Дипломатия лимитрофов немедленно начала поднимать планку своих условий. В столицах новых государств надеялись поживиться в случае победы армий Пилсудского[327]. О польских аппетитах можно судить по проекту экономического соглашения между польским и петлюровским правительствами, составленному 1 мая 1920 г. Польша должна была получить возможность использования железных дорог, ей планировалось предоставить многочисленные концессии, аренды пристаней в Херсоне, Одессе и Николаеве сроком на 99 лет и т. п[328]. Польская Ставка все больше поддавалась иллюзорным конструкциям будущего мира. 7 мая был взят Киев. Красная Армия не обороняла город, войска перешли на левый берег Днепра. Авангард противника въехал в центр столицы Украины на трамвае. Это был успех, но он не сопровождался серьезными поражениями отступавших и ничуть не улучшил положения наступавших. Скорее наоборот, они растянули свои коммуникации стали уязвимее. Вытянутые в нитку по фронту, они нигде не были достаточно сильны для обороны. Тем не менее ожидания дальнейших успехов были велики. Командовавший польскими армиями Пилсудский был доволен достигнутыми результатами и явно переоценил возможности своих сил[329]. Наступавшие изымали продовольствие и фураж, широко практиковали карательные акции против сопротивлявшихся «освобождению» крестьян и погромы еврейского населения[330].

2 мая РВС РСФСР обратился с приказом к армии и флоту: «Непримиримый враг Рабоче-Крестьянской России, польское буржуазно-шляхетское правительство, вероломно прикрывшись заявлениями о согласии начать мирные переговоры, сосредоточило свои вооруженные франко-американской биржей силы и начало широкое наступление на советскую Украину с целью превращения ее в кабальную польскую колонию. В этих условиях Советская Россия, поставившая себе целью добиться честного и прочного мира с братским польским народом на основах взаимного уважения и сотрудничества, вынуждена ныне силой оружия сломить злобную и хищную волю польского правительства». Для этого при верховном командовании создавалось Особое Совещание из 12 генералов императорской армии под председательством А.А. Брусилова[331].

Брусилов немедленно обратился с письмом к начальнику Всероссийского Главного штаба бывшему генерал-майору императорской армии Н.И. Раттэлю. Оно начиналось словами «милостивый государь». Брусилов заявил о необходимости противопоставить польской агрессии народный патриотизм, «без которого крепкой боеспособности армии не будет». Необходимо было отразить «польское нашествие на земли, искони принадлежавшие русскому православному народу»[332]. Одновременно с допущением столь не-советской по тем временам пропаганды советское и партийное руководство вновь поставило в порядок дня лозунг «Все для фронта!». В обращении ВЦИК и ЦК РКП (б) сущность войны была изложена весьма точно: «Польская буржуазия начала войну ради захвата земель, населенных русскими и украинскими трудящимися массам. Польские помещики хотят вновь подчинить себе украинских и русских крестьян. Кровавой авантюре польской шляхты должен быть положен быстрый и решительный конец»[333].

Совнарком прилагал все усилия для подготовки контрнаступления. На Украину с Северного Кавказа была переброшена 1-я Конная армия. По пути она должна была ликвидировать действовавшие в тылах Красной Армии банды Н.И. Махно[334]. Этот человек, начавший в 1918 году с борьбы против всех – австрийцев и немцев, отрядов гетмана Скоропадского и Украинской Директории, казаков Краснова и добровольцев Деникина[335], в 1919 и 1920 гг. то входя в соглашение с большевиками, то выступая против них, сумел сделаться весьма популярным среди крестьян. С февраля-марта 1920 г. недовольство крестьян продовольственной разверсткой стало приобретать явный и массовый характер. Деревня почти не получала промышленных товаров, город – достаточно хлеба. На этом фоне росла популярность Махно на Украине[336]. Ядро его отрядов было относительно невелико – около 500 шашек, но быстро передвигающиеся отряды имели сторонников в Екатеринославской, Донецкой, Херсонской, Полтавской губерниях[337]. Часто отколовшиеся отряды создавали небольшие банды, пополнявшиеся дезертирами разных сторон Гражданской войны. У Красной Армии возник еще один противник – он действовал в тылу войск, боровшихся с польским нашествием.

Политические отделы армий развернули пропагандистскую кампанию, объясняя бойцам и командирам причины войны и задачи, которые стояли перед РСФСР. Л.Д. Троцкий призывал готовиться к тяжелой борьбе, уверяя, что Польша лишена внутреннего единства[338]. 5 мая на Театральной площади в Москве перед красноармейцами, отправлявшимися на Польский фронт, выступил В.И. Ленин[339]. «Помните, товарищи, что с польскими крестьянами и рабочими у нас нет ссор, – сказал он, – мы польскую независимость и польскую народную республику признавали и признаем. Мы предлагали Польше мир на условии неприкосновенности ее границ, хотя эти границы простирались гораздо дальше, чем чисто польское население. Мы шли на все уступки, и пусть каждый из вас помнит это на фронте»[340]. Они помнили. Речь произвела большое впечатление[341].

7 мая ВЦИК издал обращение к польским рабочим, крестьянам и солдатам, убеждая их, что война, развязанная их правительством, противоречит их собственным интересам, и призывая к единству трудящихся. В обращении особо подчеркивалось, что Советская Россия сразу же признала независимость Польши и никоим образом не посягает на нее[342]. В Москве надеялись на возможное развитие революции на запад от границ Белоруссии и Украины. 12 мая постановлением ВЦИК и СТО 24 европейские губернии РСФСР – от Архангельской до Орловской – были переведены на военное положение[343]. Укреплялся тыл Западного и Юго-Западного фронтов.

12 мая командующий Западным фронтом М.Н. Тухачевский отдал приказ армиям о переходе в наступление 14 мая. Он планировал сбить противника с занимаемых позиций, обойти его своим правым флангом и опрокинуть поляков в Пинские болота[344]. Наступление началось по плану, но к 18 мая войска фронта прошли всего от 70 до 80 километров. Противник отчаянно сопротивлялся[345]. Тухачевскому не удалось оттянуть на себя войска поляков с Украины, но Пилсудский вынужден был перебросить сюда часть сил из своего общего резерва[346]. Бои приобрели тяжелый характер, в результате контрударов 19–20 мая войскам Западного фронта пришлось отойти[347]. Население Восточной Белоруссии, почти на 90 % состоявшее из белорусов и на 5 % из евреев (поляков было только 3 %, и остальных – 2 %), радостно встречало Красную Армию, а при отступлении Западного фронта многие ушли с войсками[348]. На фронте установилось временное затишье, которое активно использовалось нашим командованием для подготовки нового наступления[349]. 19 мая правительства Советской России и Советской Украины обратились с совместной нотой к правительствам Англии, Франции, Италии и США, напоминая им о членстве Польши в Лиге Наций и призывая прекратить помощь агрессору. Обращение осталось без ответа[350].

Западный фронт отвлек на себя внимание польского командования. Тем временем 1-я Конная быстро двигалась вперед, громя по пути махновцев и более мелкие банды[351]. Очистка тылов Юго-Западного фронта весьма благоприятно сказалась на организации снабжения войск. Но она же затормозила движение армии. Кроме того, с 23 мая пошли сильные дожди, дороги раскисли, что затруднило движение обозов 1-й Конной[352]. За 52 дня она проделала походным порядком около 1200 км. Положение было тяжелым, не хватало продовольствия и фуража, но 25 мая армия вышла к Умани[353]. К этому моменту она насчитывала 18 тыс. сабель, 52 легких орудия, 4 бронеотряда, 5 бронепоездов и авиаотряд – 18 самолетов[354]. С приходом Конармии общая численность войск Юго-Западного фронта достигла 22 400 штыков и 24 тыс. сабель. Им противостояли 40 400 штыков и 8200 сабель[355]. Даже на запланированных для прорыва участках было достигнуто только примерное равенство в живой силе[356]. Сосредоточение Конной армии С.М. Буденного на Юго-Западном фронте прошло незаметно для врага. Пилсудский не особенно опасался кавалерии, а создание конной армии считал «стратегической нелепостью»[357]. Вскоре фанаберия польского командующего дорого обойдется его подчиненным.

23 мая последовала директива командования фронта о подготовке наступления. Со стороны Крыма тыл войск, наносивших удар по полякам, должна была обеспечить 13-я армия[358]. В это время Врангель был явно вдохновлен успехами поляков, тем более что стоявшие напротив Перекопа ударные части красных, включая кавалерию, переводились на польское направление. В результате 13-я армия, несмотря на важность поставленной перед ней задачи, сократилась до 12 тыс. штыков и 3 тыс. сабель, уступая теперь в численности Русской армии в Крыму (около 40 тыс. чел.). 25 мая Врангель перешел в наступление[359]. 27 мая Конармия разгромила большой отряд петлюровцев, окончательно очистив тылы фронта от враждебного элемента[360]. После ряда боев 26–29 мая было уничтожено несколько банд и передовых частей поляков. 29 мая польская кавалерия провела ряд контратак, которые повторились в начале июня. Эти действия не были для неё удачными[361].

Командовавший 2-й кавалерийской дивизией бригадный генерал Александр Карницкий вводил свои полки по отдельности и не смог реализовать численного преимущества, в результате чего вынужден был отступить. Перехватить инициативу польскому командованию не удалось[362]. 5 июня в районе деревни Езерно Конармия прорвала фронт противника и устремилась в его тыл[363]. «Рейд нашей конницы начался пятого июня, – подводил итоги через несколько дней Сталин. – Утром этого дня, свернутая в кулак, красная конница ударила по второй польской армии, прорвала неприятельский фронт, рейдом прошла район Бердичева и утром седьмого июня заняла Житомир»[364]. Пилсудский поначалу не придал значения прорыву, он был уверен – его скоро ликвидируют[365]. Не получилось.

Первые же бои убедили бойцов 1-й Конной в их превосходстве над противником[366]. «Наше продвижение было настолько внезапным и ошеломляющим, – вспоминал Буденный, – что застигнутые врасплох польские солдаты и офицеры сдавались без сопротивления»[367]. Впрочем, это в случае, если врага удавалось захватить врасплох. Большая часть солдат противника сражалась храбро и стойко, в том числе и в окружении[368]. 8 июня Конармия взяла Бердичев. Вражеский тыл был разгромлен, управление войсками нарушено. В городах были взяты богатые трофеи, освобождено до 7 тыс. советских пленных, в Бердичеве польский гарнизон успел взорвать армейские склады. Было уничтожено около 1 млн снарядов и огромное количество патронов. Польский фронт остался без огневых запасов[369].

План советского командования сводился к организации окружения основных сил противника, действовавших на Киевском направлении[370]. 3-я польская армия потерпела существенное поражение. В её тылах и коммуникациях возник серьезный кризис. Задача наступавших облегчалась и тем, что польское командование не сразу осознало масштаб произошедшего. Вскоре оно пришло в себя и стало собирать силы для отхода[371]. Только в ночь с 8 на 9 июня поляки стали выводить свои войска из плацдарма на левом берегу Днепра[372]. 10 июня польская армия оставила Киев. Отход сразу же стал приобретать характерные черты бегства. Дороги от Киева на запад были забиты брошенными повозками, машинами, трупами людей и животных[373]. При отходе колонны противника были перехвачены красной кавалерией и понесли большие потери убитыми и пленными. 3-я армия потеряла свои обозы, 250 пулеметов и 84 орудия из 96[374]. Навстречу наступавшей красной кавалерии потянулись конвоируемые пленные[375].

9 июня, предвидя возможный затяжной характер войны, Совет труда и обороны принял решение о пополнении резервных частей двух фронтов, действовавших против Польши: влить в эти части 250 тыс. чел. военнообязанных немедленно и по 150 тыс. чел. в ближайшие два месяца[376]. Тем временем польская армия бежала, уходя от угрозы окружения. Вскоре выяснилось, что на временно оккупированных территориях поляки вели себя, как делали обычно до и после них истинные европейцы, то есть зверствовали, убивали и грабили. Перед уходом из Киева оккупантами были взорваны водопровод, электростанция и Владимирский собор[377]. В Черкасах после ухода польской армии насчитали до 290 человек – стариков, женщин и детей до 1–2 года включительно, раненных поляками холодным (!) оружием. Оставив Борисов, поляки с западного берега Березины обстреляли его зажигательными и химическими (!) снарядами – город превратился в дымящиеся руины[378]. Зверства поляков были известны и ранее. Они стали причиной того, что еще 10 мая Троцкий отдал приказ по армии, призывая не мстить за расстрелы, пытки и издевательства над пленными красноармейцами: «Щадите пленных и раненых неприятелей!»[379]

Начальник штаба латышской армии генерал Петерис Радзиньш 10 июня 1920 г. заявил, что Рига не должна отказываться от совместных действий с поляками, но обстановка на фронте не располагала к вмешательству. Глава правительства Карлис Ульманис так и не решился на этот шаг[380]. В первых числах июня 1920 г. советские войска приступили к очищению Карелии от финских «добровольцев», которые развязали там военные действия одновременно с наступлением поляков, а 12 июня в Юрьеве открылись переговоры о заключении мира между РСФСР и Финляндией. Формально финская сторона согласилась приступить к ним еще 14 мая, но затягивала начало переговоров. Последнее особо важно, так как, несмотря на снятие Антантой блокады, торговое судоходство по-прежнему было невозможно – финские морские силы и британский флот основательно минировали Финский залив[381].

Для спасения Польши из Крыма в Северную Таврию нанес удар Врангель. Его успехи поставили под угрозу тыл наступавших красных войск и отвлекли часть сил, но польской армии это не помогло[382]. Белый флот почти безраздельно господствовал на Черном и Азовском морях, красные морские силы находились на стадии формирования. Канонерские лодки создавались из ледоколов, паровых шхун, барж, на которые устанавливались орудия до 100–130 мм[383]. У Русской армии сохранялось значительное преимущество. Под прикрытием канонерских лодок с мощной артиллерией – до 152-мм включительно – была организована перевозка и десант корпуса ген.-л. Я.А. Слащева[384]. 6 июня он был высажен под Мелитополем, утром 7 июня началось наступление через Перекоп, 9 июня Мелитополь был взят, снабжение войск 13-й армии, оборонявших выходы из Крыма, было перерезано[385]. Красный флот после этого ограничился обороной и выставлением минных заграждений[386]. Наступление Врангеля развивалось очень успешно, что привело к попытке остановить его, организовав 15–23 июня контрнаступление[387].

Только 24 июня натиск врангелевцев был остановлен, а в тылу 13-я армии стала собираться ударная группа из 1-го Конного корпуса Д.П. Жлобы и двух кавалерийских дивизий[388]. Начавшийся контрудар красной конницы поставил под угрозу связь Крыма с Мелитополем, однако вскоре эта угроза тылам Врангеля была снята. «Блестяще задуманная и плохо выполненная операция», как назвал её ген. Я.А. Слащев, провалилась. В последующих боях группа красной кавалерии была окружена и разгромлена[389]. Последствием катастрофы был срыв плана наступления всего фронта. 3 июля остатки корпуса Жлобы вырвались из окружения[390]. 16 июля командир 4-й кавалерийской дивизии 1-й Конной армии О.И. Городовиков был отозван с Польского фронта[391]. На следующий день последовал приказ о начале формирования 2-й Конной армии на базе разбитых частей Жлобы с добавлением двух кавалерийских дивизий и двух кавалерийских бригад. Временно новая армия переходила в резерв командующего Юго-Западным фронтом[392]. Армию еще надо было сформировать. По словам Городовикова, «…корпус Жлобы, получив жесткий отпор белых, практически перестал существовать как корпус»[393]. 2-ю Конную армию сформировали к 25 июля, поначалу она была рыхлым, малочисленным (3,5–4 тыс. сабель) соединением[394].

На Украине поляки энергично продолжали отступление, стараясь вывести из-под удара живую силу. Это было верное решение. Фланги Юго-Западного фронта явно запаздывали. Группа И.Э. Якира – 2 дивизии, бригада пехоты и бригада кавалерии – должна была действовать на 105 км фронта. Тылы Якира были скверно организованы, и двигаться быстро группа не могла[395]. Не помогло и то, что радиоразведка перехватила приказ 3-й армии об организации отхода. Поляки шли тремя колоннами, штаб армии был в центральной[396]. Воспользоваться этой информацией не удалось. К 14 июня стало ясно – 3-я польская армия выскользнула из ловушки. 18 июня она закончила отход[397]. 25 июня 1-я Конная получила приказ двигаться на Ровно. Кавалерия вынуждена была переместиться в болотисто-лесистую местность, где её возможности были ограничены. В 23:00 4 июля Ровно был взят внезапным для его польского гарнизона ударом, но пришедшие в себя поляки сумели организовать контрудар. 7-10 июля разгорелись встречные бои, в ходе которых город несколько раз переходил из рук в руки[398].

В Ровно были захвачены значительные трофеи, польское командование не справилось с эвакуацией складов. Но с другой стороны недостаточное качество связи и частая смена задач перед 1-й Конной привели к срыву планов окружения 3-й польской армии[399]. Полякам удалось на время приостановить движение Юго-Западного фронта, его ударная сила – кавалерия – все чаще использовалась как ездящая пехота. Конница все чаще сталкивалась с подготовленными позициями, которые приходилось преодолевать, спешиваясь, борясь с колючей проволокой и пулеметами. Возможности маневра не было[400]. Прорыв 1-й Конной был остановлен, но вскоре этот успех поляков сошел на нет.

4-7 июля Западный фронт вновь начал наступление. Прорыв состоялся. Для действий на коммуникациях противника был направлен 3-й Конный корпус под командованием Г.Д. Гая – 4100 сабель, 700 штыков, 28 орудий и 78 пулеметов. В результате и в Белоруссии польские силы потерпели поражение. В тылах армии противника началась паника. Только слухи о приближении красной кавалерии подчас вызывали бегство с занимаемых позиций. Впрочем, полного развала не было. Поляки в целом сохранили порядок и пытались оказывать сопротивление при отходе[401]. По планам операции корпус Гая должен был пройти в 4 дня 160 км, в среднем его дивизии должны были ежесуточно проходить от от 40 до 45 км и выйти к Свенцянам, оседлав пути отхода польской армии[402]. Кавалерия вела действия в весьма тяжелых условиях: в лесах и дефиле Белоруссии ей часто трудно было развернуться, дороги и мосты были разрушены[403].

Болота и леса, многочисленные озера и немногочисленные дороги – все это сужало возможности маневра и облегчало задачи обороны для заслонов, которыми прикрывались поляки. В этих условиях корпус поначалу ежесуточно проходил по 25–27 км, и в результате Гай действовал не в тылу, а на флангах отступавшего польского врага. 11 июля был взят Минск, к Свенцянам корпус вышел не на четвертый, а на седьмой день преследования, после чего перед ним была поставлена задача взятия Вильно[404]. Красная Армия овладела городом 14 июля[405]. В Белоруссии и Литве, как и на Украине, полякам удалось избежать окружения. Они уходили, бросая материальную часть и по возможности выводя личный состав. Войска Западного фронта понесли значительные потери при прорыве фронта противника. В некоторых частях они доходили до 40–60 %. Наступавшие войска испытывали острую нужду в боеприпасах (обеспеченность на 55–60 %), инженерном имуществе (на 40 %) и транспорте (на 35 %)[406]. Положение со снабжением обмундированием и обувью также было весьма тяжелым – ВЦИК призывал бойцов Красной Армии бережнее относиться к своим сапогам, гимнастеркам и шинелям[407].

У поляков таких проблем не было. Их снабжала англо-франко-американская коалиция. Правда, теперь перед польскими войсками возникла другая опасность. 11 июля командующий Юго-Западным фронтом А.И. Егоров отдал приказ о наступлении на Брест, навстречу войскам Западного фронта[408]. Перед войсками Пилсудского вставала угроза окружения. Некоторым разбитым польским и петлюровским частям удалось найти убежище в Румынии, к границе с которой на большом протяжении стали опять выходить советские войска. В связи с опасностью расширения конфликта 20 июля командование Юго-Западного фронта категорически запретило переход линии Днестра или какие-либо враждебные действия по отношению к румынам. «Поведение наших войск, – говорилось в приказе, – не должно давать повода к обвинению нас в агрессивных намерениях против Румынии»[409]. Во время разгрома польской армии крайне обострились пограничные споры на северо-восточных, западных и юго-западных границах Польши.

После освобождения Вильно из состояния нейтралитета вышла Литва, претендовавшая на древнюю столицу Великого Княжества Литовского. Литовские войска начали захватывать спорные территории, но уклонялись от сотрудничества с Красной Армией[410]. Литовцы выступили как нельзя вовремя – их небольшие силы могли создать серьезную опасность растянутым и плохо защищенным тылам Западного фронта, шедшего на Варшаву. 12 июля в Москве был подписан советско-литовский договор. РСФСР признавала независимость Литовской республики (Ст. 1), а также переход к Литве не только Вильно, но и Гродно, Лиды, Августова, Ошмян и Свенцян (Ст. 2). В Литву должно было быть возвращено эвакуированное во время войны имущество, частное и государственное (Ст. 3 и 4). Для поддержки разоренной войной Литвы Москва согласилась отказаться от претензий по выплате пропорциональной части общего государственного долга, а также передать ей 3 млн руб. золотом и дать право на рубку леса на территории в 100 тыс. десятин (Ст. 12)[411]. Таким образом литовцы, только пострадавшие от насилия поляков, выступили с требованиями на территории, на которых представляли абсолютное меньшинство. Соглашение о разграничении между советскими и литовскими войсками было достигнуто только 18 июля[412]. Вильно был передан литовцам 27 августа, то есть на этапе отступления Западного фронта[413].

У Праги также было свое видение исторических границ, и в январе 1920 г. она подтвердила его, начав наступление в спорной области – т. н. Тешинской Силезии. Экономически развитый и стратегически важный район имел смешанное польско-чешское население. Конфликт был остановлен в результате вмешательства Антанты, стороны согласились на плебисцит. Но в июле 1920 года чехословаки потребовали раздела спорной территории без голосования. Варшава вынуждена была согласиться с чехословацким требованием. Из 2222 кв. км с населением в 435 тыс. чел. Прага получила 1200 кв. км и 293 тыс. чел. Были проблемы и на словацко-польской границе, которые удалось урегулировать только в 1925 году. Как выяснилось позже – ненадолго[414].

Весьма амбициозными планы поляков и в отношении Германии. Получив по решению Версальской конференции район Позена (совр. Познань), польские власти сразу же наметили план этнических чисток на этих территориях. Ответственный за полонизацию края Станислав Грабский отметил недопустимо большое количество немцев и изложил программу правительства на будущее просто и ясно: «Польская страна исключительно для поляков»[415]. Варшава претендовала и на отторгнутый от Германии по условиям Версаля Данциг. Эти претензии поддерживала Франция, но Великобритания категорически воспротивилась подобной схеме[416]. Немецкое население города и войска отбили в 1919 году попытки поляков решить этот вопрос силой, затем в город были введены войска Антанты[417]. В Данциге разместилась ставка британского командования на польско-немецких территориях[418].

В результате по условиям Версальского мира Данциг был отторгнут от Германии в пользу союзников, которые обязались устроить тут вольный город. В промежуток он должен был управляться особым верховным комиссаром, назначаемым победителями, который и должен был решать все проблемы в отношениях города с Польшей (Часть III. Отдел XI, Вольный город Данциг, Ст. 100–108)[419]. Перед 1914 годом 96 % его населения составляли немцы. Данциг был одним из центров германского судостроения – здесь на верфи «Шихау» стоили подводные лодки и линейные корабли. Пригород Данцига – Цоппот (совр. Сопот) с немецким населением – был передан Польше[420]. Горожане понимали неизбежность навязанного им силой статуса, но он был несравненно лучше перспективы оказаться под властью Польши – единодушие в неприятии этой угрозы было общим. Единственным выходом из положения было сотрудничество с представителями победителей, а затем и с Лигой Наций[421].

Два батальона союзников подчинялись первому верховному комиссару Лиги Наций сэру Реджинальду Тауеру[422]. Он прибыл в Данциг из Парагвая, где представлял интересы британской короны. В 1903–1906 гг. сэр Реджинальд был министром-резидентом при баварском и вюртембергском Дворах, что, очевидно, определило его назначение в этот немецкий город. С февраля по ноябрь 1920 г. именно этот дипломат стал вершителем судеб Данцига. Положение было тяжелым – немцы не хотели уступать полякам ни в чем, а те пытались развить свои экономические права в политические[423]. В мае 1920 г. послы Антанты в Варшаве приняли решение – в городе не будет польских военных объектов[424].

Жители Данцига с самого начала с надеждой смотрели на Берлин. Тем временем президент Германии Фридрих Эберт 20 июля 1920 года заявил о нейтралитете своей страны в советско-польской войне[425]. Между тем дважды – в июле 1919 и в августе 1920 года – поляки предпринимали попытки вооруженным путем отторгнуть у Германии промышленно развитую провинцию Верхняя Силезия. Были претензии и в отношении Восточной Пруссии, но здесь Варшава вынуждена была согласиться на плебисцит. В августе 1920 г. он был проведен в спорных районах. За присоединение к Польше проголосовало 15 тыс. чел., против – 447 тыс. чел[426]. Причина была простой. Каунасская газета «Литовское эхо» не без ехидства прокомментировала причину поражения Варшавы: «Стало уже трюизмом повторять, что всякая польская политика последних лет – политика отчаянного насилия»[427]. Этому насилию и сопротивлялось местное население. У немцев не было армии, бои в Силезии вело местное ополчение, но в основном это были ветераны войны, сумевшие отразить нашествие интервентов[428].

Союзники заметили происходившее и в июне 1920 г. категорически потребовали от Берлина продолжить разоружение – в особенности это касалось иррегулярных частей, то есть тех самых ополчений[429]. С другой стороны, в условиях кризиса на советском фронте Варшава не смогла серьезно поддержать свою вооруженную авантюру на западе. В Силезию были введены итальянские и английские войска. Они в целом занимали довольно беспристрастную позицию, что, естественно, не нравилось Варшаве[430]. Но все же главным для Пилсудского был вопрос о землях на востоке. Следует отметить, что Лондон не всегда поддерживал польские территориальные увлечения[431]. Поражения на Украине и в Белоруссии вызвали шок в Варшаве. Премьер-министр Владислав Грабский и министр иностранных дел Станислав Патек отправились во Францию, где на курорте в Спа 5-16 июля работала конференция Антанты[432]. Польская делегация сразу же заявила о «большевистском вторжении»[433]. Она настаивала на военном вмешательстве в конфликт, развязанный их страной[434].

Пилсудский слал письма, в которых сообщал о том, что считает ситуацию безнадежной[435]. В результате побед Красной Армии произошло чудесное прозрение польской дипломатии и изменение ранее твердой польской позиции. 9 июля Грабский заявил: «Польша понимает, что она сама виновата, оказавшись в таком положении, и что она должна изменить свою политику как в отношении своих соседей, так и союзных держав. Она признает необходимым предоставить решение вопроса о её жизненных интересах, даже вопроса о её собственных границах. До сих пор, хотя ей давали совет поступить подобным образом, она полагалась на свою собственную военную силу. Польша была увлечена с правильного пути сильными людьми, имевшими широкие планы, однако планы эти не соответствовали ни здравому смыслу, ни чувству патриотизма огромного большинства народа. Ни Киев, ни граница 1772 года не являются национальными целями»[436].

Внезапно проявившееся миролюбие и здравомыслие Варшавы были направлены по верному адресу. Дэвид Ллойд Джордж и Джордж Керзон с трудом терпели Грабского, его претензии и раскаяние их раздражали, тем более что в Англии разворачивалось рабочее движение в поддержку Советов, а лозунг «Руки прочь от России!» стал появляться даже в газетах консервативного толка. В этой обстановке и появилась идея выступления главы Форин-офис с предложением перемирия и разграничения, причем по линии, которая категорически не устраивала поляков[437]. Впрочем, уступка все же была необходима. Даже демонстрация уступки усиливала внутриполитическое положение правительств Великобритании и Франции. С другой стороны, провалившаяся военная авантюра не должна была привести к провалу антисоветской Польши. «Участь правительства господина Пилсудского, – писал в это время Мархлевский, – всецело зависит от милости держав Согласия, властное слово которых должно определить очертания границ Польского государства. Купить эту милость можно было лишь одной ценой: борьбой против социалистической России»[438].

11 июля лорд Джордж Керзон предложил провести конференцию в Лондоне на условиях заключения перемирия и отвода войск с линии возможного разграничения между РСФСР и Польшей. Она получила название «линии Керзона» и была близка к границе бывшего Царства Польского с Российской империей. В целом это был редкий случай, когда предлагаемая линия государственной границы совпадала с границей этнографической. В Восточной Галиции войска должны были остаться на занимаемых позициях. Кроме того, Керзон предлагал Москве немедленно заключить перемирие и с Врангелем, войска который обязался вывести свои войска в Крым, а Перекопский перешеек объявлялся при этом нейтральной зоной. Планировалось, что представители правительства генерала примут участие в конференции в Лондоне. Туда также предлагалось пригласить делегации Финляндии, Эстонии, Польши и Литвы. В случае отказа принять требования ноты Великобритания и её союзники «…сочтут себя обязанными помочь польской нации защищать свое существование всеми средствами, имеющимися в их распоряжении»[439].

Глава НКИД Г.В. Чичерин предлагал принять предложения за основу, выйти на «линию Керзона» и начать переговоры с Варшавой, проводя их параллельно с Хельсинки, Ригой и Каунасом, но, естественно, не признавая правительства белого Крыма. Л.Б. Каменев возражал, и в конечном итоге Ленин прислушался к нему[440]. Он считал, что международная обстановка настоятельно требует «бешеного (выделено авт. – А.О.) ускорения наступления на Польшу», что глава Совнаркома и ожидал от Западного[441] и от Юго-Западного фронтов. Судя по всему, Ленин не доверял главе британского правительства, а предложения Ллойд Джорджа он охарактеризовал как «сплошное жульничество ради аннексии Крыма, которая нагло выдвигается в ноте»[442]. 17 июля в ответной ноте Советское правительство не приняло предложения Лондона.

Чичерин подтвердил желание РСФСР жить в мире и напомнил Лондону, что именно Великобритания развязала интервенцию против Советской России и именно Польша начала неспровоцированную войну с ней, и что ни на этапе подготовки агрессии, ни на этапе, когда разворачивалось успешное наступление поляков, Лондон не вмешивался, что делает сомнительными его претензии на роль посредника в конфликте. Наркоминдел не ограничился критикой, а предложил следующую программу: Москва предпочитает прямые переговоры, которым должно предшествовать обращение правительства Польской республики; что касается трех прибалтийских стран и Литвы (в 1920-1930-е гг. к Прибалтике традиционно относились Латвия, Эстония и Финляндия), то с последней Москва уже заключила мирный договор 12 июля, а с остальными успешно ведутся соответствующие переговоры. В отношении Врангеля и попыток превратить Крым в освященное международным правом убежище для белогвардейцев нота Чичерина не оставляла ни малейших сомнений – данное предложение отвергалось. Это был полный отказ принять условия Антанты. Более того, нота содержала довольно прозрачный намек на возможность создания в Польше новой власти, что, по мнению наркома, стало бы залогом истинно мирных отношений этого государства с РСФСР[443].

19 июля было создано Польское бюро ЦК РКП (б) во главе с Ф.Э. Дзержинским, которое должно было курировать вопросы польского направления[444]. 20 июля Керзон сообщил по радио в Москву, что не настаивает на посредничестве и что Польша и РСФСР могут самостоятельно вступить в переговоры, но если просьбы Варшавы о мире будут проигнорированы, то союзники окажут Польше поддержку[445]. 22 июля МИД этой страны направил телеграмму с просьбой о немедленном перемирии и начале переговоров. 23 июля Чичерин известил нового министра иностранных дел Польши Евстафия Сапегу о том, что Советское правительство дало распоряжение командованию Красной Армии немедленно вступить в переговоры[446]. До 30 июля поляки должны были прислать своих представителей. Встреча должна была состояться на шоссе Барановичи-Брест-Литовский 30 июля[447].

Наступавшие Западный и Юго-Западный фронты должны были соединиться в районе Бреста, взяв наиболее сильную группировку противника в гигантские клещи в районе Полесья. Этот план поддержал и член РВС Юго-Западного фронта И.В. Сталин. Главнокомандующий Вооруженными силами РСФСР С.С. Каменев выступил против ускоренных темпов наступления, но командующий Западным фронтом М.Н. Тухачевский отстоял их[448]. Советское командование приняло ошибочное решение об изменении наступления двух своих фронтов – Западного и Северо-Западного[449]. 22 июля Главком отдал распоряжение Тухачевскому продолжить наступление и не позже 12 августа выйти на линию Вислы, овладев Варшавой[450]. 24 июля Юго-Западный фронт получил приказ наступать на Львов[451]. Два советских фронта теперь двигались не по сходящимся направлениям к польской столице.

Антанта не могла допустить советизации Польши. Под такой же угрозой в этом случае оказалась бы Германия и, следовательно, вся Версальская система. США, Франция и Великобритания оказали огромную помощь Польше. Наиболее полонофильской была Франция. Её связывали с Варшавой и расчеты – чем больше будет новая Польша, тем увереннее она заменит Россию на восточных границах Германии, – и исторические и культурные связи[452]. Впрочем, часто и личные. 21 июля было принято решение направить в Варшаву союзную миссию. Её возглавил французский бригадный генерал Максим Вейган[453]. Он был талантливым офицером Генерального штаба, убежденным антикоммунистом, а его супруга Мари-Рени де Форзанц, наполовину полячка, сумела воспитать в супруге убежденного сторонника Польши[454].

25 июля миссия Вейгана прибыла в Варшаву. К этому моменту здесь уже работала французская миссия генерала Поля Анри. В нее входило около 400 офицеров (одним из них был капитан Шарль де Голль)[455]. Всего в польской армии с лета 1920 г. служило 9 французских генералов, 29 полковников, 196 капитанов, 425 лейтенантов, 2120 солдат[456]. Французы сделали очень много для того, чтобы поднять уровень боеспособности польской армии[457]. 26 июля начальник Генерального штаба генерал Тадеуш Розвадовский предложил организовать фланговый удар по основным силам Северо-Западного фронта, пытавшимся окружить польскую столицу. Поначалу Вейган предлагал отход вглубь страны с целью накопления сил[458]. Генерал исходил из опыта французов на Марне в 1914 г. Он фактически возглавил штаб Пилсудского и считал необходимым создать прочный фронт, прикрываясь которым можно было бы создать и накопить на флангах наступающей на Варшаву Красной Армии значительные резервы для контрудара. Ради этого Вейган был готов пойти и на территориальную уступки Галиции, где наступал Юго-Западный фронт. Речь шла даже о Львове и Дрогобыче, где располагались единственные в Польше нефтяные источники. Это было правильное, но весьма тяжелое для Пилсудского решение[459].

На Западе Москва могла рассчитывать только на поддержку рабочего движения. Уже в мае забастовки лондонских докеров стали серьезным препятствием для поставок оружия в Польшу[460]. Всеобщая забастовка железнодорожников во Франции, которую поддержали рабочие портов, привела к тому, что в течение месяца стало невозможным отправлять военные грузы в Польшу[461]. 21 июля II Конгресс Коминтерна призвал рабочих сделать все возможное, чтобы сорвать военные поставки в Польшу. В Англии под лозунгом «Руки прочь от Советской России!» начал работать «Совет действия»[462]. В Данциге антипольские настроения совпали с движением пролетарской солидарности. 21 июля докеры порта отказались разгружать военные грузы для Польши с греческого парохода, 24 июля – с голландского[463]. Выгрузку произвели французские солдаты. Вскоре пришли еще три французских транспорта, и британский комиссар города заявил, что не ручается за последствия ввиду настроений рабочих[464].

На этом этапе головокружение от успехов началось в Москве. Здесь надеялись на советизацию Польши и выход в Германию. Еще в первые дни наступления Сталин предупреждал, что противник еще силен и было бы ошибкой считать его разбитым[465]. «Нет сомнения, – говорил он, – что впереди еще будут бои и бои жестокие. Поэтому я считаю неуместным то бахвальство и вредное для дела самодовольство, которое оказалось у некоторых товарищей: одни из них не довольствуются успехами на фронте и кричат о «марше на Варшаву», другие, не довольствуясь обороной нашей Республики от вражеского нападения, горделиво заявляют, что они могут помириться лишь на «красной советской Варшаве»[466]. Сталин был прав. РСФСР и Красная Армия не были готовы к походу в Европу или к битве за Варшаву. Не удалось вовремя взять Львов: поставленная на 29 июля задача по овладению городом не была выполнена; срок взятия города был перенесен на 30 июля[467] – результаты были те же. 2 августа 1-я Конная армия вновь получила приказ двигаться на Львов, отражая контрудары поляков[468]. К этому времени её части находились в 10 километрах от города. Казалось, достаточно еще одного усилия – и Львов будет взят. Но армию вывели из боя[469].

При наступлении на Варшаву сказались отсутствие подготовки тылов и проблемы разоренных войной коммуникаций Западного фронта. Часть войск, переброшенных с других направлений, вступила в Белоруссии и Литве в бои без обозов. Снабжение было столь плохим, что начальник 27-й стрелковой дивизии В.К. Путна начал готовить перевооружение своей дивизии трофейными винтовками Маузера, благо и их, и патронов к ним хватало[470]. В Белоруссии войска Западного фронта получили мощную поддержку населения. Это привело командование к неверным прогнозам. «Положение в Польше, – вспоминал Тухачевский, – также рисовалось в благоприятном свете»[471]. После взятия Вильно войска вступили на территории с преимущественным польским населением, что сразу же почувствовали конники Гая, шедшие в авангарде наступления. Шляхта угоняла скот, крестьянство находилось под влиянием дворянства и католической церкви, комкор-3 вспоминал – «враждебное отношение к нам чувствовалось очень сильно»[472]. Необходимо было что-то делать.

23 июля 1920 года на заседании Политбюро было принято решение «об организации Временного революционного комитета в Польше»[473]. Еще ранее, в 1919 году, в Москве было создано Польское бюро ЦК РКП (б), которое централизованно занималось пропагандой среди польской армии, для этого в части Красной Армии было направлено около 7 700 польских коммунистов[474]. 28 июля был взят Белосток. 30 июля здесь на многочисленном митинге было провозглашено создание Польского Временного Революционного комитета во главе с Юлианом Мархлевским. В его первом коммюнике определялась задача комитета – заложить основы «будущего строя Польской Социалистической Республики Советов»[475]. Фактически формировалось новое правительство, в составе которого были созданы отделы промышленности, сельского хозяйства, пропаганды и агитации, юстиции и чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией. Комитет приступил к созданию органов новой власти на местах[476]. В тылу Западного фронта под Минском началась работа по организации дивизии польской Красной армии. Её намеревались комплектовать из пленных и добровольцев. Работа шла с трудом[477]. «Было ошибкой, – вспоминал через год Мархлевский, – что этот комитет возник слишком поздно, но это объясняется тем, что военные события развивались с молниеносной быстротой»[478].

1 августа Польревком обратился к польским солдатам с призывом к созданию Советов во имя будущего: «Гибнет Польша панов, но возникает новая великая Польша, Польша трудового народа, Польша воистину самостоятельная, независимая ни от царей, ни от кайзеров, ни от капитала Антанты, социалистическая Польша рабочих, крестьянских и солдатских депутатов»[479]. Ленин придавал исключительно важное значение созданию этого органа и призывал сделать все возможное для распространения этого манифеста Польревкома[480]. Поначалу Комитет совершил весьма серьезную ошибку – в его работе наметился перекос в сторону сотрудничества с евреями[481]. Белосток был городом с преимущественно еврейским населением, в первых приказах Комитета использовались преимущественно русский язык и идиш, что оттолкнуло польских рабочих[482]. Эта ошибка была вскоре исправлена, Польревком был укреплен группой польских коммунистов, которые развернули широкую работу среди польского населения, что привело к постепенному изменению отношения поляков.

Огромное внимание с самого начала уделялось образованию и медицине[483]. 5 августа Белостокский Комитет призвал рабочих Варшавы взять власть в свои руки[484]. 10 августа он принял декрет о национализации промышленности и конфискации помещичьих, церковных, монастырских земель – отчуждению подлежали и участки, превышающие 20 гектаров. РСФСР и УССР оказали Польревкому помощь деньгами и зерном[485]. Если в городе успехи были достигнуты, то реквизиции, которые проводила армия, не были популярны у крестьянства – внешне оно оставалось пассивным, нейтральным[486], аграрная политика комитета не встретила поддержки[487]. И тем не менее работа с польским населением – раздача земли, хлеба, разъяснение политики коммунистов – была достаточно заметной. По свидетельству побывавшего в этих районах Пилсудского, усилия политотделов и поведение красноармейцев – все это не осталось без нежелательного для Варшавы следа[488].

Британская дипломатия с 29 июля по 4 августа постоянно повышала рамку требований к Москве, угрожая силой в случае невыполнения требования остановить наступление Красной армии. Почувствовав поддержку, польская делегация, явившись на переговоры в Барановичи 1 августа, сорвала их и вернулась в Варшаву[489]. Командир 9-й пехотной дивизии генерал Владислав Сикорский 30 июня обещал Пилсудскому продержаться в Бресте не менее 10 дней[490]. 1 августа город был оставлен[491], в тот же день была провозглашена независимость Советской Белоруссии. Законы, принятые польскими оккупантами, объявлялись утратившими силу, новое государство вступало в тесный союз с остальными советскими республиками[492]. 7 августа польское правительство телеграммой известило Москву о готовности приступить к переговорам о перемирии[493]. Обстановка оставалась крайне напряженной, и советское руководство ожидало начала враждебных действий англо-французского флота в ближайшее время, начиная с 8 августа. Был отдан приказ немедленно приготовиться к отражению такого нападения[494].

Успехи Красной Армии в Белоруссии привели к изменению позиций латвийской дипломатии. Она поторопилась завершить переговоры о мире. Он был подписан в Риге 11 августа 1920 года[495]. 13 августа было подписано соглашение о перемирии с Финляндией, первоначально на 31 день с автоматическим пролонгированием по умолчанию[496]. Немедленно вслед за этим началось траление Финского залива. О масштабах работы можно судить по тому, что первое торговое судно после августа 1914 года в навигацию 1920 года прибыло в Петроград 11 ноября. Это был германский пароход Regina, который доставил на Родину около 800 русских пленных. Уже 25 декабря навигация была закрыта в связи с наступлением холодов[497].

По-прежнему сложным оставалось положение дел на крымском направлении. 2 августа Юго-Западный фронт был разделен на Юго-Западный и Южный, который должен был действовать против Врангеля. Опасность была признана столь высокой, что в ЦК возникло стремление заключить мир с Польшей для ликвидации последнего в европейской части России очага Гражданской войны[498]. Сталин возражал против такого решения, но Ленин счел необходимым во всяком случае поддержать это разделение ввиду опасности со стороны Врангеля[499]. 6 августа на укрепление нового фронта были переброшены две бригады с Западного и одна дивизия с Карельского фронтов[500]. 11 августа 2-я Конная армия вступила в бой с врангелевцами[501].

10 августа Командзап Тухачевский отдал приказ о форсировании Вислы 14–15 августа. Он завершался словами «Политическая обстановка требует немедленного и полного разгрома живой силы противника»[502]. Но время уже работало против Красной армии. В конце июля положение польской армии было очень тяжелым, её потери велики. К 25 июля она потеряла около 30 тыс. убитыми и 200 тыс. заболевшими и ранеными. В строю находилось около 172 тыс. чел. Польское правительство, политические партии, католическая церковь сделали все возможное для мобилизации своих сил против Советской России. Польская пропаганда сравнивала наступление Тухачевского с походом И.Ф. Паскевича на Варшаву в 1831 году. Национальный подъем был очевиден. Было призвано 140 тыс. чел., армию усилили и 80 тыс. добровольцев[503]. В результате мобилизационных усилий Пилсудскому удалось восстановить боеспособность своей армии и сосредоточиться на левом берегу Вислы. Разобщенность движения советских фронтов также объективно работала на противника. 6 августа был отдан приказ о перегруппировке оборонявшихся. Она должна была закончиться через 10 дней[504].

В начале августа операция по взятию Варшавы достигла критического уровня. Польская столица была в полукольце, но оно не было прочным. Фронт был растянут, части понесли большие потери и ослабели, тылы отстали[505]. Не было систематического подвоза продовольствия, фуража, боеприпасов, подкреплений. Обеспечить питание войск за счет местного снабжения было невозможно. Обувь и обмундирование у бойцов, которые делали длительные переходы, износились. В корпусе Гая, шедшем на острие наступления, полки сократились до 200 сабель. Армии фронта сократились до размеров дивизий[506]. 14 августа Председатель Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкий подписал приказ о наступлении на польскую столицу, который заканчивался призывом: «Сейчас, как и в первый день войны, мы хотим мира. Но именно для этого нам необходимо отучить правительство польских банкротов играть с нами в прятки. Красные войска, вперед! Герои, на Варшаву!»[507] В этот день в армиях Западного фронта самая крупная стрелковая дивизия насчитывала в строю 1,5 тыс., самая маленькая – 700 штыков[508].

Очень тяжелые бои шли на Юго-Западном фронте, который приближался к Львову. Общие проблемы здесь были такими же, что и под Варшавой. 1-я Конная армия понесла значительные потери. Не хватало продовольствия, фуража, горючего для бронемашин, люди и кони выбивались из сил, поддерживая темп движения артиллерии и обозов[509]. Бригады армии сократились до 500 сабель. Сопротивление поляков резко возросло[510]. В этот момент возникла идея перенаправить силы армии на помощь Западному фронту. 12 августа командование Юго-Западным фронтом предложило Главкому начать вывод 1-й Конной в резерв, для парирования возможного выступления Румынии на стороне Польши[511]. Сделать это быстро было невозможно, как нельзя было быстро и вывести армию из боя[512]. Тем не менее 13 августа последовало решение о переподчинении 1-й Конной Командзапу[513]. Член РВС фронта Сталин отказался подписать приказ армиям на развитие этой директивы на основании её полной несвоевременности. По мнению Сталина, директива или опоздала на три дня, так как армия из резерва фронта тогда была вновь введена в бой, или была преждевременной, до взятия Львова[514]. Сталин действовал в рамках своих полномочий и был абсолютно прав.

Армии Тухачевского достигли пика своего успеха, и 1-я Конная уже не могла бы успеть помочь им. 14–15 августа последние попытки атаковать под Варшавой отбивались противником огнем многочисленной артиллерии, бронепоездов и бронеавтомобилей[515]. 15 августа поляки нанесли мощный фланговый контрудар по Западному фронту[516]. Концентрация артиллерии и плотность огня приблизились к уровню Мировой войны[517]. При наступлении противник не жалел патронов и снарядов, советская артиллерия, оторвавшаяся от тылов, вынуждена была молчать[518]. Началось то, что поляки называли «чудом на Висле»[519]. Вовремя и правильно оценить масштабы случившегося не удалось. Ленин опять и в категорической форме требовал взятия Варшавы и призывал Главное командование «не хныкать» и не требовать ускорения перемирия, а придумать «контрход»[520].

15 августа Главком отдал распоряжение вывести из-под Львова 1-ю Конную армию и передать её в распоряжение командующего Западным фронтом[521]. По приказу Тухачевского 12-я армия принимала фронт войск Буденного, которые, в свою очередь, за 4 дня должны были перейти в район Владимира-Волынского и сосредоточиться там для флангового удара по варшавской группировке[522]. Это было тем более сомнительное решение, что в ночь с 16 на 17 августа Юго-Западный фронт получил задачу по овладению Львовом[523]. 19 августа его передовые части были уже 6 километрах от города[524]. 16 августа штаб Западного фронта еще надеялся контрударами восстановить положение на левом берегу Вислы под Варшавой[525]. В этот момент особое значение приобрела слабость Красной Армии в области связи. Быстрое наступление – и особенно кавалерии – сделало радио единственным способом оперативной связи корпуса Гая и армии Буденного со штабами фронтов. Недостаточное количество шифровальщиков и требование оперативной подачи материала приводили к тому, что приказы и отчеты передавались открытым текстом. Польская радиоразведка регулярно перехватывала эти радиограммы, что облегчало планирование действий штаба Пилсудского[526].

Тем временем в Минске 17 августа начались переговоры. Стороны рассмотрели возможности условий будущего мира[527]. Советская делегация внесла свои предложения – РСФСР и УССР признавали независимость Польши, право польского народа выбрать форму правления (Ст. 1), отказывались от контрибуции (Ст. 2), в качестве границы принималась «линия Керзона» с небольшими отступлениями в пользу Польши в районе Белостока и Холма (Ст. 3), Польша брала обязательства ограничить армию численностью в 50 тыс. чел., которую предполагалось усилить рабочей и гражданской милицией (Ст. 4), сразу же после подписания прелиминарий Варшава должна была приступить к демобилизации (Ст. 5), выдать лишнее оружие и боеприпасы советской стороне (Ст. 6), прекратить производство вооружения на своей территории (Ст. 7) и т. п[528].

Последним успехом Западного фронта был выход 18 августа красной кавалерии в Данцигский коридор. Это позволило перерезать на время кратчайший путь военных поставок из Европы[529]. Впрочем, это уже не имело значения. Очень скоро выяснилось, что маятник военной удачи качнулся в другую сторону и Варшава больше не нуждается в подобного рода переговорах. К 17 августа сражение под Варшавой было уже выиграно поляками[530]. В этот момент Ленин, очевидно, понимая, что советизация Польши провалилась, требовал держаться для другой цели. «Издайте, если считаете полезным, приказ войскам о том, – телеграфировал он 18 августа члену РВС Западного фронта И.Т. Смилге, – что удесятерив усилия теперь, они обеспечат России выгодные условия мира на много лет»[531]. Сделать этого не удалось. Комфронта Тухачевский не справился с управлением войсками, последовала катастрофа. Территории с польским населением пришлось оставить. 19 августа Польревком покинул Белосток и переехал в Минск[532].

14 августа врангелевцы высадили десант на Кубани, надеясь поднять здесь восстание[533]. Командование Русской армии рассчитывало в случае успеха отрезать РСФСР от границы с Грузией и поставить под контроль нефтеносные районы Кавказа. Это могло вновь привлечь внимание Лондона к «белому делу» и укрепить положение правительства в Крыму[534]. Кубань не была окончательно поставлена под контроль Советской власти, остатки армии Деникина продолжали сопротивление, их численность оценивалась советским командованием от 7 до 10 тыс. чел. Бои на Кубани затянулись[535]. Отношение к этим событиям было самым серьезным. В условиях развернувшегося кризиса на Западном фронте 19 августа Политбюро ЦК РКП (б) приняло решение признать главным Врангелевский фронт[536].

7 августа на Днепре Красная Армия заняла территорию в районе Каховки – это была территория площадью свыше 200 кв. км и 10–16 км в ширину. Она немедленно начала укрепляться. Было создано три линии обороны, последняя проходила непосредственно у местечка Каховка, которое внезапно приобрело стратегическое значение. Таким образом был создан плацдарм, без ликвидации которого врангелевская армия не могла рисковать дальнейшим развитием наступления в районе Днепра[537]. Красная Армия не ушла в пассивную оборону. 9 августа 2-я Конная армия прорвала фронт Врангеля и ушла в рейд по его тылам на плацдарме в северной Таврии. 1 сентября конники Городовикова вошли в связь со своими войсками[538]. На Кубань и в Таврию были направлены значительные резервы. 9 сентября Врангель вынужден был эвакуировать свой десант в Крым[539]. В тот же день Ленин известил Орджоникидзе: «Быстрейшая и полная ликвидация всех банд и остатков белогвардейщины на Кавказе и Кубани – дело абсолютной общегосударственной важности»[540]. К 10 сентября зачистка региона от отрядов деникинцев и мелких банд была в целом завершена, хотя сопротивление еще продолжалось, оно уже не могло принять угрожающие для новой власти размеры[541].

19 августа 1-я Конная армия получила приказ о выводе своих частей из-под Львова. Переход был затруднен начавшимися дождями, резко испортившими и без того разбитые дороги. В решающие дни сражения в центральной Польше 1-я Конная армия провела на марше, будучи уже выведенной из боев под Львовом и не имея еще возможности повлиять на положение у Варшавы. Только 25 августа она была брошена в рейд на Замостье. Господство польской авиации в воздухе сделало это сосредоточение очевидным, противник имел возможность подготовиться к рейду и отразить его. Люди и конский состав были утомлены длительными переходами и бесконечными боями. Полесье с его болотами, лесами и раскисшими от дождей дорогами было не лучшим районом для действий кавалерии. К 29 августа стало ясно, что набег не удался[542].

Часть Западного фронта была прижата к границам Восточной Пруссии и интернирована. 26 августа остатки героического корпуса Гая, совершив пять прорывов, уничтожив рацию и штабные документы, ушли на немецкую территорию. Они вели с собой 2 тыс. польских пленных и 11 трофейных орудий[543]. Другая часть войск Тухачевского отошла с боями в Белоруссию. Командзап утратил управление армиями при отходе. К 25–28 августа поляки снова взяли Гродно, Белосток, Лиду[544]. Над 1-й Конной также нависла угроза окружения, но 1 сентября Буденный начал прорыв. Он оказался успешным[545]. К 6 сентября армия установила контакт со своими во Владимире-Волынском[546].

В результате поражения под Варшавой было утеряно 200 орудий и около 1 тыс. пулеметов, в плен попало до 70 тыс. чел., в Восточной Пруссии было интернировано около 80 тыс. чел[547]. Всего в ходе боев 1919–1920 годов в плен к полякам попало не менее 157 тыс. чел. (это были не только красноармейцы, но и войска Западно-Украинской Народной республики и т. п.), в том числе во время Варшавской битвы до 50 тыс. чел. В РСФСР вернулось 75 699 чел. Польский плен с самого начала могли пережить далеко не все. Поляки широко практиковали расстрелы красноармейцев, но в первую очередь убивали командиров, комиссаров и евреев. Те, кому повезло добраться до лагерей, попадали в настоящие застенки. Отсутствие медицины, адекватного снабжения и, наконец, тиф – все это привело к высокому уровню смертности. Учета умерших и расстрелянных не велось. Численность погибших только от болезней определяется условно – от 25 до 28 тыс. чел[548]. Одним из способов уничтожения зимой 1920–1921 гг. ослабевших пленных была баня – их раздевали на морозе и заставляли ждать очереди на помывку, а затем на переодевание. Смертность после таких экзекуций резко увеличивалась[549]. Общая численность казненных, замученных и умерших оценивается некоторыми историками до 60 тыс. чел[550].

Вслед за поражением соседа вынужден был отойти и Юго-Западный фронт. Вместе с поляками вновь активизировались петлюровцы. 6 сентября Петлюра встретился с Пилсудским в Станиславове (совр. Ивано-Франковск), где пан «головной атаман» предложил пану «начальнику государства» осуществить новый поход на Киев. Тот не согласился повторять такой опыт, но предложил Петлюре добиться самостоятельного успеха в Подолье. В случае успеха, взятия нескольких крупных городов – например Винницы, Пилсудский обещал поддержку. 16 сентября петлюровцы заняли Проскуров (совр. Хмельницкий) и Каменец-Подольский. Казалось, у УНР вновь возникает своя территория[551]. 8-12 октября польский кавалерийский корпус в составе двух дивизий прошелся рейдом по тылам фронта. 9-10 октября поляки взяли станцию Коростень Житомирской губернии и вывели из строя на несколько дней железнодорожное сообщение, питавшее фронт[552]. Инициатива полностью принадлежала им.

Это был результат того, что, как отмечал В.К. Триандафилов, «наступление не было соразмерно с наличными ресурсами и с нашей экономикой вообще»[553]. Западный фронт продолжал отступление, стремясь оторваться от противника. В октябре от Немана до Бреста при отходе части делали по 40–60 верст в сутки, без соприкосновения с противником. Армии фактически вернулись на те позиции, с которых они начали наступление. «Моральный «эффект», о котором так много говорилось в газетах, – вспоминал начальник штаба 3-й армии Н.В. Лисовский, – конечно, мы произвели, но заплатили за него очень дорого. Может быть, этот эффект был очень силен в Европе. Но на нас, непосредственных участников кампании, возвращение к разбитому корыту произвело тягостное впечатление»[554].

Состояние Западного фронта действительно было самым печальным. «Грандиозное здание смело построенной операции, – вспоминал в 1923 году командующий 4-й армии фронта Е.Н. Сергеев, – лежит в развалинах; из мощной массы армий Западного фронта остались только глубокие тылы и тонкая ниточка фронта, едва справлявшаяся с ролью сторожевого охранения»[555]. 12 октября был подписан договор о перемирии и предварительных условиях мира между Украиной, Россией и Польшей сроком на 21 день. Стороны имели право отказаться от него с предупреждением за 48 часов до разрыва[556]. Успехи в борьбе с советскими войсками дали Варшаве возможность сосредоточиться на других вопросах. Одним из самых желанных трофеев для Пилсудского был Виленский край.

9 октября 1920 г. генерал Люциан Желиговский захватил столицу Литвы Вильно. Формально он действовал по собственной инициативе, и даже был объявлен «начальником государства» мятежником[557]. Особого сопротивления корпус Желиговского не встретил, несмотря на призывы литовских властей остановить с оружием в руках польское нашествие на столицу. 12 октября Желиговский провозгласил создание «Срединной Литвы». Лига Наций была возмущена этим актом насилия и потребовала немедленно освободить занятые территории, иначе 26 октября она соберется на экстренное собрание. Желиговский остался, собрание было собрано[558].

Схожие приемы попытались использовать и на других направлениях. Собственных сил на это не хватало. После подписания перемирия поляки предоставили возможность белогвардейским и петлюровским отрядам продолжать нападения на советскую территорию из-за линии разграничения. Для этого была развернута работа среди пленных красноармейцев. Из них пытались создать армию, которая должна была бы стать резервом других антисоветских отрядов. В Варшаве был сформирован Русский политический комитет во главе с Б.В. Савинковым[559]. Во время советско-польской войны тот полностью поддержал Польшу, его не любили белогвардейские офицеры, абсолютное большинство которых категорически не желало служить полякам и предпочитало уезжать в Крым к Врангелю. Впрочем, были и такие, которые предлагали польским военным различные планы сотрудничества[560]. На этом фоне Савинков был явно предпочтительнее для Пилсудского, хотя пан «начальник государства» как бывший революционер не доверял и ему. Маршал предпочитал переговоры на личных встречах и воздерживался от переписки и письменных соглашений[561].

Поддержка со стороны Польши была оказана. В результате началось формирование русской Народной Добровольческой армии. «Будет новая «Третья» Россия, Россия демократическая, крестьянская, свободная, никого не насилующая и живущая в дружбе с народами, – обещал его штаб. – Борцом за эту «Третью» Россию является Б.В. Савинков»[562]. Выстроить светлое несоветское будущее страны, по убеждению этого политика, разумеется, должно было крестьянство, которое объединится не для реставрации старых порядков, а для строительства нового строя, основанного «на началах равенства и свободы»[563]. Именно крестьянство, по его убеждению, выступив за свои права, обеспечит спасение России от власти большевиков[564].

Савинков обещал благодарность покровителям: «Мы никогда не забудем, что на польском фронте совместно с польскими войсками сражались русские войска ген. Булак-Балаховича, снабженные Польшей, поддержанные поляками»[565]. По заявлению нового кандидата в спасители России от власти большевиков, в составе его Народной армии к осени 1921 г. было три пехотные и одна кавалерийская дивизия. Главной ударной силой была 1-я пехотная дивизия, созданная на основе отрядов польского генерала Станислава Булак-Балаховича. Савинков не чаял в нем души и называл настоящим революционером и прекрасным солдатом, особо отмечая и то, что он боролся с погромами. Его бойцы, по словам бывшего бомбиста, были глубоко проникнуты идеей «третьей России», т. е. выступали «против старого строя и против коммуны»[566].

Булак-Балахович был природным авантюристом, пользовавшимся значительным авторитетом на части территории Белоруссии. Его банда формировалась в Люблине. В ходе войны 1920 г. она отметилась дикими грабежами и еврейскими погромами[567]. Центром антисемитизма традиционно была Украина – за 1919–1920 гг. здесь произошло около 2 тыс. погромов, в Белоруссии их история была в основном связана с Булак-Балаховичем[568]. Сам он называл себя белорусом, так же как его коллега Желиговский называл себя литвином. Генерал был популярен среди части белорусского крестьянства: он предпочитал не реквизировать подводы, лошадей и хлеб, как это делали проходящие одна за другой армии, а расплачиваться за это вещами и деньгами, отнятыми во время погромов у евреев. Подобный подход имел успех – крестьяне даже называли Балаховича «Батькой», но Савинков требовал прекратить погромную практику[569]. При встрече с ним генерал стал излагать планы нанесения удара из Пинских болот (Пинск по условиям перемирия, а затем и мира оставался за Польшей) по Москве. Предполагалось создание белорусского государства, Балахович планировал объявить себя его начальником[570]. «Батька, – вспоминал брат Савинкова, присутствовавший на этих встречах, – был прирожденный актер и враль»[571].

Казачья бригада есаула В.С. Яковлева и отряд генерала Б.С. Пермикина должны были вместе с петлюровцами нанести удар через Украину на соединение с Врангелем. С ним было заключено соглашение, по условиям которого эти русские части соединялись в 3-ю Добровольческую армию. Их сотрудничество с командованием украинской армии начиналось не без анекдотической символики. Переговоры стартовали в местечке Сахарный Завод, на столе переговоров находился огромный торт с шоколадным трезубцем. Проблему поначалу вызвало финансирование. Польское казначейство через Савинкова передавало для расплат на контролируемых территориях в Подольской губернии бумажные рубли дореволюционного периода. В результате переговоров петлюровцами было принято решение не считать «царские карбованцы» монархической пропагандой[572]. Как эта «Добровольческая армия» собиралась в случае успеха сотрудничать с Русской армией Врангеля – непонятно. Программа Савинкова строилась на идее созыва Учредительного собрания, признании права всех народов на самоопределение и признании права мелкой собственности на землю[573].

14 октября 1920 года был подписан мир между РСФСР и Финляндией[574]. Финские претензии на Восточную Карелию были отвергнуты, но Москве пришлось уступить Печенгу (финск. Петсамо) и выход к Баренцеву морю. Финские националисты были недовольны – они хотели гораздо большего[575]. 10 октября под руководством Свинхувуда был создан «Карельский союз», пропагандировавший объединение Финляндии и Карелии, правительство не торопилось отдавать приказ об эвакуации территорий, которые должны были вернуться к РСФСР. Вместо положенных 45 дней прошло более полугода, а финские войска остались на занятых позициях[576]. В Финляндии тем временем активно шло военное строительство. По данным советской разведки, к лету 1921 года финская армия мирного времени (9 пехотных, 3 кавалерийских полка, 3 егерских батальона, артиллерийские, инженерные части и т. п. – всего 36 тыс. чел.) могла быть увеличена до 180 тыс., 126 тыс. из которых могли быть использованы для активных действий[577]. Хельсинки не упускал ни малейшей возможности и при каждом осложнении положения дел в России пытался захватить часть пограничных территорий. Граница с Финляндией была по-прежнему неспокойной.

Заключая перемирие с Польшей, Советское командование и политическое руководство не было уверено в том, что Пилсудский не нарушит мира. Для этих сомнений были все основания. Поэтому РСФСР вынуждена была держать значительные силы на польском направлении, ликвидируя белый Крым Врангеля[578]. Кроме того, на Подолье все еще оставался удерживаемый Петлюрой плацдарм. В это время для руководства борьбой с Врангелем из Ташкента был вызван М.В. Фрунзе. 10 сентября он сдал командование Туркестанским фронтом и выехал в Россию[579]. 21 сентября был вновь создан Южный фронт[580], 26 сентября Фрунзе прибыл в Харьков, где располагался штаб фронта, и ранней ночью 27 сентября принял командование[581]. Он должен был быстро решить крымскую проблему и не допустить, чтобы гражданская война затянулась в Европейской части РСФСР еще на один год[582]. Но прежде всего его задача сводилась к тому, чтобы остановить наступление Врангеля с днепровского плацдарма и снять угрозу Донбассу. Потеря этого района даже на время исключалась Главным командованием[583].

Гарантией удержания Донбасса становился Каховский плацдарм. С августа 1920 г. здесь шли бесконечные бои, положение было тяжелым. В октябре артиллерия была обеспечена снарядами на 5–6 дней боев, до 30 % бойцов не имели шинелей, многие были босыми, продовольствия не хватало. Тем не менее в боях 13–16 октября плацдарм удалось удержать[584]. В это время активизировались петлюровцы. К концу лета 1920 г. в петлюровской армии числилось 6 стрелецких, 1 пулеметная и 1 конная дивизии. Их численность постоянно менялась, подсчет велся условно, командование националистов насчитывало в рядах своей армии от 25 до 50 тыс. чел. Вместе с ними действовали отряды, подчинявшиеся Савинкову[585]. Это был «корпус» Пермикина и казачья бригада Яковлева. Петлюра решил наступать, но без прямой поддержки поляков это наступление было недолгим. Поддержки со стороны крестьян петлюровцы не получили. Власть здесь за 2 года Гражданской войны менялась 15 раз, люди устали, Подолье было разорено[586].

В конце октября начал действовать и Булак-Балахович с савинковской «Русской народной Добровольческой армией»[587]. Тогда ее численность равнялась примерно 20 тыс. чел., но вскоре она быстро стала сокращаться – разбегались завербованные красноармейцы[588]. Савинков, по его позднему признанию, принял участие в походе «как простой солдат»[589]. Он описывал планы экспедиции следующим образом: «Предполагалось прорвать большевистский фронт в районе Мозыря и, не закрепляя тылов, двинуться на восток по любому из направлений – Смоленск, Брянск, Чернигов, Киев, словом, по обстановке»[590]. В начале ноября Балахович перешел Припять, 7 ноября он взял маленький городок Петриков Мозырского уезда, а 10 ноября – сам Мозырь. Это был небольшой город, где проживало примерно в 12 тыс. чел[591]. Его население на 95 % было еврейским. Часть советского гарнизона перешла на сторону савинковцев. Немедленно начались погромы[592]. Войска Балаховича приступили к ним сразу же после перехода границы[593]. Но более всего они развернулись в Мозыре[594].

«Всю ночь, – вспоминал переживший погром свидетель, – по городу стояли душераздирающие крики»[595]. Здесь планы савинковцев изменились. Теперь они планировали завоевать Белоруссию. 12 ноября в Мозыре была провозглашена Белорусская Народная республика[596]. Её должен был возглавить Балахович, указавший на встрече с местными евреями на образец устройства – польский Пинск. Там, по его словам, был рай. Савинков обвинил в погроме красноармейцев и пожаловался на непонимание – «…евреи страшно любят преувеличивать»[597]. Призывы не подействовали. Вскоре Савинков вынужден был констатировать: «Крестьяне массою не восстали. Красные массою не положили оружия. Армия в целом не смогла удовлетворить требованиям, поставленным ей»[598]. Речь, разумеется, шла о той армии, которая шла грабить и убивать вместе с Булак-Балаховичем. Красная Армия действовала удачнее.

В середине октября 1920 г. командующий Южным фронтом готовил прорыв фронта, в который должна была пойти кавалерия. На этот раз подготовка удара была более тщательной. 9 октября Фрунзе отдал приказ Городовикову о начале рейда: «Теперь на вас лежит самая ответственная задача, от быстроты и энергии выполнения которой зависит вся судьба решающей операции. Сильным и энергичным ударом все, что переправилось, должно быть смято и уничтожено»[599]. В боях 21–28 октября в районе Северной Таврии основные силы Врангеля были разгромлены. Командование наступавших 4-й и 13-й армий Южного фронта не сумело справиться с управлением ими после прорыва. Движение советских войск было слабо организовано, что облегчило задачу противника по возвращению на полуостров[600]. Тем не менее белые вернулись на полуостров ослабленными численно и морально[601]. В плен попало около 20 тыс. врангелевцев, было захвачено свыше 100 орудий, 100 паровозов, 2 тыс. вагонов, большое количество складов с боеприпасами и армейским имуществом[602]. Понеся большие потери, остатки Русской армии смогли уйти в Крым. Врангель понимал – его войска были уже не боеспособны[603].

Это понимал и Фрунзе. 5 ноября он дал директиву: «Дезорганизованный и надломленный морально последним разгромом противник, укрывшись за естественными и искусственными укреплениями перешейков, в связи с растущим повстанческим движением в тылу не в силах быстро оправиться и в случае дальнейшего наступления будет не в состоянии оказать серьезного отпора»[604]. Вскоре эта оценка подтвердилась на практике. В ночь на 8 ноября 15-я и 52-я стрелковые дивизии форсировали Сиваш и утвердились на северной окраине Литовского полуострова. 51-я стрелковая дивизия атаковала в лоб укрепления на Турецком Валу, но была отбита с большими потерями. Впрочем, это уже не имело значения. Угроза с Литовского заставляла командование белых брать части с Турецкого Вала. Вернуть позиции за Сивашем Врангелю не удалось, а утром 9 ноября был взят и сам Турецкий Вал. Войска Русской армии отходили к Юшуню[605]. Южный фронт 12 ноября овладел воротами на Крымский полуостров – Перекопским и Чонгарским перешейками. К 16 ноября остатки разбитой Русской армии покинули Крым, победа войск Фрунзе была полной[606].

Сразу же после получения новости о поражении Врангеля савинковские части начали отступать из Подолья. Как отметил Пермикин: «Внезапная катастрофа в Крыму делает ненужными наши дальнейшие усилия»[607]. Практически одновременно с этим с территории Украинской Советской Социалистической республики были окончательно выбиты и петлюровцы. По ним ударила Красная Армия. 9 ноября против них начала действовать бригада Котовского. За 12 дней котовцы прошлись по тылам противника, громя их и лишая националистов малейшей надежды на успех. Петлюровцы откатились к пограничному Волочиску, где они снова были разбиты и отброшены через границу, за реку Збруч. Бежавшие оставили 18 легких и 2 тяжелых орудия, 200 пулеметов и 2 бронепоезда. Был захвачен и правительственный поезд Петлюры[608]. 21 ноября остатки армии УНР отступили в Польшу, где были разоружены, армия прекратила свое существование[609]. Практически одновременно был восстановлен и контроль над Советской Белоруссией. Здесь также вскоре после взятия Крыма появились опытные, надежные, мотивированные и вдохновленные победами части. Отряды Балаховича сразу же почувствовали их присутствие на себе[610]. «Народная армия» Булак-Балаховича была разбита, 21 ноября она была вынуждена оставить Мозырь[611]. Отход этой армии превратился в паническое бегство к польской границе. Балахович уже 5 декабря был в Варшаве, а остатки его войск выскочили из окружения и укрылись в Польше[612].

На Украине оставалась только одна организованная сила противников Советской власти – отряды Махно. 24–25 ноября 1920 г. его Повстанческая армия (до 3 тыс. чел.) также была разбита в районе Гуляй-поля, но сам атаман ушел с отрядом в 150 чел. и продолжал оказывать сопротивление[613]. В декабре 1920 года Ленин говорил депутатам съезда Советов о причинах принятого правительством решения: «Товарищи, вы знаете, конечно, также, что временные неуспехи наши в войне с Польшей и тяжесть нашего положения в некоторые моменты войны зависели от того, что мы должны были бороться против Врангеля, официально признанного одной империалистической державой и получавшего колоссальные средства материальной, военной и иной помощи. И мы должны были, чтобы закончить войну как можно скорее, прибегнуть к быстрому сосредоточению войск, чтобы нанести Врангелю решительный удар»[614]. Гражданская война в европейской части России закончилась. За её границами в самом первом приближении к началу 1921 года насчитывалось 1 964 000 беженцев[615].

Глава 2

Польша – уродливое детище Версаля

Итоги советско-польской войне подвел Рижский договор 18 марта 1921 г. Обе стороны признавали независимость Украины и Белоруссии, но Варшава удержала за собой территории Западной Украины и Западной Белоруссии (Ст. 2). Польша обязалась предоставить лицам русской, украинской и белорусской национальности все права и возможности для свободного развития культуры, языка, выполнения религиозных обрядов. Те же обязательства в отношении поляков брали на себя Украина и Россия (Ст. 7). Правительства Советской России и Украины брали на себя обязательства вернуть в Польшу культурные и исторические ценности и трофеи, захваченные или вывезенные с территории Польши в период с 1772 по 1918 гг. (Ст. 11), компенсировать экономический вклад Польши в развитие России выплатой в течение года 30 млн рублей золотом (Ст. 13), вернуть захваченный железнодорожный и речной транспорт (Ст. 14), компенсировать потерянные частными лицами вклады, депозиты, имущество (Ст. 15 и 16)[616].

Вряд ли будет преувеличением утверждение, что Варшава говорила в Риге с делегациями советских республик языком победителя. Бессмысленное после подписания мира «правительство новой Польши» – Польревком – пришлось распустить[617]. В это время «начальник государства» в Варшаве думал о расширении границ за счет Германии. Решив вопрос на востоке, Пилсудский поспешил перебросить высвободившиеся силы на запад. Польская дипломатия напрягала все усилия, чтобы получить контроль над Данцигом или право располагать там свой гарнизон или военные корабли. На все последовал отказ. В период 10-месячной оккупации города силами Антанты поляки ввели туда и свой контингент под предлогом обеспечения военных поставок во время войны с Советской Россией. Забастовки докеров в Данциге поставили под угрозу снабжение Варшавы военными грузами. Солдаты разгружали суда вместо грузчиков. Но после ухода союзников польское присутствие стало очевидным и под давлением Лиги Наций Варшава вынуждена была вывести войска[618].

15 ноября 1920 г. Данциг с прилегающей территорией был объявлен «вольным городом» под покровительством Лиги. Это было маленькое независимое государство (1950 кв. км) с собственной конституцией, парламентом, правительством, валютой (данцигский гульден). Население его составляло 410 тыс. жителей, из них 210 тыс. были горожанами. 95 % граждан «вольного города Данцига» были немцами, 3 % – поляками и кашубами[619], 2 % – евреями. Государственным языком стал немецкий. Все в новом государстве было немецким, но Данциг был объединен таможенной унией с Польшей[620]. Вследствие этого все таможенные доходы города шли в польскую казну, поляки получили право на владение железной дорогой, в порту под их контроль перешла почта[621]. Курс городской валюты – гульдена – был привязан к золотому фунту (1 фунт равнялся 25 гульденам), первый заем в 50 млн марок в 1920 году был предоставлен Рейхсбанком, вслед за чем был создан Данцигский Банк с активом в 300 тыс. фунтов. Городские власти старались защитить свою финансовую независимость от Варшавы[622].

По особому соглашению, оформленному с санкции представителей союзников от 22 июня 1921 г., Польша получила право оставить собственных «сторожей» у используемых пирсов и складов на небольшом полуострове Вестерплатте. Суверенитет Данцига над этой территорией сохранялся и признавался особым соглашением[623]. Польша не имела права вмешиваться в работу администрации порта или ограничивать полномочия данцигских таможенных чиновников. Вольный город сохранял право таможенной проверки товаров, поступавших на Вестерплатте под маркировкой «Военные материалы и взрывчатка»[624]. После этого успеха в августе 1921 г. Варшава вновь перешла в наступление, потребовав передачи под контроль польских властей управления и эксплуатации железных дорог. План провалился исключительно в результате вмешательства британской администрации[625].

Гораздо активнее поляки вели себя в Силезии, на которую они также претендовали. Здесь также были размещены войска Антанты – англичане, французы и итальянцы. Их численность росла и от нескольких батальонов достигла 16 тыс. чел. В августе 1920 г. в Верхней Силезии появились польские вооруженные отряды, которые начали терроризировать местное немецкое население. Происходила классическая для XX века борьба за перераспределение территории, на которую по тем или иным причинам претендовали две стороны. Оккупационные войска, которые должны были поддерживать порядок, не вмешивались[626]. Еще в декабре 1918 года немцы начали организовывать самооборону и формировать фрайкоры. Это делалось практически по всей стране. Цели могли быть разными – от борьбы с левыми до противостояния местным инонациональным силам. В Силезии центром формирования фрайкоров стали промышленные центры Позен и Бреслау (совр. Вроцлав). Население первого было преимущественно немецким, во втором немцы доминировали. Первоначально ландверы боролись с городскими рабочими организациями – «красными», но в 1919 и 1920 гг. активно выступили и против поляков[627].

В марте 1921 года по настоянию Варшавы в Верхней Силезии был проведен плебисцит, 707 605 голосов было подано за Германию, 497 359 – за Польшу. За выбор в пользу Варшавы в основном голосовало сельское население, против него – жители индустриальных центров[628]. Поражение поляков на плебисците было полным. Но Пилсудского это не остановило. Внешнеполитическое положение изменилось. При полной поддержке Франции Польша организовала очередную провокацию однотипную с той, которой командовал Желиговский в Литве. В ночь со 2 на 3 мая на спорную территорию были введены войска под видом повстанцев. Была захвачена основная часть оспариваемых территорий[629]. Даже по польской официальной статистике в 7 воеводствах Силезии непольское население составило около 50 % населения, в 3 воеводствах – свыше 75 % населения[630].

В результате 12 октября 1921 года Лига Наций, вопреки результатам плебисцита, передала Польше 29 % спорной территории, на которой проживало 46 % населения провинции и была сосредоточена большая часть ее промышленности: 76 % угольных шахт, 97 % добычи железной руды, все производство цинка и олова, около 50 % доменных печей и т. п[631]. Агрессивность Польши в отношении Силезии станет более понятной, если оценить приобретение в сравнительных цифрах. Три её угольных района – Домбровский, Краковский и Верхнесилезский в 1922 году дали по 7095, 1986 и 25 791 тыс. тонн соответственно. Выплавки чугуна в границах бывшего Царства Польского в 1922 году составили 79 тыс. тонн, в Верхней Силезии – 401 тыс. тонн; показатели производства мартеновской стали по этим регионам составили 49 083 и 70 833 тыс. тонн, проката – 38 759 и 41 417 тыс. тонн соответственно[632]. Очевидно, что без оторванной от Германии Силезии экономика Польши была совсем другой.

Первыми шагами во внешнеполитическом устройстве связей Польской республики был польско-французский договор, подписанный в Париже 19 февраля 1921 года[633]. Он был направлен против Германии. Польская армия после демобилизации в 1921 году составила 350 тыс. чел., Франция помогла Варшаве преодолеть колоссальный дефицит 1921 года в 241 млрд польских марок при доходе в 135,2 млрд. Франция фактически взяла на себя содержание новой союзной армии на востоке[634]. 3 марта 1921 года Польша заключила сроком на 5 лет союзный договор с Румынией, к которому прилагалась и военная конвенция. Этот союз означал единый фронт против Советской России[635]. Договор продлялся в 1926, 1931 и в 1936 годах. Одновременно польская дипломатия вела работу по военно-политической консолидации Прибалтики. Определенные шаги предпринимались и местными государствами. 7 июля 1921 года был подписан договор о военном союзе между Латвией и Эстонией. Прилагавшаяся к нему военная конвенция разъясняла, что союз направлен именно против России. 1 ноября 1923 г. он был развит в военно-политический союз сроком на 10 лет. Попытка Литвы присоединиться к этому договору была блокирована в результате протестов польской дипломатии[636].

13 марта в столице Польши началась конференция представителей прибалтийских стран. Это был, по верной оценке советского обозревателя, «приступ к польской концепции Балтийского союза»[637]. 17 марта 1922 года в Варшаве был подписан гарантийный договор между Польшей, Латвией, Эстонией и Финляндией, весьма приближавший эти страны к союзным отношениям. Они взаимно подтверждали признание договоров, заключенных с Советской Россией и брали на себя обязательства в случае нападения на них войти в консультации относительно возможных действий. Договор делал Польшу политическим центром лимитрофов северо-запада, но из стран, подписавших соглашение, ратифицировала его только Эстония[638]. Одной из причин этого была чрезвычайно нервная реакция в Германии. Берлин беспокоило укрепление позиций Польши в регионе и 20 апреля 1922 года последовало успокаивающее разъяснение сторон, что Варшавское соглашение направлено исключительно против РСФСР[639]. Польская дипломатия не останавливалась на достигнутом. 19–20 августа 1923 г. в Риге прошло тайное совещание военных экспертов Польши, Латвии, Эстонии и Финляндии, в результате чего был подписан секретный протокол о создании в случае войны с Россией объединенного флота и использовании портов[640].

В результате завоеваний Пилсудского Польша стала страной с населением в 27 млн чел. (5-е место среди европейских государств), но при этом собственно поляки составляли абсолютное большинство только в бывшем Царстве Польском и австрийской Западной Галиции с центром в Кракове. В Польской республике, согласно польской же статистике, поляки составляли 54,5 % населения, украинцы – 17,22 %, евреи – 10,6 %, немцы – 8,3 %, белорусы – 5 %[641]. «Захватывая направо и налево земли соседей, – отмечал в 1926 г. Ф.Я. Кон, – Польша оказалась в положении древних троянцев, втащивших в свою страну коня, внутри которого скрывались вражеские силы, вызвавшие ее разрушение»[642].

Восточная граница Польши не устраивала польских военных – они считали, что естественные рубежи их страны должны проходить восточнее, за Витебском[643]. На приобретенные земли они смотрели, по словам генерала Сикорского, следующим образом: «…нужно возможно сильнее и существеннее спаять окраины с остальной страной, ассимилируя их в истинно-государственном, а не в механическом значении этого слова»[644]. Нацменьшинства рассматривались в Польше исключительно как объект культуркампфа, и никакие обязательства Рижского договора ни в чем Варшаву не ограничивали. На западных окраинах Варшава предприняла ряд мер по дегерманизации и полонизации захваченных территорий. Польские власти вытесняли немецкое население. Практиковались самые различные методы, включая организацию массовых нападений на непольские семьи. В частности, только отошедшее Польше Поморье, т. е. часть Померании, покинули 400 тыс. чел., кроме этого, поляки фальсифицировали данные переписей. Совокупность дискриминационных мер дала желаемый для Варшавы результат: немецкое титульное население на захваченных землях с 1921 по 1926 гг. сократилось с 2,5 до 1,032 млн чел[645].

Весьма жестким был польский режим в Западной Белоруссии. Уже в 1922 года один из основателей белорусистики академик Е.Ф. Карский писал: «Унизительно тяжкое положение закордонных белорусов общеизвестно, и симпатии к западному соседу могут быть только у слепых и политически неразвитых людей. Если теперешнее положение продолжится, то белорусского вопроса в Польше лет через 30 совсем не будет: потомки теперешних белорусов станут ренегатами-поляками. Ясно, что одно теперь должно озабочивать всех – поскорее вырвать из неволи наших отторгнутых братьев…»[646]

Авторитетный пражский славяноведческий журнал «Слованский преглед» в 1936 г. писал о положении белорусского национального меньшинства в Польше: «Белорусское население не могло найти справедливости у польских властей… В целом можно утверждать… что белорусы как народ являются в Польше бесправными. Ни польские власти, ни польская общественность не сотрудничают с белорусским меньшинством»[647]. О масштабах и темпах полонизации можно судить по следующим цифрам: если в начале 1919 г. существовало 359 белорусских школ, 2 учительские семинарии и 5 гимназий, то к 1938–1939 учебному году не осталось ни одной белорусской школы. Желание получить образование на родном языке становилось поводом к подозрению в симпатиях к советской власти[648]. В захваченном у Литвы Виленском крае по литовским данным проживало 3,2 % поляков, 54 % белорусов, 1,4 % русских, 32,6 % литовцев, 7,1 % евреев, 1,7 % караимов, немцев и др. В 1922 году поляки провели свою перепись и насчитали уже 68,4 % поляков, 11,5 % евреев, 8,8 % белорусов, 7,2 % литовцев и т. д. Статистика исправлялась легко и просто – в поляки записывали всех католиков-славян, в том числе и сохранивших идентичность белорусов[649].

Самым развитым в промышленном отношении регионом Польши была отторгнутая у Германии Верхняя Силезия. Здесь 436 тыс. человек было занято в промышленности и 282 тыс. – в сельском хозяйстве. Восточные области нового государства в промышленном отношении напротив были развиты слабо. В Виленском крае только 52 тыс. чел. работали в промышленности и 343 тыс. – в сельском хозяйстве[650]. Основу польского экспорта составляли сельхоз продукция, уголь из Силезии и нефть, которая добывалась в Галиции. После Румынии Польша занимала второе место в Европе по нефтедобыче[651].

Планы Варшавы относительно своих восточных окраин так и не были реализованы: ей не удалось абсорбировать население «восточных кресов» – когда в 1939 году это государство рухнуло как карточный домик, оказалось, что из 13 млн чел. населения перешедших к Советскому Союзу территорий Западной Украины и Западной Белоруссии только 1 млн был поляками[652].

Глава 3

Турция и РСФСР, начало отношений, советизация Закавказья

В Первой Мировой войне Османская империя потерпела поражение. 14 октября 1918 года, осознав последствия разгрома армии, младотурецкое правительство обратилось через испанского посла к президенту Вильсону с предложением начать мирные переговоры. 30 октября 1918 года представители Османской империи вынуждены были подписать перемирие на борту английского линкора HMS Agamemnon, стоявшего в бухте Мудрос на острове Лемнос. С 12:00 31 октября военные действия прекращались, турецкое правительство обязалось демобилизовать армию, передать военные корабли союзникам, вывести войска из Киликии, Сирии, Йемена, Месопотамии, передать стратегически важные туннели в районе горного хребта Тавр союзникам. Страны Антанты получили также право на оккупацию ряда территорий, включая армянские вилайеты и т. п[653]. За перемирием, которое больше походило на капитуляцию, последовал распад и расчленение Турции. Члены младотурецкого правительства бежали в Германию[654].

«Долгие годы мировой войны, – вспоминал первый президент Турецкой республики Мустафа Кемаль Ататюрк, – утомили и разорили турецкий народ. Те же, кто вовлек его в войну и явились виновниками разорения страны, скрылись, заботясь лишь о своей собственной жизни. Сам Вахеддин[655], этот выродок, порочащий трон султана и халифа, занят был лишь тем, чтобы спасти ценой хотя бы самых низких средств свою персону и трон, единственный предмет его забот»[656]. Страна воевала с небольшими перерывами начиная с 1911 года и была страшно разорена. Финансовые, человеческие и территориальные потери были колоссальными[657].

Османская империя была разделена на зоны оккупации, во главе оккупационных сил Антанты был поставлен британский генерал Джордж Милн, верховным комиссаром также стал британец – адмирал Сомерсет Калтроп. Оккупация Константинополя и района Проливов открыла для флота союзников Черное море и возможность активного вмешательства в Гражданскую войну на юге России[658]. Что касается Турции, то худшее для нее было впереди. Греция, оказавшись после победы в Мировой войне в стане победителей, решила воспользоваться этим обстоятельством. На кону стоял вопрос о возрождении Византии. Перед началом военных действий премьер-министр Элефтериос Венизелос обратился к герою Балканских войн полковнику Ионнису Метаксе за консультацией. Тот дал ответ – Греция не готова к войне и без активной и масштабной поддержки союзников в Анатолии не может рассчитывать на успех. Тем не менее противник казался таким ослабленным, а цель, о которой мечтали многие поколения греков, – такой близкой… Афины все же решили выступить[659].

15 мая 1919 года греческие войска высадились в Смирне. В гавани их ждали тысячи местных греков. Они торжествовали. Войска благословлял митрополит Хризостом. Начались расправы над турецким населением[660]. Война сразу же стала приобретать форму межэтнического конфликта. Греки постепенно наращивали свои силы на занятых территориях. Десанты осуществлялись при поддержке или прямом участии со стороны британского флота[661]. Высадившиеся греческие войска терроризировали турецкое население, что сразу же усложнило положение. Началось партизанское движение[662]. Действия греков в Смирне, по словам Фрунзе, вызывали «особое озлобление среди турецких националистов»[663].

23 июля 1919 года в Эрзеруме был собран конгресс турецких националистов, на котором выступил генерал Мустафа Кемаль-паша (с 1934 г. – Ататюрк), один из лучших высших командиров османской армии в прошедшую войну. Он сформулировал курс на национальную революцию, выступил за сохранение национальных границ и категорически против превращения Турции в подмандатную территорию[664]. 28 января 1920 года созванный в Константинополе парламент неожиданно для султана Мехмеда и его покровителей принял Национальный обет. Его положения стали основой нового турецкого национализма: разделение арабов и «оттоманов» по этническим границам на основе свободного голосования (Ст. 1), возвращение Турции Карского, Ардаганского и Батумского пашалыков, население которых «со дня своего освобождения торжественным голосованием подтвердило свою волю возвратиться в лоно матери-родины» (в крайнем случае допускалось повторное голосование на данных территориях, Ст. 2), плебисцит в Западной Фракии (Ст. 3), безопасность Константинополя (Ст. 4), права меньшинств будут гарантированы так же, как и в других странах (Ст. 5), отказ от капитуляций (Ст. 6)[665].

В ответ на это в марте 1920 года союзники ввели войска в турецкую столицу и установили там военное положение. Парламент был разогнан. 23 апреля в Анкаре было созвано Великое Национальное собрание Турции, которое избрало своим председателем Мустафу Кемаль-пашу. Накануне генерал призвал войска и власти подчиняться только власти этого Собрания. 2 мая в противовес султанскому правительству в Анкаре было создано новое революционное правительство, которое поначалу не выдвигало антимонархических лозунгов. Его и возглавил Мустафа Кемаль-паша[666]. Султанское правительство, в это время остававшееся легитимным, находилось в столице под контролем Антанты, а точнее – Великобритании. Оно не признало ВНСТ и вынесло смертный приговор Мустафе Кемалю[667]. Первым внешнеполитическим актом генерала было обращение к председателю Совета народных комиссаров РСФСР В.И. Ленину с предложением взаимного признания и установления дипломатических отношений[668]. Турецкую делегацию в Москву возглавил глава МИД анкарского правительства Бекир Сами-бей[669].

В Москве надеялись, что восстановление Турции на Проливах приведет к их закрытию для флотов Антанты и будет способствовать улучшению положения РСФСР на Черном море. Кроме того, на кемалистское националистическое движение возлагались определенные надежды как на таран англо-французской колониальной системы на Ближнем Востоке. Англичанам и французам пришлось потратить немало сил для установления контроля над подмандатными территориями на Ближнем Востоке. Более того, резко усложнилась обстановка в Египте, оккупированном еще в 1882 году и с 18 декабря 1914 года ставшем британским протекторатом[670]. С марта 1919 года здесь начались студенческие выступления, сразу же поддержанные горожанами, последовали забастовки рабочих и волнения феллахов. Египетская армия и полиция казались надежными, но британское командование предпочло перебросить сюда европейские армейские части – несколько десятков тысяч человек, которые давно уже ждали демобилизации. В кратчайший промежуток времени более 1 тыс. протестующих было убито, более 1,5 тыс. арестовано, 57 казнено[671]. Весьма тяжелым было и положение в британской Индии.

В 1917 году государственный секретарь по делам Индии лорд Эдуард Монтегю заявил о начале реформы в деле управления Индией – внедрения системы ответственного правительства в колонии как неотъемлемой части Британской Империи. Затянувшаяся подготовка вызвала активизацию Индийского Национального конгресса[672]. Положение в колонии было чрезвычайно сложным. Численность англо-индийской армии выросла со 155 тыс. чел. в 1914 году до 573 тыс. чел. в 1918 году. Формировалась она на добровольческой основе, большая часть солдат отправилась воевать за пределы субконтинента[673]. За годы войны через армию прошло свыше 1 млн чел., 62 тыс. из них было убито и 67 тыс. ранено. После её окончания индийские части по-прежнему активно использовались в Египте, на Ближнем Востоке, в Африке[674]. Людские и финансовые потери британской Индии были весьма велики.

В 1918–1919 годах только от эпидемии «испанки» умерло около 12 млн чел., власти ничего не предпринимали. Призывы Махатмы Ганди к ненасильственным протестам были поддержаны лишь частично. Выступления сопровождались столкновениями с полицией. В марте 1919 года в Дели колонна демонстрантов была обстреляна полицией, были жертвы. Митинги протеста стали собирать по несколько десятков тысяч человек. Один из них, проведенный 13 апреля 1919 г. в Амритсаре, закончился нападениями на европейцев. Бригадный генерал Реджинальд Дайер приказал открыть огонь. Войска – британцы и гуркхи – сделали 1650 выстрелов. Улицы покрылись трупами. Количество жертв колебалось от 500 до 1 тыс. чел. Генерал приказал индусам ползать по улице, на которой были совершены нападения на британку. Все индусы должны были приветствовать каждого европейца и т. д. Реакция колонии была весьма болезненной[675]. Даже Пенджаб, который традиционно давал значительное количество добровольцев для англо-индийской армии, оказался под впечатлением от случившегося. Здесь было введено осадное положение[676].

В ноябре 1919 года французы приняли решение приступить к оккупации Сирии[677]. Номинальным правителем её был принц Фейсал ибн Хусейн – союзник англичан в годы Первой Мировой войны. После её окончания он попытался создать единое арабское государство с центром в Дамаске, которое должно было включить в себя Сирию, Палестину и Ливан[678]. Эти планы не были реализованы. В июне 1920 года Лига Наций передала Сирию и Ливан в управление Парижу. 75–77 % населения были представлены мусульманами, которые весьма негативно встретили эту новость[679]. Французские войска были введены в Ливан и двинулись в Сирию. Фейсал понимал свою обреченность и капитулировал, но его сторонники попытались остановить французов. 24 июля 1920 года около 3 тыс. арабов попытались остановить французские колонны в 12 км от Дамаска, на перевале Майсалун. Против 12 тыс. обученных войск генерала Анри Гуро, имевших поддержку артиллерии, авиации и бронетехники, у арабских ополчений не было ни единого шанса[680]. Они были разбиты, и 26 июля французы заняли Дамаск, через день Фейсал вынужден был покинуть Сирию[681].

Гуро победил, но настоящие проблемы для Парижа только начинались. Французских сил было совершенно недостаточно, чтобы контролировать территорию в 168 тыс. кв. км с населением около 2,882 млн чел[682]. Этнические и религиозные меньшинства Сирии, и прежде всего алавиты, начали оказывать вооруженное сопротивление[683]. Восстания следовали одно за другим, в июле 1920 года провинция была оккупирована и разделена на несколько «государств»[684]. Это были Великий Ливан, Дамаск, Алеппо и автономная территория алавитов, Государство друзов и районы военного управления. 1 июля 1922 года первые три из них были объединены в «Сирийскую Федерацию»[685]. В июле 1925 года в Сирии началось восстание друзов, на подавление которого Франция была вынуждена направить значительные силы[686]. Положение усложняло то, что движение на этот раз быстро приобрело черты общеарабского[687].

Весьма сложным в 1920 году было положение и в британских зонах – Трансиордания была на грани восстания[688]. С 1919 года волнения начались еще в одном новообразованном государстве. Это был Ирак, созданный из трех османских провинций, оккупированных в ходе войны Англией – Басры, Багдада и Мосула, где проживало около 2,85 млн чел[689]. Здесь было провозглашено новое королевство, переданное Лигой Наций в управление Лондону. 75 % населения составляли кочующие и часто враждебные друг другу племена[690]. В июне 1920 года в Ираке вспыхнуло восстание[691]. Его руководителями были бывшие офицеры из арабской армии Фейсала, имевшие опыт военных действий. Англичане опасались проникновения сюда большевистских идей[692]. На подавление были брошены значительные силы. В северной Персии и Месопотамии действовало 12 тыс. британских и 61 тыс. индийских солдат и офицеров[693]. Их содержание в 1919 году обошлось британской казне в огромную сумму в 32 млн фунтов и правительство собиралось сократить численность контингента вдвое[694]. Общие потери англо-индийской армии в течение самой горячей фазы восстания составили 2 226 чел., потери повстанцев оценивались в 8 450 чел[695]. К январю 1921 года оно было подавлено, власти изъяли около 35 тыс. винтовок[696]. 23 августа 1921 года королем был избран Фейсал, началось строительство органов государственной власти[697] – но спокойствие так и не наступило: в новом королевстве восстания следовали одно за другим[698]. В Иране разворачивалось массовое движение протеста против англо-иранского договора, заключенного 9 августа 1919 года. Фактически это было соглашение о протекторате[699]. Революция на Востоке могла способствовать революции на Западе, на которую советское руководство возлагало немалые надежды.

Следует учесть, что между Анкарой и Москвой существовали значительные разногласия относительно Кавказа и Закавказья, так как на контроль над этими территориями претендовали и РСФСР, и кемалистская Турция. С другой стороны, обе страны были заинтересованы в наведении порядка в этом регионе, который раздирался на части межнациональными конфликтами враждующих националистических правительств. Грузия, Армения и Азербайджан провозгласили границы, которые исключали возможность мирного сосуществования соседей. Они начали войны друг с другом. Политика Тифлиса, где к власти пришли меньшевики, должна была учитывать и необходимость борьбы с «внутренним врагом», прежде всего с не признававшими власть Грузии абхазами и осетинами. Далеко не все было просто и в Аджарии, где большинство местного крестьянства было представлено грузинами-мусульманами со сложным этническим самосознанием. Батумская область была присоединена к Российской империи только в 1878 году и местные мусульмане (часть их составляли этнические турки) в культурном и политическом отношении тяготели к Турции.

Впрочем, если верить заявлениям главы правительства Грузии – Ноя Жордания, как раз внутреннего врага он не боялся, так как опирался на энтузиазм объединенных свободных масс[700]. Возможно, это было и так, если считать под свободными массами собственно грузинское население. Что до других национальностей, то практика правительства Жордания никак не свидетельствует в пользу правоты его слов. Тут уместнее другое свидетельство современника. Л.П. Берия вспоминал: «Меньшевики, – организаторы политики национал-шовинизма и натравливания народов Закавказья друг против друга. Это они – грузинские Пуришкевичи – организовали кровавый поход против национальных меньшинств Грузии – осетин, абхазцев, аджарцев»[701]. Интересно, что в эмиграции Жордания вновь заговорил о том, что «принцип равенства народов это принцип последовательной демократии, а так как ныне таковой является лишь социалистическая демократия, то и это учение составляет её монополию, один из характерных признаков, отличающих её от других партий»[702].

«”Самоопределившиеся“ и “независимые” республики Закавказья, – гласило Обращение Краевого Комитета большевиков летом 1919 г., – возглавляемые с одной стороны националистической интеллигенцией, а с другой – верхами народов, будучи насквозь пропитаны узконационалистическим эгоизмом и крайним шовинизмом, культивируют по отношению друг к другу национальную ненависть и национальный антагонизм в интересах господствующих классов. Уже за короткое время существования этих республик земли их не раз орошались кровью братских народов, и в настоящее время отношения между татарами и армянами с одной стороны, между армянами и грузинами – с другой, между грузинами и осетинами с третьей стороны, до такой степени натянуты, что в каждую минуту можно ожидать кровавых столкновений на этой почве. Что же касается национальных меньшинств в пределах образовавшихся республик Закавказья, – армян, осетин, абхазцев и т. д. в пределах Грузии, мусульман в пределах Армении, и наоборот, армян – в пределах Азербайджана, благодаря шовинистической политике и империалистическим поползновениям каждой из трех господствующих партий Закавказья (меньшевиков, дашнаков и мусаватистов), то их положение в высшей степени ненормально и плачевно»[703].

Действительно, в Закавказье шла война всех против всех и такое положение не могло продолжаться бесконечно. Соседние державы были твердо намерены покончить с этим, но каждая имела свой взгляд на умиротворение региона. Москве был необходим мир для возможности сосредоточиться на других направлениях. Правительству Мустафы Кемаля необходима была поддержка в той борьбе, которую оно вело, не имея при этом ни военной промышленности, ни золотого запаса. В конечном итоге весной 1920 года стороны решили договориться, что обусловило относительно безболезненный характер советизации Азербайджана. Поначалу Ленин колебался относительно необходимости отвлечения сил с польского и финского направлений, но вскоре эти колебания были преодолены[704].

Занятие Бакинского нефтяного узла считалось абсолютно необходимым условием для нормализации экономики РСФСР. «Взять Баку нам крайне желательно, – инструктировал Ленин руководство Кавказского фронта. – Все усилия направьте на это, причем обязательно в заявлениях быть сугубо дипломатичными и удостовериться максимально в подготовке твердой местной Советской власти. Тоже относится к Грузии, хотя к ней относиться советую еще более осторожно»[705]. Силы 11-й Красной армии начали концентрироваться на границе Азербайджанской Демократической республики в Дагестане. На 18 апреля их основу составили три стрелковые дивизии и вспомогательные части – всего 20 тыс. штыков и 6–7 тыс. сабель. К ним на помощь шли еще две стрелковые дивизии и кавалерийский корпус[706]. Силы азербайджанской армии оценивались приблизительно в одну дивизию пятиполкового состава (12 тыс. штыков) и одну кавалерийскую бригаду (2 тыс. сабель). Вместе с полицией и разного рода добровольческими подразделениями в ней насчитывалось до 30 тыс. чел., 20 тыс. из них находились на линии фронта с Арменией в районе Зангезура[707].

27 апреля 1920 года в Баку началось восстание, подготовленное большевиками. Его поддержали рабочие, экипажи канонерских лодок «Карс» и «Ардаган», часть гарнизона. Созданный Азревком обратился с просьбой о признании и поддержке к Совнаркому РСФСР. Войска Красной армии перешли границу. На острие наступления шли 4 бронепоезда с десантом. Сопротивления почти не было[708]. Солдаты мусаватисткой армии разбегались, бросая артиллерию, пулеметы, обозы[709]. Передовой бронепоезд был несколько раз обстрелян, на этом все кончилось. Уже в 5:00 27 апреля бронепоезд «III Интернационал» прибыл на бакинский вокзал[710]. Турецкие солдаты и офицеры, находившиеся в Баку, перешли на сторону большевиков по приказу своего командования[711]. В городе был образован Временный Революционный Комитет во главе с Н.Н. Наримановым[712]. Комитет немедленно обратился за помощью в борьбе с контрреволюцией к РСФСР[713] и сформировал Совнарком новой советской республики, который также возглавил Нариманов[714]. Первые части 11-й армии подошли в город через два дня и до 30 апреля «III Интернационал» с его десантом был единственной вооруженной силой, пришедшей в город из РСФСР[715]. 5 мая «освобождение трудовых масс независимой Азербайджанской республики» приветствовал Совнарком РСФСР[716].

В Баку находилось около 300 млн пудов нефти, ежемесячная добыча равнялась 20 млн пудов. Это давало возможность быстрого решения проблемы топливного кризиса в РСФСР. Но нефть необходимо было довезти до Астрахани[717]. По окончании Гражданской войны на юге России остатки белогвардейцев на кораблях Каспийской флотилии уничтожили имущество в Петровск-Порте и ушли сначала в Баку, где правительство мусаватистов предложило им поднять флаг АДР. Принять это предложение команды отказались и ушли в персидский порт Энзели[718]. Они увели туда торгово-пассажирские и нефтеналивные суда, частично переделанные во вспомогательные крейсера. Техническая часть кораблей пришла в упадок, их команды, по сообщениям советской разведки, находились в угнетенном состоянии. Белое командование заменяло судовой состав офицерами, которые были настроены сражаться до последнего[719].

В Энзели находился британский гарнизон. В северную Персию англичане начали входить в январе 1918 года по мере того, как её покидали разложившиеся после революции русские войска. Поводом для этого было недопущение в бывшую русскую зону оккупации турецких и германских войск. Уже в феврале 1918 года британцы заняли Энзели, который превратился затем в одну из важнейших баз для их действий в районе Каспия[720]. В августе 1918 года 1,5 тыс. солдат ген.-м. Лайонелла Данстервилла высадились в Баку и уничтожили там Советское правительство во главе со С.Г. Шаумяном. Вскоре им пришлось покинуть город, но уже в ноябре 1918 г. они вернулись. Британские военные находились в Баку до января 1919 года, после чего ушли в Энзели, что, разумеется, не означало ухода из региона. В Лондоне считали необходимым защищать в Закавказье свои экономические и идеологические интересы. Британцы поддерживали местных националистов и белых в борьбе против Советской власти. Не упускались из вида и стратегические задачи – защита дальних подступов к Индии[721].

Лорд Керзон мечтал прикрыть её «мусульманской цепью государств». Целостность Персии рассматривалась при этом как одно из важнейших условий создания этой преграды[722]. В январе 1919 года в Имперском Генеральном штабе была проведена стратегическая игра по отработке плана по защите Индии – он предполагал необходимость удержания трех линий обороны: 1) Константинополь – Батум – Баку – Красноводск – Мерв; 2) Константинополь – Батум – Баку – Энзели – Тегеран – Мешхед; 3) Северная Плаестина – Мосул – Ханекин – Бирдженд. Для удержания первых двух было признано необходимым перебросить в регион еще 7 дивизий (две в Закавказье и 5 северную Персию). Такой возможности у Лондона не было. Военные считали, что смогут прочно удержать только третью линию. Форин-офис с января 1919 года постоянно получал информацию о том, что большевики наращивают свою силу и вскоре проявят её в Закавказье и северной Персии. Адмиралтейство также било тревогу – Первый лорд Уолтер Лонг считал абсолютно недопустимым потерю контроля над нефтью Персидского залива и готов был защищать её на Каспии[723]. К 1920 году советско-английское противостояние на этом море имело, таким образом, уже двухлетнюю историю. Энзелийский гарнизон мог получить поддержку со стороны оккупационных сил Месопотамии и северной Персии. Это не остановило решимости красного командования вернуть корабли[724].

Еще 18 марта 1920 года командующий Волжско-Каспийской флотилией Ф.Ф. Раскольников запросил руководство страны, что делать с кораблями в Энзели – ограничиться блокадой, перейти к комбинированным действиям на суше и море, или Совнарком ограничится дипломатическими требованиями вернуть корабли[725]. 20 апреля Троцкий предложил проект ответа на запрос Раскольникова: «Очищение Каспия от белогвардейских сил должно быть осуществлено во что бы то ни стало». Предлогом для операции должна была стать неспособность персидских властей самостоятельно разоружить ушедшие корабли белых. Ленин согласился с этим предложением[726]. 1 мая 1920 г. командующий Морскими силами РСФСР А.В. Немитц подписал директиву на имя Раскольникова. Задачей операции было названо очищение Каспия от флота противника. «Так как для достижения этой цели потребуется десант на персидской территории, то он и должен быть осуществлен вами»[727].

14 мая Раскольников отдал приказ по Волжско-Каспийской флотилии о проведении операции в Энзели: «С целью не допустить возможности противнику вновь воссоздать боевую силу на море и в корне обеспечить за нами господство на Каспийском море необходимо захватить в свои руки все находящиеся в Энзели плавучие средства»[728]. По оценкам советской разведки в городе находилось 2–3 полка британской пехоты при 6–8 шестидюймовых орудиях на батареях приморского фронта (эти данные были завышены). На самом деле там стояли несколько батальонов 36-й индийской бригады под командованием ген.-м. Хью Фредерика Бетмен-Чемпэйна и персидские «казаки». Против них действовала Каспийская флотилия (три эсминца и три вспомогательных крейсера), усиленных двумя трофейными азербайджанскими канонерскими лодками (бывшие русские «Карс» и «Ардаган»), вооруженным пароходом. Раскольников командовал флотилией на эсминце «Карл Либкнехт». По берегу из Ленкорани шел кавалерийский дивизион[729].

17-18 мая 1920 года флотилия внезапно нанесла удар по порту, принудив белогвардейцев к бегству, а британцев к капитуляции. Для советских моряков это была месть за «Кронштадтскую побудку»[730]. В 1920 году у Красного флота возникла возможность вернуть долг, и он ее не упустил. Уведенные корабли (10 крейсеров и 10 транспортов) и многочисленные трофеи – имущество, оставленное по условиям капитуляции, – были перевезены в советские воды и порты[731]. Среди призов флотилии было и 12 быстроходных английских минных катеров, 6 гидропланов, 50 орудий, 20 тыс. снарядов к ним и т. п[732]. Конечно, операция была проведена не ради эмоций красных моряков. Каспийское море стало безопасным для транспортных перевозок. «Притоку нефти к сердцу Республики, – докладывал Ленину Раскольников, – не угрожает никакая опасность»[733].

Огромный успех, сделавший Каспий безопасным для советского судоходства, не менял общего положения. Необходимо было наладить контроль над нефтедобычей. В мае 1920 года объём добычи нефти составил в Баку 18 500 тыс. пудов и в Грозненском районе 1741 тыс. пудов, после чего рос только в Грозном, достигнув в августе 5 819 тыс. пудов, в то время как в Баку упал до 12 200 тыс. пудов. Рост здесь начался только в 1921 году[734]. Новая власть сделала все возможное для мобилизации рабочих для восстановления нефтедобычи[735]. Но весной 1920 года положение Советской республики было по-прежнему сложным. В конце апреля и начале мая 1920 года поляки наступали на всем фронте на Украине и в Белоруссии. 4 мая Ленин поддержал предложение Чичерина о приостановке действий в Закавказье и Крыму[736], в тот же день Г.К. Орджоникидзе получил телеграмму главы Совнаркома, обязывающую его «воздержаться от наступления на Грузию»[737].

Весна 1920 года была весьма тяжелым временем для Грузии. Многие районы страны были поражены голодом, что никак не делало ее позиции прочными[738]. Вопрос так и не был решен к концу года. Республика стояла на пороге острого продовольственного и топливного кризиса[739]. Тяжелой была и обстановка в национальных окраинах республики, которые не раз уже пытались освободиться от власти националистов. В марте 1920 года Кавказский краевой Комитет РКП (б) принял решение о подготовке восстания в Южной Осетии, центром которого должен был стать Цхинвал[740]. Тем не менее положение на фронтах РСФСР требовало концентрации сил на других направлениях. Только во второй половине мая стратегическая обстановка на Западном и Юго-Западном фронтах, противостоящих Польше, начала складываться в пользу Красной Армии[741]. Непростым было положение и на Дальнем Востоке, где по-прежнему велика была опасность столкновения с Японией. Необходимо было учитывать и тот факт, что с начала 1919 г. Батумская область была занята войсками Антанты. Преимущественно это были англичане, которые сразу же поставили вопрос о контроле над железными дорогами в Грузинской республике и по всему Закавказью[742]. «Приход британских войск в Грузию в январе 1919 года, – заверяли лейбористов грузинские меньшевики, – был встречен всеми слоями населения с чувством удовлетворения»[743]. Среди оккупантов присутствовали также итальянцы и французы. С моря экспедиционный корпус прикрывала мощная эскадра[744].

В Москве начались переговоры между заместителем Чичерина Л.М. Караханом и посланцем Жордания Григорием Уратадзе. 7 мая они завершились подписанием мирного договора[745]. Мирный договор устанавливал границы по реке Псоу и Кавказскому хребту, но обязывал грузинские власти воздержаться от поддержки враждебных РСФСР действий, в частности – интернировать отступившие на территорию Грузии части белогвардейцев и передать РСФСР корабли русского торгового флота[746]. Секретное приложение к договору обязывало правительство Грузии признать право компартии на легальную работу, Тифлис обязывался воздержаться от репрессий против членов партии[747]. 12 мая было подписано дополнительное соглашение о будущей границей между Грузией и Советским Азербайджаном, которую должна была определить смешанная комиссия. Стороны обязались воздержаться от ввода дополнительных войск в Закатальский район[748]. В Закавказье РСФСР остановила свое наступление.

В мае 1919 года началась третья англо-афганская война, в ходе которой британцам не удалось добиться безусловного успеха. Формально она продолжалась до 1922 года[749].

В 1920 году регион от Батума до Кабула был политически нестабилен, и возникающие здесь проблемы могли существенно осложнить внешнеполитическое положение Советской России. В Центральной Азии антиколониальное движение все отчетливее принимало антибританскую направленность. «Энзелийская побудка» произвела значительное впечатление на регион. Это была демонстрация силы на фоне начавшихся волнений в Персидской монархии. 15 апреля 1920 года в Тегеране началось восстание под лозунгом изгнания из страны англичан и их сторонников. Восстание против англичан началось и в провинции Гилян. Бои здесь шли с перерывами с весны 1918 года. С января 1920 г. в советском руководстве обсуждались даже планы возможной советизации этого региона[750]. После высадки в Энзели была предпринята попытка оказать военную и политическую помощь вождю повстанцев Кучук-хану[751]. Он привел сюда свой отряд численностью около 200 сабель[752]. Эти силы, разумеется, не могли претендовать на самостоятельную роль в регионе, но именно эту роль и хотел играть Кучук-хан. Ему было все равно, с чьей помощью бороться за власть – зимой 1918 года он пытался получить поддержку от британцев[753].

Центральное правительство в Тегеране имело в своем распоряжении вполне боеспособные силы: дивизию шахских «казаков» (создана русскими инструкторами в 1879 г. – 8 тыс. чел.), жандармерию (создана шведскими инструкторами в 1911–1915 гг. – 8 400 чел.) и бригаду южно-персидских стрелков (создана британскими военными в 1916 году – 6 тыс. чел.). Для борьбы с красными частями они не годились, но для победы над небольшой группой повстанцев этих сил хватило бы с избытком. Известие о высадке десанта в Энзели вызвало в Тегеране панику[754]. Шах немедленно обратился за помощью к Британии[755]. В Лондоне забили тревогу – «The Times» заявила о том, что англо-персидское соглашение оказалось под угрозой[756]. Правительство Великобритании колебалось, Военное министерство настаивало на выводе войск из северной Персии. Генералы считали, что не могут противостоять большевикам в этом районе[757]. Впрочем, вскоре выяснилось, что оснований для беспокойства все же нет. Поначалу Москва категорически запретила вмешательство во внутренние конфликты соседней страны: «Наши части не должны выходить за пределы Энзели ни под каким видом. Необходимо немедленно же декларировать, что, не смотря на присутствие русских частей, власть в Энзели принадлежит Персии»[758]. Масштабный и открытый конфликт с Англией не входил в планы Москвы. В мае из Персии были выведены войска, и ее воды покинули корабли Волжско-Каспийской флотилии.

Временная приостановка наступила и в советизации Закавказья. Поэтому, когда 9 мая в Карсе и 10 мая 1920 г. в Александрополе (совр. Гюмри) началось восстание армянских большевиков и их сторонников[759], оно не было поддержано Москвой. Положение на Польском фронте требовало от Москвы концентрации сил на другом направлении. Уже 28 апреля последовало распоряжение Главкома С.С. Каменева о переброске войск с Кавказского фронта на Западный и Юго-Западный[760]. С другой стороны, Грузия приступила к мобилизации сразу после советизации Азербайджана[761]. После первых столкновений на границе в начале мая в районе Красного Моста через реку Храми части Красной армии отошли назад. В Грузии восприняли это как победу, началось ликование[762]. До 10 июня с Кавказского фронта на Западный были отправлены 4 стрелковые дивизии, 6 авиаотрядов, 3 дивизиона тяжелой артиллерии, два бронеотряда, два танковых дивизиона, два бронепоезда и т. д., на и Юго-Западный фронт – 3 стрелковые дивизии и 2 бригады, 1-я Конная армия, 1-й Конный корпус – всего 8 кавалерийских дивизий, 8 бронепоездов и т. д., большое количество вооружения, боеприпасов, 295 командиров и 54 политработника[763].

Закавказье временно перестало быть приоритетным направлением, помощь восстанию в Армении не была оказана. Против восставших большевиков были брошены превосходящие силы, верные правительству[764]. Восстание было подавлено 17 мая, когда дашнаки вернули себе контроль над Сарыкамышем. Последние очаги сопротивления были ликвидированы к 23 мая[765]. Начались расправы над участниками восстания и руководителями большевистских организаций[766]. 17 мая Министерство иностранных дел Армении известило через Тифлис правительства стран Антанты, что «большевистские движения в Армении окончательно подавлены благодаря крутым мерам, принятым правительством»[767].

Устанавливая контроль над новой советской республикой – Азербайджаном, партийно-советское руководство сразу же особое внимание уделило и проблеме межнациональных конфликтов. Уже 5 мая 1920 года С.М. Киров, выступая на Бакинской партконференции, заявил: «Тому, что делается в Карабахе и в других местах Азербайджана, тому, что называется племенной враждой, должен быть положен конец окончательно раз и навсегда, под знаменем Советов»[768]. К середине 1920 г. Красная армия заняла пограничные спорные между Азербайджаном и Арменией районы – Нахичевань, Карабах, частично Зангезур[769]. В июле в районе Нахичевани был установлен контакт с войсками турецких националистов. Были остановлены межнациональные конфликты, начали возвращаться беженцы[770]. По приказу, отданному войскам 11 армии, они должны были занимать эти территории до определения вопроса об их принадлежности, выставляя при этом гарнизоны «достаточно сильные для поддержания порядка и недопущения национальной резни»[771].

Этих сил явно не хватало. Представители власти на низовом и среднем уровне остались на месте. Воинскими частями в гарнизонах вне Баку командовали офицеры армии мусаватистов. Они подготовили и возглавили мятеж в Гяндже, который начался внезапным нападением на части Красной армии в ночь с 25 на 26 мая 1920 г. Успехи националистов были временными, к 31 мая мятеж был подавлен[772]. Уже 9 июня 1920 г. мусаватисты во главе с турецким генералом Киллигилем Нури-пашой подняли мятеж в районе Гянджи. Основные районы мятежа были разгромлены немедленно, сопротивление не было долгим[773]. 13 июня Орджоникидзе докладывал в Москву о полном подавлении мятежа, руководители которого бежали за границу[774]. Он был уверен – их поражение вызвано тем, что крестьянская масса не поддержала контрреволюцию[775]. Мятежники бросили 8 орудий с упряжкой и лошадьми, 26 пулеметов, большое количество боеприпасов[776].

8 июня 1920 года большевики начали восстание в Южной Осетии. Гарнизоны грузинского меньшевистского правительства были разоружены, чиновники изгнаны. Восставшие провозгласили установление Советской власти, центром Южной Осетии стал город Цхинвал[777]. Подавление восстания быстро приобрело характер этнической чистки. Тифлисское правительство не склонно было доверять кадровым офицерам императорской армии, которых оно подозревало в сочувствии Белому движению, – в противовес армии меньшевики предпочитали развивать отряды Народной гвардии, которые не отличались дисциплиной и высокой боеспособностью. Наиболее яркие свои качества они проявили во время карательных операций. Эти отряды и были направлены на Цхинвал. «Мы спешно перебрасываем туда силы и скоро проучим этих прохвостов, – отметил в своем дневнике Валико Джугели, командир Наргвардии. – Осетинские националисты – наши злейшие враги… И нам уже надоели эти бесконечные мятежи. И мы решительно отобьем у южно-осетинских банд всякую охоту к вооруженному импрессионизму»[778].

Грузинские каратели методически разрушали одно осетинское село за другим. Всего за 10 дней было уничтожено 25 крупных и множество мелких сел, жители которых были уничтожены[779]. Народная гвардия фактически была неуправляемой силой. Гвардейцы буйствовали и убивали людей, военные и политики делали вид, что не замечают этого[780]. Джугели был образованным человеком и эстетом. Он сравнивал юг Осетии с Вандеей. Грузинский якобинец спасал Республику и был безжалостен и поэтичен в описании зрелища деяний своих подчиненных: «Повсюду вокруг нас горят осетинские деревни. Ужасная расправа, но иного пути нет»[781].

Всего наргвардейцы сожгли около 40 селений, спасаясь от террора националистов, на север Осетии через горы ушло около 20 тыс. беженцев[782]. Джугели особенно раздражало, что восставшие подняли красный флаг: «Осетины, эти безмолвные рабы старого самодержавия, эти верные псы наших помещиков и старых приставов, эти прирожденные стражники – теперь выступают в красной мантии, под видом революционеров»[783]. В Грузии после подавления восстания начались преследования членов компартии, аресты и закрытие органов печати коммунистического управления. Полпред РСФСР в Грузии С.М. Киров постоянно протестовал против нарушения условий договора с Советской Россией со стороны Тифлиса[784].

Положение советского постпредства в столице Грузинской республики было исключительно тяжелым. Оно фактически было взято в осаду местной полицией, которая подвергала аресту или задержанию каждого посетителя. Дело дошло до того, что Киров вынужден был предупредить местный МИД, что в случае продолжения провокаций те же меры будут предприняты в Москве против грузинского посольства[785]. Меньшевистские власти нарушали соглашение и в отношении остатков белогвардейских войск, допуская их переход в Крым через Батум[786]. «Каждый успех Врангеля, – докладывал советский постпред Ленину, – вселял здесь большие надежды, и это чувствовалось во всем»[787]. Кроме того, грузинское правительство ввело дополнительные войска в нейтральную зону, что также было нарушением советско-грузинского договора[788]. Тифлис постоянно колебался между Антантой и РСФСР в выборе, который все равно пришлось сделать. Экономическое положение республики продолжало ухудшаться. 30 августа Киров докладывал Ленину: «А тем временем хозяйственная жизнь Грузии расстраивается с каждым днем все больше и определеннее, и весьма уже недалек тот момент, когда Ною Жордания вместе с экзархом Грузии придется запеть “На реках Вавилонских”»[789].

Что касается Армении, то поначалу её руководство попыталось удержать за собой пограничные с Азербайджаном спорные территории. Попытки дашнаков организовать сопротивление Красной армии в Карабахе провалились, в том числе и по причине массовой поддержки жителями армянских сел советской власти. Они, как докладывал в Эривань Дро[790], «…отказались признать нашу власть и открыто признали себя большевиками. Выяснено, что у них с большевиками тесная связь, усиленно работают агитаторы»[791]. Приход Советской власти был весьма своевременен. Местное население явно устало от межэтнических конфликтов и видело в 11 Красной армии силу, которая вернет в регион мир и порядок. Что касается собственно Армянской республики, то Политбюро 30 июня 1920 года приняло решение о приостановке движения советских войск в Армению[792].

10 августа 1920 г. полпред РСФСР в Армении Б.В. Легран подписал с представителем дашнакского правительства Аршаком Джамаляном договор. Военные действия прекращались, стороны договорились, что занятием спорных территорий «не предрешается вопрос о правах на эти территории», и он должен быть решен в будущем соглашении между Арменией, РСФСР и Советским Азербайджаном[793]. По иронии судьбы в тот же день, 10 августа 1920 года, под Парижем был подписан Севрский мирный договор – единственный из системы, порожденной Версалем, который не удалось реализовать[794]. Возможно, одной из причин этого было то, что даже как проект Севрский договор не устраивал никого – ни французов, ни итальянцев, ни американцев, ни греков, считавших, что больше всего получают англичане, ни самих англичан. И уж естественно, он не устраивал турок[795].

Турция обязана была уступить значительные территории соседям – Греции, Армении, новые границы проводились в Сирии и Месопотамии (Часть II, Ст. 27)[796]. Константинополь оставался столицей Османской империи, но находился в зоне международного контроля. В случае несоблюдения условий договора Державы оставляли за собой право изменить статус города (Часть III. Политические положения. Отдел I. Константинополь. Ст. 36)[797]. Укрепления на Проливах уничтожались, контроль над ними фактически переходил к союзникам (Отдел III. Ст. 37–61)[798]. Смирна формально оставалась автономией в составе Турции, но получала широкое самоуправление, а через 5 лет должно было быть принято решение Лиги Наций о переходе этой территории к Греции (Отдел IV. Смирна. Ст. 65–83.)[799]. Фактически за Турцией оставалось только Малоазиатское нагорье. Территория страны сокращалась на 4/5. Флот сокращался до 6 миноносцев и 7 шлюпов, армия сокращалась до 50 тыс. чел, жандармерия – до 35 тыс. чел., войска были ограничены в вооружении, лишались права иметь тяжелую артиллерию и т. п. (Часть V. Ст. 151–181)[800]. Восстанавливался режим капитуляций, устанавливались репарационные выплаты, внешнее управление финансами страны (Часть VIII. Финансовое положение. Ст. 231–243)[801]. Это была программа окончательного уничтожения турецкого государства. Не удивительно, что ВНСТ отказалось ратифицировать и принять этот документ[802].

Анкарское правительство не желало рисковать остатками своего флота, а правительство РСФСР предоставило убежище нескольким турецким кораблям[803]. 17 сентября 1920 г. в Новороссийск пришла турецкая канонерская лодка «Айдин-реис», 17 октября – однотипная с ней канлодка «Превез». Правительство Мустафы Кемаля предоставило советскому командованию эти корабли в распоряжение для борьбы с Врангелем, их экипажи вывез 12 ноября транспорт «Шан»[804]. Начавшаяся советизация Закавказья дала возможность Советскому правительству оказать поддержку Анкаре. Между тем новое правительство установило контакты с французскими оккупационными властями в Киликии и заключило с ними перемирие на 20 дней[805]. Французы были явно недовольны ростом влияния Англии, поддерживавшей греков. В феврале 1920 года французы покинули часть Киликии, куда вошли войска националистов и добили оставшееся там армянское население в ходе ряда погромов[806]. 11 июля 1920 года греческую армию возглавил король Константин и она вновь продвинулась вперед в зоне своего контроля[807]. Большим сторонником наступления был премьер-министр Венизелос. Вскоре успехи закончились. В военном отношении греческая армия, как и предсказывал начальник её Генерального штаба Иоаннис Метаксас, не была подготовлена к длительной и масштабной войне. Пока сопротивление оказывали полупартизанские формирования, грекам сопутствовал успех, но потом пришлось бороться и с турецкой армией, и с партизанами. Греки вынуждены были остановиться для организации своих тылов[808].

Разобщенность действий противников Анкары позволяла ей концентрировать силы на одном из направлений. В июле-августе 1920 года на переговорах в Москве были оговорены формы и размеры помощи кемалистам. Москва предоставляла Анкаре 10 млн золотых рублей и оружие[809]. Но реализовать эти обещания было сложно. Между государствами не было общей границы, перевозки по морю были затруднены. Тем не менее летом 1920 года туркам было передано 6 тыс. винтовок, свыше 5 млн патронов, 17,6 тыс. снарядов и около 200 кг золота в слитках[810]. 1 сентября 1920 г. в Баку был открыт Съезд представителей народов Востока. Он проводился в дни поражения в Польше и Белоруссии, демонстрируя готовность Москвы приветствовать революцию на Востоке[811].

Официально на нем был представлен 1 891 делегат от народов от Ближнего до Дальнего Востока (именной список несколько выше – 2050 чел.). Примерно половина делегатов была представлена людьми коммунистической ориентации – 1071 коммунист, 31 комсомолец, 334 сочувствующих. 336 делегатов были азербайджанцами, 273 – турками, 218 – лезгинами, 204 – персами, 160 – армянами, 110 грузинами, 109 русскими и т. д[812]. На съезде присутствовал бывший военный министр Оттоманской империи Энвер-паша. Весной 1920 года на него сделали ставку К.Б. Радек и Г.Е. Зиновьев. Присутствие Энвера в Баку вызвало беспокойство Мустафы Кемаля. Они не симпатизировали друг другу. Вскоре и в Москве пожалеют о своей ставке на этого интригана и палача[813]. Съезд принял Манифест, в котором содержался призыв к священной войне под красным флагом «против вековой угнетательницы всех народов Востока, против империалистической Англии»[814].

Руководство Армении в этот период явно переоценило свои возможности и недооценило готовность противника к военным действиям. Уже в боях 1918 года проявились все недостатки армянской армии. Она так и не смогла преодолеть болезни роста периода формирования[815]. Период был явно неблагоприятен для армейского строительства. В республике царили голод и эпидемии, она была переполнена беженцами из Западной Армении. Их насчитывалось более четверти миллиона[816]. Значительная часть призывников попросту бежала из армии даже в мирное время. В конце декабря 1919 года в 11 уездах, контролируемых Эриванским правительством, было арестовано 17 665 дезертиров. Пальму первенства держали уезды: Александропольский – 4 516 чел., Эриванский – 3747 чел., Нор-Баязетский – 2 840 чел., Карский – 1729 чел[817]. 24 сентября 1920 г. армянские войска перешли в наступление, которое было остановлено уже через несколько дней. Началось контрнаступление противника. 29 сентября турки уже были в Сарыкамыше, 30 октября – в Карсе. Его не обороняли. Взятие этой крепости, где по-прежнему находились большие запасы еще русской императорской армии, было весьма важным успехом для кемалистов[818]. По словам Ататюрка, сопротивления почти не оказывалось[819].

Между тем дашнакское правительство успокаивало своих граждан. Накануне падения Карса, 25 октября в «Правительственном бюллетене» говорилось: «Имеется большая надежда, что в близком будущем все будет ликвидировано и турки будут отброшены от наших границ»[820]. А войска кемалистов продолжали наступление. 30 октября Эривань обратилась за помощью к Антанте, 5 ноября – к США. 6 ноября турки взяли Александрополь[821]. Вмешиваться в конфликт ни одна из Великих Держав не имела желания, Армения была брошена на произвол судьбы[822]. Турецкое наступление сопровождалось резней, а фактически этническими чистками на подконтрольной территории. Новое правительство Симона Врацяна было вынуждено констатировать безвыходное для Армении положение[823]. Капитан С.Г. Мусаелян, один из расстрелянных руководителей майского восстания в Александрополе, в начале большевистского выступления предсказывал: «…я верю, что при дашнакском правительстве действительно наши соседи предпримут поход против Армении и тогда мы ни от кого никакой помощи ожидать не можем. Единственный народ, который может спасти нас, – это русский революционный пролетариат»[824]. Вскоре эти слова подтвердились.

8 ноября Эривань обратилась к командующему турецкой армией генералу Кязым Мусе Карабекир-паше с просьбой о переговорах. На следующий день тот изложил условия: в 24 часа сдать в полном порядке 20 тыс. винтовок, 20 станковых и 40 легких пулеметов, 3 батареи, передать значительное количество снарядов и патронов, начать отвод войск[825]. К этому времени армянское государство агонизировало. «В настоящее время в Армении почти нет никакой власти, – докладывали в бюро ЦК РКП (б) с места. – Вся железная дорога от Кучука до Айрума находится в руках Кемаля»[826]. 12 ноября турки вышли в Араратскую долину, возникла угроза взятия Эривани. 15 ноября правительство Армении предложило кемалистам перемирие для заключения мира. 26 ноября 1920 г. начались армяно-турецкие переговоры[827]. Они сопровождались новой массовой резней армянского населения, устроенной турецкими войсками[828].

Ход переговоров не прервало даже восстание в Армении, подготовленное большевиками. Оно началось 29 ноября, была провозглашена Советская Армения[829]. В «Декларации» подводился итог власти дашнаков: «Города разорены, деревни опустошены, железные дороги приостановлены, лучшие силы народа загублены в авантюрных войнах из-за границ и межнациональных распрей, которыми питало народ и питалось само дашнакское правительство. Стон и вопль проносится из конца в конец по всей Армении, и в этот момент, покинутые своей покровительницей Антантой, остатки дашнакской плутократии при помощи пары жалких соглашателей из лагеря меньшевиков и эсеров пытаются спасти свое положение заключением какого угодно мира»[830]. На следующий день был взят город Дилижан, откуда образовавшийся Временный Ревком обратился к правительству РСФСР с просьбой о помощи[831]. К этому времени власть дашнаков ослабла настолько, что сопротивления почти не было. Часть левых дашнаков и генерал Дро заявили о своей готовности к сотрудничеству[832]. До приезда в столицу Ревкома власть была передана военному командованию во главе с Дро[833]. «Итак, еще одна Советская Республика», – торжествовал Орджоникидзе[834]. В Армению вошла 11-я Красная армия. Спорные территории – Зангезур, Карабах и Нахичевань – немедленно были признаны председателем СНК АзССР Наримановым перешедшими под власть АрмССР. «Этого ужасного вопроса больше нет», – заявил он под бурные аплодисменты[835].

Это решение было поддержано Серго Орджоникидзе: «Товарищи! Советский Азербайджан, выступивший сегодня в лице т. Нариманова, доказал всему миру и прежде всего рабочим и крестьянам Армении, что только советская власть способна разрешить все проклятые вопросы, связанные с межнациональной враждой, которые были здесь и которых очень много во всем мире»[836]. 2 декабря было подписано соглашение между РСФСР и Советской Арменией – до съезда Советов республики признавалась власть Ревкома (Ст. 2), оговаривались границы Армении – Эриванская губерния, части Тифлисской, находившиеся под контролем Армянской республики до 23 октября 1920 г., Зангезурский уезд, часть Казакского уезда (Ст. 3). Офицеры армянской армии и члены партии дашнакцутюн освобождались от ответственности за действия, совершенные до провозглашения Советской власти (Ст. 4 и 5). Советское правительство брало на себя обязательство к «немедленному сосредоточению сил, необходимых для защиты независимости ССРА» (Ст. 7)[837]. Вслед за заявлением 2 декабря последовала соответствующая декларация Ревкома Азербайджана: Зангезур и Нахичевань были признаны неотъемлемой частью Армении, Карабаху предоставлялось право самоопределения[838]. 4 декабря это решение приветствовал Сталин. «Только идея Советской власти принесла Армении мир и возможность национального обновления»[839].

В тот же день дашнаки, формально еще контролировавшие столицу, подписали в Александрополе мир. Это был первый международный договор, заключенный правительством Анкары, и это была полная победа. Фактически Армения капитулировала. «Она, – вспоминал Ататюрк, – передала нам, т. е. национальному правительству, территорию, которые «оттоманское» правительство потеряло в 1876–1877 гг»[840]. Потери Армянской республики были огромными. Она отказывалась от условий Севра и отзывала свои делегации из стран Антанты (Ст. 9). Дашнаки отказывались от претензий на спорные с Азербайджаном территории, уступали Карскую область и т. п. Армения сокращалась до территории вокруг Эривани и частично Севана, признавала особую администрацию в Нахичевани и право Турции держать её под защитой, обязалась не вмешиваться в этот вопрос (Ст. 2). Воинская повинность отменялась. Республика сохраняла небольшие жандармские силы и «армию» в 1,5 тыс. чел. с 20 пулеметами и 8 орудиями, горными или полевыми. Иметь артиллерию калибром свыше 150 мм запрещалось (Ст. 4). Турецкий посланник получал право на военную инспекцию, Анкара обещала оказать военную помощь в случае необходимости (Ст. 5). Эривань передавала Анкаре контроль над своими железными дорогами, предоставляла льготный беспошлинный режим перевозок и т. п. (Ст. 11). Правительство Турции получало право предпринимать в случае необходимости «военные меры» (Ст. 12). За это Турция обещала помощь дашнакскому правительству «в развитии и укреплении его авторитета (Ст. 8)[841].

Вряд ли будет преувеличением сказать, что договор фактически превращал Армянскую республику в турецкий протекторат[842]. Дашнаков устраивало и это, потому что они надеялись получить помощь от турок для борьбы с большевиками[843]. Впрочем, это уже не имело значения. 2 декабря было подписано соглашение между РСФСР и АрмССР о признании независимости Армении. Статья 7 гласила: «Российское Советское правительство принимает меры к немедленному сосредоточению сил, необходимых для защиты ССРА»[844]. 4 декабря Красная армия овладела Эриванью[845]. Александропольский договор не был ратифицирован, новая, советская Армения не признала его, а Турция, по свидетельству её первого президента, пошла на уступки ради сохранения контактов с Москвой[846]. Полного контроля над Арменией не было, дашнакские отряды или не разоружались, или разоружение проводилось частично и формально[847]. Часть дашнаков во главе с премьер-министром Врацяном и полковником Гарегином Нжде ушли в горные районы Зангезура[848].

Не было полного контроля и над всей территорией Азербайджана. С июля 1920 г. в районе Ленкорани началось активное повстанческое движение. Граница с Персией фактически не существовала на деле, её легко переходили вооруженные отряды, усиливавшие сопротивление мусаватистов. Формировались бандгруппы до 150–200 сабель. Местность весьма способствовала успеху партизанских действий – это были лесистые горы, болотистые низины Куры и Аракса, отделенные от Баку солончаками Муганской степи. Численность войск 11-й армии здесь была крайне невелика, гарнизоны разбросаны по прибрежной полосе длиной около 50 км и шириной от 3 до 10 км, остальная часть уезда контролировалась бандами. Они и составили ядро повстанческой армии в 5–6 тыс. чел. Связь с гарнизонами к концу 1920 г. поддерживалась только по морю. Возглавивший повстанцев турецкий офицер Джемаль-паша в первых числах декабря 1920 г. начал наступление на Астару. Город пришлось сдать, советский гарнизон – около 150 человек – вывезти по морю. Успехи повстанцев были остановлены действиями группы эсминцев Каспийской флотилии. Попав под огонь корабельной артиллерии, они разбежались. В конце декабря 5 транспортов при поддержке трех эсминцев и одной канонерской лодки высадили десант в Астаре. Контроль над городом был возвращен, к началу 1921 года восстание было подавлено[849].

Вслед за Азербайджаном и Арменией наступила очередь Грузии. Большевики организовали восстание в Лорийской области. Это был спорный между Эриванью и Тифлисом район, бывший уже ареной армяно-грузинской войны в 1918 году. По распоряжению британских представителей он был объявлен нейтральной зоной, но во время армяно-турецкой войны грузинские власти ввели сюда войска и развернули здесь сеть гарнизонов. Армия развязала террор, который в конечном итоге лишь помог большевикам. Выступление было подготовлено извне, приказ о его начале был отдан 8 февраля[850]. Восстание вспыхнуло в ночь на 12 февраля. Повстанцам удалось добиться успеха, частично разоружить и оттеснить грузинские части из Лорийского района. 16 февраля 1921 года в селе Шулаверы был образован Ревком Грузии, который обратился за помощью к Совнаркому РСФСР[851].

В обращении Ревкома говорилось об опасности подавления восстания силами грузинской и международной контрреволюции. «Мы надеемся, мы уверены, – говорилось в нем, – что страна не только Великой пролетарской революции, но и великих материальных возможностей не оставит нас в неравной борьбе и придет на помощь новорожденной Советской Социалистической Республике Грузии»[852]. 11-я Красная армия немедленно начала наступление по трем направлениям – из Азербайджана и Осетии в сторону Тифлиса и по побережью Черного моря в Абхазию. В Кахетии войска поначалу столкнулись с серьезным и упорным сопротивлением[853]. В грузинском правительстве царила полная растерянность[854], но командующий войсками ген. Георгий Квинитадзе сумел организовать оборону. Был взорван стратегически важный мост на границе, на ремонт которого у тылов 11-я армии ушло три дня[855]. Премьер Жордания не доверял командующему[856], но тот оказался единственным способным человеком среди руководства грузинской республики.

Задержку наступления 11-й армии вызвало и восстание, которое началось 13 февраля в тылу группы советских войск. Она была относительно немногочисленной – в Армении Красная армия насчитывала 6 тыс. штыков, 900 сабель, 45 орудий и 400 пулеметов. Накануне восстания численность красных сил в республике понизилась до 4 тыс. чел. и 2 бронепоездов[857]. Восстание подготовили и возглавили дашнаки. Их силами командовал Нжде. Поначалу движению явно не уделили должного внимания. Часть дашнацких отрядов не была разоружена, некоторые из них перешли к Нжде. Ему удалось нанести поражение нескольким отрядам Красной армии[858]. 17 февраля стало ясно, что положение в республике действительно является сложным и требуются подкрепления. 18 февраля дашнаки вновь овладели Эриванью. В городе было введено осадное положение, начались расправы над большевиками[859].

Красная армия и советское правительство контролировали до половины территории республики. В Эривани был организован «Комитет спасения Родины» во главе с Врацяном[860]. Он обратился за помощью к Турции. В письме Врацян убеждал Мустафу Кемаля в том, что Турции необходима независимая Армения, и просил оказать помощь боеприпасами, а также освободить армянских пленных. Бывший премьер при этом ссылался на обязательства Турции по Александропольскому договору вводить войска и защищать Армянскую республику[861]. К 25 февраля силы дашнаков выросли до 6 тыс. штыков, 1 тыс. сабель и 28 орудий[862]. Для того, чтобы удержаться у власти, этого было явно недостаточно. Нужна была внешняя поддержка. Очевидно, что Нжде был прав, описывая политическую культуру своих единомышленников следующим образом: «Попрошайничество и плаксивость – психология целого периода, наше единственное политическое оружие»[863]. Разумеется, воевать ради неудавшегося протектората с единственным союзником в Анкаре не собирались, особенно во время наступления греков на Анкару, но восстание поставило крест на планах передачи спорных территорий Эривани. Даже советской.

Используя предоставленную обстоятельствами передышку, войска Квинитадзе даже перешли в частичное контрнаступление при поддержке бронепоездов, 58-я стрелковая бригада понесла серьезные потери. Но вскоре мост был отремонтирован, и уже 23 февраля по железной дороге пошли бронепоезда, которые взломали оборону грузин. Большую роль в успешном наступлении сыграли несколько танков, которые также были перевезены под Тифлис по отремонтированному мосту. Командующий 11 армией А.И. Геккер планировал обходящими ударами окружить основные силы противника. Попытки оборонявшихся перехватить инициативу и контратаковать сметались красноармейцами. Тифлис к 24 февраля оказался в мешке, из города оставался только один свободный выход – в направлении на Мцхету. 25 февраля Квинитадзе начал отступление. Вечером того же дня в столицу Грузии вошла 11-я армия[864]. 25 февраля Орджоникидзе сообщил телеграммой: «Над Тифлисом реет Красное знамя Советской власти! Да здравствует Советская Грузия!»[865] Войскам Красной армии был дан строгий приказ поддерживать дисциплину и порядок: «Пусть трудовые массы Тифлиса и всей Грузии на опыте убедятся в сознательности и дисциплинированности красноармейцев»[866].

Восстание началось и в Абхазии, куда также вошли советские войска. «Темная ночь опустилась над нашей Абхазией! – гласил призыв Абревкома. – Но эта ночь не надолго. Уже близится рассвет, уже наступает день освобождения!»[867] Меньшевистское правительство бежало в Аджарию. Квинитадзе надеялся организовать оборону в Батуме, но застал в городе полный хаос[868]. Еще в 1887 году здесь была основана Михайловская крепость, которая постоянно укреплялась[869], разумеется, эти работы продолжились и во время Первой Мировой войны. После крушения Кавказского фронта город и крепость последовательно переходили в руки грузин, турок, англичан и снова грузин. Еще в феврале 1920 года Джугели заверял: «Батум – наши легкие, наши глаза, наша прекрасная легенда, наша мечта и надежда! Батум – это мы сами. И никакой силе мы не уступим его. Тем более Турции! Этой варварке, преступнице, авантюристке…»[870]

«Меньшевистской армии нет, – заявил 9 марта Орджоникидзе. – Она разошлась по домам, а небольшие остатки ее не выдерживают ни малейшего соприкосновения с поступательным движением Красной Армии»[871]. Народная гвардия Джугели тоже разбегалась, на железных дорогах творился хаос, Военное министерство не имело представления, где и какие части находятся, в правительстве, по словам Квинитадзе, «царствовала растерянность». В это время на улицах Батума уже начали наводить порядок турецкие патрули[872]. Жордания был занят организацией совещания Учредительного собрания и на всякий случай жил в вагоне[873]. 14 марта было объявлено перемирие, а 16 марта бывшее уже правительство Грузии капитулировало, признав Ревком и подписав с его представителями соглашение о передаче власти. Оставалась еще одна проблема в Аджарии. Советское руководство еще перед началом операции в Грузии приняло решение о недопустимости захвата Батума турками[874].

В Аджарию была направлена 18-я кавалерийская дивизия под командованием Д.П. Жлобы. Он получил приказ не допустить захвата Батума турецкими войсками, не допустив при этом вооруженных столкновений с ними[875]. Это была сложная задача. Сопротивления со стороны грузинской армии уже не было. Главной проблемой была погода. Дивизия Жлобы должна была пройти через труднопроходимый Годерзский перевал, где лежал высокий снег[876]. 17 марта турецкое командование отдало приказ о переходе Батума под юрисдикцию Турции. В городе был введен комендантский час, был назначен генерал губернатор[877]. На подходе к Батуму турки несколько раз попытались задержать движение красной кавалерии, но без успеха. Конники Жлобы вошли в город, а вскоре на помощь к ним подошла и стрелковая дивизия. Карабекир предпочел не рисковать и отступил[878].

В Москве тем временем шла советско-турецкая конференция, определявшая характер и размер помощи, которую РСФСР должна была оказать кемалистам. Без сомнения, эти обстоятельства также сыграли свою роль в решении судьбы Батума[879]. Турецкая армия покинула город. Его заняла Красная армия[880]. «Наши части заняли г. Батум 18 марта, – сообщало командование 11-й армии. – Правительство меньшевистской Грузии эвакуировалось на итальянском пароходе в Константинополь под прикрытием французских миноносцев. Все ценности и большое имущество правительство увезло с собой»[881]. Победа в Грузии позволила высвободить часть сил для решения проблемы с тылом 11 армии в Армении. 27 марта началось контрнаступление на Эривань, и 2 апреля город был взят, Советская власть восстановила контроль над столицей Армении[882]. Командование Красной армии предложило дашнакам переговоры с целью мирного очищения горных районов Зангезура. Те отказались. За этим последовали военные действия[883]. Остатки отрядов Нжде в июле бежали в Иран[884]. По требованию НКИД персидское правительство взяло на себя обязательство по их разоружению[885].

Сотрудничество Турции и Советской России не затрагивало идеологии. Мустафа Кемаль в интервью «Таймс» в марте 1921 года заявил: «Наши отношения с русскими продолжают быть дружественными, но коммунизм – социальный вопрос. Положение и социальные условия нашей страны не позволяют нам применить коммунизм»[886]. Это не мешало партнерству. 16 марта 1921 года в Москве был подписан советско-турецкий договор «О дружбе и братстве»[887]. Обе стороны договорились не признавать соглашений, которые будут навязываться им силой (Ст. 1), Турция отказывалась от претензий на Батум в пользу Грузии, которая обязывалась предоставить соседу право беспошлинного пользования портом (Ст. 2). Спорная между Арменией и Азербайджаном территория – Нахичевань – передавалась Азербайджану на правах автономии при условии, что Баку не уступит эту территорию третьей стороне (Ст. 3). Обе стороны признавали «соприкосновение» освободительной борьбы народов Востока с социальной революцией трудящихся России (Ст. 4). В будущем режим Проливов должен был быть установлен на международной конференции, но с тем условием, что безопасность Турции и Константинополя будет соблюдена (Ст. 5). Советская Россия отказывалась от прав на капитуляции (Ст. 7). Обе стороны обязались не допускать на своих территориях существования «организаций или групп, претендующих на роль правительства другой страны или части её территории, равно как и пребывания групп, имеющих целью борьбу против другой страны». (Ст. 7)[888]

Советские войска и кемалисты установили контакт на границе, через которую проходила железная дорога. Это обусловило возможность резкого роста военных поставок в Турцию в рамках обещанной помощи. В 1921 году туркам было передано 6,5 млн руб. золотом, 33 275 винтовок, 57,986 млн патронов, 327 пулеметов, 54 орудие, 129 479 снарядов, 1,5 тыс. сабель и 2 эсминца Черноморского флота – «Живой» и «Жуткий»[889]. Положения, заложенные в отношениях между двумя странами Московским договором, были развиты в Карском договоре от 13 октября 1921 года. Правительства трех новых Советских республик Закавказья при участии РСФСР подписали договор о дружбе с Турцией. Прежние соглашения о территориях в регионе объявлялись утратившими силу, за исключением Московского договора 1921 г. (Ст. 1), все правительства советских республик обязались не признавать навязанные силой Турции договоры, если они не признаны ВНСТ (Ст. 2), подтверждали отмену режима капитуляций (Ст. 3), новые границы – Ардаган и Карс с областями оставались за Турцией (Ст. 4), подтверждалась автономия Нахичеванской области «под покровительством Азербайджана» (Ст. 5), передача Батумской области Грузии при условии предоставлении ей «широкой автономии»; Турция получала право на свободный и беспошлинный транзит через Батум (Ст. 6). Предусматривались установление в будущем режима свободного торгового судоходства на Проливах (Ст. 9), обмен военнопленными (Ст. 16) и т. п[890].

Если политика Москвы в Закавказье была успешной, в Турции – продуктивной, то в Персии – в целом безуспешной. 6 июня 1921 г. Кучук-хан провозгласил создание в Гиляне Советской власти и обратился за поддержкой к Москве: «Волей трудового народа в Персии образовалась Советская власть, которая начала создавать Красную Персидскую Армию на принципах создания Российской Красной Армии для уничтожения поработителей персидского народа»[891]. 6 июня был сформирован Совнарком новой республики во главе с Кучуком. Главным лозунгом этого правительства стал призыв «Долой англичан!». По словам явно сочувствовавшего движению Раскольникова, персидская казачья дивизия в Тегеране была готова присоединиться к Кучук-хану, а англичане, отходившие в сторону Багдада, больше всего боялись своих индийских солдат, которые могли выйти из подчинения[892]. Разумеется, лозунг борьбы с англичанами был недостаточен для сколько-нибудь серьезного государственного строительства, и 7 июня Совнарком Персидской Советской республики в Гиляне издал Манифест. В нем говорилось об уничтожении монархии, создании Советской власти, равноправии наций и защите ислама[893].

Путаница между декларациями и неспособностью найти сколько-нибудь надежную социальную опору убедили советское руководство – своими силами Кучук-хан справиться не сможет и массовую поддержку его движение не получит[894]. Попытки создать более или менее значительную армию гилянскому правительству не удалось. Военная поддержка из Москвы также не была предоставлена. Небольшие столкновения с шахскими отрядами, которые опирались на поддержку Великобритании, окончились неудачно для Кучук-хана. В ноябре 1921 года шахское правительство восстановило контроль над Гиляном[895]. Часть лидеров бежала в Советский Азербайджан, Кучук-хан ушел партизанить. «В Персии все кончено, – известил Киров Москву 8 ноября 1921 г. – Энзели взят иранскими войсками»[896]. Вскоре отряды партизан были разгромлены, Кучук-хан убит, его голову отправили в Тегеран[897].

Глава 4

Завершение активной фазы Гражданской войны в Средней Азии. Хива и Бухара, начало басмачества

С началом белочешского мятежа и Гражданской войны советский Туркестан – территория с центром в Ташкенте – был отрезан от РСФСР. Связь поддерживалась только по радио[898]. К лету 1918 года Советская власть победила по всему Туркестану, за исключением Бухарского эмирата, Хивинского ханства – а также горных районов Памира, которые удалось советизировать в конце года[899]. С конца 1918 года положение усложнилось: Закаспийскую область (Туркмению) частично контролировали белогвардейцы и англичане, частично – ополчения националистов; а в степях нынешнего Казахстана попытались установить свою власть казахские националисты. Туркестанский фронт действовал в окружении[900]. Сказывались и проблемы, доставшиеся в наследство от предреволюционного периода. Еще летом и осенью 1916 года в Туркестане произошло крупное восстание в результате неудачной попытки императорского правительства провести трудовую мобилизацию.

В результате к концу 1916 г. в Туркестане на нужды фронта было мобилизовано 92 423 рабочих, еще 9 500 чел. было направлено на работы в пределах генерал-губернаторства. В ходе восстания было разорено около 9 тыс. хозяйств, убито около 4 тыс. русских, армия потеряла 97 убитых, 86 раненых и 76 пропавших без вести[901]. К началу февраля 1917 г. количество призванных несколько увеличилось – 110 тыс. было направлено на работы в прифронтовой полосе и около 10 тыс. оставлено в Туркестане[902]. Бедствия и потери местного населения были весьма велики. Около 300 тыс. казахов и киргизов откочевало в китайский Туркестан, 3 тыс. человек были приговорены к различным наказаниям, из них 347 – к смертной казни[903].

Подавление восстания не прошло бесследно. С конца 1918 года в Туркестане (Средней Азии и Казахстане) началось массовое басмаческое движение. Его целью поначалу стали русские поселки и деревни. Советские власти согласились с просьбами крестьян и вооружили их, положив начало независимой «крестьянской армии». Басмачи и крестьяне поначалу уничтожали друг друга, но с лета 1919 года, когда была объявлена продразверстка, они начали объединяться в борьбе против Советов[904]. В январе 1919 года войска Восточного фронта взяли Оренбург. Оборонявшая это направление Оренбургская армия ген. А.И. Дутова блокировала связь Советской России с красным Туркестаном и упорно защищала контролируемый участок железной дороги[905]. В апреле 1919 года Красная армия очистила путь в Туркестан, но не надолго и не прочно. По дороге могли двигаться только воинские поезда. Вскоре и эта возможность была потеряна в результате контрнаступления белых[906].

18 августа 1919 год Туркестанский фронт возглавил Фрунзе. Это означало скорые изменения[907]. 29 августа последовало новое наступление Восточного фронта, 29 августа Красная армия овладела Орском[908]. Уже 30 августа Ленин в преддверии будущей победы отправил телеграмму в Ташкент – железнодорожники должны были сделать все возможное для ремонта паровозов и налаживания движения по железной дороге. «Победу революции и красных армий, – писал он, – нужно использовать для поднятия экономической жизни Туркестана и России»[909]. 2 сентября после тяжелейших боев был взят Актюбинск. Остатки Южной армии Колчака попали в окружение[910]. 12 сентября Фрунзе доложил о полном разгроме Южной армии, в плен попало свыше 45 тыс. чел[911]. 13 сентября 1919 года контроль над железной дорогой между Ташкентом и Оренбургом был восстановлен. Фрунзе телеграфировал Ленину: «Войска Туркестанского фронта поздравляют Вас и Республику с этой радостной вестью»[912].

Контроль над Уральской областью позволил перебросить в РСФСР в краткое время до 45 млн пудов хлеба[913]. Теперь необходимо было быстро восстановить движение по дороге в Ташкент. На участке Актюбинск-Оренбург было взорвано и повреждено до 150 мостов, повреждения пути были также значительны[914]. Уже в октябре 1919 года удалось наладить движение поездов. «Месячная упорная работа по восстановлению линии Оренбург-Актюбинск 8 сего месяца закончена, – сообщил Фрунзе в Москву 11 октября. – Исправлено и восстановлено свыше сотни мостов. 9 сего месяца открыто сквозное движение Оренбург-Ташкент. На ст. Оренбург из Туркестана прибыл первый поезд с хлопком»[915].

В приказе по фронту от 23 октября 1919 года Фрунзе обратил особое внимание своих подчиненных на недопущение грабежей и насилий над местным населением. Вводилось постоянное дежурство для принятия жалоб. Командующий распорядился: «Объявить во всех частях и учреждениях, что всякий красноармеец, учиняющий какое-либо насилие, грабеж, незаконный захват подвод и т. п., будет рассматриваться как сознательный контрреволюционер, с которым будет поступлено по всей суровости революционного закона, вплоть до расстрела»[916]. Жесткая политика была успешной. Из Туркестана уже осенью 1919 г. было вывезено 3,4 млн пудов хлопка, 2 млн пудов шерсти и т. д. Поставки сырья позволили восстановить работу простаивавших фабрик. Из России ввозились мука, сахар, мануфактура[917]. Пропускная способность дороги все же оставалась низкой, что обусловило логику действий командования Туркестанского фронта – поэтапное решение военно-политических проблем[918]. Окончательно разбить Дутова и отбросить его в степь удалось только в декабре 1919 года[919]. 6 февраля 1920 г. был взят Красноводск, ликвидирован Закаспийский фронт[920]. Эта победа среди прочего дала возможность организовать вывоз нефти. В Красноводск весной 1920 года ежедневно доставлялось по железной дороге до 45 тыс. пудов этого продукта[921]. После отступления фронта Колчака и установления прочной связи с Туркестаном огромное значение для РСФСР приобретали отношения с Афганистаном. Отношения с этой страной были чрезвычайно важны и в интересах противостояния с Англией на Востоке, и в интересах укрепления позиций в Средней Азии.

Накануне Первой Мировой войны Афганистан находился в британской зоне влияния. После младотурецкой революции в Кабуле появилась небольшая турецкая колония – 15–20 чел. – это были врачи, учителя и офицеры, которые работали инструкторами в афганской армии. Эмир организовал и первую школу с европейским образованием, в которой преподавали индусы – как правило, это были бежавшие из британской колонии революционеры[922]. После 1914 года стране стали уделять особое внимание отдаленные государства. В 1915 году в Кабул прибыла германская миссия капитана Оскара фон Нидермайера (ок. 100 чел.) с целью спровоцировать восстание мусульман в Британской Индии и русском Туркестане[923]. Эмир Афганистана Хабибулла-хан активно использовал в качестве инструкторов специалистов из этой миссии, а также турок, немецких и австро-венгерских офицеров и солдат, бежавших из русского плена[924]. Еще в ноябре 1914 года произошли первые инциденты на афгано-индийской границе. На британские посты начали нападать пуштуны из провинции Хост[925].

Наиболее опасным районом была провинция Вазиристан, населенная рядом воинственных племен, из них больше всего проблем англо-индийской администрации создавали махсуды (масиды). Местное население не хотело подчиняться и охотно шло за проповедями мулл, призывавших к борьбе с «неверными». Еще эмир Абдур Рахман-хан в 1888–1892 гг. пытался уговорить англичан вернуть Вазиристан под контроль Кабула, но без особого успеха[926]. В 1915 г. под влиянием воззвания османского султана Халифа улемами был объявлен джихад – в 1915 и 1916 годах количество вооруженных конфликтов на границе увеличилось[927]. Но эмир Хабибулла не поддержал планы восстания пуштунских племен против британской власти, которое собирались начать в 1916 году[928]. Со своей стороны, и Правительство Великобритании в этот период старалось воздержаться от ненужного обострения отношений с Кабулом. Тем не менее спокойствия на границе не было. Части англо-индийской армии и мятежники обменивались набегами друг на друга[929]. В 1917 году терпение вице-короля Индии закончилось, против махсудов была проведена карательная экспедиция[930]. Они вынуждены были сдать несколько сотен винтовок, отпустить всех пленных и похищенных индийцев[931].

На фоне этих событий популярность афганского монарха была поколеблена, летом 1918 года его машину обстреляли неизвестные[932]. Это недовольство только увеличивалось. Хабибуллу упрекали в том, что он самолично растрачивает получаемые от англичан субсидии[933]. 2 февраля 1919 года эмир обратился к правительству Британской Индии с требованием предоставить его стране независимость[934]. Он хотел получить ее как своеобразный приз за нейтралитет во время Первой Мировой и предлагал, чтобы Афганистан принял участие в Версальской конференции[935]. Уже в ночь с 20 на 21 февраля Хабибуллу застрелили. После охоты в резиденции под Джелалабадом была разбита роскошная палатка эмира. И сам он, и его охрана мирно спали, внезапно раздались выстрелы. Командование гарнизоном в Джелалабаде взял на себя брат эмира Насрулла-хан. Он объявил себя эмиром, но его не поддержали войска и пуштуны. Насруллу поначалу подозревали в организации убийства брата. Власть перешла к сыну убитого Аманулле, который был наместником в Кабуле[936].

Армия и большая часть вождей племен поддержали именно Амануллу. Тот уже в первом своем манифесте заявил, что будет добиваться полной независимости страны[937]. 3 марта 1919 г. новый эмир обратился к вице-королю Индии с предложением обсудить условия признания независимости Афганистана. Ответ пришел 15 апреля. Лорд Фредерик Челмсфорд согласился обсудить новые условия торгового соглашения[938]. Уже 13 апреля Аманулла-хан собрал в Кабуле дурбар[939], который высказался за независимость[940]. Эмир несколько раз повторил свой вопрос присутствовавшему на дурбаре британскому агенту – понял ли он то, что произошло. Последовал положительный ответ[941]. Отношение Амануллы к Советской России было двусмысленным. 7 апреля 1919 года он обратился к «Его Величеству Президенту Великого Российского государства» с письмом, извещающим об убийстве отца и о своём восшествии на престол. Новый правитель Афганистана предлагал признать независимость его страны и вступить в переговоры об установлении двусторонних отношений[942].

После событий в Амритсаре в апреле 1919 года северо-западную Индию лихорадило. Волнения перекинулись во все крупные города. Начались частые нападения на железные дороги и телеграфные линии. Британских войск не хватало для эффективного контроля над территорией. Власти вынуждены были направить в Пенджаб авиацию и броневики[943]. Особенно тяжелым было положение на Северо-Западной Границе – провинции, которая была выделена из состава Пенджаба в ноябре 1901 года. Она располагалась вдоль так называемой линии Дюранда, отделявшей Афганистан от Британской Индии. Здесь всегда было неспокойно. Предполагалось, что милиционные части из местных племен, созданные под контролем британских офицеров, будут обеспечивать безопасность на Границе[944]. Англо-индийская армия в 1919 году была разделена на самостоятельные армии – Северную (3 дивизии, 3 отдельных пехотных бригады, 3 кавалерийских бригады и 2 отдельных кавалерийских полка, большая часть войск находилась на границе с Афганистаном) и Южную (2 пехотных дивизии и 2 бригады); в резерве командования находились 3 пехотных дивизии и 1 кавалерийская бригада; пограничными войсками командовал генерал Артур Горатт[945].

Уже через два дня после Амритсара Аманулла вновь собрал дурбар и провозгласил священную войну против Англии под предлогом защиты «братьев-мусульман». Амритсар – священный город сикхов, среди жертв превалировали именно они, но для разжигания страстей среди подданных это не имело значения[946]. В начале мая 1919 года начались стычки на границе между Афганистаном и Британской Индией. Аманулла вновь собрал дурбар и провозгласил священную войну против Англии. 4 мая афганцы вторглись в нейтральную зону. В Пешаваре начались волнения[947]. В Джелалабад стекались тысячи ополченцев из пограничных племен, милиция Северо-Западной Границы перестала быть более или менее надежной опорой властей[948]. Англичане вынуждены были эвакуировать несколько пограничных гарнизонов, оказавшихся под угрозой блокады и уничтожения[949].

Афганской армией командовал троюродный брат эмира Мухаммед-Надир-хан. В ней числилось 78 пехотных батальонов и 21 кавалерийский полк, но большую часть эмирских войск по-прежнему составляли племенные ополчения, их численность оценивалась весьма неточно. Считалось, что полевая армия Амануллы в ходе войны никогда не превышала 20 тыс. чел. Стрелковое вооружение было разномастным, пулеметов почти не было, хотя имелись и современные скорострельные орудия[950]. Первые успехи вызвали шок и у наступавших, и у британцев. К масштабным действиям афганцы были не готовы. Они вынуждены были остановиться[951]. Свою роль сыграла и начавшаяся эпидемия холеры. Британцы тоже несли потери, но у них была неплохая медицинская служба. Тыл англо-индийской армии был лучше организован, главным преимуществом были железные дороги. В ряде мест приходилось перекладывать грузы из вагонов широкой колеи на узкоколейки, но у афганцев не было и этого[952]. Британское командование подготовило контрудар с применением авиации и броневиков. На афганцев эти новшества произвели сильное впечатление[953].

Параллельно с ухудшением положения на афгано-индийской границе устанавливались отношения между Кабулом и Москвой. 27 мая 1919 года последовало согласие глав ВЦИК и СНК на предложение Амануллы-хана о переговорах[954]. Командование англо-индийской армией собрало весьма значительные силы на границе с Афганистаном – до 340 тыс. чел. Их численность на основном направлении – в Вазиристане – составила 83 040 чел. (включая 37 870 вспомогательных войск), в основном это были индусы[955]. 17, 20 и 24 мая британская авиация атаковала Джелалабад. Эффект был весьма серьезным – после удара британцев афганские ополчения бежали. Организованная армия сражалась лучше, но её было недостаточно для того, чтобы сдержать натиск противника[956].

24 мая британские двухмоторные бомбардировщики Handley Page 0/400 нанесли первый воздушный удар по Кабулу[957]. Бомбежка афганской столицы вызвала в городе панику. Эффективными были удары с воздуха и на линии противостояния войск. Взаимодействие сухопутных сил и авиации было хорошо налажено и привело к самым положительным для англо-индийских сил результатам[958]. 3 июня было подписано англо-афганское перемирие, а 25 июля начались переговоры в Равал-Пинди об условиях мира[959]. 8 августа был заключен прелиминарный мир[960]. Масштабные военные действия были остановлены, афганская армия вытеснена за «линию Дюранда», в боях отличилась бригада генерала Р. Дайера (что не помогло ему исправить репутацию после Амритсара), но временное оставление позиций в Вазиристане вызвало у местных племен иллюзию того, что эта территория будет уступлена Афганистану. В январе 1920 года была организована карательная экспедиция, которую возглавил ген.-м. Эндрю Скин. Потеряв около 2 тыс. чел. и уничтожив до 4 тыс. повстанцев, он заявил о восстановлении порядка[961]. Но партизанская война продолжалась и часто принимала весьма серьезный масштаб. По сути дела, до 1921 года на границе с британской Индии продолжались бои. Окончательно англо-афганский мирный договор был подписан только 22 ноября 1921 года[962]. Такое развитие военных действий было воспринято афганцами как победа. Поначалу эмир был популярен. Он сам ходил по улицам своей столицы, чтобы собирать жалобы подданных на злоупотребления властей[963]. Вскоре в верхах начались интриги, популярность исчезла[964]. Эмир вызывал сомнения у соотечественников, подозревавших Амануллу в причастности к убийству отца. Хабибуллу не любили высшие слои общества, его сына невзлюбили все[965].

Единственным успешным для нового эмира полем была внешняя политика. 10 июня 1919 года специальной афганской миссии в Ташкенте было передано сообщение о согласии РСФСР признать независимость Афганистана и установить с ним дипломатические отношения[966]. Москва сделала это первой, и, хотя РСФСР и сама находилась еще в дипломатической изоляции, это было большим достижением для Кабула. Афганистан традиционно рассматривался как государство, интересы которого на международном уровне представляет Великобритания. Курс эмира на достижение полной независимости страны на фоне прекращения британской интервенции в Средней Азии также был символом падения авторитета Лондона на Востоке[967]. В декабре 1919 года советский полпред Я.З. Суриц вручил эмиру верительные грамоты[968]. Вскоре Аманулла-хан занял враждебную позицию по отношению к действиям РСФСР в Средней Азии.

Контроль над этим регионом после разгрома колчаковцев осложняло басмаческое движение. Ещё до восстания 1916 года регион был нестабилен. С 1911 по 1914 гг. здесь произошло 1100 «разбойных нападений», фактически это было начало басмачества. Одним из его центров стала Ферганская долина, которая была и главным центром хлопководства Туркестана – на нее приходилось 40 % общей посевной площади и 2/3 хлопковых посевов региона[969]. В Фергане басмачи проявили себя в полную силу уже в сентябре 1919 года[970]. Численность их отрядов доходила от нескольких сотен до нескольких тысяч человек. Им удавалось достигнуть серьезных успехов над отдельными частями и гарнизонами[971]. Между тем Средняя Азия как источник хлопка имела жизненно важное значение для советской экономики. В 1913 году потребление хлопка составило 14,5 млн пудов, в 1916 году – 16 млн пудов. Хлопчатобумажная промышленность уже в 1918 году дала 38,2 % от уровня 1913 года. Лишенная в ходе Гражданской войны поставок американского и британского хлопка, она могла получить его только в Туркестане. Уже в 1920 году хлопка в России практически не было, в 1921 году его потребление равнялось всего 500 тыс. пудов[972].

К приходу Советской власти в Среднюю Азию здесь было два государства, которые до революции находились в зависимости от Российской империи – Хивинское ханство и Бухарский эмират. Бухара была небольшим государством с населением в 3,5 млн чел[973]. В Хивинского ханстве проживало около 800 тыс. чел. Примерно половину населения составляли узбеки, остальные – туркмены, каракалпаки, киргизы и др[974]. Бухара также была многонациональным государством – здесь жили узбеки, таджики, киргизы, туркмены, бухарские евреи.

Бухара была неограниченной восточной монархией, особую роль в государстве играли духовные лица, исправлявшие судебные обязанности. Высшим органом духовно-судебной власти был совет 12 муфтиев во главе с ахуном и главным кади. Значимость города в исламском мире была исключительно велика. Среди суннитов эмир Бухары считался вторым государем после султана-халифа[975]. 85 % населения эмирата были крестьяне – самая бесправная часть подданных, зависевшая не только от земли, но и от воды, принадлежавшей эмиру. Только 14 % всей земли эмирата было орошаемо[976]. Земля и вода были главной причиной конфликтов, особенно межнациональных.

Кочевники-туркмены со второй половины XIX века садились на землю. Во главе Хивинского ханства стояли узбекские беки. Ханы селили туркмен в качестве наемников-воинов на низовьях оросительных систем. Это были худшие по качеству земли. Туркмены были вооружены и настроены изменить это положение[977]. Все это определило их враждебные отношения с оседлыми узбеками. Орошаемой земли не хватало[978]. Одной из форм сопротивления местной власти был уход от злоупотреблений ханских властей в русское подданство. Так поступали и туркмены, и каракалпаки, и узбеки[979].

В начале XX века в Бухаре под влиянием идей революции в Турции сформировался небольшой кружок младобухарцев выступавших за реформы. В основном это были образованные люди, жители города[980]. Мусульманское духовенство называло их джадидами – то есть обновленцами или отступниками[981]. После Февральской революции эмир объявил о начале реформ, сделал он это не совсем самостоятельно – один из лидеров младобухарцев обратился за помощью в деле реформ в Петроград и получил там поддержку[982]. После Октябрьской революции эмир отказался от этого обещания. Он предпочел ставку на силу[983]. Впрочем, у Сеид-Алим-хана не было выбора. Джадиды попытались свергнуть его с престола с помощью отряда красногвардейцев из Ташкента. Нападение было отражено, красногвардейцы отошли, в эмирате прошла резня джадидов и их сторонников. Многих убивали с семьями[984].

В Хиве после Февральской революции также активизировались свои сторонники реформ – младохивинцы[985]. Стоявший в столице ханства русский гарнизон начал митинговать, на улицы вышли и сторонники реформ. Сеид-Асфендиар-хан в этой ситуации решил пойти на уступки и 5 апреля согласился созвать меджлис. Первоначально в него должны были войти 32, а затем 49 чел. Уже 27 апреля меджлис был созван. Депутаты были представителями верхушки или сторонниками младохивинцев. Те считали, что революция уже достигла своей цели[986]. В январе 1918 года хан распустил меджлис и началась анархия[987].

В отношении народов Востока и этих государств IV съезд Коммунистической партии Туркестана принял следующую резолюцию: «Советский Туркестан должен всеми силами поддерживать народы Востока в их освободительном движении – войне с империалистическими государствами за свою самостоятельность, так как лишение империалистических государств колоний на Востоке должно подорвать их экономическую и военную мощь. Те же руководящие принципы должны лечь в основу наших отношений к Хиве и Бухаре. Поддерживая революционное движение младохивинцев и младобухарцев, организуя революционные колонии[988] там, мы не должны стремиться к насильственному революционному перевороту. Мы должны ожидать естественного прихода его внутри самого населения Хивы и Бухары, но не позволяя, конечно, Хиве и Бухаре стать опорой английского военного могущества, угрозою бытию Туркестанской Советской республики»[989].

Хива оставалась типичной восточной деспотией, где сила неизменно была решающим фактором внутренней политики. Одним из наиболее видных военных вождей в ханстве был лидер хивинских туркменов-иомудов Магомед Курбан Сердар Джунаид-хан. Он начал восстание еще в 1916 году и добился немалых успехов и поддержки местного населения[990]. Сеид-Асфендиар был непопулярен, а популярность Джунаид-хана только росла. В январе 1918 года он занял Хиву. Хан и курбаши поклялись забыть старые обиды, и Асфендиар возвел Джунаида в звание «Сердар-Карима» – благородного начальника. Он и стал фактическим диктатором в ханстве. Вместе с ним к власти в ханстве пришли иомуды, что резко обострило межнациональные отношения. Джунаид резко увеличил налоги, жестоко преследовал джадидов. В ханстве возникло весьма своеобразное двоевластие по-хивински: дань собирали представители и Асфендиара, и Джунаида. Хозяйничанье курбаши и его подчиненных вызвало большое недовольство. В итоге 30 октября 1918 года сын Джунаида Эши-хан зарезал Асфендиара во время аудиенции в его дворце. На престол был посажен его слабовольный младший брат Сеид-Абдулла[991]. Положение в ханстве стало особенно тяжелым – на пограничных территориях советского Туркестана укрылось около 20 тыс. беженцев[992].

4 ноября 1919 г., после полугодичной подпольной пропагандисткой работы большевиков, в Хиве началось восстание, которое было названо восстанием пролетариата (в городе не было промышленности, только кустарное ремесло[993]), которому необходимо было оказать помощь[994]. На самом деле восстание подняли дехкане узбеки и та часть иомудских племен, которая не была близка к клану Джунаида и тоже была жертвой его произвола. Активную роль в подготовке восстания сыграли младохивинцы[995]. Приказ о начале наступления войска получили только 23 декабря. Они должны были выступить против союзника англичан и белогвардейцев в защиту местного населения. Всякое насилие над ним было строго запрещено, наказание было жестоким, вплоть до расстрела. «Для всей Хивы мы несем не меч, но мир», – гласил приказ[996].

Началась операция Красной армии, Джунаид-хан был разбит и отступил в пустыню Кара-Кум[997]. 1 февраля 1920 года Хива была взята без боя. Население города приветствовало Красную армию. Власть Сеид-Абдуллы-хана была свергнута, хан с семьей выслан в Россию[998]. 26 апреля 1920 г. Первый Всехорезмский курултай объявил создание Хорезмской Народной Советской республики[999]. Та часть иомудов, которая ранее находилась в привилегированном положении, продолжала оказывать сопротивление и поддерживать Джунаида. Его противники – узбеки и туркмены – активно поддержали новую власть и выставили добровольцев, которые сформировали два полка пехоты и полк кавалерии[1000]. Начиналась новая война. Хан и эмир были не самыми опасными противниками. Оказалось, что справиться с басмачами было сложнее, чем победить армии белогвардейцев.

22 февраля командующий Туркестанским фронтом Фрунзе прибыл в Ташкент. Он сразу же взялся за работу. Хорошо зная местные традиции, командующий отрастил бороду (он даже требовал этого от подчиненных) и совершил поездку на священную для мусульман гору Тахт-и-Сулейман у города Ош[1001]. 18 апреля 1920 года он приказал сформировать отряды «для окончательного искоренения басмачества»[1002]. Фрунзе обещал амнистию сдавшимся и даже распорядился создать из перешедших на сторону Советской власти басмачей конный Узбекский полк[1003]. 4 мая командующий фронтом дал распоряжение: «Немедленно приступить к решительным действиям против остатков басмаческих шаек, поставив целью их полное уничтожение»[1004]. 23 мая командующий поставил перед Политуправлением фронта задачу усилить пропагандистскую работу, обратив особое внимание на привлечение «работников лекторов из мусульман для агитационно-организационных курсов, открываемых для коренного населения»[1005].

Выполнить приказ по полному уничтожению басмачей не удалось, однако удалось все же наладить, несмотря на тяжелейшее положение армии, вывоз хлопка из Средней Азии[1006]. О том, каким оно было на самом деле, можно судить по докладу Фрунзе на имя Ленина от 27 мая 1920 г. – «фронт кругом, а наши силы недостаточны». Часть отрядов, составленных из местного населения, перешла к басмачам, верные войска с трудом держали под контролем линию железной дороги и города[1007]. Активную поддержку многим курбаши оказывал и эмир Бухары Сеид-Алим-хан[1008], которого в свою очередь поддерживал Аманулла-хан[1009]. Басмачам передавалось оружие, боеприпасы, обмундирование, их активно поддерживало духовенство[1010]. Эмир пытался укрепить свои силы.

Регулярная бухарская армия была создана еще в конце XIX века русскими инструкторами. Она состояла из 10 четырехротных батальонов, двух гвардейских сотен и конной батареи[1011]. Среди солдат попадались 15-летние мальчики и 70-летние старики, команды отдавались на русском языке, который многие не понимали, офицеры активно использовали для объяснения военной науки затрещины и палки[1012]. На 15 мая 1920 г. в строю числилось 19 585 штыков и сабель. Регулярная армия могла быть усилена ополчением – наукер, численность которого колебалась от 10 до 15 тыс. чел. Войска были вооружены винтовками Бердана, Мосина, Ли Энфилд и дульнозарядными образца 1850 года. В Бухаре имелся свой патронный завод, который производил до 12 тыс. патронов в день, на военные заказы работало около 200 бывших германских и австрийских пленных[1013]. По численности армия эмира превосходила силы Туркестанского фронта – около 10 тыс. чел. при 40 орудиях, 8 бронемашинах и 11 самолетах. По качеству, разумеется, эти силы были несопоставимы[1014]. С начала 1920 года армия Бухары постоянно была занята на учениях, одновременно разведка Туркфронта донесла о появлении в Бухаре вооруженных афганских солдат[1015]. Аманулла-хан действительно концентрировал войска на границе, направлял в Бухару своих солдат и инструкторов[1016].

Фрунзе опасался, что выступление Бухары, которую поддерживал Афганистан, совпадет с массовым восстанием басмачей. В лояльность сложивших оружие он до конца не верил. Туркестанский фронт нуждался в подкреплениях[1017]. Сеид-Алим-хан весной 1920 года издал фетву о подготовке к войне и стал собирать ополчение[1018]. Обзор разведотделения штаба Туркестанского фронта, составленный 15 мая 1920 г., гласил: «1. Бухарская армия не боеспособна, ввиду чего единичное вооруженное выступление её исключается; 2. Военные приготовления Бухары против Советской России являются результатом работы афгано-английских агентов, ввиду чего выступление Бухары повлечет за собою выступление Афганистана. Совместное выступление двух мусульманских государств без сомнения будет протекать под руководством заинтересованной в восточных делах Англии»[1019]. Поддержки эмира со стороны широких народных масс разведотдел не предвидел[1020].

В этой ситуации действие было предпочтительней выжидания. Враждебное отношение бухарских властей не оставляло сомнений у руководства фронта – в ближайшее время предстоит схватка с силами эмира[1021]. Фрунзе сообщал Ленину, что выжидать созревания условий для революции в Бухаре нет смысла, и логичнее будет привнести ее снаружи. Разумеется, это не означало отказа от поддержки внутренних сил революции[1022]. 16 августа 1920 г. на станции Чарджуй был проведен курултай большевиков Бухары, депутаты призвали готовиться к революции. 23 августа на станции Сары-Базар началось восстание[1023]. В чарджуйском бекстве в основном проживали туркмены, в то время как эмир назначал для управления узбеков. Это вызывало недовольство и крайне обостряло и без того сложные межнациональные отношения. Обстановка способствовала успеху движения[1024]. Восставшие провозгласили создание новой власти и Бухарской Красной армии[1025]. 25 августа Фрунзе дал директиву прийти на помощь бухарской революции. Операция должна была начаться с 28 на 29 августа[1026].

28 августа войска получили приказ начать движение: «В ряде местностей Бухары вспыхнуло революционное движение. Настал час решительной схватки подавленных и порабощенных трудящихся масс Бухары с кровожадным правительством эмира и беков. Полки нарождающейся Бухарской Красной армии двинулись на помощь родному народу. Красные полки рабоче-крестьянской России обязаны стать подле них. Приказываю всей нашей вооруженной мощью прийти на помощь бухарскому народу в этот час решения его участи»[1027]. В ночь с 28 на 29 августа части Туркфронта овладели Чарджуем[1028]. Наступление проходило исключительно успешно. 31 августа эмир бежал[1029]. Сеид-Алим захватил с собой гарем и казну и двинулся в Восточную Бухару (горная часть современных Таджикистана и Узбекистана). Здесь эмир сумел продержаться до конца 1920 года[1030].

Уже 2 сентября Фрунзе докладывал Ленину: «Крепость Старая Бухара взята сегодня штурмом соединенными усилиями красных бухарских и наших частей. Пал последний оплот бухарского мракобесия и черносотенства. Над Регистаном победно развевается красное знамя мировой революции. Эмир с остатком приверженцев бежал, меры к его задержанию приняты»[1031]. При взятии города красными войсками было захвачено знамя афганской горной батареи[1032]. В городе было введено военное положение, порядок поддерживал сводный отряд курсантов. За попытки грабежа вводился расстрел на месте[1033]. 14 сентября 1920 года курултай провозгласил Бухарскую Народную Советскую республику[1034].

Летом 1920 года окончились военные действия между афганцами и англичанами[1035]. В Афганистане и Индии это было воспринято как победа афганцев. Во всяком случае, 21 августа 1920 г., по окончанию войны, эмир Аманулла вновь провозгласил полную независимость своей страны[1036]. В ноябре 1921 года был подписан англо-афганский договор, война завершилась. Независимость Афганистана стала признанным фактом[1037]. 13 сентября 1920 года был заключен союзный договор между РСФСР и Хорезмской республикой. Оба государства заключали военно-политический союз, Москва оказывала Хорезму помощь в размере 500 млн руб. (Ст. 19)[1038]. В тот же день было подписано и экономическое соглашение, которое предполагало сотрудничество властей при заготовках сырья, в первую очередь хлопка. Взамен предполагались поставки промышленных товаров и их реализация по фиксированным ценам[1039]. В октябре 1920 г. было подписано военно-политическое соглашение между РСФСР и Бухарской республикой, предполагавшее координацию действий штаба Туркфронта и Военного назирата (министерства) БНСР[1040], а 6 ноября – договор о военно-политическом союзе между БНСР и РСФСР[1041]. Таким образом завершилось юридическое оформление нового государственного порядка в регионе.

Победы Красной армии не остановили сопротивление басмачей. Главной проблемой было отношение к войне народа. Неудачная политика Советской власти в начале 1920-х годов привела к массовой поддержке басмачей со стороны местного населения[1042]. Сказывались и злоупотребления, которые иногда допускала армия. Командующий Туркестанским фронтом напрямую говорил об этом в своих приказах, объясняя своим подчиненным: «Басмачи не просто разбойники; если бы это было так, то, понятно, с ними давно было бы покончено. Нет, главные силы басмачества составили сотни и тысячи тех, коих так или иначе задела или обидела прежняя власть; не видя нигде защиты, они ушли к басмачам и тем придали им небывалую силу. Вместе с собой они принесли басмачам и поддержку мусульманского населения… Трудность не в военном преодолении врага, – это для вас не очень трудно, – трудность в том, чтобы всё многомиллионное трудовое мусульманство поняло, что басмачество и есть враг его, что борьба с ним – священная задача и опора трудящегося народа. Выполнения этой задачи ждет от вас Социалистическое отечество»[1043].

На октябрь 1920 года только в Ферганской долине действовало 12 басмаческих банд общей численностью свыше 5600 чел. при 11 пулеметах[1044]. В 1920 году они сожгли 56 хлопкоочистительных заводов и 153 тыс. пудов хлопка-сырца[1045]. Количество басмачей увеличивалось. Свою роль сыграл и религиозный фактор – в апреле 1921 года эмир Бухарский провозгласил священную войну против Советов[1046]. Отряды басмачей, как правило, не выдерживали открытого боя с войсками, но на пересеченной местности и из засад они действовали весьма эффективно[1047]. В 1921 году стало очевидным движение в сторону организации и централизации басмачества[1048]. «Главарями басмачества, – как отмечал обзор штаба Туркестанского фронта, – обращено серьезное внимание на агитацию среди населения»[1049].

Действия басмачей в немалой степени были причиной того, что экономическое положение Бухарской республики в 1921 году резко ухудшилось. Вывоз хлопка сократился с 2 млн пудов в 1917 году до 142 тыс. пудов в 1921 году. Показатели по второй основной статье экспорта Бухары – каракулевым шкуркам – составили 2 млн и 100 тыс. штук соответственно. РСФСР не смогла сохранить уровень ввоза в Бухару. Он также падал. В 1917 году в эмират было ввезено 550 тыс. пудов мануфактуры, 500 тыс. пудов чая и 150 тыс. пудов сахара. В 1921 г. в Бухарскую республику было ввезено 3 850 пудов сахара, 1 тыс. пудов чая[1050]. Стало расти недовольство. Им неизбежно попытались воспользоваться внешние силы. 8 ноября 1921 года в Бухару приехал Энвер-паша. Через три дня он выехал в сопровождении трех турецких телохранителей на охоту. Энвер воспользовался обстоятельствами, чтобы сбежать к сторонникам эмира[1051]. Бывший военный министр Оттоманской империи мечтал о создании в Туркестане единого мусульманского государства. Как профессиональный военный и зять султана-халифа он был человеком, который оказался как нельзя кстати для бывшего эмира Бухары. Тот назначил его командовать своей армией[1052]. Под знамена Сеид-Алим-хана и Энвер-паши стали собираться басмачи, а также часть добровольцев из Афганистана. В конце 1921 г. армия Энвера насчитывала уже до 10 тыс. чел., в начале 1922 г. она удвоилась. Возникла опасность вмешательства со стороны Амануллы-хана. В Ташкенте опасались совместного выступления афганцев, сторонников эмира Бухары и басмачей[1053].

В горном Таджикистане в этот момент почти не было войск, а младобухарцы также поддержали Энвера[1054]. С их помощью в марте 1922 года он сумел захватить Душанбе[1055]. 19 мая 1922 года Энвер потребовал вывести советские войска из Туркестана и даже обратился к красноармейцам с воззванием, убеждая их возвращаться домой для борьбы с большевиками[1056]. В этой обстановке ЧК провела в Бухаре ряд арестов и с санкции центра организовала в центре города публичные казни заговорщиков, в том числе и афганских подданных[1057]. Очередная авантюра Энвера закончилась как предыдущие. В начавшихся военных действиях он быстро потерпел поражение. 4 августа Энвер был захвачен в плен и расстрелян. Его армия стала разбегаться[1058]. Теперь базой басмаческого движения против СССР фактически стали пограничные территории Афганистана. Авторитет молодого эмира резко повысился после окончания удачной для афганцев третьей англо-афганской войны 1919–1922 годов[1059].

«Как человек и правитель Аманулла-хан очень жестокий и подозрительный, – отмечал обзор региона за 1921 г., – систематично устраняет всех заподозренных в несочувствии ему, результатом чего сыпятся казни из пушки, пытки, отстранения от должностей»[1060]. Расстрел из пушки афганцы переняли из практики британской Индии. Особое внимание эмир уделял армии: Аманулла изменил порядок её комплектования – вместо наемной пожизненной службы был введен призыв на трех-, а потом двухлетний срок службы[1061]. До 1923 года Аманулла-хан оказывал прямую помощь басмачам в советской Средней Азии, в Кабуле регулярно проводились совещания их руководителей[1062]. Со своей стороны Советское командование прилагало усилия для того, чтобы переломить ситуацию в свою пользу. Красноармейцам приходилось нелегко: непривычный климат, свыше +50 градусов летом, низкое качество воды, антисанитария – в результате, крайне высоки были санитарные потери, прежде всего от малярии.

Участник этой «малой войны» отмечал: «Война с басмачеством – это сложная комбинированная связь между прямым военным нажимом, работой по хозяйственному восстановлению края и целой системой политических мероприятий, вытекающих из нашей национальной политики»[1063]. Инструкция РВС Туркестанского фронта гласила: «Части Красной армии должны пользоваться среди населения и авторитетом, и любовью. Чтобы этого достичь, надо зорко следить за деятельностью частей и даже отдельных бойцов. На каждом шагу разъяснять, указывать и учить, как воевать и как обращаться с местным населением. Не нужно забывать, что местное население с недоверием относится к европейцам, смотрит на них как на колонизаторов. Этот взгляд надо рассеять, ибо мы никаких колонизаторских целей не преследуем»[1064].

Действия собственно военные по приказанию Главкома С.С. Каменева сводились к «оккупации» (занятию населенных пунктов постоянными гарнизонами), созданию летучих (которые должны были использоваться для энергичного преследования басмаческих отрядов) и истребительных (которые должны были уходить в самостоятельные рейды для поиска и уничтожения противника) отрядов[1065]. Сдавшимся гарантировалась амнистия. Инструкция РВС фронта категорически запрещала захват заложников, за вычетом «особо исключительных случаев» с санкции РВС, в качестве пособников басмачей запрещалось рассматривать укрывавших их детей или близких родственников[1066]. В 1923 году басмачи начали терпеть одно поражение за другим, резко выросло число их потерь. В 1923 году оно составило 320 курбаши и 3200 рядовых, причем половина приходилась на добровольно сдавшихся[1067].

Глава 5

Завершение Гражданской войны на Дальнем Востоке. Новые политические реалии

Последним очагом Гражданской войны и интервенции оставался дальний Восток. Принципиально важным потенциальным союзником в борьбе против наиболее агрессивного и опасного соседа – Японской империи – для Москвы был Китай. Первые попытки установить отношения с Китаем были предприняты уже 1 августа 1918 года, когда глава НКИД обратился с письмом к лидеру китайской революционной партии Гоминьдан доктору Сунь Ят-сену с призывом к «совместной борьбе», предупреждая о том, что Пекинское правительство готово поддержать действия империалистов[1068]. В России шла Гражданская война, а Пекинское правительство находилось под контролем Великих Держав и само слабо контролировало положение в стране[1069]. 25 июля 1919 года Совнарком обратился к народу и правительствам Китая. В обращении излагалась история советско-китайских отношений, были перечислены заявления Москвы об отказе от того, что было захвачено у китайского соседа силой, в том числе от контрибуции за «боксерское» восстание 1901 г[1070]. Пекинское правительство довело эту информацию до своих граждан только в марте 1920 года, но эффект был весьма велик. Все китайские газеты напечатали это обращение с комментариями и поддержкой. Общественность стала требовать установления отношений с РСФСР и ДВР[1071].

Другим весьма важным для России соседом была Монголия, которая с 1911 года стала автономией в составе Китая. Осенью 1912 г. автономию Монголии признала Российская империя[1072]. Петербург направил в Монголию инструкторов для обучения первой бригады будущей монгольской армии, выделил оружие и предоставил беспроцентный заем в размере 2 млн руб[1073]. Формальным главой автономии был духовный глава монголов верховный лама Богдо-гэгэн VIII Богдо-хан. В 1918 году в Ургу вошли китайские войска, наместник Чень И начал оказывать давление на Богдо-гэгэна и его окружение с целью заставить их выступить с инициативой об отмене автономии. В конце концов делом занялся генерал Сюй Шу-чжен, и 17 ноября Богдо-хан подал требуемую петицию. А уже 22 ноября 1918 г. президент Китая издал декрет о ликвидации автономии Внешней Монголии. При этом интересы высших лам обеспечивались особыми положениями и выплатами, сам Богдо-хан получал 72 тыс. лан в год, а китайские войска в Монголии содержались за счет аратов[1074].

Присутствие китайских гарнизоном чрезвычайно негативно воспринималось местным монгольским населением. Сюй Шу-чжен восстановил старые налоги и обязал выплачивать отмененные во время революции 1911 года долги и проценты по ним[1075]. Недовольство подавлялось жесткими мерами. 25 июня 1920 года группа революционеров во главе с Сухэ-Батором приняла решение об организации Монгольской Народной партии. Летом партийцы установили контакты с представителями Коминтерна, а вслед за этим небольшая группа революционеров во главе с Сухэ-Батором отправилась в Москву, где им удалось установить контакты с Советским правительством[1076]. Одновременно велись переговоры и с представителями Гоминьдана. В конце 1920 года в Благовещенск приехал представитель Сунь Ят-сена. Он хотел рассмотреть возможность заключения военного договора с РСФСР в будущем[1077]. Контакты продолжились. Тем временем в Забайкалье происходила ликвидация «читинской пробки».

К осени 1920 года японцы завершили эвакуацию своих войск из Забайкалья. Позиции японцев занимали семеновцы, они стали вступать в нейтральную зону. 16 сентября Главком Народно-революционной армии ДВР Эйхе поручил провести наступление на Читу Амурскому фронту[1078]. Фронт возглавил бывший партизан, освобожденный из плена в 1920 году, – С.М. Серышев. Его войскам должны были оказать содействие партизаны[1079]. 18 октября командфронта отдал приказ о подготовке наступления: «Час военных действий с каппелевцами и семеновцами настал»[1080]. Общая численность войск Семенова составила на этот момент 11 786 штыков, 14 640 сабель, 369 пулеметов и 100 орудий. В распоряжении Серышева имелось 10 250 сабель, 7 600 штыков, 107 пулеметов, 31 орудие, 4 бронепоезда и 4 танка. Вместе с ними действовали и многочисленные партизанские отряды[1081]. 20 октября белые были окончательно разбиты, Семенов бежал на самолете. На следующий день Чита была взята, движение по Транссибирской магистрали восстановлено[1082]. Атаман попытался сохранить контроль над железной дорогой в районе станции Даурия, на стыке границ с Монголией и Китаем. Бои здесь начались 13 ноября, и 21 ноября семеновцы покинули территорию ДВР[1083].

Эта победа повлияла на развитие дел в регионе. Остатки армии атамана ушли в Маньчжурию, а затем частично были переброшены в Приморье[1084]. Разбитая Азиатская дивизия ген. Унгерна вынуждена была отступить в Монголию. Местная автономия, учрежденная по Кяхтинскому договору 1915 года между Россией, Китаем и Монголией, была ликвидирована китайскими властями[1085]. В ноябре 1919 года под предлогом борьбы с советским влиянием подчиненный правителю Маньчжурии Чжан Цзо-лину китайский генерал Сюй Ши-чин занял столицу Монголии Ургу[1086]. В городе жило около 60 тыс. чел., 15 тыс. из них были монгольскими монахами. Значительную часть города занимал квартал китайских торговцев. Здесь была и русская колония, группировавшаяся у здания резидента. В нее входило около 2 тыс. чел., действовали четыре частные школы и библиотека. В городе жили несколько американцев и европейцев, а также тибетцы и маньчжуры. Теперь к ним добавился и китайский гарнизон – около 6 тыс. солдат и офицеров[1087].

Китайские войска развязали террор против населения. Монголы называли их гаминами, от китайского слова гэмин – революция[1088]. Правление китайских военных вызывало значительное недовольство среди монгол. Началось партизанское движение, которое и стало основой для массовой поддержки Унгерна[1089]. Относительно небольшие силы Унгерна – около 800 всадников при поддержке около 200 монгольских воинов – осадили Ургу. Число осаждавших выросло за счет добровольцев до 3 тыс. чел. 4 февраля Барон взял город, разгромил китайский гарнизон и установил монархию местного верховного ламы[1090]. После взятия города начался грабеж и разгром китайского квартала. Монголы и пришедшие с Унгерном войска грабили лавки. Барон железной рукой остановил грабежи и начал собственные и весьма жестокие экзекуции[1091]. Если монголы расправлялись с китайцами, то солдаты Унгерна уничтожали русскую колонию – воображаемых и реальных социалистов, и евреев с семьями[1092]. Богдо-гэгэн возвел Унгерна в звание «потомственного великого князя Дархан Хошой Цин-вана в степени Хана» и присвоил ему титул «Дающий Развитие Государству Великий Батор-Генерал Джин-джин»[1093].

«Великий Батор-Генерал» начал собственную мобилизацию. Все мужчины от 19 до 25 лет должны были быть постановлены на учет, а те, кому исполнилось 25 лет, явиться на мобилизационные пункты. Барон предупреждал: «Родители и родные дезертиров и вообще ослушавшиеся настоящего приказа будут придаваться смертной казни, а имущество будет конфисковано»[1094]. Новое правительство Богдо-гэгэна вскоре заверило правительство Китая в том, что столкновения с его войсками не означали курса на независимость, а были лишь следствием злоупотреблений китайского гарнизона. 2 марта была направлена соответствующая нота, в которой говорилось: «Монгольское Правительство сознает, что монгольский народ неразрывно связан с судьбами Срединной монархии и что автономная Монголия только под суверенитетом Китая может процветать и улучшать свое состояние»[1095]. Армии Унгерна не удалось поставить под контроль всю территорию Внешней Монголии. На севере страны, куда отступили остатки разбитых под Ургой китайских войск, революционерам удалось организовать недовольных.

В феврале 1921 года отряды Сухэ-Батора успешно провели первые бои с китайскими отрядами. Началось формирование Монгольской народно-революционой армии[1096]. 13 марта в Троицкосавске было организовано Временное правительство Монголии[1097]. 16 марта оно обратилось с просьбой о помощи к Совету Народных комиссаров РСФСР[1098]. 18 марта 1921 г. после ряда боев МНРА взяла город Маймачен – монгольскую Кяхту[1099][1100]. 21 марта 1921 года монгольские революционеры заявили о создании собственного правительства уже на территории своей страны. Целью его было освобождение Родины и развитие монгольского народа[1101].

Советское командование уже с начала ноября 1920 года планировало провести операцию в Монголии с целью разгрома Унгерна[1102]. 14 апреля в Пекине было организовано совещание оставшихся руководителей белого движения региона, на котором было принято решение готовиться к наступлению против ДВР. Одновременно при участии японцев шла подготовка к перевороту в Приморье[1103]. Этот план активно поддерживал Семенов, который находился в Порт-Артуре[1104]. Со своей стороны Унгерн активизировал пропаганду объединения всех монголов и кочевников для борьбы с большевиками за восстановление Маньчжурской династии и создание новой великой империи по заветам Чингиз-хана[1105]. Лидеры белого движения надеялись на реванш за поражение в Гражданской войне, и казалось, что история вот-вот даст им такой шанс. После победы над белыми армиями советские республики столкнулись с огромной проблемой.

На них рассчитывал не только Унгерн. В январе 1921 года Савинков обратился к правительствам Польши, Франции и Англии с письмом от имени Русского Эвакуационного Комитета (РЭК), в котором говорилось, что «…1) всякая попытка свержения большевиков при помощи иностранных вооруженных сил не будет иметь успеха, 2) единственно массовое восстание, под руководством людей на местах, – людей, знающих психологию крестьянина, может положить конец большевистской власти. Для подготовки и выполнения такого массового восстания: 1) необходимо выработать политическую программу, базирующуюся на знании интересов и психологии русского крестьянина, 2) установить заранее связь между отдельными партизанскими группами, «зелеными», и тайными крестьянскими сообществами, 3) иметь живую силу – кадр регулярных армий, для объединения указанных выше организаций и координирования их действий в поле»[1106].

В письме излагались конкретные действия, уже предпринятые савинковской организацией для связи с крестьянским антисоветским движением, разработки политической программы, в основу которой была положена частная собственность на землю и т. п. Комитет отчитывался о том, что его эмиссарами уже налажена масштабная подрывная война на территории Советской России и для дальнейших действий он нуждается в масштабной финансовой поддержке[1107]. Письмо заканчивалось призывом: «При могущественной и благожелательной поддержке Польской республики комитет надеется довести свои начинания до конца и, подготовив массовое крестьянское восстание, выступить весной с регулярной армией в поле, опирающейся на крестьянские организации. Опасение комитета заключается в том, что Польша, ввиду переживаемого ей экономического и финансового кризиса и не взирая на дальновидную политику своих руководящих кругов, не будет в состоянии оказать надлежащую денежную, моральную и всякую иную поддержку комитету»[1108]. Савинков просил 125 млн польских марок или 10 млн франков для содержания 15 тыс. чел. Помощь была оказана[1109].

И Унгерн, и Савинков имели все основания ожидать, что их планы будут приняты серьезно. Крестьянская масса Советской России относительно спокойно мирилась с курсом на установление прямого продуктообмена между городом и деревней, получившего позже название «военного коммунизма», но только во время Гражданской войны. Теперь, когда опасность реставрации старых порядков, в том числе и земельных, исчезла, крестьянство довольно дружно начало сопротивляться этому курсу. Символом его для деревни стала продразверстка. Для большевиков же продуктообмен был важнейшим средством строения нового общества. Они не собирались отказываться от продовольственной разверстки. Её объем постоянно рос. В отчетном 1918/1919 году было собрано 111 млн пудов, 41 % разверстки, в 1919/1920 – 212 507 408 пудов, 54 % разверстки[1110]. Несколько улучшилось положение с продовольственными перевозками, в 1919 году в среднем они выполнялись на 26,4 %. В январе 1920 года они составили 58 %, в мае опустились до 50 %, а в сентябре дошли до 93 %[1111].

Член коллегии Народного комиссариата продовольствия рисовал блестящие перспективы: «Теперь ясно должно быть для всякого, чем обуславливаются успехи, достигнутые Советской властью в деле продовольственных заготовок: трудящиеся сами идут в деревню за хлебом, осуществляют в деревне классовую политику, проводя различие между ее имущей и неимущей частью, и устанавливают необходимую связь между деревней и городом, между крестьянином и рабочим. Идя дальше в том же направлении, развивая и укрепляя созданный ими самими и находящийся уже в их руках продовольственный аппарат, трудящиеся идут к несомненной победе над голодом в широком смысле этого слова и к разрешению тех грандиозных задач в области организации снабжения, которые ставит перед ними жизнь»[1112]. Вскоре жизнь поставила перед этим аппаратом новую проблему, и он с ней не справился. В 1920–1921 гг. страну потряс целый ряд восстаний – на Дону, Астраханщине, в Калмыкии, на Северном Кавказе.

В августе 1920 года началось восстание в Тамбовской и частично Воронежской губерниях под руководством бывшего начальника уездной милиции А.С. Антонова[1113]. Его причиной было массовое недовольство самых разных слоев населения губернии и прежде всего широких крестьянских масс продовольственной политикой Советской власти. В результате деревня, если не участвовала в восстании напрямую, то пассивно поддерживала его[1114]. Волнения в Тамбовщине начались уже в конце 1917 года, но в 1920 они приобрели масштабный характер. В губернии почти не было войск, все было направлено на польский фронт. Количество повстанцев достигло 50 тыс. чел[1115]. Они были разбиты по территориальному принципу на полки, в каждом из которых числилось от 400 до 1000 чел[1116].

14 июля 1920 года в городе Бузулук Саратовской губернии началось восстание 2-й Туркестанской дивизии, вызванное недовольством по поводу смены начдива А.В. Сапожкова[1117]. Тот был левым эсером, смотревшим сквозь пальцы на нарушение дисциплины своими подчиненными[1118]. Восстание было подавлено 15 сентября, Сапожков был убит[1119]. Его отряд, достигавший свыше 2 тыс. чел., был разбит, но не уничтожен, часть восставших рассыпалась по губернии[1120]. В октябре 1920 г. в Саратовской губернии вновь появились крупные банды. 15 марта 1921 года восстание началось сразу в нескольких уездах на правом берегу Волги. Идеологически движение развивалось под сильнейшим влиянием идей Кронштадтского мятежа. Количество его участников на пике восстания в 14 уездах достигало 20 тыс. чел. К маю 1921 года властям удалось подавить это выступление[1121].

20 июля 1920 г. в связи с тяжелым продовольственным положением Республики Советов Совнарком принял решение провести продовольственную разверстку в Сибири. Для продотрядов мобилизовывалось 6 тыс. рабочих, местные власти должны были усилить их еще 20 тыс. чел. Сдача разверстки – 110 млн пудов – должна была закончиться к 1 января 1921 г[1122]. Экономика Западной Сибири находилась в тяжелейшем состоянии. Промышленность производила только 1/4 продукции от уровня 1912 года, железная дорога действовала с трудом. В ходе военных действий было взорвано 167 железнодорожных мостов, 66 водокачек, грузооборот равнялся 10 % довоенного. Сбор зерна в Тюменской и Омской губерниях равнялся 1/3 от уровня 1916–1917 гг., общее поголовье скота сократилось на 30 %[1123].

Власти не могли компенсировать крестьянину изымаемое продовольствие, фактически это было силовое изъятие. Губпродкомиссар Г.С. Инденбаум настаивал на проведении его самыми беспощадными мерами, не останавливаясь перед реквизициями имущества и арестами (позже он попал в плен к повстанцам и был ими расстрелян)[1124]. Не удивительно, что разверстка была принята крестьянами с большим недовольством. Предгубчека П.С. Студитов после окончания волнений отмечал в докладной записке: «В массе своей крестьянство глухо волновалось против коммунистов и грубых поступков продработников»[1125]. В конечном итоге эти волнения переросли во враждебное отношение к Советам и коммунистам. Накануне начала восстания проходила частичная демобилизация, увольняемым красноармейцам приходилось сдавать обмундирование и обувь, взамен им выдавались обноски. Домой они должны были возвращаться сами. Разумеется, в армии также накапливалось недовольство[1126]. К 1 января 1921 г. было собрано только 44 млн пудов зерна, что составляло 40,2 % плана разверстки. Выполнить план не удалось. 31 января 1921 года началось восстание в Ишимском уезде[1127]. Причиной его, по мнению местных чекистов, была продразверстка и злоупотребления при её проведении. Локализовать восстание не удалось. Войск было мало, имевшиеся части бросались от одной восставшей деревни к другой и не могли надежно контролировать территорию[1128].

Вскоре восстание охватило значительную часть Западной Сибири. 7 февраля восставшие прервали движение по железной дороге и телеграфную связь Центральной России с Сибирью. Связь осуществлялась окольными путями через Верный и Ташкент. Это не могло не сказаться на положении ДВР. Восставшие взяли значительную часть Петропавловска и Тобольск, осадили ряд городов. Была создана Тобольская Народная армия под командованием В.А. Родина. Он был эсером и сельским учителем, бывшим поручиком[1129]. У восставших было несколько руководителей, и они не смогли организовать сопротивление. На подавление восстания были брошены значительные силы – стрелковая дивизия, кавалерийская бригада, курсанты, 4 бронепоезда[1130]: они и расчистили зону железной дороги; 26 февраля большая её часть была отбита у повстанцев; 3 марта полностью восстановлена связь с Центральной Россией[1131]. Вплоть до апреля 1921 г. шла ликвидация крупных крестьянских отрядов, которые рассыпались на мелкие и переходили к политическому бандитизму. Север Тюменской губернии был освобожден от власти восставших к началу июня 1921 года[1132]. Победа над крестьянской армией в открытом сражении не означала ликвидации банд – они продолжали действовать. «Общее политическое состояние губернии плохое», – гласил доклад губчека от 17 сентября 1921 г[1133]. Вплоть до конца лета 1921 года не удавалось справиться с анархистами Махно на Восточной Украине. В Тюменской губернии обстановка стала улучшаться только к концу 1921 г., когда резко ослабла активность банд[1134].

Самым символическим и самым опасным из всех стало восстание в Кронштадте. Положение на Балтийском флоте и в гарнизоне крепости было весьма тяжелым уже в конце 1920 года. В их составе числилось до 50 тыс. чел. Значительная часть революционного элемента была вымыта наборами для фронта в ходе Гражданской войны. Пришедшие по мобилизации молодые матросы принесли с собой настроение деревни. Большая часть кораблей стояла в гавани. Выходов в море почти не было. Концентрация людей на небольшом пространстве, не занятых службой, недовольных снабжением и слабо связанных дисциплиной создавала опасную смесь. Кроме того, после окончания войны масса матросов и солдат ожидала демобилизации. К декабрю около 40 % членов партийной организации флота и Кронштадта вышли из партии. Новый командующий флотом – Ф.Ф. Раскольников – с управлением явно не справлялся. Его попытки подтянуть дисциплину провалились[1135]. В конечном итоге даже партийная организация Балтфлота высказала недовольство методами командующего. 23 января 1921 г. Раскольников не нашел ничего лучшего, чем попросить Троцкого о своей отставке[1136]. В тяжелом состоянии находилась «колыбель революции» – Петроград. В 1917 г. его население составило 2,42 млн чел., в 1920 оно сократилось до 722 229 чел., число рабочих в городе сократилось на 38,9 %, достигнув 91 229 чел. в августе 1920 г. Основным топливом стали дрова, они занимали 78,9 % потребления топлива в городе. В результате часть заводов стояла, или работала с перерывами. 23 февраля 1921 г. в Петрограде начались забастовки[1137].

25 февраля в городе было введено военное положение. Вводился комендантский час, после 23:00 запрещалось перемещение по улицам без специальных разрешений военных властей. Вводился запрет на «всякие митинги, сборища и собрания как на открытом воздухе, так и в закрытых помещениях, без надлежащего на то разрешения Военного совета»[1138]. Тем не менее на ряде заводов прошли забастовки, рабочие и работницы вышли на улицы. Демонстрации удалось разогнать с помощью морских курсантов, без применения огнестрельного оружия[1139]. В Кронштадте было неспокойно, среди матросов, солдат и рабочих распространялись слухи о расстрелах в Петрограде. В результате уже 28 февраля заволновались экипажи кораблей флота. 1 марта начались собрания моряков на линейных кораблях «Петропавловск» и «Севастополь»[1140]. Попытка перехватить инициативу не удалась. Приехавшего выступать Председателя ВЦИК РСФСР М.И. Калинина никто не захотел слушать[1141]. Как отмечал один из командиров, «…ему почти не дали говорить»[1142]. Очевидно, на Калинина это произвело впечатление. Через несколько дней он заявил: «Самым ярким проявлением бандитизма является, несомненно, кронштадтское восстание»[1143].

К вечеру 2 марта город, порт и корабли флота были в руках восставших[1144]. Они представляли из себя плохо организованную толпу из нескольких тысяч матросов, артиллеристов и портовых рабочих[1145]. Они избрали Временный революционный комитет во главе с писарем с линкора «Севастополь» анархистом С.М. Петриченко, не проявившим особых организаторских способностей[1146]. Лозунгом восставших было установление настоящей Советской власти, свободной от диктата коммунистов. Они начали готовить свободные выборы. Первое обращение Временного Ревкома заканчивалось призывом: «Итак, товарищи, к порядку, к спокойствию и выдержке, к новому честному социалистическому строительству на благо всех трудящихся»[1147].

Организация обороны крепости строилась недостаточно эффективно. Офицеров было мало, формально командовавший войсками бывший ген.-м. артиллерии А.Н. Козловский фактически был случайно оказавшимся в городе человеком, имя которого было широко использовано потом в пропаганде против восставших, подчинившихся «царскому генералу»[1148]. Восставшие даже не смогли провести стоявший почти без команды ледокол «Ермак» вокруг крепости, что сделало бы ее практически неприступной[1149]. 5 марта была сформирована 7-я армия под командованием Тухачевского. У него возникла возможность восстановить свою репутацию после Варшавы. Реввоенсовет сделал восставшим последнее предложение сдаться, ответа не было[1150]. Первый штурм 8 марта был отражен, пехоте удалось подойти только к проволочным заграждениям, выставленным на льду, после чего она вынуждена была отступать с большими потерями[1151]. Впрочем, это был временный успех. У восставших было мало боеприпасов, прежде всего снарядов, и практически не было пехоты для занятия укреплений[1152]. Кронштадтский кризис совпал с началом работы X съезда РКП (б). Выступая на нем 8 марта, Ленин оценил происходящее следующим образом: «Тут проявилась стихия мелкобуржуазная, анархическая, с лозунгами свободной торговли и всегда направленная против диктатуры пролетариата. И это настроение сказалось на пролетариате очень широко. Оно сказалось на предприятиях Москвы, оно сказалось на предприятиях в целом ряде пунктов провинции. Эта мелкобуржуазная контрреволюция, несомненно, более опасна, чем Деникин, Юденич и Колчак вместе взятые, потому что мы имеем дело со страной, где пролетариат составляет меньшинство, мы имеем дело со страной, в которой разорение обнаружилось на крестьянской собственности, а кроме того, мы имеем еще такую вещь, как демобилизация армии, давшая повстанческий элемент в невероятном количестве»[1153].

Часть депутатов съезда была направлена под мятежную крепость для укрепления политической работы в войсках. В некоторых частях наметился кризис. В двух стрелковых полках 79-й бригады 27-й дивизии – одной из лучших – под влиянием потерь первого штурма начались волнения. В результате было публично расстреляно 60 человек, вслед за чем перед строем выступили делегаты X съезда – К.Е. Ворошилов и Е.И. Вегер. Настроение красноармейцев изменилось[1154]. В ночь с 16 на 17 марта войска пошли во второе наступление, начались тяжелые бои. Ряд фортов и кораблей оказал ожесточенное сопротивление[1155]. Тяжелая артиллерия пробивала гигантские полыньи во льду, проход по которому под огнем становился смертельно опасным. В городе наступавших также встретили огнем. Тем не менее к 05:00 18 марта Кронштадт был взят. Было захвачено 2 444 пленных, штурмующие потеряли около 500 чел. убитыми и свыше 3 тыс. ранеными и обмороженными[1156]. Остатки повстанцев ушли по льду в Финляндию[1157]. Таких сразу же насчитали до 10 тыс. чел[1158]. Тухачевский был доволен собой. Днем 18 марта он уже просился назад на Западный фронт. «В общем, полагаю, что наша гастроль здесь закончилась, – докладывал он Главкому Каменеву. – Разрешите возвратиться восвояси». Тот просил его задержаться[1159]. Скоро Тухачевского ждало новое назначение.

17 апреля 1921 г. он был направлен командовать войсками в Тамбовской губернии. Перед ним была поставлена задача – в месячный срок подавить восстание. Была проведена партийная мобилизация: в губернию перебросили значительные силы – 1 тыс. коммунистов, а на лето там должна была разместиться бригада курсантов[1160]. К приезду нового главкома власти уже вовсю практиковали взятие заложников, коллективную ответственность деревень. Тухачевский значительно ужесточил карательную политику. Он предлагал амнистию добровольно сдавшимся, вводил аресты семей не сдавшихся и дальнейшую их высылку в отдаленные губернии, реквизицию имущества и передачу его сторонникам Советской власти и т. п[1161]. Ядро армии Антонова составляли 2–2,5 тыс. всадников, хорошо организованных, дисциплинированных, на сменных лошадях, которых охотно поставляло симпатизировавшее повстанцам крестьянство. За этим ядром охотились лучшие части Тухачевского – бригады Уборевича и Котовского при поддержке бронемашин[1162]. Повстанческую армию удалось с огромным трудом разбить только в июле 1921 года. К августу 1921 г. крупных банд уже не осталось, началась массовая явка с повинной[1163]. Самого Антонова чекистам удалось ликвидировать только через год, 24 июля 1922 г[1164].

«Кронштадтское восстание, – гласил орган НКИД, – внушило политическим кругам русской эмиграции мысль о том, что Советская власть доживает последние дни в России»[1165]. Кризис в Советской России вдохновил белогвардейцев на действия, они рассчитывали получить поддержку со стороны недовольных Советской властью соотечественников[1166]. Японцы, пытаясь закрепить свой контроль над Приморьем, 26 мая 1921 г. организовали с опорой на остатки колчаковцев государственный переворот в Приморье. Сторонники ДВР были разбиты. Во Владивостоке к власти пришло правительство С.Д. Меркулова[1167]. Дальневосточная республика готовилась к неизбежному столкновению. 27 мая был отдан приказ о приведении НРА «в боевое состояние» в связи с возможным выступлением белогвардейцев[1168]. 28 мая Политбюро ЦК было принято решение о направлении на Дальний Восток В.К. Блюхера, который должен был возглавить армию ДВР. Кроме того, ей оказывалась помощь командными, и политическими кадрами, а также необходимым количеством бронепоездов[1169]. В конце 1920 года в НРА числилось 35 330 штыков и сабель, 458 пулеметов, 82 орудия, 9 бронепоездов, 8 танков, 7 самолетов и 3 парохода[1170].

28 мая войска Унгерна перешли границу ДВР, в районе Троицкосавска начались тяжелые бои. Советское командование оценило их как попытку отвлечь внимание от Приморья и сочло время удобным для направления собственных войск в Монголию[1171]. Основу сил Унгерна по-прежнему составляла Азиатская конная дивизия, но вместе с ополчениями монгольских князей и мобилизованными его силы составляли около 10 тыс. чел. при 37 пулеметах и 21 орудии. Границу с Монголией прикрывала 5-я армия – это были три стрелковые бригады, и всю территорию защитить ими было невозможно[1172]. На укрепление 5-й армии были выделены 35-я стрелковая и 5-я кавалерийская дивизии Красной армии[1173]. 1-13 июня в боях под Троицкосавском Унгерн был разбит и отступил на территорию Монголии. Для преследования и поддержки монгольских революционеров был сформирован Экспедиционный корпус 5-й армии в Монголии. В его состав вошли две стрелковые бригады, одна кавалерийская дивизия и одна кавалерийская бригада – 7 660 штыков и 2526 сабель, 20 орудий, 215 пулеметов, 2 бронемашины и 4 самолета[1174].

20 июня командарм-5 М.С. Матиясевич отдал приказ о наступлении на Ургу[1175]. Красноармейцев предупредили особым приказом – они входят в Монголию не как враги, а как освободители. Это требовало особого поведения: «Мы должны с уважением относиться ко всем обычаям и нравам монгольского народа, должны бережно относиться к их религиозным убеждениям, к их храмам, реликвиям, к их национальным чувствам»[1176]. Командование армии обратилось и к монгольскому народу: «Наши красные войска будут действовать в полном согласии с Народным революционным правительством Монголии и Народной революционной монгольской Красной армией. Между нашими войсками и монгольским народом не должно быть никакой вражды»[1177]. В обращении Политуправления РВС войск Сибири к красноармейцам и командирам Экспедиционного корпуса подчеркивалось: «Наша задача только помочь монгольскому народу сбросить со своей шеи ярмо баронского произвола. Когда мы убедимся, что со стороны Монголии нашим границам уже не угрожает опасность со стороны белогвардейских банд, наши войска покинут Монголию»[1178]. 7 июля 1921 года части Монгольской народной и Красной армии вошли в Ургу[1179]. Им удалось разбить гарнизон Унгерна, но основная часть его армии ещё оставалась серьезной по местным условиям силой. 11 июля была провозглашена Монгольская Народная республика[1180].

Осенью 1921 года в Пекин была направлена советская торговая делегация с целью обсуждения условий передачи Китаю Китайско-Восточной железной дороги. Её деятельность была малоуспешной[1181]. Пекин предпочитал ограничиваться переговорами (они начались в ноябре[1182]), но не торопился принимать решение[1183]. Причина была проста: Китай рассчитывал на возвращение Циндао – территории на полуострове Шаньдун, отданной в аренду Германии по договору от 3 марта 1898 года и захваченной Японией в 1914 году. Интересно, что в августе 1914 года, перед вступлением в Мировую войну, Токио потребовал от Берлина передать японцам Циндао «с видом дальнейшего восстановления его Китаю»[1184]. По окончанию Первой Мировой войны японцы вовсе не торопились сделать это. По условиям Версальского мира Германия передала свои права на Циндао и свою собственность там Японии (Часть III. Отдел VIII, Шаньдун. Ст. 156–158)[1185]. Кроме того, Германия передала часть своих прав и собственности в Китае Великобритании и США, отказывалась от своих прав на контрибуцию за «боксерское» восстание, обязалась вернуть захваченное во время грабежа Пекина имущество (Часть IV. Отдел II, Китай. Ст. 128–134)[1186].

Китай вовсе не был удовлетворен условиями Версальского мира и его делегация отказалась подписать договор. Пекин требовал возврата Шаньдуна. После окончания войны в Вашингтоне начало меняться отношение к политике Токио[1187]. Надежды Пекинского правительства на помощь США в данном вопросе были прозрачны. Американских политиков не устраивала японская концепция Азии для азиатов (т. е. для японцев), противоречия между США, Японией и Великобританией нарастали. 10 июля 1921 г. государственный секретарь США Чарльз Хьюз заявил о созыве в Вашингтоне международной конференции для обсуждения вопросов, связанных с военно-морскими вооружениями и для урегулирования проблем Тихоокеанского региона[1188]. РСФСР и ДВР не были приглашены принять участие в её работе[1189].

В Москве узнали о планируемой конференции из сообщений прессы. Уже 19 июля 1921 года Г.В. Чичерин направил ноту протеста против неприглашения на конференцию делегаций РСФСР и ДВР правительствам стран – участниц конференции, предупреждая, что решения, принятые в отсутствии представителей России, не будут для нее обязательны[1190]. Между тем претензии Токио на лидерство на Дальнем Востоке и диктат в отношении Советской России оставались неизменными. Они полностью проявились во время проведения конференции в Дайрене (бывший Дальний, совр. Далянь – КНР). Она работала с 26 августа 1921 по 16 апреля 1922 г[1191]. Здесь японская дипломатия попыталась добиться реализации своей программы[1192]. Проект договора включал в себя 17 несекретных и 3 секретные статьи. Открытые статьи включали полный отказ ДВР от права иметь военный флот, разоружение и уничтожение береговых укреплений в Приморье, обещание никогда их не восстанавливать. Владивосток должен был стать чисто коммерческим портом под международным контролем. ДВР обязывалась заключить новую рыболовную конвенцию с Японией, предоставить японским подданным экономические льготы и свободу плавания по всему Амуру. Секретные статьи включали в себя обязательство придерживаться нейтралитета в случае войны Японии с третьим государством, согласие на право Японии эвакуировать свои войска из Приморья по собственному усмотрению и в срок, который Япония определит самостоятельно. Северная часть Сахалина передавалась в аренду Японии на 80 лет в качестве компенсации за «Николаевский инцидент»[1193]. Выполнение этих требований превратило бы Дальневосточную республику в японский протекторат[1194]. Её представители категорически отказались принять предложения Японии. При этом они продолжали вести переговоры, чтобы не допустить обвинения в том, что те были сорваны по вине ДВР. Дипломатия РСФСР и ДВР по-прежнему пыталась выйти из положения, угрожавшего столкновением с Японией[1195].

Одновременно РСФСР налаживала отношения с новым государством, которе возникло в регионе. В Москву в октябре 1921 года для заключения договора приехала специальная монгольская миссия во главе с Сухэ-Батором[1196]. Советско-монгольские отношения с самого начала были непростыми. Монгольская сторона требовала признания и своей независимости, что чрезвычайно усложняло отношения РСФСР с Китаем и Японией, не желавшими признавать независимость этой страны[1197]. 12 июля 1921 года Сухэ-Батор обратился к Москве с призывом оставить советские войска в стране[1198]. Оставалась опасность прихода китайских войск. Глава мукденской группировки Чжан Цзо-лин, который с 1919 года при поддержке Японии установил свою власть над Маньчжурией[1199], сделал заявление о том, что он готов направить в Монголию две своих дивизии, чтобы выгнать оттуда русских и восстановить власть Китая. Правителя Маньчжурии останавливали лишь финансовые сложности – он просил 200 тыс. долларов для снаряжения экспедиции у центрального правительства[1200].

Революционеры еще не полностью контролировали обстановку в Монголии, а Унгерн не был еще разбит. 24 июля он вновь вторгся в пределы ДВР с целью отвлечения сил Красной армии от Урги. Поначалу Унгерну удалось добиться частных успехов, но вскоре он потерпел поражение и бежал в степь. Его войска разлагались[1201]. Тем не менее обстановка в Монголии оставалась неопределенной. Новое правительство страны просило Москву оставить войска Красной армии «до момента окончательной ликвидации угрозы со стороны общего врага, в настоящее время укрепившегося в восточных степях». 10 августа Чичерин известил Сухэ-Батора о том, что войскам отдан приказ «нанести сокрушительный удар общему врагу, царскому генералу Унгерну, который подверг монгольский народ неслыханному порабощению и насилию…» По окончанию этой миссии Москва была намерена вывести войска из Монголии[1202]. 22 августа 1921 года Унгерн попал в плен[1203], через 5 дней на заседании Политбюро было принято решение, предложенное Лениным – т. к. виновность барона была очевидной, предлагалось «устроить публичный суд, провести его с максимальной скоростью и расстрелять»[1204]. Генерал был предан суду трибунала и 15 сентября 1921 г. расстрелян[1205].

Экспедиционный корпус был расформирован и выведен 14 сентября 1921 г., но по просьбе монгольского правительства оставлен один стрелковый полк Красной армии[1206]. Договор о взаимном признании РСФСР и Монголии был подписан 5 ноября 1921 года. Стороны признавали независимость друг друга (Ст. 1–2) и обязывались обменяться представительствами и консульствами (Ст. 4–5). Вопрос о присутствии советских войск в Монголии договором не рассматривался[1207]. Тем не менее они оставались там. Также на территории Монголии все еще находились остатки колчаковской армии – около 1,5 тыс. чел. под командованием ген.-л. А.С. Бакича. В конце ноября 1921 года большая часть этих отрядов сдалась, а Бакич был пленен 20 декабря. 25 мая 1922 года генерал был предан суду, приговорен к расстрелу и 8 июня 1922 года казнен[1208]. Монгольская республика была очищена от белогвардейцев.

МНР рассматривалась в Москве как ближайший союзник. С 1923 года в программу оснащения РККА новой техникой и оружием было включено обеспечение тем же и МНРА. По договорам, заключенным в 1924 и 1925 гг., СССР взял на себя расходы по перевооружению монгольской армии и обучению её кадров[1209]. В Монголию были направлены инструкторы, которым удалось проделать большую работу по усилению боеспособности монгольской армии. Она получила единообразную форму, знаки отличия, однообразное вооружение, были открыты школы для подготовки военных специалистов[1210]. 24 января 1925 года Чичерин известил главу правительства Монголии Балингийна Цэрэндоржи о том, что в связи с «окончательной ликвидацией остатков белогвардейских банд» Правительство СССР не считает более необходимым пребывание своих войск на территории Монголии. Начинался их вывод. 27 февраля в ответной ноте Цэрэндоржи отметил, что «части Красной Армии за время пребывания с 1921 по 1925 г. как в отношении командного, политического, так и красноармейского состава проявили себя с самой лучшей стороны в смысле высшего образца дисциплины, культурности и лояльности по отношению к населению, властям и также в области внешних сношений с соседними странами, в частности с великой Китайской Республикой»[1211].

Одной из главных задач политики на Дальнем Востоке стала консолидация революционного движения в регионе, которое объективно выступало в качестве союзника РСФСР. 21 января – 2 февраля 1922 г. в Петрограде и Москве прошел Первый съезд революционных организаций Дальнего Востока. На нем присутствовали представители разных провинций Китая, включая представителей Гоминьдана[1212]. Она была названа национально-революционной партией Китая, не коммунистической, но солидарной с Коминтерном в борьбе против империализма[1213]. Редактор коммунистической газеты Чен-По в своем выступлении назвал эту партию самой революционной из тех, которые представляют «третье сословие». Он отметил стремление доктора Сунь Ят-сена к «социал-реформизму», но отметил – «его последователи и вообще все члены партии – истинные революционеры. Их, по правдивости, можно считать носителями революционной идеи»[1214]. Совершенно однозначным было выступление представителя Гоминьдана: «Партии Гоминьдан не по дороге с империалистами, и мы охотнее пойдем с Коммунистическим Интернационалом, чем с милитаристами Китая»[1215].

Конференция в Дайрене закончилась провалом. В конце октября 1921 года возобновились боевые действия на Дальнем Востоке – их начало правительство Меркулова, за спиной которого стояла Япония[1216]. Армия этого правительства называлась «белоповстанческой» и насчитывала в своих рядах около 4,5 тыс. штыков и 2,5 тыс. сабель при 100 пулеметах и 14 орудиях[1217]. Меркуловцы начали накапливать силы в нейтральной зоне, которую гарантировали японцы[1218]. Командование НРА, до этого момента сдерживавшее активность партизан, издало распоряжение перейти «от пассивной обороны к активным мерам борьбы партизанами с меркуловцами в Приморье»[1219]. 1 ноября белые перешли в наступление. Оно велось по линии железной дороги в направлении на Хабаровск. Они имели значительное превосходство в силах над Народно-революционной армией ДВР и прочно удерживали инициативу[1220].

Военный кризис в Уссурийском крае совпал с подготовкой и началом работы Вашингтонской конференции. 2 ноября 1921 года Советское правительство повторило свой протест из-за отсутствия своих представителей и вновь отметило, что не будет считать для себя обязательными её решения[1221]. Конференция начала работу 12 ноября 1921 года, проблема ограничения военно-морских вооружений сразу же вызвала значительные противоречия между бывшими союзниками[1222]. Тем временем войска правительства Приморской области подошли к Хабаровску. 19 декабря В.К. Блюхер докладывал: «Переход в наступление Меркуловым начат при несомненном содействии и поддержке японцев, выразившихся в широком снабжении каппелевцев оружием и в создании благоприятных условий как в подготовке, так и в самом наступлении. Такой резкий сдвиг японцев в пользу Меркулова является результатом наших неудач в Дайрене – непримиримостью нашей позиции и отказом удовлетворить их требования экономического характера – и имеет целью принудить нас к уступкам и оправдать в Вашингтоне пребывание своих войск в Приморье, в случае успеха наступления и расширения территории Меркулова – получить от него экономические преимущества, кои он требует в своих 17 пунктах, порывая переговоры с нами»[1223].

Наступление меркуловцев упрощало и то, что Блюхер не успел еще закончить переформирование партизанских отрядов в настоящую армию[1224]. 23 декабря после нескольких дней боев белые взяли Хабаровск, 29 декабря их наступление остановилось. Резервов не было, а в тылу активизировались советские партизаны[1225]. Красные отступать также не могли – у них в тылу тоже было не спокойно. Командование не было уверено в том, что в случае дальнейших успехов белых не восстанут станицы амурских казаков[1226]. Под влиянием внешних сил центральное правительство Китая хотело передать вопрос о КВЖД на решение Вашингтонской конференции[1227]. 8 декабря 1921 года Советское правительство отправило ноту протеста против попыток решения вопроса о железной дороге без участия представителей РСФСР. Совнарком считал, что этот вопрос находится в ведении исключительно двусторонних советско-китайских отношений, и не признавал права решать его за конференцией, участвовать в которой представители Москвы не были приглашены[1228].

Тем не менее невозможно было не учитывать тот факт, что обстановка в мире и, уж во всяком случае, расклад сил на Тихом океане во многом зависели в новых условиях от взглядов и интересов США. Первая Мировая война полностью изменила расклад сил в мире. Общий долг 64 государств мира в 1913 году равнялся 10 700 250 фунтов, в 1921 году он вырос до 95 413 000 фунтов (только процентные выплаты по долгам в 1921 году равнялись 44 % суммы общего долга 1913 года). Основным кредитором мира стали США[1229]. Объем консолидированного долга этой стране достиг гигантской суммы 10 141 000 000 долларов или около 60 млрд золотых франков. Основными должниками Вашингтона стали бывшие до войны кредиторами мира Великобритания (4,166 млрд долл.) и Франция (3,35 млрд долл.). Обескровленные участием в Мировой войне страны не могли позволить себе предвоенную гонку вооружений[1230].

Зато это могли сделать США. В 1921 году у Америки было 17 линкоров общим водоизмещением 467 250 тонн, у Великобритании – 26 линкоров (632 700 тонн) и у Японии – 7 линкоров (209 140 тонн). К 1924 эти показатели должны были составить у американцев – 27 (856 850 тонн), у японцев – 9 (273 140 тонн), у англичан изменений не предполагалось[1231]. В этих условиях Лондон был вынужден отказаться от политики «двойного стандарта» – то есть политики, при которой Англия должна была иметь флот, равный двум мощнейшим флотам мира. Морские державы вынуждены были согласиться на 10-летний мораторий в строительстве линейного флота[1232]. Экономические соображения заставили Лондон, Токио, Париж и Рим пойти на уступки. Сами США легко остановили строительство и вывели из строя 30 судов общим тоннажем в 845 700 тонн. Великобритания вынуждена была сделать то же в отношении 19 судов тоннажем в 583 375 тонн, Япония – 17 судов в 448 928 тонн[1233]. Несмотря на значительные уступки, превосходство американского флота над японским было полным и очевидным[1234]. В общем, при том что валовый национальный продукт Японии равнялся в 1925 году только 8 % американского, то даже при росте военных расходов с 1910 по 1921 гг. на 350 % (на флот шло 80 % военных расходов) другого результата быть не могло[1235]. Япония должна была идти на уступки.

Делегация ДВР прибыла в Вашингтон, так как планировалось обсуждение проблемы Сибири, но к полноценному участию в работе конференции так и не была допущена[1236]. Тем не менее 23 января 1922 года она добилась постановки вопроса о Сибири. Японский представитель барон Сидехара Кюдзюро немедленно заявил о том, что вмешательство Токио в Гражданскую войну в России сыграло самое положительную роль в регионе[1237]. Делегация ДВР представила документы, свидетельствующие о японских зверствах. Кроме того, был предан гласности текст японо-французского соглашения о предоставлении Токио свободы рук на русском Дальнем Востоке[1238]. 24 января Хьюз заявил, что США отказываются признавать права Японии в России, полученные в результате интервенции. 28 января делегация ДВР потребовала немедленного ухода японских войск с территории республики[1239].

Тем временем армия ДВР перешла в контрнаступление. Белое командование стало активно укреплять подступы к Хабаровску. Ключевой позицией стала Волочаевская сопка. Фронт длиной около 18 км был укреплен несколькими рядами колючей проволоки, пулеметными точками, окопами. Склоны были политы водой, а 40-градусные морозы превратили ее в лед[1240]. 10–12 февраля 1922 года в боях под Волочаевской сопкой была сорвана последняя попытка белых остановить наступление НРА[1241]. 12 февраля Блюхер докладывал в Реввоенсовет Сибири: «Действующие части, несмотря на неимоверные условия боевой жизни Восточного фронта, в глубоком сознании своего революционного долга, перейдя в наступление и выдержав целый ряд крайне упорных боев, проведя 6 суток под открытым небом, взяли Нижне-Спасское и Волочаевку»[1242]. 14 февраля был взят Хабаровск[1243]. 5 марта был отдан приказ о переходе войсками ДВР нейтральной зоны и об организации наступления на Владивосток[1244].

Даже ослабевшая после Гражданской войны Россия могла позволить себе твердую позицию в Вашингтоне. Не менее твердой была и позиция представителей Пекинского правительства. 4 февраля конференция приняла резолюцию относительно особого отбора служащих и охраны на Китайско-Восточной железной дороге[1245]. В тот же день Китай отказался поддержать резолюцию о переложении ответственности за положение дел на КВЖД на него (она оставляла лазейку для вмешательства держав)[1246]. Конференция приняла решение об основных принципах политики по отношению к Китаю. Признавались его суверенитет, независимость, административная и территориальная целостность, право на прочное правительство, провозглашался принцип равных возможностей держав и отказ от использования «специальных прав и преимуществ» (Ст. 1), принцип «открытых дверей» (Ст. 3), участники конференции обязались воздерживаться от «создания сфер влияния» (Ст. 4) и т. д[1247]. Это была американская программа.

Кроме того, в ходе конференции был подписан договор о возвращении Циндао под власть Китая[1248]. Правда, Китай должен был выплатить Японии стоимость железной дороги (53 406 141 золотая марка) и компенсировать те траты, которые Токио понес, приводя ее в порядок после захвата Циндао[1249]. Это была дипломатическая победа, тем более значительная, так как власть Китайской республики и в начале 1920-х годов была призрачной, её правительство самостоятельно не смогло создать ни армии, ни системы управления[1250]. Большая часть Китая находилась под властью четырех генеральских группировок, каждая из которых к тому же находилась под контролем Англии, Франции или США[1251]. У местных правителей были собственные армии, они формировали союзы и вели войны друг с другом[1252]. Опасности для кого-либо еще они не представляли. Но войны этих армий становились все более жестокими и интенсивными, никакой власти над собой милитаристы не признавали[1253].

19 июля 1922 года японский генеральный консул в Харбине официально известил представителя ДВР о том, что в Токио было принято решение об эвакуации войск не позднее 1 ноября 1922 года. Японская сторона предложила начать переговоры по этому вопросу[1254]. В действительности в Токио продолжали колебаться, и поэтому ни одно из решений не было окончательным. 4 августа 1922 г. правительство Японии под влиянием известий о победах Красной армии в Европе и неблагоприятной международной обстановки ввиду позиции, занятой США, приняло решение: «Настоящее положение вынуждает нас отказаться от оккупационных планов в Сибири на некоторое время, оставаясь укрепленными на тех территориях, где имеются наши войска»[1255].

В Приморье тем временем шла смена политических декораций. 23 июля во Владивостоке был созван Приамурский Земский собор, который 10 августа избрал нового главу правительства Приморской области. Его возглавил ген-л. М.К. Дидерихс. Он немедленно известил вдову Александра III императрицу Марию Федоровну и Великого Князя Николая Николаевича – мл. о том, что признает власть Романовых[1256]. Генерал назвал себя Правителем и Земским воеводой, а армию – Земской ратью. Создать единение в борьбе с противником ему так и не удалось[1257]. Земская рать провела единственное удачное наступление 6 сентября 1922 г. Её отряд силой до 1 тыс. штыков и 250 сабель потеснил уступавший ему по численности отряд ополченцев ДВР. Успех был недолгим. Началось контрнаступление и «рать» оказалась не в состоянии противостоять Народно-революционной армии и все более усиливавшемуся партизанскому движению. 11 сентября был взят Уссурийск, 16 октября – Никольск-Уссурийский[1258].

Дитерихс мог рассчитывать лишь на помощь японцев, каковую они оказывали ему фактически до конца «белого Владивостока». 19 октября передовые части НРА столкнулись с японскими частями на подступах к городу, в котором шел грабеж и уничтожение государственного имущества. Они вынуждены были остановиться[1259]. Впрочем, эта остановка уже ничего не могла изменить. 25 октября 1922 года войска ДВР вошли во Владивосток. Надобность в буфере отпала[1260]. 14 ноября Народное собрание Дальневосточной республики приняло решение о самороспуске и присоединении к РСФСР[1261]. 6 ноября 1922 года красные партизаны заняли Петропавловск-Камчатский, в течение 1923 года полуостров был очищен от последних белогвардейских отрядов[1262]. Под оккупацией оставался лишь Северный Сахалин: японцы поначалу отказывались уходить оттуда, а в 1923 году даже предложили Москве продать эту территорию – последовал отказ[1263].

15 сентября 1922 года представитель Советского правительства А.А. Иоффе обратился к доктору Сунь Ят-сену с письмом, предлагая ему сотрудничество. «Мое правительство, – писал советский дипломат, – вообще является решительным противником разделения Китая на сферы влияния и для себя на такие сферы никогда не претендует (так в источнике – А.О.). Ввиду определенных условий Россия имеет специфические интересы в Китайско-Восточной железной дороге и так называемой полосе её отчуждения, и я не сомневаюсь, что эти интересы будут поняты и удовлетворены Китаем на предстоящих русско-китайских переговорах»[1264]. Одним из законных желаний Москвы было недопущение превращения Северой Маньчжурии в плацдарм для разбитых белогвардейцев. Иоффе сообщал, что советское правительство не собирается идти на уступки японцам или на переговоры с Чжан Цзо-лином, но будет вести их только с единым правительством Китая[1265].

Глава 6

1921 год. Голод как международная проблема

Политика Советской России строилась на здравом понимании того факта, что при ослабленных Германии и России и уничтоженной Австро-Венгрии резко возрастали мощь и влияние Франции. Господство одной державы на континенте противоречило традиционной политике Великобритании – и значит, новые противоречия в большой политике были неизбежны. Франция, возвеличенная результатом войны, была ослаблена той же войной, и потому была против восстановления и России, и Германии. Это, естественно, делало Берлин и Москву союзниками против системы, выстроенной в Версале Парижем[1266]. У Германии и России были основания и для взаимных претензий друг к другу. Германские подданные потеряли после Октябрьской революции значительную собственность. С другой стороны, союзники декларировали в Версале отмену мира, заключенного в Брест-Литовске 3 марта 1918 года, и «формально» оговорили «права России на получение с Германии всяких реституций и репараций, основанных на принципах настоящего договора». (Часть III. Отдел XIV, Россия и русские государства. Ст. 116). Германия, со своей стороны, обязалась признать все договоры государств Антанты с государствами, которые возникнут в пределах бывшей Российской империи (Часть III. Отдел XIV, Россия и русские государства. Ст. 115)[1267].

В целом небольшой реверанс в сторону России, сделанный победителями в Первой Мировой войне, практически ничего не менял. Оценка, которую дал глава Советского правительства Версалю, была однозначной и явно разделялась немцами: «Это неслыханный, грабительский мир, который десятки миллионов людей, и в том числе самых цивилизованных, ставит в положение рабов. Это не мир, а условия, продиктованные разбойниками с ножом в руках беззащитной жертве»[1268]. Единству интересов противоречил лишь вопрос о собственности западных стран и их подданных и граждан, изъятой в ходе национализации Советским правительством. Но Европа нуждалась в Советской России. С 1916 по 1920 годы Италия, Франция, Англия и Германия собирали на 25 млн тонн хлеба меньше, чем до войны. Потеря еще 8 млн тонн ежегодного ввоза русского хлеба становилась существенным ударом по ослабленным войной экономикам[1269].

В особо тяжелом положении оказалась Германия. В 1913 году она ввозила в Россию 1/8 всего своего экспорта и вывозила оттуда 1/10 всего своего импорта. При этом до 1913 года эти показатели были еще более значительными. Потребности в хлебе почти полностью обеспечивались ввозом из России. 25,5 % всей германской довоенной продукции шли на экспорт. В 1919 году германская промышленность достигла лишь 37 % довоенных показателей, в 1920 году – 54 %. Возвращение мощной промышленной Германии на мировой рынок не приветствовалось победителями. В США, Великобритании и Франции был принят ряд законов, повышавших ввозные пошлины на германские товары. В Москве не собирались следовать этому опыту[1270].

Своих возможностей в России не хотели упускать и англичане. Советская делегация находилась в Лондоне с весны 1920 года. Переговоры шли сложно, в очень непростой атмосфере[1271]. «Начало переговоров с Англией, – вспоминал глава делегации Л.Б. Красин, – совпало с моментом, когда Антанта, если не вся, то по крайней мере Англия, пришла к тому выводу, что одной военной интервенцией Советскую власть сломить невозможно»[1272]. Некоторые руководители британской внешней политики не скрывали своего негативного отношения к Советской России. При начале переговоров с советской делегацией в мае 1920 г. на Даунинг-стрит 10 лорд Керзон даже отказался обмениваться рукопожатием с Л.Б. Красиным. Ллойд Джорджу пришлось вмешаться, чтобы преодолеть неприятный инцидент[1273].

Британская сторона постоянно увязывала установление торговых отношений с выполнением ее условий в ходе советско-польской войны, во время ликвидации армии Врангеля в Крыму и т. п[1274]. Все это затягивало успешное окончание переговоров. И все же 16 марта 1921 года Красиным и министром торговли Робертом Хорном в Лондоне был подписан торговый договор. Условия соглашения были признанием без признания, агенты, представляющие государства в столицах стран, фактически пользовались почти теми же правами, что и официальные послы. Соглашение включало и отказ от блокады и враждебной пропаганды по отношению друг к другу, «в особенности в Индии и в независимом Государстве Афганистан»[1275]. Красин в телеграмме, отправленной в Москву, назвал этот договор крупным успехом Советской республики[1276].

Следующий прорыв был достигнут в Германии. Здесь также против сотрудничества с Москвой выступали ультраправые, но наиболее классово чуждый большевикам элемент – деловые круги и особенно руководители промышленности – твердо стояли за развитие торговых отношений с Советами[1277]. В результате 6 мая 1921 года было заключено советско-германское временное торговое соглашение. Это было признание de facto, такое же, как и англо-советское, но с одним исключением – Германия признавала Советское правительство единственным законным на территории России[1278]. Германо-советская торговля развивалась, и тенденции ее развития свидетельствовали о больших перспективах: если в 1920 г. вывоз из Германии в РСФСР составил 28,1 млн руб. золотом, то в 1921 г. – 160,2 млн[1279]. Казалось, что внешнеполитическое положение РСФСР начало улучшаться. Торговые отношения означали неизбежность скорого политического признания. Но, как оказалось, все это происходило на фоне весьма неблагоприятных для Советской власти событий.

Масштабы этих событий руководство страны вовремя не сумело понять. 22 июня 1921 г., выступая на Третьем Конгрессе Коминтерна, Ленин заявил: «Продовольственная политика Советской России в 1917–1921 годах, несомненно, была очень груба, несовершенна, порождала много злоупотреблений. Был ряд ошибок при ее осуществлении. Но она была единственно возможной при тех условиях, в общем и целом. И она выполнила свое историческое задание: спасла пролетарскую диктатуру в разоренной и отсталой стране. Бесспорный факт, что она постепенно совершенствовалась. В первый год нашей полной власти (1. VIII. 1918 – 1. VIII. 1919) государство собрало 110 миллионов пудов хлеба; во 2-ой – 220; в 3-ий – более 285. Теперь, имея уже практический опыт, мы ставим себе задачей собрать и рассчитываем собрать 400 миллионов пудов (размер продналога = 240 миллионов пудов)»[1280]. Между тем страна уже находилась на пороге продовольственной катастрофы.

Естественно-природные причины делали неизбежными колебания урожайности, неурожайные годы весьма существенно усложняли положение деревни еще до революции. Первое упоминание о таком неурожае относится к 1024 году. С XI до конца XVIII века было зафиксировано 43 случая неурожая. Часто они охватывали значительные регионы, а в случае повторения неурожаев голод принимал катастрофические размеры, как это было в 1230–1231 и 1601–1602 гг. В первой половине XIX века неурожайными были 1833, 1844–1846, 1848, 1851 и 1855 годы. Во второй половине – с 1867 по 1879 гг. неурожаи охватывали по 3–4 губернии, в 1880 – 10 губерний. Самым тяжелым оказался период 1890–1891 гг., когда засуха поразила 17 губерний[1281]. Уже весной 1890 г. солнце выжгло траву, начался падеж скота. Урожай в 50 губерниях был менее среднего в целом на 26 %, при этом по пшенице падение составило 33 %, ржи – 30 %, овсу – 26 %. По ряду отдельных губерний цифры были более тяжелыми[1282]. В 1901 г. неурожай поразил 18 губерний и 2 области, в 1906 г. – 49 губерний, из них 14 пострадали особо сильно[1283]. С 1863 по 1909 годы неурожай поражали Таврическую губернию 21 раз, Самарскую – 19 раз, Пензенскую – 18 раз, Оренбургскую и Новгородскую – по 17 раз, Вятскую, Саратовскую и Псковскую – по 15 раз, Казанскую и Симбирскую – по 14 раз, Екатеринославскую – 13 раз, Херсонскую – 12 раз, Орловскую и Уфимскую – по 11 раз, Воронежскую, Нижегородскую, Смоленскую, Тамбовскую – по 10 раз и т. п[1284]. Неурожайным был и 1911 год[1285].

Но то, что произошло в 1921 г., не имело прецедентов. Климатические условия были чрезвычайно тяжелыми. Сельское хозяйство, и без того ослабленное изъятием рабочих рук и тяглового скота, потерями, связанными с Первой Мировой и Гражданской войнами, оказалось практически беззащитным перед очередным неблагоприятным годом. Численность лошадей по стране сократилась на 24,9 %, в Поволжье – на 26,1 % (при сокращении числа рабочих лошадей на 28,7 %), по волам убыль составила 62 %. Общее поголовье крупного рогатого скота сократилось на 21 %, в Поволжье – на 41,2 %[1286]. Не удивительно, что оно и стало центром голода. Весна 1921 года выдалась засушливой, к середине июня стало ясно – посевы зерновых культур выгорели. К осени 1921 г. неурожай стал катастрофой. Не уродился картофель, выгорела трава, при отсутствии подножного корма начался падеж скота. Джуг – гололедица в казахских степях – нанесла такой же удар по стадам кочевников в зиму 1920–1921 гг[1287].

Летом 1921 г. стало очевидно, что самостоятельно правительство разоренной страны не может справиться с катастрофой. 13 июля 1921 года к международной общественности с призывом о помощи обратился Максим Горький. Великий писатель был потрясен происходящим. «Положение – трагическое, – писал он 13 июля академику С.Ф. Ольденбургу. – Такого голода Русь еще не испытывала»[1288]. В тот же день он написал М.И. Будберг (Закревской): «В России – голод. Размеры его ужасны. Несчастье [18]91-2 гг. – незначительно в сравнении с этим»[1289]. Телеграмма Горького, по версии милюковской газеты, заканчивалась словами «Я прошу всех честных людей прийти немедленно на помощь населению голодающих губерний и организовать посылку помощи в Россию»[1290]. Она была напечатана многими крупнейшими газетами 23 июля[1291]. В английском варианте телеграмма начиналась словами «Ко всем честным людям!» и заканчивалась несколько иначе: «Я прошу всех честных людей Европы и Америки немедленно оказать помощь русскому народу. Дайте хлеб и лекарства»[1292].

14 июля на телеграмму Горького ответил делегат Генеральной ассамблеи Лиги Наций и знаменитый норвежский исследователь Севера Фритьоф Нансен. Он считал, что только США в тот момент были способны оказать реальную помощь голодающим[1293]. Разумеется, Нансен и публично выступил с призывом о помощи Советской России[1294]. После окончания Первой Мировой войны США действительно были единственной страной, которая могла позволить себе масштабную помощь такого рода, и они уже оказывали её беженцам и жертвам различных войн, потрясавших Восточную Европу и Азию. С 1918 по 1921 гг. на это было потрачено около 50 млн долларов, в основном – в Польше (всего в 21 стране)[1295]. Одновременно с телеграммой Горького было опубликовано и обращение патриарха Тихона к епископу Нью-Йорка Вилльяму Томасу Маннингу с просьбой о помощи[1296]. Патриарх обратился и к архиепископу Кентерберийскому Рэндаллу Девидсону. Информация о том, что происходит в России, приходила в Европу и Америку и из многочисленных частных источников[1297].

К концу июля 1921 г. всем за границей стало ясно, что неурожай в России приобрел масштабы бедствия. Газета Милюкова «Последние новости» сразу же заявила, что пострадало уже около 20 млн чел. и что центром катастрофы являются поволжские губернии[1298]. Спутником голода стала эпидемия холеры[1299]. Кадетский «Руль» в Берлине призывал к единству для помощи соотечественникам[1300]. 23 июля её передовица заявила, что бедствие в России гораздо хуже голода 1891 и даже 1873 года[1301]. Общественные круги эмиграции надеялись использовать это несчастье для активизации своих сторонников и своеобразного реванша на фоне управленческого фиаско большевиков[1302].

21 июля был создан Всероссийский Комитет помощи голодающим. Помгол получил огромные полномочия, в том числе право закупок в России и за рубежом, и действовал под знаком Красного Креста[1303]. Параллельным правительством, как на то надеялись ветераны Земгора, он так и не стал[1304]. Руководители Союза Земств и Городов в эмиграции попытались подключиться к работе международного Красного Креста[1305], а когда стало ясно, что это не получится, обвинили во всем Советскую власть[1306]. Эмигрантские круги призывали не доверять советским органам, не допускать сотрудничества с ними, а помощь голодающим оказывать исключительно самостоятельно, на собственных условиях[1307]. 23 июля с призывом о всенародной помощи обратился М.И. Калинин. В зернопроизводящих губерниях с населением в 23,5 млн чел. голодало 10 млн чел. – таковыми были первые оценки катастрофы[1308]. В тот же день к Горькому обратился Герберт Гувер – министр торговли США и глава American Relief Amdninstration, или A.R.A. – Американской Администрации помощи[1309].

Гувер в 1914–1917 гг. возглавлял комиссию по оказанию помощи Бельгии (это была филантропическая организация), а в 1917–1919 гг. Администрацию по продовольствию (правительственную), затем – A.R.A. До начала работы в России она занималась поддержкой беженцев и сирот в послевоенной Европе[1310]. В Европе и Америке, разумеется, знали, что после Гражданской войны Россия испытывает хронический недостаток продовольствия и лекарств. Уже в 1918 году советник президента Вильсона полковник Эдвард Хаус предложил тому подготовить программу помощи России по модели, отработанной в Бельгии. Собственно, это и было одной из причин создания A.R.A[1311]. Гувер предлагал Москве через Горького помощь при условии невмешательства властей в действия его организации, свободы передвижения её сотрудников по стране, освобождения арестованных в РСФСР американцев и т. п[1312]. США уже оказывали помощь голодающей России в 1892 году. Тогда в кратчайший срок была собрана весьма значительная для того времени сумма в 125 тыс. долларов, на которую было закуплено 2 100 тонн муки, 100 тонн пшеницы и, кроме того, значительное количество консервов. Все это было доставлено в Либаву на зафрахтованном пароходе «Миссури». На счет американского посольства США в Петербурге поступило 77 тыс. долларов, Красный Крест этой страны собрал 117 тыс. бушелей[1313] зерна, 731 мешок муки, 400 мешков кормового зерна, консервы, лекарства – все это также было доставлено пароходами в Ригу[1314]. Опыт работы в России у американцев был.

Уже 28 июля Горький телеграфировал Гуверу принципиальное согласие Советского правительства на условия американцев[1315]. Согласие на освобождение пленных и, прежде всего, журналистки Маргерит Харрисон, арестованной по подозрению в шпионаже, произвело самое благоприятное впечатление в США[1316]. Харрисон действительно занималась сбором разведывательной информации и проникла в Советскую Россию без разрешения властей со стороны Польши[1317]. Эта женщина была ищущей приключений авантюристкой, имевшей хорошие, в том числе и родственные, связи в Конгрессе США. Она была освобождена и получила возможность выехать в Ригу вместе с посетившим Россию сенатором от Мериленда Джозефом Ирвином Франсем[1318]. Франс встретился с Лениным 15 июля, и сенатору явно удалось убедить главу Советского правительства в том, что освобождение Харрисон поможет нормализации отношений с США[1319].

Все эти события практически совпали с инициативами эмигрантских организаций, в основном кадетских, призывавших оказать помощь русскому народу на определенных условиях, которые должна была выработать международная комиссия. Разумеется, это вызвало сильнейшее раздражение у Советского руководства[1320]. 2 августа Ленин обратился с просьбой о помощи к мировому пролетариату: «В России в нескольких губерниях голод, который, по-видимому, лишь немногим меньше, чем бедствие 1891 года. Это – тяжелое последствие отсталости России и семилетней войны, сначала империалистской, потом гражданской, которую навязали рабочим и крестьянам помещики и капиталисты всех стран. Требуется помощь. Советская республика рабочих и крестьян ждет этой помощи от трудящихся, от промышленных рабочих и мелких земледельцев»[1321]. В тот же день по радио к правительствам всех стран обратилось и правительство РСФСР. Оно призывало не чинить препятствий при оказании помощи голодающим в России[1322]. Помощь рабочих и коммунистических организаций была немалой. К середине октября 1921 г. в Чехословакии было собрано 7,5 млн крон и на 2 млн крон продовольствия, компартия Германии собрала 1,3 млн марок деньгами и на 1 млн марок продовольствия, коммунисты Италии собрали 1 млн лир и т. д[1323].

Гувер надеялся на то, что кризисная ситуация будет способствовать изменению настроений населения страны и считал необходимым исследовать реальное положение вещей на месте[1324]. Следует отметить, что Ленин был весьма недоволен условиями, которые выставила A.R.A. 11 августа 1921 года он писал В.М. Молотову: «Тут игра архисложная идет. Подлость Америки, Гувера и Совета Лиги наций сугубая. Надо наказать Гувера, публично дать ему пощечины, чтобы весь мир видел, и Совету Лиги наций тоже. Это сделать очень трудно, а сделать надо»[1325]. Сделать это не удалось, советское правительство вынуждено было пойти на уступки. Уже 12 августа было дано разрешение на свободный выезд из страны для всех американских граждан[1326].

15 августа Нансен был назначен главой Комиссии Лиги Наций, с которой 27 августа Чичерин заключил договор о сотрудничестве[1327]. Комиссия Нансена собрала весьма крупную по тем временам сумму – 1,2 млн долларов, которая была потрачена на нужды голодающих[1328]. 20 августа 1921 г. в Риге было подписано соглашение о сотрудничестве между A.R.A. и РСФСР. В целом это была принятая Москвой программа Гувера – свобода въезда в Советскую Россию, перемещения и выезда из нее всех сотрудников его организации (не только американских граждан), гарантия безопасности, дипломатические привилегии при пересечении границ, использование ввозимых продуктов по назначению, неполитический характер деятельности и т. п[1329]. Уже через несколько недель после подписания соглашения организация Гувера начала действовать. В Россию въехало несколько сотен её сотрудников, сразу же развернувших бурную деятельность[1330]. Она осложнялась тем, что советские представители, выделенные для контактов с американцами, явно не годились для этого. Таким был латыш А.В. Эйдук – член коллегии ВЧК, привыкший решать возникавшие проблемы расстрелами и не отличавшийся, по мнению сотрудников Гувера, организаторскими способностями[1331].

На счету A.R.A. весной 1921 г. было около 5 млн долларов. И даже такой огромной суммы оказалось совершенно недостаточно для успешной борьбы со столь масштабным бедствием, как голод в России. Конгресс США выделил 20 млн долларов (!!!), что дало возможность начать беспрецедентную по объемам работу[1332]. Со своей стороны Советское правительство сняло с депонента 11 млн золотых рублей, что вместе с отпущенной Конгрессом суммой составило 78 млн долларов[1333]. Всего же в США было собрано свыше 60 млн долларов[1334]. Программа закупок позволяла правительству освободить ненужные военные склады и провести закупки продовольствия у фермеров – Западное полушарие столкнулось с проблемой перепроизводства сельскохозяйственных продуктов[1335]. На собранные средства для перевозок в советские порты из Америки было зафрахтовано 150 транспортов общим водоизмещением 833 875 тонн[1336].

А в РСФСР голод охватил все основные хлебопроизводящие районы страны. Голодало около 23 млн чел[1337]. На территории УССР от голода страдало еще 8 280 тыс. чел. Не менее четверти населения страны было поражено этим страшным несчастьем[1338]. То, что увидели повидавшие уже немало сотрудники A.R.A., было нелегким испытанием. Один из них сообщал: «Голод сверх всякого воображения. Это самое душераздирающее зрелище, которое я когда-либо видел. Миллионы людей обречены на смерть, и они смотрят ей спокойно в лицо. В следующем году умрут другие миллионы, потому что посева почти не было, а урожай этого года уничтожен, и население слабеет»[1339]. Страшная катастрофа сопровождалась всем тем, что несет с собой наследие Гражданской войны, сведшей ценность человеческой жизни к нулю, – грабежами, убийствами, даже каннибализмом[1340].

Опасения Ленина относительно активизации врагов Советской власти на внешнеполитической арене скоро начали оправдываться. Перспектива оказания помощи Советской России и Украине привела к активизации белогвардейских организаций, которые надеялись, что Великобритания и в первую очередь Франция воспользуются сложным положением Советов[1341]. К концу августа 1921 года помощь Советской России в борьбе против голода оказывали только правительства Норвегии, Италии и США, остальные готовили общую позицию в отношении условий предоставления помощи[1342]. 30 августа по инициативе Франции в Париже было собрано первое заседание Международной комиссии по оказанию помощи России под руководством бывшего посла Третьей республики в нашей стране Жозефа Нуланса. Он потребовал связать эту помощь с согласием допустить представителей комиссии в РСФСР и предоставить им широкие полномочия для сбора информации и т. п[1343]. Французская и английская дипломатия постоянно пыталась увязать вопрос об оказании помощи с обязательствами со своими требованиями к Москве и на заседании даже прозвучало требование передать транспорт под контроль союзников[1344].

Еще до начала Парижской комиссии все было ясно и Москва твердо дала понять, что не собирается с ней сотрудничать. «Советская Россия голодна, – писал о работе комиссии Нуланса член ЦК РКП(б) К.Б. Радек, – но, несмотря на голод и нужду, она имеет достаточно чувства достоинства, чтобы провокаторам Quai d’Orsay сказать “руки прочь”»[1345]. Положение на границах нашей страны было крайне тяжелым. Условия Рижского мира систематически нарушала Польша. Как гласила нота Совнаркома правительству Польши, польские власти оказывали «всяческое содействие враждебным Советскому Правительству бандам, производившим налеты на территорию Советских Республик»[1346]. Не отставала от Польши и Румыния, с её территории также вторгались многочисленные вооруженные банды. Центром бандитизма на Украине стала Кременчугская губерния, по территории которой проходили важные линии железных дорог[1347].

В Белоруссии летом 1921 г. активизировались банды Савинкова. Действиями руководил полковник С.Э. Павловский[1348]. Он был руководителем военной организации савинковцев – «Народнго союза защиты Родины и свободы»[1349]. Действия «зеленых» отличались особой жестокостью. Как отмечал Савинков, он отдавал приказы соблюдать определенные правила – но его никто не слушал: «В большинстве случаев вместо дисциплины была разнузданность, вместо идейной борьбы – бандитизм, вместо планомерных действий – разрозненные и потому ненужные выступления. Выходило так, что пытается синица море зажечь»[1350]. На самом деле все было не так просто. Польский и румынский Генеральные штабы были заинтересованы в диверсиях, подрывающих возможность нормального использования железных дорог, и летом 1921 г. банды явно активизировали нападения на них[1351]. Но главной угрозой весной и летом 1921 года оставался Махно: его небольшой летучий отряд постоянно ускользал от преследования и провоцировал крестьянские восстания. К середине лета стало ясно, что и он проигрывает[1352].

10 июля 1921 года контроль над границами советских республик был передан войскам ВЧК и Особому отделу ВЧК, начала создаваться система контроля[1353]. Личный состав для формирования погранвойск передавали органы ВЧК и армия[1354]. Времени для обустройства границ и развертывания не хватало. Уже 15 июля командование отдало приказ о приведении пограничных частей в повышенную готовность в связи с возможными восстаниями и провокациями из-за рубежа[1355]. 24 августа Реввоенсовет известил руководство ВЧК о том, что, по информации, полученной разведкой, следует ожидать масштабных пограничных инцидентов, вторжения крупных отрядов с территорий Финляндии, Эстонии, Польши[1356]. Сложным положением РСФСР попытались воспользоваться и Польша, и Румыния. Советская граница с этими государствами на всем протяжении оставалась крайне неспокойной. Разведка докладывала о концентрации румынской и польской армий на границах, усилении их охраны, появлении отрядов петлюровцев и т. п[1357]. Начать новую войну Варшаве и Бухаресту не дало возможности их собственное тяжелое финансовое положение[1358].

Но на провокации ресурсов хватало с избытком. На территориях этих двух стран оседали разбитые армии проигравших в Гражданской войне. 28 августа 1921 г. в Румынии укрылся разбитый Махно[1359]. Остатки его повстанческой армии были прижаты к Днестру и ушли в Бессарбию, где были разоружены[1360]. После окончания войны 1920 года воевавшие на стороне поляков белогвардейские и украинские части были разоружены и интернированы в Польше. Из них формировались отряды для нападений на советскую территорию[1361]. 9 сентября 1921 г. Советское правительство в очередной раз заявило протест и перечислило случаи пограничных инцидентов в ноте, врученной поверенному в делах Польши в РСФСР[1362].

Только 7 октября 1921 года был подписан польско-советский протокол, по условиям которого между 8 и 20 октября территорию Польши должны были покинуть руководители антисоветских соединений – Булак-Булакович, Петлюра, Тютюнник, Савинков и т. д. Советское правительство должно было начать выплаты за железнодорожное имущество (по условиям Рижского договора) и реэвакуацию имущества и культурных ценностей[1363]. В тяжелейшее время польский сосед советских республик фактически шантажировал Москву, выторговывая мир требованиями выплат. 21 октября 1921 г. ввиду опасного положения на границе и активизации действий крупных банд Совет Труда и Обороны расформировал Войска пограничной охраны – контроль над границей теперь обеспечивала армия. Пограничные войска будут восстановлены только через год[1364]. 17 октября 1921 года Савинков и Петлюра подписали договор о взаимодействии против большевиков. Савинков признавал УНР и предоставлял ей заем – 30 млн польских марок, а также часть оружия, переданного ему французами[1365]. Развернуться Петлюре так и не удалось. За него это попытался сделать его подчиненный.

23 октября Тютюнник, ставший генерал-поручиком армии УНР, издал приказ № 1 о переходе всех войск, подчинявшихся Петлюре, под его команду[1366]. С 27 октября 1921 при поддержке поляков он начал готовиться ко вторжению на территорию УССР. Те предоставляли генералу оружие, боеприпасы, обмундирование[1367]. Финансовую и идеологическую поддержку вместе с поляками оказал и глава униатской церкви[1368]. Разведка ВЧК сумела внедриться в окружение Тютюнника. Кто и как готовил его банды – все это не составляло секрета, но неясным оставалось время выступления[1369]. Организационным центром диверсии был Львов. 5 ноября отряд Тютюнника перешел границу и двинулся к Кременчугу[1370]. Он воспользовался тем, что в связи с голодом силы Красной армии были направлены в помощь голодающим на сельскохозяйственные работы и не успели вернуться к границе. Единственным крупным успехом отряда, который Тютюнник поначалу называл дивизией, было уничтожение пограничного взвода – около 40 чел. – и расстрел раненых пленных вместе с сестрой милосердия. Двигаясь вглубь страны, отряд расправлялся со сторонниками Советской власти[1371]. После начала действий «дивизия» насчитывал в своих рядах до 1,5 тыс. штыков и сабель. Тютюнник называл её уже «Повстанческой армией Украины»[1372]. Однако ему так и не удалось поднять новое восстание – массовой поддержки у них не было. Люди явно устали от длительной войны и смены властей. За 12 дней боев Тютюнник нес одно поражение за другим[1373].

Против вторгшихся бандитов была брошена 9-я кавалерийская дивизия во главе с Котовским. Её ударной составной частью стала знаменитая кавбригада, которая была переброшена на Украину из Тамбовской губернии, где в июле 1921 г. под его же руководством разгромила лучшую, ударную часть повстанческой армии Антонова[1374]. Именно 2-я бригада 9-й дивизии нанесла поражение противнику 16 ноября – тютюнниковцы бежали, бросив обозы и раненых. Ранним утром 17 ноября 3-я бригада во главе с самим Котовским вышла на след беглецов и в полдень атаковала банду на привале в деревне Малые Минки. «Дивизия» стояла без постов охранения, котовцы ворвались в деревню и открыли пулеметный огонь. Банда побежала. Тютюнник бросил своих подчиненных и ушел с 37 всадниками один из первых. Было захвачено 22 пулемета и 547 пленных, около 200 бандитов было убито. Потери котовцев составили всего несколько человек – сопротивления практически не было[1375].

Остатки банды были разгромлены Котовским 21 ноября 1921 г. у местечка Базары (совр. Житомирская обл.)[1376]. Пленные отданы под суд созданной Чрезвычайной комиссии во главе с командующим войсками Киевского Военного округа И.Э. Якиром. Часть из них была расстреляна, часть отправлена на доследование[1377]. Это была решающая победа, вскоре после нее поляки приступили к массовому разоружению петлюровцев, остатки их армий были заключены в лагеря для военнопленных. Ряд мощных ударов был нанесен и савинковским организациям. За шесть месяцев 1921–1922 гг. на советской территории силами контрразведки было выявлено более 500 активных савинковцев[1378]. Их количество в пограничных государствах также сокращалось. На 15 июня 1922 г. по данным советской разведки в Польше числилось 35 банд – 3530 бандитов при 4 пулеметах, а в Литве – 3 банды (около 1100 чел.)[1379]. В конечном итоге полякам пришлось разоружить и их. Советско-польская граница стала чуть спокойнее.

Опасное положение в 1921 г. возникло и на северном участке советской границы. Примерно 2 тыс. километров границы с Финляндией прикрывало около 400 бойцов 379-го стрелкового полка и 300 бойцов пограничных частей ВЧК. Этого, разумеется, было недостаточно для сколько-нибудь прочного контроля. В Карелии в это время шел переход с продразверстки на продналог и часть крестьянства, недовольная продовольственной политикой большевиков, была готова к восстанию[1380]. В 1921 г. в Финляндии было сформировано «Центральное Карельское правительство», которое планировало вторжение в РСФСР[1381]. В сентябре 1921 года через границу стали проникать боевики из Финляндии. 14–15 октября они сформировали «Карельский лесной партизанский отряд» из 19 чел., который избрал «Временный Карельский Комитет». Тот обратился за помощью к Хельсинки с просьбой о защите и направлении нот к правительствам других стран для того, чтобы привлечь внимание к борьбе карельского народа.

Вскоре Комитет начал действовать, на помощь ему пришли отряды из Финляндии. 26 ноября делегация Комитета была принята правительством Финляндии, а 27 ноября представитель этой страны в Лиге Наций поставил вопрос о положении в Карелии. 1–7 декабря в Финляндии была проведена «Карельская неделя». К концу декабря отряды белокарелов и финнов поставили немногочисленные советские гарнизоны в кризисное положение. Их численность насчитывала уже до 4 тыс. чел, они сумели создать угрозу ряду городов. Финны использовали тактику действия лыжными группами – до батальона, их местные сторонники шли проводниками. На ряде участков противник вышел к Мурманской железной дороге, был сожжен деревянный мост, совершены нападения на станции, развязан террор против сторонников Советской власти. Все это вызвало ответные меры. С 18 декабря Карелия была объявлена на военном положении. Противники финского выбора ответили на террор террором. Началась партизанская война против повстанцев. В Карелию было переброшено около 8,6 тыс. бойцов Красной армии при 22 орудиях и 165 пулеметах. Еще 5 тыс. чел. составили резерв. Железную дорогу стали патрулировать 3 бронепоезда и автодрезины с пулеметами.

Боевые действия усложнялись сильными морозами – до 30–40 градусов ниже нуля. Даже в столь сложном положении Красная армия оказалась достаточно сильной для того, чтобы отразить вторжение. Ввиду сложности использования в местных условиях кавалерии началось формирование отрядов лыжников. К концу декабря против отрядов, подготовленных правительством Финляндии, было начато наступление. Закрепиться где-либо им не удалось. Красная армия наступала по трем направлениям, и действия её были успешными[1382]. Тем не менее не все шло гладко – специфические условия Карелии требовали особых навыков, которые часто отсутствовали у красноармейцев. Вскоре преимущество противника в «малой войне» в лесах было ликвидировано. 7-20 января 1922 г. по тылам белофинов прошел лыжный рейд красных финнов – учащихся Интернациональной Военной школы – во главе с Тойво Антикайненом, одним из организаторов КПФ. Он отличился в боях при взятии Олонца в 1919 году, был блестящим организатором. Его отряд состоял из 122 курсантов и 14 командиров при 7 пулеметах. Все они имели опыт Гражданской войны в Финляндии и на Русском Севере. Они быстро передвигались, пользовались поддержкой местных жителей – сторонников Советской власти, умело и беспощадно действовали.

20 января лыжники без единого выстрела сняли караулы, а затем разгромили штаб повстанцев в дер. Кимасозеро. Руководитель восстания сумел бежать в Финляндию, но были захвачены склады с боеприпасами, продовольствием и обмундированием. Только ружейных патронов было захвачено около полумиллиона. Разумеется, что эти потери не могли не сказаться на организации обороны интервентов и повстанцев. Их остатки укрылись на финской территории. 17 февраля 1922 г. военные действия прекратились. 6 марта 1922 г. военное положение было отменено[1383]. «Эта зимняя кампания, – вспоминал позже Антикайнен, – показала значение воинских частей из лыжников и необходимость их для успешных кампаний в северном районе»[1384]. К сожалению, эта истина потом будет забыта. Потери для малонаселенной Карелии были очень большими – было убито несколько тысяч человек, целый ряд уездов был разорен, ущерб, нанесенный авантюрой только государственному и общественному имуществу, оценивался примерно в 5,61 млн рублей золотом[1385]. Каждый из пограничных инцидентов мог быть использован Великими Державами для более масштабного конфликта.

6-8 октября 1921 года в Брюсселе была проведена конференция представителей 20 стран – Бельгии, Франции, Великобритании, Италии, Германии, Японии, Польши, Румынии и др[1386]. Представители Польши и Румынии сразу же заявили, что помощь оказывать не будут и в любом случае ограничатся лишь предоставлением транспортных возможностей[1387]. Условием оказания помощи РСФСР конференция назвала признание дореволюционных долгов[1388]. Редакция кадетского «Руля» сразу же назвала эти требования «невыполнимыми». «Советской власти поставлены политические требования, – предупредила газета. – Не надо быть пророком, чтобы знать, как она на них ответит»[1389]. Представитель РСФСР в Великобритании Красин вскоре описал действия европейской дипломатии следующим образом: «Что сказать про врача, который у постели смертельно больного человека условием помощи ставит уплату или признание какого-то прежде невыплаченного гонорара, а между тем буквально так ставится сейчас вопрос о помощи России, хотя бы в резолюциях тех же Парижской и Брюссельской конференций. Понятно, что такое отношение является помощью голоду, а не помощью голодающему населению»[1390].

28 октября Советское правительство ответило официальной нотой на требования Брюссельской конференции. «Английский премьер-министр г. Ллойд Джордж в своей речи от 16 августа в британском парламенте назвал дьявольским замыслом предложение использовать голод в России для того, чтобы принудить ее признать долги царского правительства. Тем не менее Брюссельская конференция, вполне осведомленная о том, что, ввиду размеров голодного бедствия в России, Советское Правительство не в состоянии собственными силами спасти пострадавшее население от гибели, поставила условием предоставления России кредитов, без которых серьезная помощь голодающим невозможна, признание Советским Правительством старых долгов. Обращая внимание трудящихся масс всех стран и всех граждан, которым дороги соображения человеколюбия, на эти действия Брюссельской конференции, Российское Правительство в то же время заявляет, что предложение признать на известных условиях старые долги идет в настоящее время навстречу его собственным намерениям. С самого начала своего существования Советское Правительство ставило одной из основных целей своей политики экономическое сотрудничество с другими державами. Оно всегда заявляло о своей готовности предоставлять достаточно прибыли иностранным капиталистам, которые помогли бы ему в разработке естественных богатств России и в восстановлении ее хозяйственного аппарата. В настоящее время оно констатирует, что в официальных заявлениях как президента Северо-Американских Соединенных Штатов, так и великобританских министров постоянно высказывается та мысль, что по истечении трех лет после окончания мировой войны все еще нет настоящего мира, нужда народных масс становится все более острой, увеличиваются государственные долги и растет разруха»[1391].

Готовность признания долгов не была безусловной и оговаривалась временными и политическими ограничениями: «Исходя из этих требований, Российское Правительство заявляет, что оно готово признать за собой обязательства перед другими государствами и их гражданами по государственным займам, заключенным царским правительством до 1914 года, при предоставлении ему льготных условий, обеспечивающих ему практическую возможность выполнения этих обязательств. Само собой разумеется, что непременным условием этого признания является одновременное обязательство великих держав безусловно положить конец всяким действиям, угрожающим безопасности Советских Республик и дружественной Дальневосточной Республике, их суверенным правам и неприкосновенности их границ, и безусловно соблюдать принципы их полного суверенитета и территориальной неприкосновенности. Другими словами, Советская Республика может принять на себя эти обязательства лишь в том случае, если великие державы заключат с ней окончательный всеобщий мир и если ее Правительство будет признано другими державами»[1392]. Это была программа, которая со временем разовьется в позицию НКИД на Генуэзской конференции.

Объем работы, которая велась для спасения голодающих, был огромен[1393]. К 1 августа 1922 г. иностранными организациями было ввезено 32 072 546 пудов грузов (в основном продовольствие, кроме того, лекарства, одежда, обувь) на сумму в 114 914 474 золотых рубля. Больше всего помощи поступило через A.R.A. – 26 089,61 тыс. пудов или 81,3 %. За ней следовала Международная комиссия Нансена – 4 618,4 тыс. пудов или 14,4 %. За ними с большими отрывом шли Межрабпомгол (1,8 %), ДВР (1,2 %), Красный Крест Франции (0,7 %), британские трейд-юнионы (0,5 %), организации меннонитов (0,2 %)[1394]. Международные организации кормили около 11 млн чел[1395]. Кроме продовольствия и медикаментов A.R.A. ввезла в районы бедствия 450 тыс. одеял, 700 тыс. простыней, 600 тыс. полотенец, 800 тыс. пижам и комплектов нательного белья, 100 тыс. пар госпитальной обуви и т. д[1396]. Даже после того, как пик голодного кризиса был преодолен, Гувер настаивал на том, чтобы продолжала оказываться помощь детям[1397]. A.R.A. обеспечивала питание 2 916 100 детей, другие международные организации кормили 662 132 детей. Всего голодало около 10,5 млн детей[1398].

2 декабря 1923 г. в статье, опубликованной в «Крестьянской газете». Калинин признал: «Заграничная помощь в очень солидных цифрах. Главная их составная часть падает на АРА»[1399]. По окончанию работы организации Гувера Совнарком направил в его адрес резолюцию, в которой отмечалось: «Благодаря огромным и полностью бескорыстным усилиям Американской Администрации помощи, миллионы людей всех возрастов были спасены от смерти и целые районы и даже города были спасены от страшной катастрофы, которая угрожала им»[1400]. Правительство приносило глубокую благодарность Гуверу и его представителю в России полковнику Вилльяму Хаскелу и заявляло, «что народы, населяющие Союз Советских Социалистических Республик никогда не забудут помощь, оказанную им Американским народом»[1401]. Знаки благодарности были уделены и Нансену. Он лично посещал пораженные голодом районы. «Впечатление, которое, мне кажется, создается в результате анализа различных областей экономической жизни России, – писал великий норвежец, – сводится к тому, что эта великая страна перенесла тяжелую болезнь, от которой она только начинает оправляться»[1402]. И тем не менее потери были огромны. Погибло около 1 млн чел., 2 млн детей осиротели[1403]. Таким был контекст подготовки к первому международному выступлению советской дипломатии.

Глава 7

Генуезская конференция – выход из дипломатической блокады

6 января 1922 года на конференции в Каннах представители победивших стран решили созвать следующую конференцию в Генуе 8 марта того же года и пригласить к участию в ней Россию. Конференция должна была решить финансовые, экономические и торговые вопросы[1404]. Прежде всего это были вопросы отношений с Германией и Россией. В 1922 году Германия должна выплатить союзникам 500 млн марок репараций и поставить товаров на 1 450 млн марок (включая расходы на оккупацию). Еще 38 млн составляли расходы по мирному договору. Все расчеты делались в золотых марках. В бумажных эта сумма вырастала до 195,5 млрд при том, что бюджет Германии в 1922 году равнялся 83 млрд марок в бумаге. Выступая в январе 1922 г. в Верховном Совете Антанты глава МИД Германии Вальтер Ратенау предупредил, что Веймарская республика не в состоянии будет одновременно выплачивать репарации в таком объеме и стабилизировать свое финансовое положение. Даже удвоение налогов не дало бы требуемого результата. Весьма тяжелым было и положение с доходным ранее балансом внешней торговли. Экспорт Германии перед Первой Мировой составлял 10 млрд марок золотом, к 1922 году он упал до 2,5 млрд[1405]. 7 марта 1922 года Ратенау выступал перед комиссией Рейхстага. «В центре нашей внешней политики, – сказал он, – стоит по-прежнему проблема репараций»[1406].

Сроки созыва конференции были перенесены, впрочем, все остальное оставалось неизменным[1407]. Все свои надежды Ратенау связывал с тем, что на будущей конференции в Генуе Германию поддержат представители США. «Власть Америки возросла значительнее в результате войны, чем какой-либо иной страны»[1408]. Мощное влияние американской экономики и финансов на Европу становилось все более очевидным. США превратились в экспортера угля и контролировали до 90 % мировой добычи нефти – с этим невозможно было не считаться, что, кстати, уже показала Вашингтонская конференция[1409]. Надежды Ратенау не оправдались – США не приняли участия в конференции, ограничившись ролью наблюдателя. 11 марта 1922 г. победители заключили в Париже соглашение о разделе репараций с Германии. 65 % выплат должна была получить Франция[1410]. Оставалось немного – сделать так, чтобы побежденная страна оказалась в состоянии платить. В Германии работал печатный станок, курс марки постоянно падал, союзники надеялись перевести репарационные выплаты в натуру, т. е. товары и сырье[1411]. В немалой степени экономическая реконструкция Германии и Европы была связана и с возвращением в систему экономики континента Советской России. Но восстановление экономических связей с Россией Великобритания и Франция предваряли весьма существенными требованиями, в которые входило и восстановление имущественных прав иностранцев[1412].

В Наркомате иностранных дел активно готовились к конференции. Демонстрировалась полная уверенность в силах: «В противовес буржуазной Европе особняком стоит Советская Россия. Материально положение ее бесконечно тяжело: она разорена семилетней империалистической и гражданской войной; громадные районы страны охвачены голодом; миллионы десятин остаются незаселенными; тысячи фабрик и заводов не работают. Но Советская Россия совершенно точно и определенно знает, чего она хочет. Советская Россия знает, что и мировая и российская разруха могут быть преодолены только с помощью новых, крутых, сильно действующих средств. И у нее есть великая идея, открывающая перед ней, как и перед всем миром, пути исцеления, – идея социализма»[1413]. Руководство подготовкой делегации взял на себя Чичерин. Работа была очень напряженной. Лишь по вечерам нарком позволял себе немного расслабиться и играл на рояле музыку своих любимых композиторов[1414].

Советская делегация прибыла в столицу Германии инкогнито, тем не менее её там ждали друзья, враги и плотная охрана полиции[1415]. 3 апреля 1922 года на советско-германских переговорах в Берлине обсуждался вопрос о взаимном отказе двух стран от финансовых претензий[1416]. Был составлен проект протокола соответствующего соглашения[1417]. Вестник НКИД публиковал прогнозы углубления противоречий между Англией и Францией ввиду возвращения в большую политику Германии и России[1418]. Но переговоры в Берлине не завершились подписанием какого-либо документа. Их участник с советской стороны отметил: «После этого стало совершенно ясно – на подписание договора до Генуи немцы не пойдут, что в их интересы входит лишь создание видимости русско-германского соглашения»[1419]. Другой участник переговоров – Иоффе – подвел итоги следующим образом: «Но, по-видимому, европейское настроение и, так сказать, удельный вес России еще не настолько определились в тот момент, чтобы Германия рискнула на такой важный шаг, и поэтому все наши попытки прийти к соглашению в Берлине были безуспешны»[1420]. Этого надо было ожидать.

Ратенау, который определял политику Германии, собирался в Геную для окончательного преодоления наследия войны: «С этими настроениями мы едем в Геную, в этом смысле мы надеемся, что Генуя явится поворотным пунктом на пути к действительному умиротворению земли»[1421]. Тем не менее советско-германские контакты не были и безрезультатны. Формула будущего соглашения была озвучена[1422]. 10 апреля 1922 г. приступила к работе Генуэзская конференция. Город был заполнен войсками, на улицы вышли многочисленные жители, приветствовавшие начало новой эпохи мира[1423]. Конференция должна была решить финансовые проблемы нового мира. На ней было представлено 29 стран[1424], а с учетом доминионов Великобритании – 34[1425]. Поскольку приглашение об участии было сделано только РСФСР, 22 февраля 1922 года советские республики заключили договор о едином представительстве – их интересы в Генуе должна была защищать делегация РСФСР[1426]. Лойд-Джордж назвал 1922 год годом выздоровления – прежде всего благодаря этой конференции[1427].

Все на словах подавалось как преодоление наследия войны, все на деле подчеркивало, что мир разделен на победителей и побежденных. Даже при открытии конференции впереди был поставлен стол, за котором сидели представители победителей. Остальные – «приглашенные» выстраивались в алфавитном порядке в соответствии с правилами итальянского языка. Французский был отвергнут, иначе «Allemagne» могла бы оказаться на одном из первых мест, в то время как «Germania» должна была затеряться среди остальных. Россия в соответствии с этим порядком вообще не могла претендовать на какое-либо первенство[1428].

Пленарное заседание конференции открылось выступлениями представителей Великих Держав. Итальянский премьер Луиджи Факта призвал к экономическому сотрудничеству во имя будущего Европы[1429]. Ллойд Джордж и Пуанкаре приветствовали представителя великой итальянской нации и предложили его кандидатуру в качестве председателя. Конференции[1430]. Факта уже в этом качестве призвал к окончательному преодолению наследия Великой войны: «Здесь сгладились следы ненависти и неприязни, порожденных войной. Здесь нет уже ни друзей, ни врагов, ни победителей, ни побежденных; здесь только люди и нации, желающие сгруппировать все наличные силы для совместного достижения весьма возвышенной цели»[1431]. Глава британской делегации Дэвид Ллойд Джордж также заявил о готовности, пусть и не абсолютной, принять политику равноправия: «Мы участвуем в этом собрании на началах абсолютного равенства. Это в том лишь случае, однако, если принимаем равные условия»[1432]. Глава МИД Франции Луи Барту подтвердил, что права, добытые его страной, не помешают достижению этой цели[1433]. С союзниками солидаризировался представитель Японии виконт Кикудзиро Исии[1434].

Весьма радостно встретил эти заявления рейхсканцлер Карл Йозеф Вирт: «Отрадно вспомнить, что созыв Генуэзской конференции является признаком возрастающего признания того факта, что господствующая ныне экономическая и финансовая разруха привела к настоятельной необходимости совместной работы и сотрудничества всех народов в целях предупреждения зла. Теперь, в момент наибольшей нужды, общее признание этого факта привело к решению созвать народы для врачевания как их собственных болезней, так и болезней всего человечества»[1435]. Советская делегация во главе с Г.В. Чичериным также выступила с призывом к сотрудничеству. Глава НКИД выступал на французском: «Проблема восстановления мирового хозяйства при настоящих условиях настолько неизмерима и обширна, что она может быть разрешена лишь при искреннем желании координации своих действий со стороны всех европейских и неевропейских стран и при готовности их, в случае надобности, на временные жертвы. Экономическое восстановление России, как самого крупного государства в Европе, обладающего неисчислимыми запасами природных богатств, является непременным условием всеобщего экономического восстановления. Россия, со своей стороны, заявляет о своей полной готовности содействовать разрешению стоящей перед конференцией задачи всеми находящимися в ее распоряжении средствами, – а средства эти далеко не малы»[1436].

К этим средствам внимательно присматривались, но сотрудничество на Западе понимали по-своему. Предложения Чичерина о созыве всеобщего конгресса для установления мира на основе права каждого народа распоряжаться своей судьбой, разоружения, запрета на варварские способы ведения войны и т. п. с самого начала были отвергнуты Барту как не входившие в программу конференции[1437]. Позиция представителей Антанты, готовых забыть прошлое, сводилась к признанию необходимости экономического возрождения России, но только на основе отказа Москвы от национализации и монополии внешней торговли, выплаты долгов предыдущих правительств и частных лиц, и т. п[1438]. Эти предложения были отвергнуты[1439].

Союзники попытались перетянуть на свою сторону германскую делегацию, отправив на переговоры с Ратенау итальянского представителя. Антанта хотела, чтобы Берлин примкнул к ее требованиям. Ратенау категорически отказался сделать это. «Устроили роскошный обед, нас на него не пригласили, а спрашивают, как нам нравится меню», – съязвил он[1440]. Положение было сложным, конференция постоянно колебалась на грани разрыва, её европейские участники пикировались по поводу того, чья страна более виновна в революции – Россия, Франция или Англия[1441]. В кулуарах конференции ходили слухи о возможном соглашении на предмет будущего бакинской и грозненской нефти[1442]. Положение советской делегации, лишенной к тому же возможности установить и поддерживать экстренную и прямую связь с Москвой, было весьма сложным[1443]. Разочарование в возможности удачного исхода конференции наступило быстро. Приближалось время неизбежного принятия решения. 13 апреля советская делегация получила приглашение посетить виллу Альбертис, где располагался Ллойд Джордж, для встречи с ним и Барту. 14 апреля состоялась встреча, дискуссия носила исключительно длительный и непродуктивный характер. Единственное, до чего удалось договориться, – это согласие встретиться еще раз 15 апреля[1444].

Утром 15 апреля начали работу эксперты, а днем возобновилась встреча делегаций на вилле Ллойд Джорджа[1445]. Вновь выяснилось, что предварительным условием диалога с союзниками те считают безоговорочное признание долгов Советским правительством. Переговоры подошли к точке, за которой их вести уже и не имело смысла[1446]. В тот же день Чичерин докладывал в НКИД: «Началось обсуждение лондонского меморандума, которое превратилось в рассмотрение основных спорных вопросов между нами и державами. Выяснилось еще раз громадное различие между взглядами другой стороны и нашими»[1447]. Очевидно, убедившись в бесперспективности попыток установления диалога, Чичерин принял решение обратиться к Ратенау[1448].

Глава немецкой делегации находился в напряженном ожидании. Он знал о консультациях советской делегации с представителями союзников и опасался внешнеполитической изоляции Германии[1449]. В два часа ночи на виллу, в которой жила немецкая делегация, пришел человек с трудно выговариваемой для европейцев фамилией. Это был глава НКИД. В результате сделанного им предложения началось знаменитое «пижамное совещание» германской делегации[1450]. В результате 16 апреля 1922 года был подписан советско-германский договор о взаимном признании на основе отказа от претензий (возмещение военных убытков, расходов на военнопленных и т. п.) (Ст. 1), Германия отказывалась от претензий по потерям частных лиц и государства вследствие применения советских законов (Ст. 2), дипломатические и консульские отношения немедленно восстанавливались (Ст. 3), устанавливался режим наибольшего благоприятствования для граждан обеих стран (Ст. 4), оба правительства договорились о благожелательном отношении к хозяйственным потребностям своих стран (Ст. 5)[1451]. Единый дипломатический фронт Европы был прорван[1452]. 17 апреля о заключенном с РСФСР соглашении сообщила германская делегация. «Оба правительства стали на почву действительности, устранив все препятствия прошлого, – говорилось в этом документе, – единственное средство сделать возможным все то развитие, которое можно ожидать от их сотрудничества в будущем»[1453]. Эта новость вызвала эффект разорвавшейся бомбы[1454].

Договор в Рапалло вызвал взрыв возмущения среди союзников, на германскую делегацию посыпались протесты. Большая и Малая Антанта, Португалия и Польша потребовали от Германии отказаться от дальнейшего участия в конференции, так как между РСФСР и Веймарской республикой был достигнут договор[1455]. Немцы согласились, но советская делегация ответила обращением в адрес Польши, предлагая ей отказаться от участия в переговорах на основании того, что советско-польский договор был подписан еще в 1920 г. в Риге[1456]. 20 апреля советская делегация представила свой меморандум, в котором говорилось о разногласиях между принципами Каннских деклараций, заявленных в качестве программы конференции, и практикой конференции. Обязательства Советского правительства и его постановления останутся неизменными, со своей стороны Москва заявила об огромных убытках, вызванных иностранной интервенцией и ставшей возможной благодаря ей Гражданской войной. Они далеко превосходили убытки иностранцев в Советской России, и при их исчислении советская делегация требовала учитывать потери РСФСР[1457].

С каждым днем немецкая делегация становилась все более трезвой в отношении возможности договориться с Францией и Англией. Рейхсканцлер Вирт 21 апреля заявил: «Мы прибыли сюда, не питая больших надежд, однако рассматриваем эту конференцию как шаг вперед»[1458]. Советская делегация последовательно придерживалась положений меморандума от 20 апреля и отказывалась возвращаться к вопросу о финансовых обязательствах императорского, Временного и «белых» правительств. Что касается военных долгов и просроченных процентов по ним, то их предлагалось аннулировать[1459]. 21 апреля последовал официальный ответ немецкой делегации на протесты относительно Рапалло. Было отмечено, что дипломатические отношения между Германией и РСФСР были уже установлены несколько лет назад, а полное восстановление нормальных отношений было неизбежным[1460]. 26 апреля Ратенау подготовил дополнительные разъяснения: «Союзные государства нарушили основные принципы конференции, а не Германия»[1461].

Великобритания опасалась, что далее последует рост влияния большевиков на Германию, что по мнению британских консерваторов «сделало бы ее добычей русской хитрости и русского влияния»[1462]. Это означало угрозу самим основам устройства Франции и Англии[1463]. 2 мая победители в Первой Мировой представили советской делегации свои требования: они включали в себя отказ от антиправительственной пропаганды, восстановление мира в Азии и нейтралитет в конфликтах, которые шли там[1464], признание долгов императорского и Временного правительств, кроме того, требовалось признать «все финансовые обязательства всех властей в России, как провинциальных и местных, так и учреждений общественной пользы, заключенных по настоящий день в отношении иностранных подданных». Со своей стороны союзники готовы были временно отказаться от выплаты процентов за военные кредиты[1465]. Папская Курия призвала к защите Церкви и церковной собственности[1466].

Советское правительство ответило с контр-иском. В нем отмечалось, что смешение финансового и политического вопросов (в отношении революционной пропаганды) вызвало изумление делегации, которая увидела в этом требовании одностороннее отношение к РСФСР. Соседние с ней страны вели пропаганду и даже организовывали посылку вооруженных банд на советскую территорию, но претензий к ним не было[1467]. Вывод из разбора претензий к Советской России был однозначен: «Для русского народа неприемлемы никакие соглашения, в которых его уступки не компенсируются действительными выгодами для него»[1468]. Возлагая на правительства Антанты и Германии ответственность за интервенцию, развязывание гражданской войны, поддержку «белого движения» разных оттенков и экономическую блокаду РСФСР в течение 3 лет[1469], советская делегация заявила: «Эти убытки русского народа и государства имеют гораздо более бесспорное право на возмещение, чем претензии бывших владельцев имуществ в России или русских займов, принадлежащих к нациям, победившим в мировой войне и получившим с побежденных колоссальные контрибуции, тогда как их претензии предъявляются к стране, разоренной войною, иностранной интервенцией и отчаянно борющейся за собственное существование в тех государственных формах, которые она считает для себя единственно возможными»[1470].

Советская делегация варьировала гибкость с твердостью. Много лет спустя Ллойд Джордж признал мастерство её главы в разговоре с Майским: «Чичерину в Генуе было нелегко: один против всех нас! Но он превосходно маневрировал и вместе с тем твердо отстаивал позиции своего правительства»[1471]. Все претензии Москвы были разделены на 4 категории – 1) русское золото: – а) вывезенное в Англию в 1915–1916 гг. (567,04 млн руб. золотом); б) вывезенное в Германию по условиям Брест-Литовского договора и хранившееся во Франции (120,04 млн руб. золотом); вывезенное Временным правительством в Швецию (5 млн руб. золотом); размещенное под разными видами правительством адм. Колчака за границей (275 млн руб. золотом) – итого 967,8 млн руб.; в) счета за ущерб от интервенции, недоставленные грузы и реквизированные средства Государственного Банка – всего 12 210,85 млн руб.; 2) убытки железнодорожного и водного транспорта – всего 2259,41 млн руб., потери муниципального, сельского и лесного хозяйств – всего 9270,78 млн руб.; 3) убытки народного хозяйства – 15560,62 млн руб. 4) потери от убыли скотоводства, птицеводства, еврейских погромов и т. п. По всем 4 категориям объем претензий СНК равнялся сумме в 50 млрд рублей золотом[1472].

Сам Майский писал в эти дни: «Кое что и даже больше, чем можно было предполагать, мы уже получили. Мы не сомневаемся, что в дальнейшем получим, если не все, то достаточно много. Нужны только выдержка и твердая воля. История работает на нас»[1473]. Советская делегация действовала именно с полной уверенностью в этом. От имени правительства она объявила о готовности признать долги при условии компенсации потерь России, предоставлении займов и приостановке выплат по задолженностям на 30 лет[1474]. Конференция вошла в тупик, выступавший 19 мая Ллойд Джордж требовал признания Москвой долговых претензий союзников, предупреждая, что в противном случае изолированные Советы не решат проблему восстановления страны в течение жизни одного поколения. Ему вторил представитель Франции Луи Барту, который рассыпался при этом в заверениях в любви к России. Чичерин в ответ напомнил англичанам и французам о том, что ими было сделано во время интервенции и грабежа нашей страны[1475]. В тот же день работа конференции была завершена. По мнению Чичерина – провалом[1476].

28 мая, отчитываясь в рейхстаге о том, что произошло в Генуе, Ратенау процитировал Лойд-Джорджа: «Если так мучить две нации, как это имеет место в отношении немцев и русских, то не приходится удивляться, если обе эти нации объединятся»[1477]. Справедливости ради следует отметить, что публично британский премьер оценивал случившееся по-другому. На людях он называл советско-германский договор «зловещей нотой»[1478]. Глава МИД Германии успокаивал своих соотечественников: «Мы заключили не военный и не политический договор, а договор мира и, как я думаю, также и дружбы»[1479]. Но Ратенау не верил в продолжительный мир и считал, что будущее поколение падет жертвой войны народов[1480]. Глубокий скепсис вызывали у него и надежды на справедливое устройство мира: «Человечество чересчур глубоко страдало и много пережило для того, чтобы новые границы и конституции, денежные и материальные компенсации могли искупить души, почтить мертвых, примирить живых»[1481].

Эти слова быстро подтвердились на практике. Реакция на договор с Советской Россией в Германии была в целом положительной. Разумеется, особенно энергично его приветствовали коммунисты. Сдержанно, но твердо – представители деловых кругов, которые не преминули вспомнить, что Советскую власть признали еще при кайзере в 1918 году. Умеренно негативно отзывались о соглашении центристы, и категорически негативно – ультраправые[1482]. Курс Ратенау вообще не был популярен среди германских правых. Национальность (а он был евреем) лишь добавила убежденности группе радикалов, которая в конечном итоге составила против него заговор. 24 июня 1922 группа офицеров обстреляли машину министра из револьверов и бросили в нее гранату. Покушение было удачным, Ратенау был убит на месте[1483].

Но дипломатический фронт Европы был прорван, начался резкий рост советско-германской торговли. Если в 1921 году импорт из Германии в РСФСР составил 160,2 млн руб., то в 1922 году он достиг уже суммы в 367,1 млн руб. Значительно выросли и показатели советского экспорта в Германию[1484]. До весны 1921 года весь импорт в РСФСР шел через Ревель, за исключением хлеба, поставляемого из США в помощь голодавшим, – американцы использовали для этого Ригу. Но с открытием навигации 1921 года стало возможно плавание в Петроград. В этот порт в 1921 году пришло 250 судов суммарной грузоподъемностью в 333 тыс. тонн[1485]. В мае-июне 1922 года Балтийский флот обеспечил, наконец, надежную очистку фарватеров, ведущих в Петроград. В торговый порт прибыло 682 парохода, а всех видов судов – 785 (более всего финских (176), германских (172), норвежских (140), остальные страны были представлены более скромными показателями). Было доставлено 58 118 300 пудов (в 1913 году – 244 667 000 пудов)[1486]. Внешняя торговля РСФСР восстанавливалась.

Отношения между Берлином и Москвой все же не были идиллическими. СССР нуждался в долгосрочных кредитах под небольшие проценты, финансовое положение Германии было не идеальным. Кроме того, немецкие деловые круги не были уверены в прочности советского режима и не хотели рисковать. Первый кредит был дан 6 октября 1925 года. Его размер составил 75 млн марок (затем его повысили до 100 млн), процент – 8,5. Кредит был погашен через Нью-Йорк 29 января и 20 февраля 1926 г. Советская сторона была недовольна этими условиями[1487]. Далее выяснилось, что Дойче Банк не хотел давать кредиты СССР под проценты менее 11,75 при ставке в Германии 8 %, а Москва не хотела идти навстречу этим требованиям и принять кредиты выше 8 %. В конечном итоге договориться удалось только в июле 1926 г[1488]. Кредит в 300 млн марок был погашен в конце 1928 и 1930 гг[1489]. Несмотря на разногласия, в Рапалло были созданы новые реалии послевоенного мира. Вместе с ними возникали и новые возможности. Даже Ллойд Джордж, недавно требовавший подчинения от советской делегации в Генуе, в декабре 1922 года заявил о необходимости принять действительность и пойти на признание Советов, исходя из политических и экономических интересов Великобритании[1490].

Глава 8

1923 – год кризиса и ультиматумов

1923 год стал годом начала полноценного признания Советского государства на международном уровне. В военном отношении оно оставалось слабым и остро нуждалось в мире для развития и преодоления последствий Мировой и Гражданской войн. РККА победила в Гражданской войне, но для большой войны с современными западными армиями она была явно не готова. Выступая в парламенте в декабре 1922 года, Ллойд Джордж описал Красную армию следующим образом: «Она не имеет ни транспортных средств, обеспечивающих подвижность, ни артиллерии, необходимой для атак. Состояние русских арсеналов и фабрик таково, что всякая попытка заново экипировать русскую армию должна кончиться неудачей»[1491]. Эта оценка весьма близка к истине. Отсталость была особенно заметной в технических родах оружия.

В 1922 году в авиации РККА числилось 509 самолетов, в морской – 49, и в учебной – 270. 90 % советских военных самолетов было закуплено за границей (с этой практикой было покончено только в 1925 году)[1492][1493]. Для сравнения отметим, что численность французской военной авиации в 1923 году составила 1566 самолетов (174 эскадрилий), британской – 371 самолет (26 эскадрилий). Британцы планировали увеличить численность Royal Air Forces к 1925 году на 1200 самолетов (на 100 эскадрилий)[1494].

У Красной армии была еще одна особенность – она была построена по классовому принципу, исходя из интересов будущей, мировой революции. Уже в конце 1917 года при демобилизации старой армии и увольнении в запас старших возрастов местные советские власти распорядились «приступить тотчас же к созданию красной революционной армии», которую должны были сформировать люди, готовые «идти на борьбу с контрреволюционной буржуазией, откуда бы она не повела наступление изнутри или извне России»[1495]. 14 января 1918 г. Ленин заявил о необходимости создания новой социалистической армии, в которую «вольются пролетарские силы других стран»[1496]. 28 января был издан Декрет о создании «новой армии, которая явится оплотом Советской власти в настоящем, фундаментом для замены постоянной армии всенародным вооружением в ближайшем будущем и послужит поддержкой для грядущей социалистической революции в Европе»[1497].

Армия поначалу строилась на добровольческой основе, вступить в нее мог любой гражданин страны, готовый отдать жизнь «для зашиты завоеваний Октябрьской революции, власти Советов и социализма», но при условии рекомендации партийных или советских органов[1498]. С началом белочешского мятежа и Гражданской войны начали практиковаться и мобилизации[1499] по принципу классовой принадлежности – призывались рабочие и крестьяне, не использующие наемного труда[1500]. V Всероссийский съезд Советов 10 июля 1918 г. признал справедливым предложение Совнаркома о введении всеобщей воинской повинности от 18 до 40 лет[1501]. Определенные ограничения все же были. Лица от 18 до 45 лет, не призываемые по классовому признаку в армию, призывались в ополчение (бывшие офицеры, присяжные поверенные, артисты, монахи, инженеры и т. п.)[1502]. Впрочем, офицеры ставились на особый воинский учет для использования их опыта в строительстве новой армии, которая должна была стать централизованной, хорошо обеспеченной и обученной, построенной на принципах централизма и железной дисциплине[1503].

В начале 1920-х Рабоче-Крестьянская Красная Армия, созданная в 1918 году по классовому признаку, сохранила этот характер обоюдоострого оружия, направленного как против внешних, так и против внутренних врагов победившей в Гражданской войне революции. Победители явно не собирались ничего менять. В январе 1923 года Троцкий обратился к бойцам Красной армии с памяткой, ряд положений которой вошли в её Устав: «Красная армия есть вооруженная сила, предназначенная для защиты интересов трудящихся от насилий и покушений со стороны эксплоататоров. Красная армия будет существовать до тех пор, пока на свете остаются монархии или помещичье-буржуазные республики… Красная армия состоит из рабочих и трудовых крестьян, не эксплоатирующих чужого труда. Буржуи, нэпманы, кулаки, равно как развращенные элементы из среды трудящихся, в состав Красной армии не допускаются…. Буржуазные элементы военнообязанного возраста призываются только в команды обслуживания для вспомогательных работ и остаются во время службы невооруженными. В Советской Республике ношение оружия есть привилегия трудящихся. Эксплоататоры к оружию не могут иметь доступа, дабы они не овладели им и при помощи иностранных эксплоататоров не подчинили себе снова рабочих и крестьян»[1504]. Советское общество вовсе не было монолитом, а руководство партии явно опасалось союза побежденных классов с возможными интервентами.

В октябре 1922 г. Ллойд Джордж подал в отставку с поста премьер-министра. Его преемником стал Эндрю Бонар Лоу. Пост главы Форин-офис сохранил за собой лорд Керзон. Он был одним из последовательных противников России, и императорской, и тем более – советской. Керзон с явным неодобрением относился к советско-английскому торговому договору 1921 г., который заключил Ллойд Джордж[1505]. НЭП способствовал исцелению экономики РСФСР, что немедленно отразилось на росте экспорта. В 1921 году вывоз из страны составил 12 960 млн пудов (20,195 млн руб.), а в 1922 г. – уже 56,3 млн пудов (81,6 млн руб.)[1506] Англо-советская торговля в условиях НЭПа развивалась вполне успешно. По итогам 1921 года Великобритания вышла на первое место во внешней торговле РСФСР. На Англию приходилось 6,352 млн пудов вывоза (на 9,344 млн руб.) в 1921 г., и 22,440 млн пудов (на 25,177 млн руб.) – в 1922 г. Занимавшая второе место Германия – 0,637 млн пудов (на 1,666 млн руб.) в 1921 г. и 8,353 млн пудов (на 14,749 млн руб.) в 1922 г[1507]. Основными статьями советского экспорта были хлеб, разные виды продовольствия (мясо, яйца, масло и т. п.), нефть, лес, пушнина, лен, пенька. В 1922–1923 гг. вывоз из СССР составил 187 млн руб[1508]. Объем советских закупок в Великобритании в 1921 г. достиг 61,7 млн руб. золотом, более чем в 10 раз превысив показатели 1920 г. (6 млн руб.)[1509].

В июне 1920 г. было создано общество «Аркос» («All Russian Cooperative Society»), через которое поначалу проходила вся советская торговля с Англией. В правовом отношении это было британское акционерное общество, регулируемое британским законодательством[1510]. Единственным акционером общества был Наркомат Внешней Торговли. Основной капитал общества в 1920 г. равнялся всего 15 тыс. фунтов, с 1 января 1922 г. он вырос до 150 тыс. фунтов, а к 1 января 1924 – до 1 млн фунтов[1511]. Основными статьями советского ввоза в Англию (в порядке убывания) были меха, лес, лен, кудель, пенька, хлеб[1512]. В июле 1922 года «Аркос» удачно провел выставку на международной торговой выставке в Лондоне. Основным рекламным товаром были меха[1513]. Положение с рынком хлебов в 1921–1922 годах было невыгодным для Москвы. В европейских странах, Северной Африке, да и в России урожай был незначительным, и потребности обеспечивались поставками из Канады, США, Австралии и Аргентины[1514]. Тем не менее торговля шла удачно. В 1921 г. объемы продаж в Англии через «Аркос» составили 1 765 287, в 1922 г. – 4 942 245 и в 1923 году 6 107 068 фунтов[1515]. Объем закупок в Великобритании также уверенно рос, они составили: в 1920 г. – 2 809 641, в 1921 – 7 281 258, в 1922 – 8 981 874 фунта[1516]. Это были значительные суммы.

В новом британском кабинете Керзон получил большую свободу действий в отношении «советской» политики Лондона[1517]. Бонар Лоу, как и большинство членов его правительства, не был воинственно настроен, но он тяжело болел, ходили слухи о его скорой и неизбежной отставке. Керзон мечтал стать главой правительства[1518]. Вскоре министр стал действовать. Слабость провоцирует… И не только в случае с Россией. 1923 год начался глубоким кризисом в Германии. Тяжелое положение её экономики привело к задержкам при расчетах по репарациям. За 1922 год Берлин смог заплатить от 12 до 16 % годовых выплат[1519]. Конференция союзников в Париже, последовавшая за Генуей, не привела ни к чему. 12 декабря 1922 г. Бонар Лоу сообщал Керзону: «Конференция полностью провалилась, потому что Пуанкаре убежден в двух вещах: 1) что бы не случилось, он оккупирует Эссен; 2) он не сможет сократить объем французских требований, разве только до уровня, до которого мы сократим долг французов нам…» Более того, Пуанкаре был уверен – британцы не откажутся от долгов и не будут протестовать против силовых действий в Руре[1520]. По ряду вопросов британский представитель голосовал все же против решений конференции. Итальянский занимал примирительную позицию, но это не имело значения[1521]. Бонар Лоу высказал особое мнение относительно планов Франции, предупреждая, что «не будут достигнуты желанные результаты», но и попытки достичь их «будут по всей вероятности иметь тяжкие и даже роковые последствия для экономического положения Европы»[1522].

Французы все же выбрали силовые действия. 10 января французское правительство издало акт о предстоящем вводе войск в Рур с целью обеспечения репарационных выплат. Итальянцы поддержали союзников[1523]. Их поддержали и бельгийцы. Рейнская область была уже занята 280-тыс. французской армией, что облегчило выполнение задачи. 11 января войска двух стран стали входить на территорию Германии. 18 января намеченные к оккупации районы были заняты[1524]. Протесты германского правительства были игнорированы. Президент Эберт обратился к согражданам с воззванием «К германскому народу», в котором заявил о необходимости протестовать «против насилия над правом и мирным договором»[1525].

Союзники заняли 2/3 территории важнейшего для Германии промышленного региона[1526]. В Руре проживало 1,6 млн из 6,9 млн немецких промышленных рабочих. Здесь добывали 92 % каменного угля страны, 40 % олова, 44 % цинковой руды, выплавляли 41 % железа и 74 % чугуна, на Рур приходилось 70 % всех грузовых железнодорожных перевозок Германии[1527]. Беззащитная страна не могла сопротивляться силой – в результате стартовала кампания неповиновения оккупантам, к которой призвал рейхстаг. За это проголосовали 283 депутата, против – 28[1528]. Вскоре против французов начали действовать вооруженные группы немецких патриотов. Последовали репрессии[1529]. Кризис в Руре имел явную угрозу расширения.

Одновременно с франко-германскими резко ухудшились и советско-английские отношения. Резкое ухудшение положения в Ираке, Персии, Афганистане и даже самой Индии глава Форин-офис был склонен связывать с влиянием Москвы, осуществляемым через агентов Коминтерна[1530]. Уже с конца 1922 года начались атаки британской прессы против «Аркоса» и отказы Министерства иностранных дел в предоставлении въездных виз советским торговым сотрудникам[1531]. Тем не менее торговая деятельность «Аркос» продолжалась и была довольно удачной. В феврале 1923 года общество продало товаров на 178 451 фунт и купило на 724 356 фунтов[1532]. Поводом для развернувшегося затем кризиса Керзон выбрал проблему положения церкви в Советской России и инциденты с британскими рыбаками у советских берегов в Баренцевом море.

Весной 1922 года в 6 милях от Мурманского побережья были задержаны два британских рыболовецкого траулера, – «Магнета» и «Св. Губерт». Экипажи вели себя крайне вызывающе, они портили сети советских рыбаков и топили их лодки. Это и послужило причиной вызова пограничников. К сожалению, во время следования кораблей в Мурманск начался шторм – «Магнета» затонул, погибло 10 британских и 2 советских моряка[1533]. Вскоре за первыми тральщиками последовал и рыболовный пароход «Джеймс Джонсон». Британское правительство еще в октябре 1921 года заявило, что не признает «границу территориальных вод более чем в три морские мили». В ответ Совнарком заявил, что международных соглашений по территориальным водам не существует, а 24 мая 1921 г. ширину своих собственных Советское правительство определило в 12 морских миль, и потому промысел рыбы английские моряки вели незаконно[1534]. 28 апреля британский официальный агент в Москве Роберт МакЛеод Ходжсон представил в НКИД ноту протеста своего правительства относительно задержанных рыболовецких судов[1535]. А еще 30 марта Ходжсон заявил протест против смертного приговора католическому священнику Константину Ромуальду Буткевичу за его контрреволюционную деятельность. Исполнение приговора, гласил документ, вызовет «ужас и негодование во всем цивилизованном мире, что едва ли может быть желательно для Российского правительства, хотя бы с точки зрения его материальных интересов, помимо прочих соображений»[1536].

Советское правительство не признало законность подобного вмешательства[1537]. Представитель НКИД Г.И. Вайнштейн ответил на британский демарш нотой, в которой говорилось о праве независимого Советского государства судить по своему законодательству и отмечалось, что «всякая попытка извне вмешаться в это право и защитить шпионов и предателей России является актом недружелюбия и возобновления интервенции, которая успешно была отражена русским народом»[1538]. В ноте говорилось (со ссылкой на власти Ирландской республики) о том терроре, который был развернут против ирландцев, где были убиты тысячи людей, в т. ч. «женщины и молодые девушки». Ходжсон категорически отказался принимать ноту, составленную таким образом и со ссылками на власти «Ирландской республики» (Ирландия с 1921 г. считалась доминионом)[1539]. Очередной ответ НКИД не был дипломатичным – Вайнштейн заявил, что ввиду того, что вся переписка предается гласности, он надеется, что британское правительство узнает содержание ноты, не принятой Ходжсоном[1540].

Этот обмен выпадами вскоре перерос в нечто более серьезное. В начале мая 1923 года британское правительство распространило информацию о готовящемся обращении к ССР, которое будет весьма жестким[1541]. 7 мая заместитель наркоминдела Литвинов ответил на претензии Лондона подробной нотой, смысл которой сводился к тому, что НКИД вынужден был «…констатировать, что разгадку той непримиримости, которую Британское Правительство ныне проявляет в вопросе о территориальных водах в общей его постановке, следует искать вовсе не в принципиальном раз навсегда решении не допускать компромиссов в этой области, а, по-видимому, в нежелании установить точки соприкосновения с Российским Советским Правительством в этом осложняющем взаимоотношения обеих сторон деле»[1542]. Действительно, к этому времени все было более или менее ясно. 8 мая Ходжсон вручил Литвиному ноту с требованиями своего правительства[1543].

Она действительно оказалась исключительно жесткой – это был ультиматум из 26 пунктов. В нем перечислялись британские претензии относительно ответов НКИД по вопросу об освобождении задержанных траулеров и преследовании религии на советской территории (в марте был арестован патриарх Тихон, прошли аресты высших экзархов Грузинской православной церкви, был арестован католический архиепископ Ян Цепляк), отмечена недопустимость тональности ответов Вайнштейна, антибританский характер советской политики в Персии, Афганистане и Индии, преследование британских подданных под видом борьбы с разведкой и т. д. Власти РСФСР обвинялись в оказании финансовой помощи британской и индийской компартиям. Керзон требовал освободить арестованных британских подданных, заплатить им компенсацию, прекратить практику антибританской деятельности в колониях, поддержки революционеров и т. п. Ответ эти требования нужно было дать в течение 10 дней[1544].

Ходжсон был взволнован – он опасался последствий и просил предоставить британской миссии охрану. Британский агент также беспокоился относительно судьбы своих соотечественников, находившихся в РСФСР, и британских учреждений. Литвинов заверил его, что ни миссии, ни британцам ничего не угрожает[1545]. «Правда» поначалу отметила, что речь идет об угрозе разрыва торговых отношений[1546], но уже 11 мая назвала ультиматум дипломатическим нападением[1547]. 9 мая пограничные суда РСФСР задержали в 4 милях от мурманского берега еще один тральщик – «Лорд Астор»[1548]. Британское правительство заявило о посылке к советским берегам для охраны своих рыбаков посыльного судна «Харибел» и канонерки «Годолия»[1549]. 10 мая произошло еще одно важное событие: в Лозанне был убит В.В. Воровский – полпред и торгпред РСФСР в Италии, направленный в Швейцарию для участия в переговорах. Сопровождавший его сотрудник НКИД М.А. Дивилькович был тяжело ранен в живот, спецкор РОСТА И.И. Арис получил легкое ранение в бедро. Убийцей был швейцарский гражданин и бывший белогвардеец Морис Конради[1550]. Конради заранее готовил покушение. Взяв с собой браунинг, он пошел в ресторан гостиницы «Сесил», выпил там несколько рюмок, и, прокричав «Вот вам, коммунисты!», открыл огонь[1551].

16 мая Чичерин поставил в известность власти Швейцарии, что после его отъезда из Лозанны Воровский был приглашен для официального участия в работе конференции в составе советской делегации и имел право находиться в Лозанне в таком качестве, но его безопасность не была обеспечена властями[1552]. В тот же день Совнарком обвинил Федеральный Совет Швейцарии в попустительстве убийцам и возложил на него ответственность за случившееся. Москва ожидала наказания убийц и ответственных. Федеральный Совет немедленно отверг эти обвинения. Было отмечено, что правительство Швейцарии с самого начала осудило убийство, а степень наказания убийцам определит суд, в действия которого правительство не полномочно вмешиваться[1553].

Вскоре последовали новые протесты Москвы, а 20 июня был издан декрет ВЦИК и СНК «О бойкоте Швейцарии». Все отношения РСФСР со Швейцарией были разорваны[1554]. Как выяснилось, вместе с Конради покушение готовил другой бывший участник Белого движения А.П. Полунин. Оба они были арестованы и предстали перед судом в кантоне Во. Он был публичным и проходил в здании казино в Лозанне[1555]. Процесс продолжался 9 дней, с 5 по 16 ноября. Защитник Полунина Шарль Обер заявил на процессе: «Но большевиков мы любить не можем. Нравственный закон повелевает ненавидеть большевизм. Большевизм это олицетворение зла»[1556]. Полунин и Конради, к вящей радости эмиграции, были оправданы судом присяжных и освобождены[1557].

Весной и летом 1923 г. по советским городам прокатилась волна многочисленных демонстраций протеста. Один из лозунгов демонстрантов был недвусмысленным предупреждением кандидатам в интервенты: «Советская Россия не Рур!»[1558] С другой стороны, демонстрации в поддержку мира прошли и в Англии. Лейбористы и либералы были против войны с Россией, и даже умеренная британская пресса критиковала излишне резкий тон ноты[1559]. Время для ухудшения отношений было выбрано неудачно. Британская экономика испытывала трудное время. Экспорт сократился с 1557,2 млн фунтов в 1920 г. до 885,8 млн фунтов в 1923 г. Предприниматели не хотели новых внешнеполитических осложнений[1560].

Уже 11 мая в ответной ноте Советское правительство ответило по пунктам на обвинения Керзона. По большей части это было отрицание обвинений как не доказанных (частности в случае финансовой поддержки Коммунистической партии Великобритании), в отношении арестованных британских подданных отмечалось, что они были задержаны за антисоветскую деятельность, и советская сторона, в свою очередь, также может потребовать компенсаций за многочисленные аресты и казни, практиковавшиеся британцами во время интервенции и Гражданской войны. В отношении траулеров Совнарком согласился сделать жест добровольной воли и отменить их конфискацию и штрафы, наложенные на владельцев. Спорные вопросы предлагалось обсудить на международной конференции[1561].

Советская пресса недвусмысленно назвала этот ответ предложением Лондону мирного решения возникших разногласий[1562]. В тот же день было заявлено, что НКИД не видит препятствий к освобождению «Джеймса Джонсона» и еще одного задержанного парохода – «Лорда Астора»[1563]. 23 мая Керзон продлил срок действия ультиматума еще на 10 дней[1564]. Накануне его ждал очень сильный удар. Керзон ожидал назначения на пост премьера и даже говорил о том, что не переедет на Даунинг-стрит 10, а будет использовать это здание исключительно для официальных приемов. Но главой Консервативной партии и преемником Бонар Лоу был объявлен Стэнли Болдуин. Керзон был потрясен, но нашел в себе силы поздравить Болдуина, добавив, что планирует уйти в отставку[1565].

В это время по советским республикам проходили демонстрации под лозунгами её защиты от внешней угрозы. Случайно получилось так, что 8 мая в Обществе друзей Воздушного флота (оно было создано в марте того же года) прошло заседание под руководством С.С. Каменева и В.А. Антонова-Овсеенко. Они объявили о начале сбора средств на развитие советской авиации и объявили о проведении с 10 по 17 июня «Недели Воздушного флота»[1566]. Даже подготовка к ней в условиях возможного конфликта с внешним врагом приобрела ярко выраженный политический характер[1567]. 3 июня «Правда» вышла с программной статьей Троцкого о необходимости создания Красного Воздушного флота, который будет защищать воздушные границы Советской страны[1568].

4 июня Советское правительство дало официальный ответ на требования англичан – он представлял собой комбинацию формальных уступок (в частности, Москва была готова рассмотреть вопрос о замене полпредов в Тегеране и Кабуле и заплатить компенсации двум арестованным британским подданным – женщинам) и фактических отказов[1569]. Общественное мнение Англии в этот момент не было настроено в пользу войны. В Англию вернулся «Джеймс Джонсон» и рассказы его капитана о том, что они неплохо провели время в России – ходили в театр, играли в футбол с охранниками и т. п. – сыграли очень положительную роль. Ранее официальная пресса сообщала о мучениях британцев в большевистских застенках. В Лондоне активно работал Красин, деловые круги были настроены против разрыва отношений[1570].

Советский импорт продолжал расти. В 1923–1924 гг. он составил 439 млн руб., а в 1925–1926 гг. – уже 1 009 млн руб. Основную его часть составляли предметы, необходимые для промышленности (53,2 % в 1922–1923 гг. и 74,3 % в 1923–1924 гг.)[1571]. Естественно, что британские промышленники хотели принять участие в торговле с Советской Россией. В 1923 году объем закупок «Аркоса» сократился до 4 137 874 фунтов[1572]. Эти показатели начали расти только после преодоления политического кризиса, в 1924 году[1573]. Между тем послевоенное положение финансов Великобритании не располагало в пользу крупных военных приключений на севере или востоке. Доход за 1922–1923 финансовый год составил 758 959 060 фунтов, а расход – 910 777 000 фунтов. При этом государственный долг страны равнялся 314 млн фунтов[1574]. Лондон был рад предоставившейся возможности выхода из создавшегося положения. 13 июня 1923 г. Лондон признал переписку по вопросам ультиматума законченной[1575]. В этот день Керзон написал лорду Крю: «Я думаю, что могу заявить о том, что нами одержана значительная победа над Советским правительством, и ожидаю, что они будут вести себя с большей осмотрительностью некоторое время в будущем»[1576]. 16 июня Чичерин ответил нотой, подтверждавшей окончание переписки, но с особым удовлетворением отмечавшей отказ Лондона от компенсаций, требование которых содержалось в ультиматуме.

Наркоминдел связал отказ советской стороны от поддержки антибританских движений с отказом властей Великобритании от поддержки антисоветской эмиграции. Что касается отзыва Раскольникова с поста полпреда в Афганистане, который действительно был переведен в центральный аппарат НКИД, то Чичерин подчеркнул, что это внутреннее дело РСФСР и поэтому оно не может ни обсуждаться, ни рассматриваться в качестве прецедента[1577]. Обе стороны записали результат кризиса в копилку своих побед. 21 июня «Известия» констатировали – дипломатический конфликт преодолен, но опасность конфликта в будущем остается весьма большой[1578]. В декабре 1923 года британский ультиматум был представлен и Афганистану. Лондон требовал пересмотра договора 1921 года и также запугивал разрывом. Ничего не произошло. Раскольников был настроен скептически: «Эти керзоновские ультиматумы, по существу, просто блеф»[1579].

Англо-советский кризис несколько оттенил события в Руре. В августе 1923 г. здесь началась забастовка, в которой приняло участие около 400 тыс. чел. Лозунгом был уход оккупантов[1580]. Германию поразила дикая, невиданная инфляция. В январе 1923 года британский фунт стоил 83 тыс. марок, в сентябре – 18 миллиардов[1581]. Доллар в январе стоил 18 тыс. марок, осенью уже триллионы. К инфляции добавилась массовая безработица. Не хватало продовольствия, тепла, недостача была во всем[1582]. В стране резко обострилась внутриполитическая ситуация. При поддержке французов сепаратисты на Рейне попытались создать «независимую Рейнскую республику». Она была провозглашена 21 октября 1923 г. Была сделана и попытка получить поддержку от баварских сепаратистов. В октябре 1923 года в Саксонии и Гамбурге восстали коммунисты и социал-демократы, 8–9 ноября в Мюнхене попытались захватить власть нацисты. Выступления были подавлены при помощи армии. Положение Франции также было далеко не блестящим – оккупация стоила ей 1 млрд франков (при общем военном бюджете 1923 г. в 4 191 060 324 франка[1583]). Французы вынуждены были уйти из Рура[1584].

Глава 9

Угрозы с Востока и Запада в 1920-е годы

1924 год стал годом внешнеполитического прорыва СССР. Дипломатические отношения были установлены с Англией, Францией, Италией, Австрией, Норвегией, Швецией, Данией, Мексикой и т. п.[1585]. Это немедленно сказалось на темпах роста внешней торговли страны: в 1924–1925 гг. ее показатели выросли более чем вдвое по сравнению с уровнем 1923–1924 гг., достигнув 1020,3 млн руб. Далее рост был уже незначителен и определялся политической и экономической конъюнктурой[1586]. Задача выхода из международной изоляции была решена, наступало время большой политики. «Ориентация у нас была и остается одна: мы ориентируемся на СССР и его преуспеяние как внутри нашей страны, так и вовне. Никакой другой ориентации нам не нужно. Какие бы пакты не были заключены, они не могут ничего изменить в этом деле»[1587]. Эти слова И.В. Сталин сказал 14 октября 1925 г. Позже он неоднократно повторял их. Советская политика не могла не быть прагматичной. 1920-е годы были периодом абсолютной военной слабости СССР, находившегося к тому же в далеко не дружественном окружении. Проблемы возникали как на восточных границах, с Китаем, так и на западных – в Европе.

Отношения СССР с Пекинским правительством, которое в 1923 году контролировала то одна группировка, то другая[1588], после окончания Гражданской войны были сложными, и, во всяком случае, Москва не считала их дружественными: так северная группировка милитаристов поддерживала белых в период Гражданской войны, а после их поражения приняла беженцев из Сибири и Приморья и 4 января 1923 г. обратилась к СССР с требованием компенсации тех сумм, которые были потрачены на их размещение (в чем, естественно, было отказано)[1589]. Правительство Сунь Ят-сена в 1923–1924 гг. контролировало около трети территории провинции Гуандун на юге Китая[1590]. Оно располагалось в гор. Кантон (совр. Гуаньчжоу). Контроль был шатким. Против Сунь Ят-сена дважды выступали военные. В 1918 году он вынужден был покинуть страну, в ноябре 1922 года против него восстал глава местной военной группировки. Кризис был преодолен только в конце февраля 1923 г[1591].

Не удивительно, что с самого начала личных контактов с представителями советской стороны (они состоялись уже в сентябре 1922 г. в Шанхае) Сунь Ят-сен прежде всего заинтересовался в материальной поддержке и помощи при создании вооруженных сил[1592]. В 1922 году китайская делегация из 39 чел. приняла участие в работе съезда народов Дальнего Востока (21 января – 2 февраля 1922 г., Москва-Петроград). В её состав, наряду с коммунистами, социалистами и беспартийными, входил и представитель Гоминьдана[1593]. Не удивительно, что скоро кантонское правительство стало основным партнером СССР в Китае. 4 января 1923 года Политбюро ЦК РКП (б) обсудило вопрос о политике в Китае. Было решено «принять предложение НКИД об одобрении политики т. Иоффе, направленной на всемерную поддержку партии Гоминьдана, и предложить НКИД и нашим делегатам в Коминтерне усилить работу в этом направлении»[1594]. В январе 1923 г. Иоффе снова встретился с Сунь Ят-сеном в Шанхае[1595].

27 января стороны зафиксировали полное совпадение взглядов и отсутствие каких-либо разногласий[1596]. Сунь Ят-сен даже был готов отложить решение проблемы КВЖД и до поры до времени согласился с присутствием советских войск во Внешней Монголии[1597]. Он относился с живой симпатией к Ленину и его идеям и даже был готов присоединиться к Коминтерну[1598]. 2 августа 1923 года по предложению И.В. Сталина Политбюро ЦК РКП (б) приняло решение назначить М.М. Бородина[1599] политическим советником при Сунь Ят-сене. При этом отмечалось: «Поручить тов. Бородину в своей работе с Сунь Ят-сеном руководствоваться интересами национально-освободительного движения в Китае, отнюдь не увлекаясь целями насаждениями коммунизма в Китае»[1600].

Первая группа советских специалистов прибыла уже летом 1923 года. За ними последовали другие, включая и политработников[1601]. Бородин приехал в Гуаньчжоу 6 октября 1923 года. К этому времени здесь работали 5 советских советников[1602]. Вскоре после прибытия в Китай Бородин пользовался полным доверием главы Гоминьдана[1603]. Когда осенью 1923 ближайший соратник Сунь Ят-сена Чень Цзюн-мин попытался изгнать его, Бородин предложил в случае необходимости уехать в Советскую Россию. Сунь Ят-сен согласился[1604], но такой необходимости не возникло. В октябре 1923 года Сунь Ят-сен приступил к реорганизации Гоминьдана[1605]. Бородин сумел в 1924–1925 гг. наладить взаимодействие между Гоминьданом и китайскими коммунистами, огромное значение имело и то, что через него шла и материальная помощь правительству, кроме того, он активно делился опытом партийного строительства и агитационно-пропагандистской работы[1606]. 20 января 1924 года открылся I съезд Гоминьдана[1607]. В ходе работы пришла новость о смерти Ленина. Сунь Ят-сен почтил его память телеграммой съезда Советскому правительству и публично заявил о необходимости учиться на опыте Ленина и укреплять партию[1608].

С самого начала стала очевидной потребность в создании новой армии. По просьбе Сунь Ят-сена в Китай была отправлена советская военная миссия, которая сделала немало для создания и укрепления армии Китайской республики[1609]. Все армии китайских правительств не отличались качеством – как правило, вербовка проводилась во время неурожаев и голода и солдаты были неграмотными и плохо обученными. Обучение офицеров также было весьма низким. Стрелковое и артиллерийское вооружение было разномастным и разнокалиберным, что весьма усложняло проблему снабжения. Даже обучение стрельбе проводилось не всегда[1610]. В январе 1926 года группа советских советников составила уже 27 человек. Кроме командиров, приехало еще 20 технических работников[1611]. С 1924 по 1927 год в Китай было направлено 135 советников, 40 из них – в Северную армию Фэн Юй-сяна[1612].

Авторитет советников из СССР среди и военного и политического руководства в Китае быстро рос[1613]. При создании армии республики они уделили особое внимание созданию офицерских школ: одной из первых стала школа на острове Вампу[1614]. Открывая её, Сунь Ят-сен заявил: «Мы хотим с нынешнего дня возродить дело революции и создать революционную армию, использовав в качестве её костяка слушателей этой школы»[1615]. Начальником школы был назначен Чан Кай-ши, а политическую работу вел коммунист Чжоу Энь-лай[1616]. Поначалу в школе числилось 1,5 тыс. чел, 950 из которых было курсантами. Вскоре их численность достигла 2,5 тыс. чел., в школу принимались выходцы из других районов Китая, а также из Вьетнама и Кореи[1617].

В школе было создано три учебных полка, которые готовили офицеров артиллеристов, инженеров и пехотинцев. Курсанты и выпускники Вампу в первых же боях проявили себя с самой лучшей стороны – но не всё было гладко. С самого начала работы школы проявилось и напряженное отношение Чан Кай-ши к деятельности коммунистов[1618]. Его подозрительность вскоре достигла пика. Многие молодые офицеры следовали идеям марксистов – большинство выпускников стали или левыми гоминьдановцами, или коммунистами[1619]. Влияние школы Вампу на другие военные школы Китая было очень сильным и заметным. Она становилась популярной в народе. Курсанты других училищ требовали обучения по такой же программе[1620]. Военная школа по образцу Вампу была создана и на севере, в армии генерала Фэн Юй-сяна[1621].

С октября 1924 года военным советником в Китае служил В.К. Блюхер. Ради шутки он выбрал себе псевдоним генерала Зоя Всеволодовича Галина[1622]. Он разработал план и фактически командовал армией во время знаменитого первого Восточного похода[1623], в ходе которого армия республики впервые проявила себя мощной и самостоятельной силой[1624]. Финансовая помощь СССР составила около 2 млн долларов, к октябрю 1926 года Советский Союз поставил правительству республики 24 самолета, 157 полевых и 48 горных орудий, 295 станковых пулеметов, 50 тыс. снарядов и 124 млн винтовочных патронов[1625]. Для сравнения стоит отметить, что в 1927 Гуаньчжоуский арсенал республики ежемесячно производил 500–700 винтовок и 800 тыс. патронов, а ремонтировал 10–20 пулеметов[1626]. Каким-то образом увеличить эти показатели было невозможно. Большая часть китайской промышленности контролировалась иностранцами. Под контролем иностранного капитала находилось 85 % добычи железной руды и 70 % угля, 89 % выплавки чугуна и т. д[1627]. В сентябре 1924 г. новая армия начала свой Северный поход. Его задачи, по словам Сунь Ят-сена, были не только военными, но и политическими. Он должен был закончиться разгромом милитаристов и созданием «независимого и свободного государства, призванного защищать интересы страны и народа»[1628].

Весной 1925 года заболел создатель Гоминьдана. Диагноз – рак печени – делал исход дела ясным. 11 марта глава Китайской республики обратился к ЦИК СССР. Текст Сунь Ят-сен продиктовал лично[1629]. Он сообщил, что завещал Гоминьдану продолжить борьбу за свободный Китай. «С этой целью, – писал он, – я поручил партии быть в постоянном контакте с вами. Я твердо верю в неизменную поддержку, которую вы до сих пор оказывали моей стране»[1630]. 12 марта 1925 году Сунь Ят-сен умер. Эта смерть сказалась на сотрудничестве Гоминьдана и китайских коммунистов: его преемник Чан Кай-ши вскоре взял курс на борьбу с быстро усиливавшимися коммунистами[1631]. Разумеется, этот курс проявился не сразу. В сентябре 1925 г. делегация Гоминьдана во главе с генералом посетила Москву. Военные посетили казармы 144-го пехотного полка. Встреча прошла хорошо. Воодушевленный увиденным, Чан Кай-ши заявил красноармейцам: «Мы, революционеры, члены революционной партии Гоминьдан, мы военные, мы борцы. Мы тоже готовы умереть в борьбе с империализмом и капитализмом. Мы приехали сюда учиться и объединиться с вами. Когда мы вернемся к китайскому народу поднять его военную мощь и, победив военные силы Северного Китая, протянем вам, красноармейцы, нашу дружественную союзническую руку, чтобы бороться вместе»[1632]. Настроения вскоре вступили в противоречие с расчетами. Развитие международной обстановки в Европе не могло не сказаться на положении СССР и внешнеполитической ориентации Чан Кай-ши.

5 октября 1925 года в небольшом швейцарском курортном городке Локарно под председательством министра иностранных дел Великобритании Остина Чемберлена открылись заседания конференции Великих Держав. В начале года министр изложил свое видение положения. Европа была разделена на победителей, побежденных и Россию. «Русский вопрос, эту вечную, хотя и неясную угрозу, можно рассматривать лишь как проблему; невозможно предвидеть, какое влияние будет иметь развитие России на состояние европейских государств в будущем. С одной стороны, верно, что чувство неуверенности, которое подрывает состояние стабильности в Западной Европе, не в последнюю очередь вызвано исчезновением России из числа значительных держав Европы. С другой стороны, русский вопрос в настоящее время есть скорее азиатский вопрос, чем европейский; завтра, быть может, Россия снова будет играть решающую роль в равновесии на континенте, сегодня же она нависла, как грозовая туча, над восточным горизонтом Европы – угрожающая, не поддающаяся учету, но прежде всего обособленная. Таким образом, в известном смысле Россия не только не является фактором стабильности, она скорее – один из самых опасных моментов, порождающих нашу неуверенность; поэтому необходимо определить политику безопасности вопреки России, и даже, пожалуй, именно из-за России»[1633]. Вывод был прост: «…при построении системы своей безопасности Европа не должна учитывать Россию»[1634].

16 октября конференция в Локарно завершила свою работу. Главным результатом было подписание т. н. Рейнского пакта – гарантийного договора между Германией, Бельгией, Францией, Италией и Великобританией. Державы гарантировали западные границы Германии, судьбу восточных решали арбитражные договоры между Берлином и Варшавой, Берлином и Прагой. Если Германия, Франция и Бельгия обещали «…взаимно не предпринимать друг против друга какого бы то ни было нападения или вторжения и ни в коем случе не прибегать к войне друг против друга». Исключением были те случаи, когда речь идет о самообороне от агрессии. Спорные вопросы между Германией, Польшей и Чехословакией должны были быть переданы на арбитраж Великих Держав, как говорилось в преамбуле двусторонних договоров – «признавая, что права каждого государства могут быть изменены лишь с его согласия…»[1635]. Безопасность Польши и Чехословакии подтверждали гарантийные договоры с Францией, заключенные 19 октября 1925 года[1636].

Рейхстаг проголосовал за Локарно 292 голосами, против выступили 174 депутата[1637]. Немецкая дипломатия через 13 лет начнет использовать положение об арбитраже и удачно добьется своего в случае с Чехословакией. Важно отметить, что Локарно гарантировало даже демилитаризацию Рейнланда (она была введена по решению Версальского договора, см.: Отдел III, Левый берег Рейна, Ст. 43–44[1638]), в то время как существенно понижало уровень гарантий Австрии, Чехословакии и Польши по сравнению с теми, что были даны Уставом Лиги Наций в 1919 году[1639]. Поль Рейно, противник уступок Германии, будущий премьер-министр Франции и узник концентрационного лагеря в 1940–1945 гг., после своего освобождения вспоминал: «Было что-то от Мюнхена уже в Локарно»[1640]. Его творец был настроен по другому. Остин Чемберлен не скупился на красивые фразы. «Локарно осветит сердца и умы людей»., «Водораздел между войнами и годами мира». Британская пресса полностью поддерживала премьера[1641]. Во Франции царил «всеобщий энтузиазм», в Париже публика аплодировала куплетам «Локарно… Локарно… Все прекрасно!»[1642] Для радости были все основания. Германию подталкивали на восток. Что касается остальной части Европы – ничего не свидетельствовало о прочности её замирения.

19 октября, через три дня после подписания Локарнского пакта, в районе Демиркапу на болгарско-греческой границе произошел инцидент, в ходе которого был убит греческий солдат. По болгарским данным – на болгарской, а по греческим – на греческой территории. Афины потребовали извинений, София – расследования. Обе стороны стали стягивать войска к границе и эвакуировать население. Болгария, чья армия была ограничена по условиям Нейиского договора 1919 года 20 тыс. чел., была в заведомо худшем положении[1643]. Тем не менее София и не думала отступать. Положение в стране после переворота 1923 года было нестабильным, националисты, социалисты и коммунисты жестко противостояли друг другу. Правительство декларировало готовность защищать национальные интересы. Не лучшим было положение Греции, где после чудовищного поражения в войне с Турцией была установлена республика. Греческая армия заняла часть болгарской территории[1644]. София обратилась к Лиге Наций, но решающим было вмешательство Англии, Франции и Италии[1645]. София и Афины вынуждены были принять арбитраж Лиги, и в результате Греция вынуждена была вывести войска и заплатить 45 тыс. фунтов за их оккупацию, Болгария – выплатить компенсации семьям убитых[1646]. Конфликт был преодолен в результате действий Великих Держав в условиях отсутствия противоречий между ними. Что могло быть гарантией того, что вполне возможные конфликты на многочисленных и небесспорных границах на востоке и юге Европы будут иметь мирное окончание?

«Локарно чревато новой войной в Европе», – заявил 18 декабря 1925 г. И.В. Сталин[1647]. Он не сомневался, что никакие гарантии не обеспечат долгую жизнь Версаля. Сталин был категоричен в его оценке – «…договор, искромсавший целый ряд государств и создавший целый ряд противоречий»[1648]. Конференция, по его мнению, «…никаких противоречий не уничтожила, а только обострила их»[1649]. Но в 1925 году в Европе радовались. Прежде всего радовала перспектива восстановления стабильности в Германии. «Безумный год», то есть 1923, закончился относительной финансовой, экономической и политической стабилизацией в 1924 году. В феврале 1925 года скончался первый президент Веймарской Германии Ф. Эберт. Его преемником был избран 77-летний генерал-фельдмаршал Пауль фон Гинденбург[1650]. Он был категорически против курса на «политическое взаимопонимание», которого придерживался министр иностранных дел Густав Штреземан. Курс сводился к решению мирным путем проблем репараций, оказанию помощи 10–12 млн немцев, оказавшихся за рубежами своего Отечества и решению проблем с коррекцией границ в Восточной Силезии[1651]. Тем не менее победила линия министра.

Советско-германские отношения не были безоблачными. 3 мая 1924 года полиция организовала налет на советское торговое представительство в Берлине. Провокация была частью санкционированного Штреземаном плана давления на СССР с целью вынудить советское правительство отказаться от монополии внешней торговли. Реакция была жесткой. Полпред Н.Н. Крестинский покинул Германию, переговоры по новым контрактам были остановлены, германский импорт в СССР начал сокращаться. Если в 1922–1923 гг. он составил 48,2 млн руб. (41 % всего ввоза), то в 1923–1924 гг. уже 35,5 млн руб. (19 %). Немецкие политики, рассчитывавшие на совсем другие результаты, предложили примирение[1652]. 29 июля 1924 г. был подписан протокол, по которому инцидент считался исчерпанным (Ст. 1), германское правительство признало действия полиции самовольными (Ст. 2), обязалось возместить причиненный в здании материальный ущерб (Ст. 3), советской правительство подтвердило запрет служащим вмешиваться во внутренние дела Германии (Ст. 4), был подтвержден статус торгового представительства (Ст. 5)[1653].

Штреземан еще в сентябре 1925 г. встретился с проезжавшим через Берлин Чичериным – переговоры были успешны. В Берлине не желали портить отношения с Москвой, а к этому их могла обязать статья 16 Устава Лиги Наций, в которую собиралась вступить Германия[1654]. 24 апреля 1926 года СССР и Германия заключили Берлинский договор о ненападении и нейтралитете, который подтверждал, что основой взаимоотношений двух стран остается Рапалльский договор (Ст. 1). В случае нападения третьей стороны на одну из стран вторая обязалась сохранять нейтралитет, и, кроме того, не примыкать к враждебной коалиции, в том числе в экономическом и финансовом бойкоте (Ст. 3)[1655]. Выступая по столичному радио глава МИД Густав Штреземан заявил: «Берлинский договор не является случайностью. Он заключен между двумя великими державами и их народами. Договор построен на основе дружбы и мира между Германией и Россией»[1656]. Посол Великобритании был ироничен: «В рейхстаге случилось чудо. Советско-германский договор принят единогласно»[1657].

10 сентября 1926 г. Германия была принята в Лигу Наций, это была победа Берлина и Штреземана, продолжавшего придерживаться политики лавирования между Востоком и Западом[1658]. При вступлении в Лигу Германия потребовала постоянное место в Совете и Секретариате, т. е. признания статуса Великой Державы. Того же хотели добиться Польша, Испания, Китай и Бразилия. Все эти страны получили отказ, а Бразилия в ответ вышла из Лиги. То же угрожали сделать в Мадриде и Варшаве. Уступок не последовало[1659]. Кризис Лиги и приход туда страны, выступающей против конфликта с СССР, был своевременным. Международная обстановка менялась. Главным идеологом новой внешнеполитической конструкции был Лондон. Не удивительно, что за свой вклад в Локарнские соглашения Чемберлен стал лауреатом Нобелевской премии мира 1925 года. По иронии судьбы, именно этот борец за мир стал инициатором разрыва отношений с СССР в 1927 г. Рост популярности СССР в Китае и антианглийские настроения китайского общества весьма волновали британскую прессу и правительство. В результате Лондон продемонстрировал китайскому правительству готовность пойти на уступки в ряде вопросов[1660].

Советско-английские отношения вновь начали ухудшаться с весны 1926 года, и одной из причин тому стало обострение внутриполитического положения Великобритании. Положение рабочих, и особенно горной промышленности, постоянно ухудшалось. Во время войны контроль над управлением угольными шахтами перешел к государству[1661]. Заработок горняков с 1914 года вырос на 50–60 %, в то время как официальный индекс стоимости жизни вырос на 75 %[1662]. Перед войной до трети добываемого британского угля (98 млн тонн) шло на экспорт. Особенно востребован был кардиф, который добывали в Уэльсе. Во время войны и после ее окончания объем добычи и экспорта стал сокращаться. В 1920 г. в Англии добыли 230,7 млн тонн, из них было вывезено 43,75 млн тонн, в 1921 году эти показатели составили 163,3 и 24,7 млн тонн. Хозяева шахт считали, что выходом из положения станет увеличение объема добычи и понижение стоимости угля – для этого они отстаивали увеличение рабочего дня и снижение зарплаты[1663].

После окончания Первой Мировой резко увеличилась численность британских профсоюзов. В 1913 году в них состояло 4,189 млн чел., в 1920 г. – 8,493 млн чел. Трижды тред-юнионы рабочих горной промышленности стояли на пороге всеобщей стачки. Первым их испытанием стал 1921 г. [1664] В марте 1921 года с шахт был снят государственный контроль, горняки начали забастовку, на которую правительство ответило силой – на территорию шахт и рабочих районов были введены войска, установлены пулеметы. Рабочие вынуждены были пойти на уступки[1665]. Правительство сделало вывод из забастовок 1919–1920 гг. и готовилось к новому столкновению. С 1920 г. в специальный фонд для этого ежегодно выделялось по 15 тыс. фунтов[1666]. Положение рабочих постоянно ухудшалось, росла безработица. В июне 1925 года количество безработных в угольной отрасли составило около 300 тыс. чел[1667]. Весной 1926 года отношения между трудом и капиталом приобрели неразрешимый характер. В ответ на требования профсоюза угольщиков 30 апреля предприниматели приступили к локауту. 2/3 рабочих были уволены. Одновременно король подписал указ о введении в стране чрезвычайного положения на основе закона, принятого в 1920 г[1668].

30 апреля Генеральный совет союза рабочих призвал к всеобщей стачке, 1 мая этот призыв ободрила конференция трейд-юнионов[1669]. В субботу 1 мая прошли массовые демонстрации рабочих. Хозяева шахт не изменили решения. Профсоюз принял решение начать забастовку и объявить её всеобщей. На поддержку других рабочих горняки имели возможность рассчитывать – но сам термин «всеобщая» в практике британского рабочего движения указывал на то, что стачка будет иметь не только экономическое, но и политическое значение[1670]. 2 мая наборщики газеты «Daily Mail» отказались набирать статью «За короля и Отечество», в которой содержались выпады против профсоюзов и рабочих. Правительство готовилось к конфликту и в ответ на это немедленно прервало переговоры с профсоюзами[1671]. 3 мая 1926 года началась стачка. 4 мая из 1100 профсоюзов только 3 (журналистов, механиков электрических станций, моряков и кочегаров) отказались присоединиться к ней[1672]. Страна была парализована. Не работал транспорт, закрылись фабрики и предприятия. В метро Лондона вышло 15 из 315 поездов и только на короткие дистанции. Из 4,4 тыс. лондонских автобусов на линию вышло около 300 машин со специально подготовленными добровольцами. Из 1870 британских газет выходило 40[1673]. Забастовщики стали издавать свои информационные бюллетени – всего их было около 70 и некоторые достигали тиража в 10 тыс. экземпляров в день[1674].

Правительство вынуждено было призвать на улицы войска и специальных констеблей[1675]. Этого оказалось мало. Из Атлантики к берегам метрополии были возвращены корабли, которые бросили якорь в Кардифе, Ньюкасле-на-Тайне, Абердине и т. д. На лицах городов появились вооруженные патрули. Даже на Оксфорд-стрит в Лондоне были выведены бронемашины. Главным полем борьбы стал транспорт – перевозка на грузовиках и по железной дороге. Для обслуживания перевозок были вызваны специально подготовленные добровольцы[1676]. Под охраной военных и полиции для обеспечения городов двигались конвои грузовиков с продовольствием из сельской округи. Лондон снабжали перевозками по 267, 153, 239 машин[1677]. Со своей стороны профсоюзы только за первые дня забастовки мобилизовали 2280 пикетчиков. Противостояние было очень жестким. Но Англия есть Англия… Между полицейскими и бастующими был проведен футбольный матч. Он прошел довольно спокойно, болельщики подрались по окончанию игры[1678].

С июля 1925 года правительство Болдуина взяло курс на подготовку возможного разрыва с СССР. После этого начиналась самая внимательная слежка за британской компартией[1679]. Теперь настало время действовать. Черчилль назвал руководство профсоюзов Советом[1680]. Полиция обыскала штаб-квартиру коммунистической партии. Ничего найдено не было. 6 мая бастовало уже 4 млн чел[1681]. В СССР забастовка получила самую широкую поддержку. По призыву Всесоюзного Центрального Совета профессиональных союзов (ВЦСПС) был объявлен сбор средств в помощь бастующим. За первые несколько дней было собрано 270 тыс. рублей, по линии советских профсоюзов собранная сумма составила 2,25 млн руб[1682]. В конечном итоге горнякам из СССР была передана гигантская сумма – 1 млн фунтов[1683]. Это не помогло – 12 мая бастующие сдались[1684]. Британская пресса начала дружно писать о «красном золоте», которое Москва тратила на создание проблем для британского правительства[1685].

10 июня министр Внутренних дел Великобритании Вилльям Джойнсон-Хикс, выступая в парламенте, заявил: «Во время всеобщей стачки Российское правительство посылало деньги в Англию, переводя их на нужды стачки». Последовал протест Советского правительства, которое указало, что никогда ничем подобным не занималось, потому что не вмешивается и не может вмешиваться в дела профсоюзов[1686]. 12 июня британское правительство заявило официальный протест против перевода средств в пользу бастующих, но что через три дня последовал ответ: в СССР нет общего запрета на переводы за границу, а есть только определенные ограничения. С другой стороны, рабочее правительство не могло запретить инициативу советских профсоюзов и средства переводила негосударственная организация – ВЦСПС[1687]. Конечно, это была формальная отговорка. В СССР профсоюзы были отделены от государства, но контролировались ими. Тем не менее – правила игры соблюдались.

Британское правительство одержало победу, в удержании которой оно явно не было уверено. Еще 7 октября 1926 года съезд консервативной партии единогласно потребовал разрыва отношений с СССР[1688]. С начала 1927 года советское полпредство в Англии с тревогой стало сообщать о значительном росте антисоветских настроений в высших кругах британского общества. В дело вмешался Народный комиссариат иностранных дел. Заместитель главы НКИД М.М. Литвинов 21 февраля 1927 года выступил с пространной речью, особо отметив в ней то, что правительство королевства выдвигает обвинения, не предъявляя доказательств и что подобный подход угрожает двусторонним отношениям[1689]. Уже 23 февраля 1927 года последовала нота Чемберлена. Он обвинял Москву в «антибританской деятельности». Доказательств, как это принято в случае военных тревог, не было представлено (если не считать за таковые ссылки на публикации в британской прессе и выступления советских и партийных руководителей в советской печати). Лондон требовал прекращения этой деятельности под угрозой полного разрыва отношений[1690].

Через три дня на ноту Чемберлена ответил НКИД – он отрицал обоснованность британских претензий. Литвинов заявил, что обвинения требуют доказательств, а на тезис об антибританских высказываниях партийно-советского руководства ответил ссылками на антисоветские выступления британских политических деятелей[1691]. Следует отметить, что Берлин категорически отказался поддерживать антисоветский курс Лондона. Выступая в рейхстаге 22 и 23 марта 1923 года Штреземан категорически отказался прерывать экономические отношения с СССР, пропускать через территорию Германии французские войска и вообще нарушать нейтралитет[1692]. Чемберлен все же добился своего в Азии – Чан Кай-ши круто изменил свой внешне– и внутриполитический фронт. Вскоре развитие международной обстановки вскоре в очередной раз продемонстрировало правоту простой мысли – безопасность страны гарантируют только её Вооруженные силы.

Глава 10

Состояние Вооруженных сил СССР в 1920-е годы

Выступая в декабре 1920 г. на VII Всероссийском съезде Советов Ленин говорил о задачах на будущее: «Надо помнить, что если мы сейчас одержали военную победу, получили мир, то, с другой стороны, история учит нас, что ни один крупный вопрос, ни одна революция не решались иначе, как в ряде войн. И этого урока мы не забудем. Сейчас мы целый ряд могучих держав отучили от войны с нами, но надолго ли, мы ручаться не можем. Надо быть готовыми к тому, что при малейшем изменении положения империалистические хищники снова направятся на нас. Надо быть готовыми к этому. Поэтому прежде всего надо восстановить хозяйство, надо прочно поставить его на ноги. Без оборудования его, без машин из капиталистических стран сделать этого скоро нельзя»[1693]. Но в начале 1920-х трудно было даже удержать боевую готовность армии на имеющемся уже уровне. По окончании Гражданской войны Советское правительство по соображениям экономии приступило к сокращению армии и переводу ее на кадрово-территориальную систему. Напряжение было слишком сильным.

За 1,5 года с сентября 1918 по июнь 1920 года было проведено 27 призывов, в армию направлено 3,866 млн чел., в конце августа 1920 г. в ней числилось 2,892 млн чел[1694]. 14 мая 1921 года Ленин поставил задачу сократить численность армии к сентябрю 1921 года до 1,6 млн чел., а еще через год – до 800 тыс. чел[1695]. Реввоенсовет, естественно, был готов к этому решению. Его цель также была ясна: «Красная Армия Советской России возможно сделается основным кадром революционной армии вообще, в грядущей схватке трудящихся с буржуазией мира. Милиционная система после её осуществления послужит богатым источником боевых резервов и энтузиазма для международной Красной Армии в её борьбе за окончательное торжество рабочего класса»[1696].

Главной задачей реорганизации было сокращение расходов на оборону, численность армии должна была стать меньше, уровень подготовки её бойцов – выше. При этом командование не забывало о значительных проблемах армии – прежде всего, о её слабом командном составе[1697]. Между тем в идеале, как отмечал Троцкий, эта армия должна была стать источником командных кадров в случае необходимости создать большую армию при мобилизации[1698]. Реформы были неизбежны. У страны не было возможностей содержать многочисленную армию. Председатель Реввоенсовета и народный комиссар по военным и морским делам М.В. Фрунзе отмечал: «Наш государственный бюджет является той решающей силой, которая накладывает свой отпечаток на все стороны государственной деятельности, в том числе и на деятельность военную»[1699].

12 января 1923 года РВС СССР издал приказ о переводе 9 кадровых стрелковых дивизий и 1 милиционной бригады на территориальную основу. 23 июля 1923 года был издан приказ «О срочности переформирования дивизий на территориальных началах»[1700]. К подготовка этого решения приступили уже на излете Гражданской войны, весной 1920 г[1701]., его предложил и активно продвигал Троцкий[1702]. Тем не менее внешние обстоятельства в Европе и на Дальнем Востоке временно оттянули реализацию проекта. 1924 год стал, по мнению Фрунзе, по-настоящему годом реформ в РККА. Они предполагали сокращение не только численности, но и штатов, а также и повышения уровня обученности войск[1703]. К 1926 году армия сократилась почти в три раза по отношению уровню 1922 года, достигнув 560 тыс. чел[1704]. Если в 1923 году 17,2 % всех стрелковых дивизий РККА были территориальными, то уже в 1928 году – 56 %, а в 1930 – 58 %. Постоянный состав территориальной дивизии равнялся 16–20 % кадровой дивизии[1705]. Впрочем, кадровая дивизия также была слабой – она имела постоянный состав лишь 25 % от штата военного времени. У французов этот показатель для пограничных дивизий равнялся 50–60 %[1706].

В кадровых частях красноармеец служил 2 года, в территориальных – 8 месяцев за 5 лет (бойцы обучались на сборах по несколько месяцев в год). Целью такого деления была экономия. Содержание кадрового рядового бойца обходилось в 1165 руб. в год, в территориальной – 512 руб. в год. Качество подготовки территориальных частей было невысоким, полностью подготовленные дивизии старались держать по границам на потенциально опасных направлениях. Самой многочисленной частью армии были стрелковые части. В 1927 году в РККА числилось 26 кадровых и 40 территориальных стрелковых дивизий, 12 кадровых и 3 территориальные кавалерийские дивизии и 3 кадровые кавалерийские бригады[1707]. Учитывая особое значение, которое придавалось кавалерии и сложность обучения всадника, большую часть этого рода войск оставили в кадровом составе[1708].

Очевидно, что прав был эмигрантский исследователь этой армии, который не испытывал к ней теплых чувств, – РККА была «скелетом регулярной армии»[1709], но самым слабым её местом был прежде всего низкий уровень образования её командного состава[1710]. Эти оценки не расходились с теми, которые дал комсоставу и армии председатель Реввоенсовета СССР еще в 1924 году: «При таком положении ясно, что постоянной армии в истинном смысле этого слова, то есть достаточной вооруженной силы, готовой принять на себя удар врага, у нас нет. У нас есть только кадры, только остов будущей армии, да и то недостаточно сильный»[1711]. Что касается ВМФ, то после окончания Гражданской войны, по словам того же Фрунзе, его у нас просто не было[1712]. Между тем из 65 тыс. км границ СССР 47 тыс. (70 %) приходилось на морские[1713]. При этом на относительно прикрытые природой северные моря – от Баренцева до Чукотки – приходилось всего 15,7 тыс. км[1714].

Относительно неплохой ситуация была на Балтике, где в 1921 году числилось 7 линейных кораблей, 8 крейсеров, 9 эсминцев типа «Новик» и около 20 эсминцев других типов, 2 канонерские лодки, 9 подводных лодок и т. п. Но почти все корабли не годились к выходу в море. Они требовали капитального ремонта[1715]. В 1922 году началось возрождение флота. Впервые за долгое время приступили к текущему ремонту кораблей, был сформирован Сводный отряд в составе 18 вымпелов, который в том же году вышел в море на практическое плавание[1716]. В 1923–1924 гг. впервые были организованы работы по капитальному ремонту судов[1717]. К 1928 году его прошли 1 линкор, 9 эсминцев, 1 канонерская лодка, были достроены 1 крейсер и 1 эсминец[1718]. Черноморский флот пострадал гораздо больше – в 1922 году в его составе числилось 2 эсминца, 2 подводные лодки, 3 канонерские лодки, 18 сторожевых катеров, 14 тральщиков[1719]. Его порты были абсолютно дезорганизованы, складов практически не существовало, даже здания на 70–90 % имели неисправные крыши[1720].

В начале 1920-х годов здесь, как и на Балтике, приступили к восстановительным работам и подъему потопленных еще в 1918 году кораблей. В 1923 году был восстановлен легкий крейсер «Профинтерн» (бывший «Светлана», для доводки в доке его пришлось перевести в Кронштадт)[1721]. Обстановка на Черном море упрощалась фактически союзными отношениями Москвы и Анкары, советские корабли часто посещали порты Турецкой республики[1722]. Правда, кроме Турции советские республики имели водную границу и с Румынией. Речная флотилия этой страны была представлена 7 мониторами, 2 из которых были новыми; их могли поддержать 7 канонерских лодок (5 из них новых). Основу морского флота составляли 2 новейших эсминца итальянской постройки, гораздо более сильных, чем имевшиеся у Черноморского флота. Имелось и 6 старых миноносцев. Бухарест также планировал усилить свои позиции на море путем покупки двух крейсеров – впрочем, и без этого румынский флот являлся самой мощной силой на Черном море[1723]. Его корабли нарушали границу, заходили в Днестровский лиман и даже обстреливали там советские торговые суда. Советское руководство поначалу могло противопоставить этому только протесты[1724].

Особенно тяжелым было положение на Дальнем Востоке. В 1922 после освобождения Приморья здесь не осталось ни одного исправного корабля[1725]. Белогвардейцы при эвакуации использовали весь корабельный состав по мере возможности, все остальное японцы систематически топили, сжигали, приводили в негодность. С орудий на кораблях и укреплениях снимались замки, а сами укрепления, доки и судоремонтные заведения взрывались[1726]. В результате обследования наследия хозяйничанья интервентов в 1922 году специальная комиссия пришла к выводу, что порта и крепости во Владивостоке не существует[1727]. Несколько лучше положение обстояло на Амуре, где удалось сохранить остатки флотилии. К 1923 году на 1 250 километров границы с Маньчжурией по Амуру имелось 3 башенных монитора, 2 канонерские лодки, 2 бронекатера и минный заградитель[1728].

У государства не хватало средств на поддержание даже мизерных сил на окраинах. В 1920 г. была создана небольшая Беломорская флотилия (2 эсминца и 12 тральщиков), которую в 1922 году пришлось расформировать[1729]. Для развития флота на северных морях необходима была база, Архангельск для этого не годился, а Мурманская дорога, построенная в годы Первой Мировой войны в чрезвычайных условиях, к 1920 году пришла в полуразрушенное состояние[1730]. В 1926 году была принята программа модернизации имевшихся на вооружении линейных кораблей и обновления состава подводных сил Балтийского и Черноморского флотов, но полностью выполнить ее не удалось[1731]. В 1927 году был достроен и введен в строй Черноморского флота легкий крейсер «Червона Украина» (бывший «Адмирал Нахимов»), в том же году были подняты и отремонтированы 3 эсминца. В 1928 году в составе флота находилось 2 крейсера, 4 эсминца, 4 сторожевых корабля и 4 канонерские лодки, 5 субмарин, 6 торпедных катеров[1732]. Для его усиления в Севастополь были переведены линкор «Парижская коммуна» и крейсер «Профинтерн»[1733]. 22 ноября 1929 года корабли вышли из Кронштадта, а 18 января 1930 года вошли в гавань главной базы Черноморского флота[1734]. За исключением Черного и Балтийского морей, сколько-нибудь значительных морских сил у Советского Союза не было вплоть до начала 1930-х годов[1735].

К концу 1920-х годов была восстановлена и реконструирована Мурманская железная дорога, в 1933 году реконструирована станция Мурманск, а в 1931–1933 гг. построен Беломоро-Балтийский канал[1736]. В 1933 году была создана и Северная военная флотилия. В ее состав вошли два эсминца, два сторожевых корабля и две подводные лодки. В том же году приступили к созданию базы флотилии на Кольском полуострове в Полярном районе[1737]. Почти одновременно шло восстановление флота на Дальнем Востоке. С 1927 г. во Владивостоке по плану начал работать судоремонтный завод «Дальзавод»[1738]. 21 апреля 1932 года был создан советский Тихоокеанский флот. Поначалу все было очень скромно – только 3 минных заградителя, переделанных из старых торговых и промысловых пароходов. В том же году к ним прибавился дивизион торпедных катеров (12 вымпелов) и стали поступать подводные лодки в разобранном состоянии. К концу 1932 года флот был усилен 12 батареями береговой обороны, стационарными и железнодорожными, 6 батареями зенитной артиллерии, 5 эскадрильями и 1 авиаотрядом[1739].

В 1934 году в составе Тихоокеанского флота было уже 42 торпедных катера, 27 подводных лодок типа «Малютка» и 17 – типа «Щука»[1740]. Это были мизерные силы. На морях Русского Севера англичане и норвежцы[1741], на Тихом океане японцы[1742] систематически, открыто и хищнически занимались браконьерством, разорявшим советские воды[1743], а при появлении немногочисленных советских пограничных судов вызывали на помощь свои военные корабли, которые, как правило, находились неподалеку и прикрывали своих браконьеров. Японцы действовали особенно бесцеремонно и не останавливались даже перед обстрелом советской территории с моря[1744].

В 1920-е годы РККА была отсталой и плохо вооруженной армией. Руководство страны регулярно обращалось к армии с призывами об экономии ради интересов индустриализации – беречь обмундирование и обувь, увеличивать сроки их ношения и т. п[1745]. Тяжелое положение страны определяло видение того, как будет действовать ударная сила её армии – кавалерия. Временный Боевой Устав конницы 1924 года гласил: «Исключительным свойством конницы, отличающим её от всех прочих родов войск, является способность наносить могучие сокрушающие удары в конной атаке; моральное воздействие таких ударов огромно и сохраняет свое значение и ныне, несмотря на возрастание разрушительной силы современного огнестрельного оружия. Поэтому конница должна всегда стремиться к использованию этого своего свойства до конца и к развитию и завершению всех своих действий в бою конными атаками» (Введение, Ст. 2.)[1746]. Удары в конном строю должны были стать завершающей фазой маневра, так как огневые средства определяли будущее как комбинированный бой, «в котором действия спешенных частей, пулеметов, конной артиллерии, авиа– и бронечастей и других средств поражения, приданных коннице, сочетаются с конными атаками как со способом развития и завершения их» (Введение, Ст. 6.)[1747]. Такая двойственность определялась положением дел с техникой в армии.

В 1924 году Фрунзе отмечал: «Надо не допускать самообольщения мыслями, что нам в скором будущем удастся сесть на «механизированного коня». Это было бы прекрасно. «Улита едет, но… когда будет?»[1748] Фрунзе попросту не верил в возможность быстрого перевооружения. В 1925 году он заявил: «Необеспеченность современной боевой техникой – слабейшее место нашей обороны. Наша военная промышленность еще далеко не стала на ноги… Военная промышленность не удовлетворяет требованиям армии на ряд важнейших орудий борьбы: мотора, газа, танка, автомобиля и многого другого отечественного производства в достаточном количестве и надлежащего качества Красная армия еще не имеет»[1749]. Будущее кавалерии виделось во взаимодействии с механизированной артиллерией, пулеметами и авиацией[1750]. Бронетехника и легкие танки должны были сопровождать её для того, чтобы сломить сопротивление пехоты противника, если она укроется за колючей проволокой и атака в конном строю станет невозможной[1751]. В январе 1925 года статьей Буденного «Задачи красной конницы на 1925 год» было начато обсуждение проблем кавалерии. Задачи были поставлены довольно точно. Перспектива этого вида оружия была определена довольно ясно – усиление кавалерии огневыми возможностями и «включение машинного оружия» в ее состав[1752].

В апреле 1925 года по инициативе наркомвоенмора было собрано совещание комсостава конницы РККА, в ходе которого совещавшиеся пришли к выводу – будущая война будет маневренной, и в ней особое значение будут играть конные массы, вооруженные «большой огнесилой»[1753]. Конница должна была решать следующие задачи: «1) разведывательная деятельность, 2) действия на флангах и в ближайшем тылу противника, 3) производство рейдов в тылу противника с оперативно-политическими целями, 4) преследование опрокинутого противника, 5) прикрытие отхода своих войск, 6) ликвидация прорыва противником нашего фронта»[1754]. Эти положения были отражены и во временном Полевом Уставе РККА 1925 г. Основной ударной силой при развитии прорыва обороны противника считалась конница (Ст. 1001–1007)[1755]. Разумеется, это не означало отказа от механизации. Командование на апрельском совещании 1925 года единодушно выступило за насыщение кавалерии огневой силой и техникой[1756]. Впрочем, поддержание кавалерии на должном уровне также было весьма непростым и затратным делом. За годы Первой Мировой и Гражданской войн было уничтожено огромное количество лошадей, разрушены конезаводы, потерян племенной состав[1757]. Все это необходимо было восстанавливать.

После окончания Первой Мировой Франция сократила свою кавалерию на 50 %, остальные не спешили следовать ее примеру. Будущее этого рода войск в Красной армии предпочитали связывать с увеличением мобильности и огневой силы[1758]. При этом было твердо убеждение в необходимости насыщения кавалерии и техникой: «На одной шашке и пике в современной войне, даже в условиях, создавшихся на нашем гражданском фронте, далеко не уедешь. Трехлетний опыт гражданской войны ясно показал, что красная конница умело пользовалась могущественным содействием современной техники»[1759]. Под техникой в том числе понималось и насыщение кавалерии огневыми средствами – от пулеметов до орудий разных систем[1760].

Эти идеи были полностью поддержаны командованием и также нашли свое отражение в Полевом Уставе 1925 года. Он был явно написан «на вырост» армии, в том числе и технический. В нем предполагалось использование артиллерии непосредственной поддержки при наступлении пехоты, танков «для разрушения препятствий и подавления вражеских пулеметов» (Ст. 986)[1761], подчеркивалась особая роль авиации при подавлении обороны противника (Ст. 989), для взаимодействия с «бронесилами» (Ст. 991) и разведки (Ст. 304)[1762]. Использование бронесил определялось следующим образом: танки для непосредственного содействия пехоте, бронеавтомобили для преследования противника по дорогам, бронепоезда для подготовки наступления и укрепления обороны на участках, прилегающих к железным дорогам (Ст. 994)[1763]. Это соответствовало взглядам на использование техники в это время.

Такой безусловный авторитет в вопросах использования танков, как организатор прорыва под Камбре полк. Джон Фуллер, считал, что хорошо подготовленная атака танков при поддержке пехоты, артиллерии и авиации «является для достижения успеха самым верным способом, какое когда-либо применялось в истории войны»[1764]. Уже в ходе Первой Мировой войны практиковались совместные действия при атаке укрепленной позиции тяжелых танков и бронированных тракторов, которые могли перевезти до 50 солдат или легкий танк[1765]. Кавалерия, имеющая поддержку брони и хорошо обеспеченная артиллерией и авиацией, считалась вполне способной к самостоятельным действиям. Во всяком случае, во Франции кавалерийская дивизия строилась по такому принципу и считалась стратегическим соединением[1766].

Журнал «Военный вестник» весной 1924 г. отмечал: «Танк приобрел в настоящее время полные права гражданства во всех империалистических армиях и вошел отдельной боевой единицей в организационные формы»[1767]. Необходимость усиления Красной армии танками, как отмечал один из ее деятелей в феврале 1925 г., «начинает сознаваться все яснее и яснее»[1768]. Между тем технически это новое оружие оставалось еще очень несовершенным. Следует учитывать и тот факт, что в начале 1920-х годов в Европе и США все еще шла дискуссия относительно того, каким должен был стать танк будущего – легким, маневренным и дешевым, или тяжело бронированным и способным выдерживать огонь артиллерии и противотанковых ружей, но при этом нескоростным и дорогим в производстве.

Расхождения касались и вооружения: первый танк должен был быть однобашенным и вооруженным легкой пушкой и пулеметом, второй – многобашенным и имеющим несколько орудий для борьбы с противотанковой обороной и танками противника. Второй тип танка был не нужен кавалерии, а от первого во Франции и Англии собирались отказываться[1769]. Эволюция танков продолжалась, и уже в начале 1920-х годов в Америке талантливый инженер Джон Уолтер Кристи разработал новую схему ходовой части – она позволяла комбинировать гусеничный и колесный ход. Возникала перспектива создания быстроходного легкого танка, который мог бы стать мощной поддержкой кавалерии[1770]. Уже в 1924 году такой танк появился в Англии – «Виккерс Медиум II» имел скорость до 20 км в час (против 8 у французских «Рено», 12 у британского «Уиппета» и 15 у итальянского «Фиата»). Радиус его действия равнялся 150 км (в 3–4 раза больше, чем у предшественников), вооружение было мощным – 47 мм пушка и пять пулеметов[1771].

Неясность с решением вопроса о танке будущего давало отсрочку, можно было выждать результаты экспериментов более развитых стран. Но, с другой стороны, долго ждать было нельзя – обеспечение военной техникой Красной армии этого периода было весьма слабым. Также одним из наиболее молодых и технологичных родов оружия была авиация. Здесь положение долгое время было близко к катастрофическому. Курс на развитие производства самолетов в СССР был взят в 1923 году. Советская промышленность в 1923–1924 годах выпустила 13 самолетов, в 1926–1927 годах – 495 самолетов[1772]. Производство авиации явно отставало от потребностей армии и флота как по количественным, так и по качественным показателям. Основной истребитель – Р-1, который составлял до 50 % выпуска самолетов середины 1920-х, явно устарел[1773]. В конце 1928 года в сухопутной авиации (включая учебную) числилось уже 914 самолетов, в морской – 94[1774]. И все же этого было явно недостаточно. Положения Полевого Устава 1929 года предполагали весьма значительные задачи, которые должна решать авиация – завоевание господства в воздухе, штурмовка позиций, разведка, бомбежка (Ст. 136–138)[1775].

Первые танки, произведенные в РСФСР, поступили на вооружение в 1920–1922 гг. Это были копии французского танка периода Первой Мировой войны типа Renault FT, часть из которых была захвачена в годы Гражданской войны. Всего заводом «Красное Сормово» было произведено 15 штук. Вскоре они стали выходить из строя. В 1926 году была принята трехлетняя программа танкостроения. В 1927 году был принят на вооружение первый танк советского производства МС-1 (Т-18), в 1929 году – два типа танкеток[1776]. МС-1 был развитием танка Renault FT, уже к моменту принятия на вооружение это была совершенно устаревшая машина[1777]. В 1927 году был принят на вооружение и первый советский бронеавтомобиль – пушечно-пулеметный БА-27, также не отличавшийся высокими боевыми качествами[1778].

Положение с другими видами оружия также было тяжелым. Вплоть до начала 1930-х годов шла модернизация имевшегося стрелкового оружия – пистолетов, винтовок – и поиск новых видов[1779]. Что касается такого важного рода оружия, как артиллерия, то по его количеству РККА явно и значительно уступала потенциальным противникам. В 1923 году на наш батальон приходилось всего 3,3 орудия, в то время в польской армии на батальон приходилось 11,9, во французской – 15,5 орудия[1780]. Значительно улучшить готовность армии к ведению современной войны до начала 1930-х не удалось. Требования экономии и незначительные производственные возможности диктовали модернизацию имевшихся образцов артиллерии, в основном доставшихся от императорской армии. То же самое касалось и боеприпасов к имевшимся артиллерийским системам[1781].

В 1925 году объем продукции промышленности составил 75,5 %, а в 1926 году – 98 % уровня 1913 года. Вплоть до 1928 года уровень 1913 года в производстве не был превзойден по целому ряду важных показателей. Доля СССР в мировой торговле колебалась от 1,2 до 1,4 %[1782]. Скверно дело обстояло и с транспортом. По грузообороту уровень железнодорожных перевозок 1913 года был достигнут в 1925–1926 гг., по перевезенным пассажирам – на год раньше[1783]. Тем не менее эти показатели были уже совершенно недостаточны для того, чтобы удержать уровень обороноспособности страны на должной высоте, даже против Румынии и Польши, которые рассматривались в это время в качестве основных потенциальных противников СССР на западе[1784]. Польско-румынский союз был основан на противостоянии «русской угрозе» – Варшава и Бухарест к 1926 году согласовали планы мобилизаций и действий своих армий[1785]. Отсталость советских железных дорог диктовала необходимость оборонительного периода до 40 дней в случае войны с Польшей и Румынией и до 45 дней в случае войны, в которой примут участие страны Прибалтики (в то время Латвия, Эстония и Финляндия)[1786].

Армии прибалтийских государств были относительно невелики, но имели вполне приличную подготовку: они насчитывали 65 тыс. чел (без Литвы – 25 тыс. чел. в мирное время) или 11 дивизий. Вместе с союзниками на западе они могли представлять значительную опасность границам СССР[1787]. Суммарная численность армий Польши, Румынии, Финляндии, Латвии и Эстонии выросла с 479 тыс. чел. в 1923 году до 531 тыс. чел. в 1925 и 556 тыс. чел. в 1926 году[1788]. Наиболее боеспособной и сильной была польская армия. В её составе было 30 пехотных дивизий по 3 полка в каждом, 4 кавалерийские дивизии по 6 полков и 5 отдельных кавалерийских бригад по 3 полка. В мирное время в её составе числилось около 300 тыс. чел., считалось, что в случае войны поляки смогут развернуть армию до 1,5–2 млн, а при наличии достаточного количества оружия – до 3 млн[1789] Польская армия строилась по французскому образцу. С помощью французов поляки преодолевали разнобой в вооружении. Специалисты высоко оценивали обученность польской пехоты[1790], артиллерии[1791], авиации[1792]. Слабым местом была зависимость от иностранных поставок, и особенно в авиации, танках и артиллерии. Собственное их производство было недостаточным. В польской армии в 1925 г. было около 200 танков типа «Рено». Для сравнения – у Румынии их было 80 и все расположены в Бессарабии, у Латвии – 25, Финляндии – 30 и Эстонии 16[1793].

Польские танки были распределены по дивизиям (1 батальон – 3 роты по 22 танка в каждой – на пехотную дивизию). Танки имели среднюю скорость 4–5 км в час, при благоприятных условиях её можно было увеличить до 7–8 км в час. Запас хода у этой машины равнялся 60 км по шоссе. Разумеется, маневренной войны с такой техникой вести было нельзя[1794]. Благодаря помощи из Франции в 1925–1926 гг. численность польской авиации достигла 1–1,2 тыс. самолетов. Польские инструкторы и уставы обусловили копирование приемов и тактики, принятых в ВВС Франции[1795].

К началу 1930-х годов польское правительство сумело создать основы своей военной промышленности: 3 завода производили порох и взрывчатку, 3 – стрелковое оружие и пулеметы, 2 – орудия, 4 – самолеты, 2 – авиационные моторы, 3 – автомобили и бронетехнику, 2 – химическое оружие, противогазы, инженерное и тыловое оборудование. В основном они были расположены на западе страны и активно сотрудничали с промышленностью соседней Германии. На заводах казенной военной промышленности работало около 45 тыс. чел. и создание такого комплекса было большим успехом Варшавы. С другой стороны, польская военная промышленность находилась в зависимости от заводов соседей – Чехословакии и Германии[1796].

Вслед за польской по численности шла румынская армия, но она имела очень разномастную артиллерию, при этом практически без зенитной и противотанковой (910 различных систем и 16 калибров)[1797], её офицерский корпус был недостаточно хорошо подготовлен для ведения современной войны и, кроме того, имеющиеся в строю кадры не покрывали потребностей армии даже мирного времени. Не хватало 6653 офицеров, из них 4069 младших лейтенантов и лейтенантов и 1458 капитанов[1798]. Значительно выросла с начала 1920-х годов и финская армия. Она состояла из 8 пехотных полков, сведенных в 3 дивизии; 6 егерских батальонов, составивших 2 бригады; 2 кавалерийских, 4 легких и 1 тяжелого артиллерийских полков. Войска были хорошо подготовлены и обучены, имели опору в военизированных отрядах шюцкора[1799].

Состояние советской экономики долгое время исключало и возможность строительства оборонительных линий, которые давали бы шанс остановить или хотя бы приостановить поляков или румын в случае войны и успеть завершить мобилизацию. Характерно, что строительство таких укрепрайонов началось в 1927 году именно с Полоцка, то есть на самом опасном, польском направлении[1800]. Одновременно руководство армии стало разворачивать в западных округах сеть и материальную базу будущих партизанских отрядов, которые в случае оккупации должны были приступить к подрывной деятельности в тылу противника – и прежде всего, на железной дороге[1801].

Производственные мощности советской военной промышленности в 1926 году были ниже уровня 1916 года. Программа военных заказов в 1925–1926 годах была увеличена на 11 млн рублей, но была выполнена всего на 81,3 %. Промышленность столкнулась с большими проблемами при выполнении военных заказов. В 1925 году недоделы по производственным программам достигли 6 млн рублей, в 1926 они выросли до 19 млн рублей[1802]. По расчетам советского военного руководства, в 1928–1929 гг. успешная борьба против враждебной коалиции была невозможна[1803]. 26 декабря 1926 года заместитель наркома по военным и морским делам командарм 1-го ранга М.Н. Тухачевский подал доклад в СТО, в котором говорилось, что армия и страна к войне не готовы и на существующих мобилизационных ресурсах в случае войны удастся продержаться не больше года[1804].

На фоне быстрого прогресса техники на Западе и в Японии разоренный Гражданской войной СССР явно отставал. В 1927 году советская военная промышленность по сравнению с Францией производила в 7 раз меньше самолетов, орудий корпусной артиллерии и патронов, в 5 раз меньше снарядов и в 20 раз меньше танков[1805]. К концу 1920-х Красная армия по-прежнему была и небольшой, и плохо вооруженной. Авиационные, бронетанковые и технические части составляли только 10 % численности Вооруженных сил[1806]. Требование моторизации конницы, её штабов и тылов, усиления кавалерии средствами подавления, включая дальнобойную артиллерию, озвучивалось постоянно[1807]. Буденный, который был склонен переоценивать роль кавалерии в будущей войне (сама она виделась ему только как классовая), вовсе не был адвокатом сабельных атак. Он считал необходимым оснащение ее и авиацией, и танками, и химическими войсками[1808]. Полевой Устав РККА 1929 года уже предполагал, что стратегической коннице «могут придаваться танки и бронеавтомобили, иногда и пехота» (Ст. 164)[1809]. В обучение кавалериста по Боевому Уставу Конницы 1928 года входила и подготовка пехотинца – действие штыком, гранатой, окапывание (Ст. 261–273.)[1810].

Стратегическая кавалерия вместе с танками, батареями и, в случае необходимости, одиночными дальнобойными орудиями должна была использоваться в прорывах, а войсковая конница при поддержке пехоты на автомобилях – для преследования отступающего противника (Ст. 245)[1811]. Конные и механизированная части предназначались для обхода (Ст. 115), в то время как танки – для прорыва (Ст. 116)[1812]. В общем это соответствовало тенденциям развития «сотрудничества коня и мотора» и в европейских странах, кстати, гораздо более развитых в техническом отношении, чем СССР[1813]. Сотрудничество с мотором предполагало не только броню, но и моторизацию артиллерии и поддержку авиации[1814]. К концу 1920-х разногласия и споры были преодолены, и в конечном итоге в самой мощной и передовой армии того времени – французской – начали насыщать оставшиеся кавалерийские части артиллерией, пулеметами и бронетехникой[1815]. Таким же образом действовали и американцы[1816]. Имевшаяся кавалерия получала мотоциклы, автомобили, броневики, легкие танки и т. д[1817]. Впрочем, американская армия (весьма немногочисленная – 132–135 тыс. чел.) и национальная гвардия (183 тыс. чел.) были весьма щедро обеспечены техникой, хотя в области брони американцы и отставали от англичан. Американские танки были устаревшими и тихоходными, и армия собиралась перевооружаться[1818].

В СССР на обладавшие небольшой скоростью танки смотрели следующим образом: «Танки, обычно, придаются пехоте и действуют с её ударными группами как оружие пехоты» (Ст. 134)[1819]. Они должны были использоваться а) для совместной атаки с пехотными частями; б) для выполнения самостоятельных задач в глубине оборонительной полосы противника в связи с действиями пехоты и артиллерии; в) для совместных действий с конницей на флангах противника; г) в составе моторизованных частей на флангах и при прорывах. «Танки в наступлениях с решительной целью применяются в значительных массах и на широком фронте» (Ст. 206)[1820]. Танки должны были всегда сопровождаться пехотой. «Пехота должна усвоить, что танки не могут захватить и удержать за собой местность, что они могут лишь облегчить эту задачу пехоте, которая остается решающим родом войск» (Ст. 210)[1821]. Все эти абсолютно верные положения фактически оставались лишь пожеланием на будущее. К началу 1931 года на вооружении стояло около 300 МС-1 и 100 БА-27[1822].

В Красной армии росло понимание того, что будущая война не будет походить на Гражданскую. Действительно, Первая Мировая война на Западном фронте заканчивалась как война технологий и промышленных потенциалов, а не как война наполеоновских «больших батальонов». Успех стали приносить массовые атаки танков, за которыми шла пехота[1823]. В наступлении союзников 26–27 сентября 1918 г. приняло участие свыше 700 танков и 1 тыс. самолетов при поддержке 4 тыс. орудий[1824]. «Начало войны 1914–1918 гг. больше походило на войну 1870–1871 гг., чем на войну 1918 года, – отмечал в 1930 году начальник Управления по войсковой мобилизации и укомплектованию Главного Управления РККА Я.Я. Алкснис. – Начало будущей войны, несомненно, больше будет походить на конец минувшей (1914–1918 гг.) войны, чем на середину или конец грядущей войны»[1825]. Между тем уже с весны 1927 года резко ухудшились отношения СССР с Великобританией, а затем и с Польшей, вслед за чем интенсифицировалась разработка мобилизационных планов промышленности[1826], а с 1929 года зоной напряжения стала Китайско-Восточная железная дорога и советско-китайская граница в Маньчжурии.

Глава 11

1927–1929 годы. Первая угроза войны на два фронта. Китай и Англия

Обстановка на Китайско-Восточной железной дороге обострилась уже в 1926 году. КВЖД проходила по территории, контролируемой войсками главы мукденской группировки Чжан Цзо-лина. Поначалу он был рядовым хунхузом, то есть бандитом, сотрудничал с японцами во время русско-японской войны, после её окончания стал служить в китайской армии. Революцию 1911 года он встретил уже начальником дивизии, опираясь на которую захватил власть в Мукдене (совр. Шеньян), а затем и во всей Маньчжурии[1827]. Токио постоянно настаивал на наличии особых интересов в этом районе Китая[1828]. Для этого были все основания. Маньчжурия была основным центром приложения японских капиталов в Китае. По японским данным, они составили здесь 1 322 055 млн иен, за Маньчжурией шел Шанхай – 315 млн, Циндао – 88 млн и Ханькоу с 47 млн иен[1829]. «В собственно Китае Япония, – гласил обзор состояния северных провинций, – только одна из многих значительных держав, которые если не в отдельности, то в совокупности много сильнее ее в каждом отдельном пункте; в Маньчжурии, в частности, в Южной, Япония – хозяин, с которым ничье другое влияние конкурировать не может»[1830].

Чжан Цзо-лин создал группировку из ближайших родственников и доверенных лиц, опираясь на которую начал управлять огромной территорией фактически на правах независимого правителя. Он присвоил себе звание маршала, а затем и генералиссимуса. В конце 1920 года маршал, воспользовавшись ослаблением России во время Гражданской войны, заключил соглашение с Русско-Азиатским банком о временной передаче ему управления КВЖД до установления в России признанного Китаем правительства[1831]. В 1920 году китайские власти начали вводить на дорогу свои войска и полицию[1832], бывшая полоса отчуждения получила название «Особого Района Восточных провинций Китайской республики». В 1923 году на ней проживало 133 705 китайцев, 98 994 русских и 5 384 чел. прочих национальностей. В 1923 г. Чжан Цзо-лин назначил первого управляющего районом[1833]. По мере укрепления Советской власти на Дальнем Востоке и Забайкалье все очевиднее становилась необходимость урегулировать вопрос о постоянном статусе дороги. Местное правительство не могло игнорировать мнение Москвы.

31 мая 1924 года в Пекине был подписан советско-китайский договор об общих принципах урегулирования вопросов. СССР отказывался от неравноправных соглашений с Китаем, заключенных до революции 1917 г., признавал Внешнюю Монголию частью Китая, обе стороны признавали необходимость урегулировать вопрос о КВЖД на основе следующих принципов: дорога является чисто коммерческим совместным предприятием; все некоммерческие вопросы, включая и военный, переходят в юрисдикцию китайских властей; СССР признает право Китая на выкуп дороги китайским капиталом. От всех специальных прав, привилегий, контрибуции за «боксерское» восстание советское правительство отказывалось[1834].

Одним из положений договора было обязательство уточнить условия владения дороги с правительством Трех Восточных провинций. 20 сентября 1924 года в Мукдене было подписано соответствующее соглашение. Подтверждался коммерческий характер КВЖД (Ст. 1), срок контракта на эксплуатацию сокращался с 80 до 60 лет, после чего дорога бесплатно передавалась Китаю (Ст. 2)[1835]. Оговаривалась возможность обсуждения сокращения срока «при наличии согласия обоих Договаривающихся Сторон», признавалось право Китая на выкуп дороги «на его национальные средства по справедливой цене» (Ст. 2). Третья сторона в управлении дорогой исключалась (Ст. 3)[1836]. Один из современников довольно точно описал значение произошедшего: «Советский Союз подписал с Чжан Цзо-лином соглашение о КВЖД, но это соглашение, при наличии новой обстановки в Китае, отнюдь не гарантирует СССР от возможностей новых сюрпризов, которые могут иметь место в связи с усилением позиции Японии в Китае»[1837]. Среди опасных военными осложнениями направлений для СССР в 1924 году Фрунзе прямо указывал границу с Афганистаном и Дальний Восток[1838].

После соглашений 1924 года железная дорога, хотя и находилась в управлении СССР, потеряла военное значение для Москвы[1839]. При этом она по-прежнему являлась прямой и надежной дорогой, связывающей Дальний Восток с Европейской частью России (в 1916–1917 гг. была построена дорога по Амуру, но она была более протяженной, да и к тому же проходила вблизи границы. В связи с перегруженностью Транссиба же в 1926–1928 гг. были проведены изыскания относительно возможности строительства дорог в глубине советской территории[1840]). Тем не менее изменения все же были: с 1920 г. транзит по дороге практически полностью исчез, а в связи с Гражданской войной и ее последствиями резко в начале 1920-х упало значение Владивостока как торгового порта дороги, зато значительно выросло значение японского Дайрена[1841].

Южно-Маньчжурская железная дорога (ЮМЖД), перешедшая к Японии по результатам русско-японской войны 1904–1905 гг., активно развивалась в самом благоприятном режиме. В 1927 году в зоне отчуждения и на арендованных территориях проживало 172 405 японцев, 863 599 китайцев, 11 051 кореец и 2052 иностранца. Фактической столицей ЮМЖД был Дайрен, население которого в 1921 году перевалило за 210 тыс. чел. (130 107 из них были китайцами, 80 682 – японцами). В 1927 году ЮМЖД перевезла 8,29 млн пассажиров и свыше 16,5 млн тонн грузов. Дайрен стал основным торговым портом трех Восточных провинций. В 1927 году сюда прибыли 3 813 пароходов, доставивших 7,364 млн тонн груза. Вывоз из Маньчжурии в основном шел в Японию (56 %) и в Китай (28 %), на все европейские страны приходилось 7,5 %, на США – 1 %. Во ввозе также лидировала Япония (46 %), за ней шли Китай (28 %) и США (14 %), на все европейские страны приходилось 8 % импорта[1842].

В конце 1925 – начале 1926 года начались аресты советских служащих и закрытие профсоюзов[1843]. Чжан Цзо-лин начал использовать дорогу для военных перевозок (за них предполагалась 50 % оплата тарифа), не оплачивая их. Солдаты захватывали локомотивы и вагоны, арестовывали служащих дороги[1844]. В качестве протеста директор дороги приостановил движение по южной её ветке от Харбина в направлении на Мукден до станции Каунченцзы. Его тоже арестовали, но в конечном итоге вынуждены были освободить[1845]. Последовали протесты советского правительства против бесчинств военных властей, которые практически сорвали возможность нормального движения по дороге[1846]. 22 января 1926 г. Советское правительство отправило ноту протеста в адрес министра иностранных дел Китайской республики. Ответ был неопределенным, т. к. власти в Мукдене не подчинялись центральному правительству[1847]. Отношения между советскими властями и Чжан Цзо-лином весь 1926 год постоянно ухудшались[1848]. Тем временем новая армия Китайской республики сумела преодолеть сопротивление ряда независимых, а иногда открыто враждебных ей групп милитаристов, управлявших отдельными провинциями Китая. В марте 1927 года были взяты Шанхай и Нанкин, в который была перенесена столица республики[1849].

Но советско-китайские отношения вскоре после этого резко ухудшились. Успехи националистов беспокоили британцев и американцев. Первые признаки грозы имели место уже в мае 1925 г. в Шанхае. Убийство рабочего-коммуниста на японской фабрике вызвало массовые протесты[1850]. При попытке толпы прорваться в международный сеттльмент гуркхи[1851] и китайская полиция открыли огонь, было убито 9 человек, что вызвало взрыв возмущения и весьма эффективный бойкот британских товаров. Последовали жесткие предупреждения со стороны западных держав[1852]. События привели к всекитайскому движению «30 мая», во главе которого стали коммунисты. Их численность за два года, с 1925 по 1927 год, выросла с 900 до 57 900 человек[1853]. По официальной статистике в Шанхае в 1926 году на 165 заводах и фабриках прошло 169 забастовок, 82 из которых закончились частично или полностью удачно для участников стачек. За год в них приняло участие 202 297 человек[1854]. В начале января 1927 года давно назревавшая проблема прорвалась наружу: в Ханькоу горожане праздновали приход гоминьдановских войск, демонстрации проходили близ границы британского сеттльмента – стоявшая здесь морская пехота открыла огонь, были жертвы[1855].

Казни проводили и местные китайские власти. Все это лишь ухудшило кризис. Рабочие вышли на улицу с лозунгами «Да здравствует Национальная армия» и «Да здравствует Чан Кай-ши!». В забастовках приняли участие свыше 350 тыс. чел. Руководили движением коммунисты[1856]. 21 марта 1927 года около 5 тыс. вооруженных рабочих начали занимать полицейские участки и разоружать гарнизон. Были захвачены арсенал, вокзал, телефонная и телеграфная станции. Во главе восставших стоял коммунист Чжоу Энь-лай[1857]. Успех вызвал излишние эмоции. В результате толпа протестующих ворвалась на территорию британской концессии, со здания консульства был спущен флаг. Англичане организовали эвакуацию женщин и детей в Шанхай и вызвали корабли военно-морского флота[1858]. Толпа попыталась проникнуть в международный сеттльмент и была обстреляна британской командой. Было убито 12 человек, несколько десятков получили ранения. Лондон поначалу взял паузу, но пресса безусловно связала события с ростом влияния коммунистов в Китае[1859].

Вскоре колебания были преодолены, было призвано 4 батальона резервистов, начата подготовка частей англо-индийской армии[1860]. Для отправки в экспедицию было собрано 3 бригады британской армии[1861]. На Дальний Восток было послано 3 крейсера и две флотилии эскадренных миноносцев. В результате силы британского флота в китайских водах достигли 8 крейсеров, 2 лидеров, 16 эсминцев, 12 подводных лодок, 1 авианосца и 15 речных канонерских лодок[1862]. О своем желании принять участие, но самостоятельное, в действиях против нарушителей экстерриториальности концессий заявили и США[1863]. В марте 1927 г. после взятия Нанкина инциденты имели место и здесь. Гоминьдановские солдаты попытались провести обыски в зданиях консульств. Было убито 5 иностранцев, включая генконсула Великобритании, еще 5 было ранено. Всего было разграблено 10 миссий западных держав, произошли нападения на иностранцев и их имущество. Стоявшие на рейде британские и американские военные суда открыли заградительный огонь. [1864]

Армия Китайской республики, как отмечал орган РККФ, «…встала лицом к лицу с силами империализма»[1865]. В апреле 1927 года в Китае находилось уже до 16 батальонов британской пехоты со вспомогательными частями, 1 батальон морской пехоты – всего до 14 тыс. чел., эскадра выросла до 13 крейсеров, 2 авианосцев, 20 эсминцев и лидеров, 17 речных канонерок, 40 сторожевых судов и т. д. Кроме того, там у Японии было 11 крейсеров, 22 эсминца; у США – 4 крейсера, 12 эсминцев и 11 канлодок; действовали небольшие эскадры Франции, Испании, Италии и Португалии[1866]. В мае 1927 года в китайских водах находилось уже 105 иностранных военных судов, из них в Шанхае – 51 и Гонконге – 32. Только с осени их количество стало сокращаться[1867]. Ситуация была непредсказуемой, но она стала развиваться совсем не по сценарию столкновения революционеров с империалистами[1868].

События развивались слишком быстро и грозили Китаю внешним конфликтом. Тем временем назревал и внутренний кризис. В 1926 году Коминтерн принял решение поддержать оппозицию Чан Кай-ши при поддержке коммунистов. Желательной комбинацией стало бы разделение власти на политическую во главе с другим ближайшим сотрудником Сунь Ят-сена – Ван Цзин-вэем (он считался тогда более левым политиком) – и военную во главе с Чан Кай-ши[1869]. Одновременно с этим Бородин все более стал склоняться в сторону ставки на аграрную революцию[1870]. В апреле 1926 года Политбюро рассмотрело и возможность соглашения с Чжан Цзо-лином. Оно должно было оградить Монгольскую Народную республику от покушений со стороны маньчжурских войск, а также оградить интересы СССР на КВЖД[1871]. Курс Бородина, поддержанный секретарем Исполкома Коминтерна К.Б. Радеком и членом Политбюро Н.И. Бухариным[1872], привел к самым негативным последствиям.

10 марта 1927 года Политбюро рассмотрело ситуацию в Китае. Докладчиками были И.В. Сталин и Л.М. Карахан. Выводы были однозначны: «Оформление в Южном Китае двух центров, двух Гоминьданов, двух правительств и, значит, двух партий, считаем опасным и недопустимым»[1873]. Недвусмысленны были и рекомендации – немедленный созыв единого пленума ЦК Гоминьдана с обязательным участием Чан Кай-ши и безусловное подчинение всех членов партии принятым на нем решениям. Тесное сотрудничество КПК и Гоминьдана было признано «абсолютно необходимым»[1874]. Впрочем, дело зашло уже слишком далеко и исправить ошибки не удалось.

27 марта 1927 года Чан Кай-ши прибыл в Шанхай на канонерской лодке из Нанкина. В городе его приветствовали, на улицах проходили многочисленные демонстрации, в иностранных концессиях стояли готовые ко всему войска. Обстановка была очень напряженной. Сразу же по приезду Чан Кай-ши вступил в переговоры, одновременно подготавливая расправу над левыми[1875]. 7 апреля 1927 года на секретном заседании руководство Гоминьдана взяло курс на установление прямой военной диктатуры Чан Кай-ши. 11 апреля 1927 года США, Англия, Япония, Франция и Италия направили Чан Кай-ши совместный ультиматум, требуя наказать виновных в инцидентах, произошедших с иностранными подданными на территориях, контролируемых его правительством. Действия против иностранного капитала всегда возглавляли коммунисты[1876]. США уже начали рассматривать планы интервенции для защиты своих граждан. По расчетам, требовалось около 50 тыс. военных, в близлежащих районах у Вашингтона имелось около 13 тыс. Впрочем, воевать не пришлось[1877].

30 ноября 1926 года И.В. Сталин пророчески предупреждал китайских коммунистов о том, что в сложившихся обстоятельствах внешние силы предпочитают уже не прибегать к прямой интервенции. «При современных условиях империализм предпочитает интервенировать путем организации гражданской войны внутри зависимой страны, путем финансирования контрреволюционных сил против революции, путем моральной и финансовой поддержки своих китайских агентов против революции»[1878]. 23 февраля 1927 г., выступая на праздновании годовщины образования РККА, преемник Фрунзе на посту наркомвоеномра – К.Е. Ворошилов – отметил, что «…разумная политика нашего государства в Китае, все улучшающиеся отношения с Японией и отвлечение внимания Чжан Цзо-лина победоносным движением кантонской армии на север обеспечили в истекшем году мир на советском Дальнем Востоке»[1879]. Но этот мир оказался хрупким и недолговечным.

6 апреля 1927 года около 500 солдат маньчжурского правителя совершили налет на советское консульство в Пекине[1880]. Заказчиком провокации выступили японские покровители «старого маршала»[1881]. Ограблению и насилию подверглись сотрудники консульства[1882], находившегося на территории советского посольства, а также их семьи, жены и дети. Протесты поверенного в делах СССР А.С. Черных[1883] и заместителя главы НКИД Л.М. Карахана[1884] остались без последствий. В 4:00 12 апреля 1927 г. в резиденции Чан Кай-ши в Шанхае прозвучал сигнал горна. Вслед за этим китайская канонерка включила сирену. Последовали сигналы по всему городу, вслед за ними – стрельба. Правительственные войска атаковали коммунистов и рабочие организации. К рассвету армия установила контроль над городом, был захвачен арсенал, отбиты полицейские участки и вокзал и т. п. Но Чан Кай-ши решил не останавливаться на этом и приказал уничтожать пленных. Началась резня. Гоминьдановцам активно помогала местная мафия[1885]. За голову Чжоу Энь-лая была назначена премия в 200 тыс. американских долларов, но ему удалось ускользнуть от расправы[1886].

18 апреля та же история произошла в Гаунчжоу. Одновременно по центрам Китая, контролировавшимся сторонниками Чан Кай-ши, прошли демонстрации с требованием изгнать советских советников. 18 апреля на пленуме Гоминьдана в Нанкине Чан Кай-ши обрушился с обвинениями на китайских коммунистов[1887]. Репрессии против КПК были чрезвычайно масштабными. Были убиты тысячи её членов[1888]. В результате КПК в 1927–1928 гг. была поставлена на грань почти полного уничтожения[1889]. Коммунисты никоим образом не были инициаторами разрыва с Гоминьданом – наоборот, Коминтерн настраивал их на расширение сотрудничества с ним[1890]. Но после случившегося, по словам представителя Коминтерна, Гоминьдан перестал быть революционной партией[1891]. Американский журналист и историк Гаррисон Солсбери, не испытывавший симпатии к коммунистам, был прав, назвав эти события водоразделом в отношениях китайских коммунистов и Гоминьдана[1892].

Позже Чан Кай-ши заявил, что Коммунистическая партия Китая лишь паразитировала на теле Гоминьдана и что она является «порождением Советского Союза», стремящегося к мировому господству. Подавление же коммунистических выступлений он объявил спасением Китая от опасности стать жертвой коммунистического эксперимента и т. п[1893]. Совершенно очевидно, что Чан Кай-ши не желал ухудшения отношений с ведущими европейскими державами, Японией и США. Кроме того, он опасался резко увеличившегося влияния коммунистов и роста авторитета СССР в Китае[1894]. Еще в марте 1927 года была арестована команда торгового судна «Память Ленина» (47 чел., были отпущены только в январе 1928 г.). Неудивительно, что после переворота начались проблемы у всего советского судоходства в китайских водах. Совторгфлот был вынужден остановить рейсы в китайские порты[1895]. 19 апреля из Пекина был отозван советский представитель[1896]. Изъятые в советском генконсульстве в Пекине документы были сортированы и подготовлены к печати с участием военных атташе США, Франции[1897].

Внешнеполитическое положение СССР постоянно ухудшалось. 12 мая 1927 года произошел разгром полицией помещения англо-советского торгового общества «Аркос»[1898]. Обыск продолжался в течение четырех дней. Легальным основанием для него послужили Секретные Акты 1911 и 1920 гг., позволявшие проводить обыск в случае подозрения относительно возможной подготовки преступления, причиной – исчезновение в Военном министерстве секретного документа, обнаруженное министром – сэром Лаймингом Вортинг-Эвансом. Ввиду полной убежденности последнего, что документ был выкраден советской разведкой и находится в здании Аркоса. Министр внутренних дел Джойнсон-Хикс запросил разрешение на обыск и получил его от премьера Стенли Болдуина и министра иностранных дел Остина Чемберлена[1899]. Около 200 полицейских и детективов внезапно блокировали здание и потом ворвались в него. Несколько сот человек были задержаны на месте[1900]. Среди них были советские граждане и британские подданные, женщины и даже дети. Немедленно последовал энергичный протест представителя СССР в Англии[1901], но это не помешало обыску. Пропавший документ так и не был найден, зато полиция изъяла около 250 000 страниц документов[1902].

17 мая свой протест против такого образа действий заявило советское правительство. Оно категорически возражало против такого образа действий, как избиение сотрудников представительства, в том числе и имевших дипломатическую неприкосновенность, обыски женщин мужчинами, изъятие переписки полпредств и т. п[1903]. Она заканчивалась словами: «Советское Правительство считает себя вправе требовать от Великобританского Правительства ясного и недвусмысленного ответа, из которого можно было бы сделать надлежащие выводы. Оно вместе с тем оставляет за собой право предъявления требований об удовлетворении за нарушение Великобританским Правительством договорных обязательств, за нанесенное оскорбление и причиненный действиями полиции материальный ущерб»[1904]. Позиция правительства в вопросе необходимости ужесточения линии по отношению к Советам не была единой, но Болдуин был настроен решительно[1905]. 27 мая 1927 г. Лондон разорвал советско-британские отношения. Москва могла лишь вновь отметить безосновательность британских обвинений[1906]. 3 июня советские дипломаты покинули Великобританию[1907].

Глава 12

Советско-польские отношения в конце 1920-х годов. Попытки эмиграции спровоцировать войну

Угроза военного столкновения в Европе постоянно увеличивалась. Весьма напряженными были отношения с Польшей. 12–14 мая 1926 года в Варшаве произошел государственный переворот, власть захватил опиравшийся на армию Пилсудский. В ходе боев столице было убито 379 и ранено 920 чел. 15 мая победитель объявил о начале т. н. режима «санации»[1908]. Внешняя политика оказалась под полным контролем диктатора. Он провел чистку армии от нелояльных элементов (таковыми были признаны до трети офицеров). В мае 1932 года был избран президентом страны[1909]. Диктатура Пилсудского практически исключала возможность нормализации советско-польских связей.

Более чем дружественными, хотя и не союзными формально, были отношения СССР с Литовской республикой[1910]. Созданная Желиговским марионеточная «Срединная Литва» стала неразрешимой проблемой для польско-литовских отношений. 9 января 1922 года польские военные организовали выборы в сейм этого псевдогосударства. 13 января в связи с проведением выборов Совет Лиги Наций постановил считать процедуру Лиги по польско-литовскому конфликту законченной. Белорусское, литовское, еврейское население игнорировало выборы, что, вместе с контролем армии, обеспечило победу нужных депутатов. 20 февраля собравшийся Сейм провозгласил «Срединную Литву» неотъемлемой частью Польши[1911]. Захват поляками Виленского края в 1920–1922 годах упорно официально не признавался Литвой, которая объявила Каунас своей временной столицей и разорвала дипотношения с Польшей[1912]. Маленькое государство с трехмиллионным населением вынуждено было содержать 50-тысячную армию[1913]. С самого начала советское правительство не признало этого захвата, что создало основу для советско-литовского сотрудничества[1914]. Вильно был не единственной проблемой Литвы – вторую она создала себе сама, хотя и не без англо-французской помощи.

Решением Версальской конференции город Мемель был отторгнут от Германии в пользу союзников по образцу Данцига: они должны были решить его судьбу (Часть III. Отдел X, Мемель, ст. 99)[1915]. Мемель был основан крестоносцами в 1252 году и с тех пор находился в составе германских государственных образований. Население города и округа было преимущественно немецким. В 1920 году Мемель был оккупирован французскими войсками. Возродившееся литовское государство считало его своим, как будто 650 лет его немецкой истории не значило ничего. Позиция Каунаса была изложена в ноте от 6 ноября 1922 года, где на первое место были поставлены экономические и финансовые соображения – Мемель был необходим Литве. Что касается соображений национальных, то литовская дипломатия была лаконичной и не разменивалась на доказательства и статистику: «Территория Мемель, а также некоторые земли к югу от Немана, не отделенные от Германии, по своему происхождению и языку является неотъемлемой частью Литвы. Немецкому господству удалось частично германизировать только регионы, расположенные к югу от Немана». [1916]

Представители Каунаса энергично протестовали против проекта союзников, которые 27 июля 1923 года снова предложили создать здесь фактически отдельное государство под названием «территория Мемель» с весьма широкой автономией (со своей администрацией, полицией, законами, финансами и т. п.) под общей политической властью Каунаса, т. е. формально в составе Литвы[1917]. Население «территории» равнялось 140 760 чел., площадь – 241 093,3 гектара[1918]. Здесь проживало 69,1 % немцев и 30,9 % литовцев. Абсолютное большинство последних были протестантами, то есть германизированными литовцами[1919]. Даже в условиях союзной оккупации основными экономическими партнерами города оставались немецкие фирмы. В 1921 году в Мемель пришли 9 британских, 2 французских, 3 финских, 1 бельгийское судно – и 390 немецких и 51 данцигское. В 1922 году под английским флагом пришло 8, французским 10, финским 31 и бельгийским 1 судно – а под немецким 495 и данцигским 19[1920].

Развитие кризиса вокруг Виленского края и явное желание завершить затянувшийся вопрос привели к паллиативному решению, в целом в пользу Литвы. 8 мая 1924 года была подписана конвенция между Литвой и державами-победительницами о передаче Мемельского края, который литовцы предпочитали называть Клайпедским[1921]. Для Литвы получение порта на Балтике при разрыве отношений с Польшей (граница была закрыта, включая движение по шоссе и железной дороге) имело огромное значение. Как и для ее финансов: с 1923 по 1938 год доходы Мемельского порта в 3–4 раза превосходили расходы на его содержание (в 1924 году – 489 440 литов против 2 338 014; в 1929 – 499 073 литов против 1 965 124, в 1938 – 1 598 474 литов против 3 078 840)[1922].

В январе 1926 года журнал НКИД опубликовал статью с разбором Виленской проблемы. Она справедливо утверждала: «Завеса над будущей судьбой Виленщины далеко еще не приподнята. Та игра политических сил, которая ведется в течение десяти лет вокруг этого края, далеко еще не закрыта, а наоборот, грозит новым взрывом, поскольку в эту игру втянуты могущественные политические группировки Европы»[1923]. 28 сентября 1926 года Советский Союз и Литва заключили договор, в котором подтверждали приверженность принципу территориальной целости и неприкосновенности друг друга (Ст. 2), что явно свидетельствовало о непризнании оккупации Виленского края поляками[1924].

Официально Литва декларировала, что не собирается добиваться возвращения края силой, но при этом считала себя в состоянии войны с Польшей, не налаживала с ней дипломатических отношений, не вела торговли, даже дорожное сообщение между двумя странами было прервано[1925]. Советско-литовский договор был подписан в период очередного обострения польско-литовских отношений. Осенью 1927 года в Литве были уволены 68 польских учителей, не выдержавших экзамена по литовскому языку. В ответ польские власти закрыли 48 литовских школ в Виленском крае, начались преследования и аресты литовских общественных и культурных деятелей[1926]. Аресту подверглось 180 человек. Часть из них после заступничества костела была освобождена и позже депортирована из Польши[1927]. Чтобы избежать двусмысленных трактовок, НКИД в день подписания советско-литовского соглашения известил советских полпредов, что Москва никогда не поддерживала захвата Вильно и не изменила своего отношения по этому вопросу[1928]. Последовали протест польской стороны, заявившей, что вопрос решен[1929], и разъяснения Москвы, которая не считала его решенным[1930]. Этой же позиции Москва придерживалась и далее, в том числе при продлении советско-литовского договора в 1931 и 1934 годах[1931].

24 августа 1926 года советская сторона вручила полякам проект договора о ненападении. Только 30 октября Варшава заявила о готовности приступить к переговорам[1932]. Поляки не торопились и явно затягивали время, надеясь выждать более благоприятных обстоятельств «для более активной политики»[1933]. Теперь у Варшавы возникла иллюзия возможности такого выбора. Министерство иностранных дел Польши весьма позитивно восприняло новость о разрыве англо-советских отношений. Оно было настроено продолжать, не ускоряя, обсуждение с СССР условий договора о ненападении. Причина, по словам главы МИД Аугуста Залеского, была проста: несколько тысяч километров польских границ с Германией и Советским Союзом не имели никаких гарантий[1934]. С самого начала переговоров Польша не хотела брать на себя ряд обязательств, отсутствие которых явно обесценивало соглашение, – польским дипломатам не нравилось положение о нейтралитете в случае войны договаривающейся стороны с третьим государством или группой государств, которое требовало гарантий относительно статуса Финляндии, Латвии, Эстонии и Румынии[1935]. Споры продолжались, и тут внезапно начался серьезный кризис.

В 1924 г. был нанесен серьезный удар по радикально настроенному эсеровскому сегменту эмиграции. 16 августа с фальшивым паспортом на имя В.И. Степанова в Минске был арестован Борис Савинков. Об этом немедленно сообщила советская пресса[1936]. Арест стал результатом операции, проведенной разведкой – Объединенным государственным политическим управлением. Она проходила под названием «Синдикат-2». Создав видимость существования мощной эсеровской организации, ОГПУ сумело завлечь в СССР Савинкова. Еще ранее та же судьба постигла полковника Павловского. Савинков был приговорен к смерти[1937]. По ходатайству Верховного Суда смертная казнь Савинкову была заменена заключением, но 7 мая 1925 г. он совершил самоубийство, выбросившись из окна кабинета следователя на пятом этаже[1938]. Против монархической эмиграции в 1922 г. была организована операция «Трест». Контрразвдека использовала для этого контролируемую ей МОЦР – «Монархическую организацию Центральной России». Целями её были удержание радикального крыла монархистов от политического террора и передача разведкам соседних стран (в первую очередь Польше, Финляндии и Эстонии) дезинформации[1939].

Организационным центром радикалов был созданный в 1924 году Русский Общевоинский Союз (РОВС) насчитывавший в своих рядах около 100 тыс. членов. Большинство из них были офицерами, имевшими опыт Мировой и Гражданской войн. РОВС имел структуры по подготовке молодого поколения эмигрантов к военным действиям, пытался сохранять в изгнании традиции русского офицерского корпуса и белого движения. Главой Союза был ген. П.Н. Врангель[1940]. Сторонником активных действий был генерал А.П. Кутепов. Его эмиссары – М.В. Захарченко-Шульц и Г.Н. Радкевич – активно работали в Москве в МОЦР, не подозревая, что их деятельность находится под контролем ОГПУ. Успех был временным, тем не менее в 1922–1925 гг. советской разведке удалось оказать серьезное влияние на действия своих противников. Большим успехом был организованный чекистами 27 сентября 1925 г. арест в Москве приглашенного по каналам МОЦР в Советскую Россию английского разведчика Сиднея Рейли. 3 ноября 1925 г. он был расстрелян[1941]. Для того, чтобы не возникло подозрений в отношении «Треста», на границе была устроена имитация перестрелки, при которой Рейли был якобы убит, а сопровождавший его пограничник (это был чекист Тойво Вяхя) захвачен пограннарядом. Вяхя был объявлен предателем, ему пришлось менять фамилию на новую, под которой он и продолжал свою службу[1942].

Разрыв англо-советских отношений совпал с решением руководства военного крыла белой эмиграции перейти к активным действиям, то есть к вооруженной борьбе против СССР. Идеологом «активизма» был тесно связанный с РОВС философ И.А. Ильин. Первую Мировую и Гражданскую войны он провел в Москве, продолжая читать лекции в Московском университете. В 1922 году он был выслан из России на «философском пароходе». В 1925 году он выступил с призывом к насильственному сопротивлению советской власти в своей работе «О сопротивлении злу силой». Он призывал ветеранов Белого движения, рядом с которыми он никогда не сражался: «Да будет ваш меч молитвою и молитва ваша да будет мечом!»[1943] Выступления Ильина в Праге, Берлине и Париже 26 апреля, 24 мая и 5 июня 1925 года пользовались большим успехом. Философ фактически призывал к террористическим актам, а правая часть эмиграции слушала эти призывы с восторгом. В начале 1927 года сторонник активной борьбы с Советским Союзом, то есть террора, – генерал Кутепов – создал «Союз национальных террористов»[1944].

В то же время советская контрразведка была вынуждена прекратить операцию «Трест». Поняв, что его водили за нос, Кутепов приступил к действиям. В марте 1927 года он посетил Финляндию. Здесь, в Териоках (совр. Зеленогорск) было проведено совещание о подготовке к терактам[1945]. Финляндия стала базой «Союза национальных террористов», так как местный Генеральный штаб решил поддержать радикалов. Летом 1927 года было принято решение перейти к действиям[1946]. В ночь на 3 июня 1927 г. боевики РОВС во главе с Захарченко-Шульц произвели атаку с гранатами на приемную ОГПУ на Лубянке и попытались подорвать общежитие чекистов. После этого террористы попытались уйти в Польшу и были уничтожены при попытке перехода границы в Белоруссии. Была предпринята, пусть и неудачная, попытка совершить диверсию на Мурманской железной дороге[1947].

7 июня 1927 г. в 9:55 на главном вокзале Варшавы Б.С. Коверда[1948], сотрудник издававшегося при поддержке польского правительства националистического еженедельника «Белорусское слово»[1949], стрелял в советского полпреда в Польше П.Л. Войкова, тот получил два пулевых ранения и через час скончался в госпитале[1950]. Даже по свидетельству врагов СССР, полпред вел себя мужественно. Истекая кровью – смертельным было ранение в легкое – он, придя в себя, прежде всего дал распоряжения по службе – относительно бывших при нем ключей и документов[1951]. Коверда сдался подбежавшему полицейскому. На вопрос, почему он совершил покушение, террорист ответил: «Я за национальную Россию и против интернационала». Это не мешало ему работать в белорусской националистической газете, издававшейся на деньги польского правительства[1952].

Реакция СССР была чрезвычайно острой, характерно, что в день убийства было созвано заседание Политбюро, где обсуждались польский и китайский вопросы[1953]. Москва энергично протестовала, возложив ответственность за произошедшее на польское правительство. НКИД немедленно потребовал роспуска белоэмигрантских организаций, действовавших в Польше. В ответной ноте польский МИД осудил «гнусное убийство», совершенное представителем «непольской национальности в ущерб Польскому государству». Взять на себя ответственность за действия польского гражданина Варшава категорически отказалась[1954]. Вдохновителями убийства в советской прессе были недвусмысленно названы британские власти. В Народном комиссариате иностранных дел приказом М.М. Литвинова был объявлен двухнедельный траур[1955]. Русская эмиграция объявила Коверду героем и начала сбор средств в его пользу. За месяц было собрано 12636 франков[1956].

В тот же день, 7 июня 1927 года, произошел еще один теракт – в Ленинграде. Группа во главе с В.А. Ларионовым[1957], из числа боевиков организации Кутепова, проникла на территорию СССР через Финляндию и забросала бомбами здание партийного клуба. Им удалось уйти[1958]. По подсчетам эмигрантской печати погибло не менее 20 человек[1959] (в официальном сообщении говорилось о 31 раненом[1960]). 8 июня вышло «Правительственное сообщение» о росте терроризма в СССР. Среди предотвращенных покушений назывались попытки убить представителей высшего партийного руководства страны[1961]. 9 июня были расстреляны 20 человек из числа монархистов, захваченных при попытке осуществления террористического акта или незаконно перешедших советскую границу и пытавшихся создать в СССР подпольную деятельность[1962]. Разумеется, это никого не остановило. Газета «Возрождение» с восторгом писала о росте терактов в СССР[1963], её редактор П.Б. Струве под влиянием новостей внешней политики призывал к единению «царистов» и социалистов в борьбе с Советами[1964], для которых, по его мнению, наступили «последние времена»[1965]. Как показали события, Струве явно принимал желаемое за действительное.

25 июня Совет труда и обороны принял постановление об организации мобилизационных отделов во всех центральных наркоматах[1966]. В СССР и его столице проходили массовые демонстрации, тем не менее, по свидетельству польского посланника, власти сделали «все возможное, чтобы избавить Миссию (то есть посольство – А.О.) от неприятности непосредственного соприкосновения с гневом масс… никто из членов Миссии не испытывал никаких неприятностей»[1967]. То же самое делалось и в Варшаве. Правда, здесь власти столкнулись с другой проблемой – огромная масса людей, и прежде всего это были рабочие, захотела проститься с телом советского полпреда. После прощания на вокзале с военными почестями полиция и армия начали разгонять демонстрации[1968].

Посланник в СССР Станислав Патек убеждал свое правительство в том, что мягкий приговор убийце советского полпреда будет чрезвычайно негативно воспринят в СССР, и рекомендовал решение, которое в конечном итоге и было принято: «Что касается меня, то если речь не идет о смертной казни, размеры наказания политических преступников меня мало пугают, так как политическая ситуация часто меняется и эти изменения вместе с амнистиями создают множество удобных случаев для пересмотра приговоров и смягчения наказаний»[1969]. Дело Коверды было передано в военно-полевой суд в Варшаве. В своей речи представитель государства – прокурор Казимир Рудицкий – однозначно осудил акт террора и назвал его преступлением, требующим самого сурового наказания[1970]. 15 июля суд приговорил убийцу к бессрочным каторжным работам[1971]. Просьба о смягчении наказания была отклонена президентом республики[1972]. Но уже в 1928 году она была принята и приговор смягчен до 10 лет тюремного заключения. 15 июня 1937 года Коверда был освобожден[1973]. Впрочем, в 1927 году инцидент был исчерпан, а опасность советско-польского столкновения – снята с повестки дня. 14 августа Министерство внутренних дел Польши предупредило эмигрантские организации о необходимости соблюдать правовые нормы польского законодательства, в противном случае обещая приступить к роспуску организаций и высылкам из страны[1974].

11 августа в советское генконсульство в Париже вошла женщина с двухмесячным ребенком на руках. А.В. Щепихина напала на швейцара и нанесла ему несколько ударов ножом. Она была задержана и передана полиции, при первом же допросе она заявила, что хотела убить кого-либо среди сотрудников полпредства или консульства[1975]. 2 сентября 1927 г. была предпринята попытка застрелить советского полпреда в Литве, антисоветская пропаганда в Англии и Франции сопровождалась призывами к «крестовому походу» против Советского Союза. Доказательств агрессивных намерений Москвы не предъявлялось[1976]. 4 сентября история повторилась в Варшаве. Правда, здесь нападавший был мужчиной, которого застрелила охрана. Польские власти вынуждены были приступить к высылке русских эмигрантов[1977]. Военная слабость СССР была очевидной, и поэтому не требовала доказательств его агрессивности, и поэтому заинтересованная сторона провоцировала поводы к войне. Один за другим. Но если в Европе эти усилия не были удачными, то неожиданно для многих они отозвались в Китае.

Глава 13

1927–1929 гг. Кризис в Китае, конфликт на КВЖД

Апрельский переворот Чан Кай-ши сопровождался расширением репрессий, в том числе и против крестьян[1978]. Между январем и августом 1928 года было проведено 27 699 зарегистрированных казней, в 1931 году их число достигло 39 778[1979]. В начале мая 1927 г. Бородин еще верил в успех выбранного им курса в Китае. Главное, по его мнению, было достичь успеха в Маньчжурии – разбить Чжан Цзо-лина, после чего «легче будет ликвидировать Чан Кай-ши». По словам представителя Коминтерна, нужно продержаться всего 3–4 месяца – и победа будет за коммунистами[1980].

Рекомендованный им курс на аграрную революцию летом 1927 года получил поддержку в Исполнительном комитете Коминтерна. Как показали дальнейшие события, это было ошибочное решение[1981]. В июле 1927 года КПК организовала Наньчанское восстание, поддержанное дивизией республиканской армии, в которой было сильно влияние коммунистов. Оно было разгромлено чанкайшистами в сентябре[1982]. Командовавший войсками восставших Чжу Дэ приказать отступать. В октябре 1927 года в центральном и южном Китае началось «восстание осеннего урожая»[1983]. Единого выступления коммунистов не получилось, что сказалось на судьбе восстаний. Чанкайшисты стянули значительные силы и разгромили и второе восстание[1984].

Остатки разбитых отрядов отступили в горы, где приступили к созданию советских районов[1985]. Горный район Цзинганшан стал основой этого движения. Поначалу все было непросто. Под командованием Мао Цзе-дуна осталось около 1 тыс. чел. «Казалось, наше движение обречено на неудачу, – вспоминал он. – Тем не менее мы не распустили армию в Цзинганшане, уверенные, что мы проводим правильную линию; последующие события полностью подтвердили это». [1986] Нуклеус будущей Красной армии Китая был спасен. Вскоре к нему подошли отряды Чжу Дэ. Началась партизанская война, нападения на небольшие гарнизоны гоминьдановцев, которые фактически снабжали отряды коммунистов оружием и боеприпасами. Поддержка со стороны крестьян была значительной, в результате чего разбитые отряды в течение нескольких месяцев значительно выросли в числе[1987].

21 июля 1927 г. Политбюро ЦК ВКП (б) приняло решение об отзыве советников из армии Китайской республики. Бородин должен был немедленно покинуть страну[1988]. Это было своевременное решение. Положение советских военных советников в Китае стало небезопасным: в Гуаньчжоу их вместе с семьями начали брать под охрану, которая весьма походила на домашний арест[1989]. Останавливалась материальная и финансовая помощь СССР Китайской Республике. На первое полугодие 1926–1927 гг. она составила 94 547,7 руб. и 183 819 американских долларов, 3 тыс. винтовок, 5 млн патронов, 4 орудия, 5 тыс. трехдюймовых снарядов[1990]. Советский Союз продолжал поддерживать китайских коммунистов. В 1927 году в советских военных училищах и академиях училось около 200 китайцев, половина из них была коммунистами[1991]. В 1930 году, в связи с изменившимися обстоятельствами, обучение китайских военных было перепрофилировано на партизанскую войну[1992].

Тем временем репрессии против коммунистов расширялись. 11–13 декабря 1927 г. они подняли восстание в Гуаньчжоу, которое было быстро подавлено[1993]. 14 декабря Нанкинское правительство приняло решение о закрытии всех советских представительств в Китае[1994]. На следующий день генеральному консулу СССР в Шанхае была вручена соответствующая нота, в которой, по британскому примеру, советские представительства обвинялись во всех мыслимых грехах: «Уже в течение некоторого времени национальное правительство получало различные сообщения о том, что советские консульства и советские государственные коммерческие агентуры на территории, находящейся под юрисдикцией национального правительства, использовались в качестве центров для красной пропаганды и как убежище для коммунистов. Ввиду международных отношений, существующих между Китаем и Россией, мы до сих пор воздерживались от публичного изложения этих фактов. 11 декабря в Кантоне произошло восстание, закончившееся насильственным занятием города коммунистами, прервавшими средства сообщения и учинившими по всему городу пожары, грабежи и убийства. Это неслыханное происшествие со всеми сопутствующими трагическими последствиями приписывается, главным образом, тому обстоятельству, что коммунисты пользовались в качестве базы для руководства своими операциями советскими консульствами и советскими государственными коммерческими агентурами. Существуют опасения, что происшествия аналогичного характера могут иметь место и в других местах. Исходя из желания сохранения мира и порядка и предупреждения дальнейшего распространения таких бедствий, правительство считает, что такое положение вещей, чреватое неисчислимыми опасностями для партии и государства, не может быть далее терпимо. Ввиду этого настоящим устанавливается, что предоставленное консулам СССР, находящимся в различных провинциях, признание будет аннулировано, что советские государственные коммерческие агентуры в различных провинциях должны будут прекратить свою деятельность, с тем чтобы можно было уничтожить в корне дурное влияние и произвести тщательное расследование»[1995].

16 декабря последовал ответ Г.В. Чичерина. Наркоминдел отрицал право Нанкинского правительства решать вопрос о представительстве советских учреждений, так как их статус был определен соглашением 1924 года с Пекинским правительством. Что касается обвинений правительства Чан Кай-ши, то ответ Москвы был категоричен: «Советское Правительство должно самым решительным образом отвергнуть голословные заявления ноты от 15 декабря о том, что советские консульства и государственные коммерческие агентуры используются «для красной пропаганды и как убежище для коммунистов». В частности, мы должны самым решительным образом отвергнуть обвинение «по адресу» нашего консульства в Кантоне, которое якобы служило базой для руководства революционным движением рабочих и крестьян в Гуандуне. Нет ничего нового в том, что революционное движение рабочих и крестьян в Китае рассматривают как результат деятельности советских официальных учреждений. Вот уже несколько лет, как враги китайского народа, империалисты всех стран, рассматривают великое революционное движение китайского народа как результат интриг «внешних сил». Тот факт, что «национальное правительство» в Нанкине повторяет теперь контрреволюционные легенды угнетателей китайского народа, этот факт как нельзя лучше свидетельствует о том, чью волю выполняет оно теперь»[1996].

Тем не менее уже ничто не могло защитить советские представительства на территориях, которые контролировал Гоминьдан. 27 декабря 1927 года чанкайшисты совершили вооруженный налет и разгром генконсульства СССР в Ханькоу[1997]. Тем временем в Европе говорили о пацифизме. Десятилетие вступления США в Первую Мировую войну послужило поводом к началу франко-американских переговоров об отказе от войны как средства политики. Они стартовали весной 1927 года[1998]. 27 августа 1928 года главы внешнеполитических ведомств двух стран – Аристид Бриан и Френк Келлог – подписали в Париже соответствующий договор. Десять лет после окончания Первой Мировой США воздерживались от вмешательства в европейскую политику. Теперь, хотя и по формальному предложению французского правительства, но явно по инициативе общественного мнения Америки, происходил процесс возвращения Вашингтона в Европу. Так казалось многим, но почти всем неясными оставались его намерения[1999]. Позже к пакту присоединились Англия, Бельгия, Германия, Италия, Польша, Франция, Чехословакия, Япония. 6 сентября того же года это сделал и Советский Союз[2000].

К концу 1920-х Япония сблизилась с Нанкинским правительством. Капиталовложения японского бизнеса в Китае составили 1 831 млн иен, займы – около 700 млн иен[2001]. Японские власти разумеется не руководствовались концепцией «единого Китая» и пытались добиться в Маньчжурии уступок в ряде вопросов: земельная собственность, железные дороги, контроль над денежным обращением и налогами. Чжан Цзо-лин не отказывался от предложений, но постоянно саботировал переговоры[2002]. Между тем в Токио стали приходить к мысли о необходимости занять более жесткую линию по отношению к Китаю. 27 июня 1927 года в столице Японии была созвана «восточная конференция» – совещание, в котором приняли участие главы правительства, Военного, Морского министерств, МИДа, дипломаты, аккредитованные в Китае. 7 июля была принята «Политическая программа в отношении Китая»[2003]. В ней излагался японский взгляд на Маньчжурию и Монголию – эти территории признавались не китайскими. Но эта программа включала в себя и внутриполитические задачи. Необходимо было вернуть страну на путь, который повел бы её к настоящему величию, а также вывести армию из под влияния и контроля коррумпированных политиков. Участники совещания требовали проведения твердого правительственного курса[2004].

25 июля Глава императорского правительства генерал Гиити Танака подал императору меморандум. Поскольку оригинала текста этого документа после окончания Второй Мировой войны не было обнаружено, японские историки отрицают его существование. Безусловным, впрочем, является то, что содержание меморандума созвучно с принятой «восточной конференцией» решением[2005]. Безусловно и то, что содержание меморандума весьма точно описывает последовавшую после 1927 года политику Японии на Азиатском континенте вообще и в Китае в частности. Особое внимание в меморандуме уделяется Маньчжурии и Монголии и по очевидным причинам: «Страна привлекает к себе внимание не только своей обширностью и незначительной плотностью населения: нигде в мире нет таких лесных богатств, такого изобилия минеральных ресурсов и сельскохозяйственных продуктов»[2006]. Захват Маньчжурии объявлялся условием для завоевания Китая, а захват Китая – условием для глобальной победы. Абсолютной необходимостью признавалось установление контроля Токио как над Внутренней, так и над Внешней Монголией, для чего требовалось установить прочные связи с местной феодальной верхушкой. Основными противниками Японии были объявлены США и СССР. Война с Советским Союзом признавалась неизбежной[2007]. Дальнейшие события никак не свидетельствуют о подложном характере меморандума.

С начала 1928 года Чжан Цзо-лин стал проявлять признаки неповиновения японцам. Танака хотел добиться добровольной отставки правителя Маньчжурии, но тот заартачился, рассчитывая на свою армию – формально около полумиллиона человек[2008]. «Старый маршал» пытался переориентироваться на Англию[2009]. Под прикрытием Управления ЮМЖД действовал разведывательный центр во главе с полковником Доихара Кэндзи[2010]. По приказу командующего Квантунской армией генерал-лейтенанта Сигэру Хондзё он начал подготовку к захвату Маньчжурии[2011]. Вскоре Доихара получит прозвище «Маньчжурского Лоуренса»[2012]. В 5:30 4 июня 1928 года в одном километре от Мукдена на поезде, следовавшем в город, произошел взрыв. Правитель Манжурии был убит[2013]. Покушение организовала группа офицеров Квантунской армии во главе с полковником Дайсаку Комото[2014]. Технически акцию готовил капитан Такаеси Танака. Заговорщики закололи штыками двух солдат китайского патруля, уложили их трупы у полотна железной дороги у места планируемого взрыва. Третий солдат сбежал. Покушение не остановило и то, что в вагоне с Чжан Цзо-лином находился японский офицер – майор Гига Нобуя, доверенное лицо Токио[2015].

«Старый маршал» был ликвидирован, ему наследовал сын – «молодой маршал» Чжан Сюэ-лян[2016]. Спасшийся солдат из патруля сумел добраться до преемника Чжан Цзо-лина и рассказал о том, что произошло. Тот сделал из этого рассказа соответствующие выводы[2017]. Уже 8 июня 1928 года он поздравил Чан Кай-ши со вступлением его войск в Пекин, а 29 декабря поднял над своей резиденцией флаг Китайской республики[2018]. На встрече оба лидера стали побратимами. Таким образом 41-летний Чан Кай-ши стал старшим братом 27-летнего Чжан Сюэ-ляна[2019]. Дальнейшее развитие событий пошло по сценарию, в высшей мере нежелательному для Токио, официально стремившегося избежать обострения обстановки на северо-востоке Китая[2020]. Вновь возникла проблема Китайско-Восточной железной дороги. Позиция Чан Кай-ши сводилась к тому, что нужно сначала взять КВЖД под контроль, а уж потом обсудить возникшие проблемы. Спорные вопросы предполагалось решать силой оружия[2021].

Маньчжурия или Три Восточные провинции (Хейлунцзянская, Гиринская и Мукденская) долгое время были запретной территорией для не маньчжуров[2022]. Изменения начались во второй половине XIX века. В 1860 году китайцам разрешили селиться к северу от Харбина, в 1878 году в Маньчжурии разрешили проживать китаянкам[2023]. После русско-японской войны в Токио планировали колонизовать Южную Маньчжурию и перевезти туда до 1 млн переселенцев. Этот план рухнул. Из 200 тыс. японцев, проживавших здесь к 1928 году, 90 тыс. были служащими железной дороги, остальные – чиновниками, торговцами и т. п. Крестьян почти не было. Зато корейцев, спасавшихся от японской власти, было уже около 700 тыс., – и почти все они были крестьянами. Больше других, конечно, в Маньчжурию приезжали китайцы. Военные власти использовали для колонизации армию[2024]. Только в 1927 году в Маньчжурию приехало около 1 млн китайских переселенцев[2025].

В 1928 г. в Трех Восточных провинциях проживало приблизительно 29 млн чел., это были территории, активно осваивающиеся китайским населением (85 % жителей занимались земледелием). Сельскохозяйственная продукция составляла до 91 % всего вывоза провинций[2026]. После урегулирования правового положения КВЖД и политической стабилизации региона начался постоянный рост перевозок по дороге. В 1921 году вывоз по ней составил 2036 тыс. тонн, а к 1927 г. он более чем удвоился, достигнув 4 882 тыс. тонн[2027]. В 1927 году вывоз во Владивосток превысил показатели Дайрена. Основной статьей вывоза были хлебные грузы (в 1921 году показатели составили 985 тыс. тонн, в 1927 – 3 280 тыс. тонн), за которыми следовал уголь (в 1921 г. – 137 тыс. тонн, в 1927 г. – 408 тыс. тонн)[2028]. На Приморье выпадало только 0,5 % экспорта и 1,6 % импорта Маньчжурии. В основном дорога использовалась для транзита местных товаров во Владивосток, откуда их развозили в Европу, Японию и центральную часть Китая[2029]. Чистая прибыль от КВЖД в 1924–1929 гг. составляла 15–20 млн руб. золотом[2030].

Весьма осложняло положение дел на границе и наличие в Маньчжурии организованных сил белой эмиграции. Постоянные набеги на пограничные пункты и советские организации на КВЖД вызывали контрмеры. В 1926 году с помощью Фэн Юй-сяна был организован арест и передача советским органам разведки ген.-л. Б.В. Анненкова – одного из самых злейших и жестоких врагов Советской власти в Сибири. Ответом на этот успех была активизация набегов белогвардейцев, за которой последовали контрдействия советской разведки[2031]. Кризис на КВЖД привел к новой активизации эмигрантов. Попытка продолжить серию терактов против советских дипломатов в 1928 году не увенчалась успехом[2032].

В апреле 1928 года в Брюсселе умер Врангель, в январе 1929 года в Ницце скончался Великий Князь Николай Николаевич – мл. Главой РОВС стал ген. Кутепов, который был убежденным сторонником необходимости вооруженной борьбы с СССР с целью его уничтожения[2033]. Еще 23 апреля 1929 года Кутепов дал инструкцию своим подчиненным, в которой сообщал о том, что Китай провоцирует вооруженное выступление СССР, и в случае войны русская эмиграция должна исходить из интересов России, то есть сохранения её контроля над КВЖД. Поэтому белая эмиграция могла принимать участие в войне с СССР, но на личном уровне, не организуя при этом отрядов до тех пор, пока китайские власти не дадут каких-либо письменных обязательств относительно будущего. В таком случае нужно было идти на активное сотрудничество с китайскими властями «для освобождения русской территории»[2034]. Формула коллаборационизма будущего легко угадывалась уже тогда.

27 мая 1929 года полиция ворвалась в здание генерального консульства в Харбине и арестовала 39 граждан СССР[2035]. Местные китайские власти, начиная с апреля-мая 1929 года начали разворачивать террор против советских служащих на КВЖД. Участились пограничные провокации[2036]. Попытки советских властей урегулировать грядущий конфликт мирным путем игнорировались, предложения вступить в переговоры явно воспринимались как признак слабости[2037]. 13 июля НКИД известил китайского посла о том, что с 10 июля мукденские власти приступили к захвату телеграфа и имущества железной дороги и замене советских служащих на белогвардейцев, а также о концентрации войск Чжан Сюэ-ляна на советской границе. Перечислив многочисленные нарушения Пекинского и Мукденского договоров 1924 года, Советское правительство предложило созвать конференцию для обсуждения проблем, а также немедленно отменить принятые Мукденом решения и освободить арестованных советских граждан[2038].

15 июля 1929 г. ЦК ВКП (б) принял постановление «О состоянии обороны СССР». Первый пятилетний план должен был создать благоприятные условия для «количественного и качественного повышения обороны СССР» был предложен курс на дальнейшее увеличение технических войск и на уменьшение вспомогательных частей. Постановление гласило: «Необходимо достигнуть соотношения между родами войск современных армий»[2039]. ЦК одобрил результат работы комиссии под председательством наркома во военным и морским делам К.В. Ворошилова, которая еще в 1928 году пришла к выводу, что результатом пятилетки должно быть уравнение сил с потенциальными противниками на основных возможных театрах военных действий. При этом по танкам, авиации и артиллерии Советский Союз должен был достигнуть превосходства над потенциальным противником[2040]. Очевидно, причиной этого решения была угроза войны. Дальнейшее развитие событий на КВЖД подтвердило своевременность принятых решений.

15 июля Чан Кай-ши выступил на заседании ЦК Гоминьдана с антисоветской речью[2041], 17 июля китайское правительство ответило на ноту НКИДа от 13 июля, возложив ответственность за ухудшение отношений между двумя странами на СССР. Эту ноту в Москве сочли совершенно неприемлемой. Ссылки на необходимость борьбы с коммунистической пропагандой действительно звучали издевательством. В тот же день НКИД ответил на эту ноту развернутой критикой. Нанкин ставили в известность об отзыве советских дипломатических, консульских, торговых представителей, прекращении железнодорожной связи с Китаем. Китайским официальным лицам предлагалось немедленно покинуть пределы СССР[2042]. 20 июля Чан Кай-ши призвал армию к борьбе с Советским Союзом[2043].

Вслед за этим вновь стала поступать информация о концентрации китайских войск на советской границе[2044]. Возникла реальная перспектива военного столкновения с силами маньчжурской группировки. Численность армии Чжан Сюэ-ляна достигала почти 300 тыс. чел[2045]. Китайский солдат был выносливым, неприхотливым и храбрым бойцом, но плохо обученным и плохо управляемым в бою. Вооружение армии было разномастным – русские, немецкие, японские и даже итальянские винтовки, пулеметы, весьма пестрой по составу была и артиллерия. Все это чрезвычайно усложняло проблему снабжения войск боеприпасами, а их обучение сводилось к муштре. Маневрировала эта армия плохо, но могла упорно обороняться. Оборона и была излюбленным методом действий ее командиров[2046]. Генералитет этой армии современники называли бандитами: более всего они были заинтересованы в грабеже контролируемых территорий. Армия была многочисленной, но слабой[2047].

С июля-августа 1929 года участились столкновения на советско-китайской границе. Маньчжурские власти активно использовали остатки белогвардейских армий, явно надеясь получить в их лице опору в ближайшем будущем. Все это происходило на фоне продолжавшихся репрессий против советских граждан в зоне КВЖД[2048]. 6 августа 1929 года Политбюро приняло решение образовать на Дальнем Востоке особую армию и поставить во главе её В.К. Блюхера[2049]. В тот же день последовал приказ Реввоенсовета о создании Дальневосточной армии[2050]. В её состав вошли 4 стрелковые и 2 кавалерийские дивизии, а также бурят-монгольский кавдивизион. Позже они были усилены двумя территориальными стрелковыми дивизиями, ротой танков МС-1 и пятью самолетами[2051]. 7 августа «Красная звезда» вышла с редакторской статьей «Лисий хвост, волчьи зубы», в которой содержалось открытое предупреждение (этот отрывок был выделен в статье жирным текстом): «Советский Союз не может допустить ни захвата КВЖД гоминьдановскими бандитами, ни захвата ее империалистическими разбойниками. Мы будем бороться и против того, и против другого»[2052].

16 августа СНК и ЦИК, заслушав ответ Китайской республики на ноту НКИД от 13 июля, приняли решение «О прекращении отношений Союза ССР с Китаем»: «Прервать дипломатические, консульские и иные сношения с Китайской республикой»[2053]. Положение продолжало ухудшаться. 18 августа 1929 года китайские войска совершили вторжение на советскую территорию, около 2 тыс. арестованных советских граждан были заключены в концлагерь[2054]. 19 августа последовало заявление Совета Народных комиссаров, в котором перечислялись многочисленные нарушения границы и нападения на советских граждан, советский речной и железнодорожный транспорт, пограничников, суда Амурской флотилии и т. д. Москва недвусмысленно намекала на то, что больше предупреждений не будет[2055].

31 августа китайское правительство через посла Германии в Москве Герберта фон Дирксена сделало предложения относительно возможного урегулирования кризиса. Их смысл сводился к согласию СССР на выкуп КВЖД на китайских условиях. Контрпредложения советской стороны исключали такую возможность[2056]. Главным советником Чан Кай-ши в это время был подполковник Т. Судзуки. По его свидетельству, 28 сентября 1929 года на совещании военно-политического руководства глава Гоминьдана заявил: «Нет более серьезной опасности для Китая, чем коммунистическая. Вся страна опутана деятельностью агентов Коминтерна, они поднимают на борьбу против нас всех, кому по вкусу анархия и неподчинение законной власти, завещанной нам великим Сунь Ят-сеном»[2057].

Корреспонденты американской прессы сообщали в сентябре 1929 года о том, что Чжан Сюэ-лян открыто готовится к столкновению с СССР, война была неизбежна[2058]. Русская эмиграция с интересом и надеждой следила за происходившим. Сколько-нибудь серьезной информации о том, что происходило в стране, у эмигрантских экспертов не было, но они были уверены – китайская армия уже не столь плоха, а война будет гибельной для большевиков[2059]. С октября 1929 года на советско-китайской границе уже фактически шли бои. В них в форме китайских солдат и на их стороне приняли участие русские эмигранты. 10 октября один такой отряд прорвался в район Хабаровска. «Убили много советских служащих», – радостно отметила газета «Возрождение»[2060]. Впрочем, конфликт на Дальнем Востоке достиг пика, когда внешнеполитическое положение СССР резко улучшилось.

После разрыва отношений с Советским Союзом политика правительства подверглась серьезной критике в Англии. Протестовали деловые круги, недовольные потерями значительных заказов на фоне далеко не блестящего положения экономики. Ллойд Джордж публично назвал налет на Аркос «монументальным примером политического слабоумия»[2061]. 3 октября 1929 года Советский Союз и Великобритания подписали в Лондоне протокол о процедуре урегулирования споров (касающихся торговли, рыболовства, применения законов и договоров), предусматривалось восстановление дипломатических отношений и обмен послами[2062]. Угроза конфликта на западной границе СССР была снята. Но на востоке война все же началась.

Руководство Коминтерна поставило в известность китайских коммунистов о причинах конфликта на КВЖД, ответственность за который возлагалась на международный империализм и группировки милитаристов[2063]. Перспектива конфликта была совершенно не ясной, и советское руководство начало обсуждать возможность организации крупномасштабного партизанского движения в Маньчжурии, в случае успеха которого планировалось попытаться свергнуть на северо-востоке Китая власть милитаристов[2064]. Залогом успешных действий против войск Чжан Сюэ-ляна было уничтожение китайской речной флотилии, в состав которой входили: речной крейсер, 3 канонерские лодки, 5 вооруженных пароходов и плавбатарея. Амурская флотилия состояла из дивизиона мониторов, дивизиона канлодок, дивизиона бронекатеров (по 4 корабля) и группы тральщиков (2 корабля)[2065]. 11 октября китайская флотилия была разгромлена, спаслось только несколько судов, ушедших с Амура вверх по Сунгари[2066]. Эти успехи позволили приступить к осуществлению десантов на китайский берег Амура. 20 октября остатки китайской флотилии – речной крейсер, вооруженный пароход и военный транспорт – были потоплены советской авиацией[2067]. В ночь с 16 на 17 ноября китайские войска потеснили советских пограничников в Забайкалье и в районе озера Ханко в Приморье[2068].

17-30 ноября Дальневосточная армия под командованием В.К. Блюхера перешла в наступление и разгромила китайские войска. В занятых китайских городах была захвачена значительная военная добыча. Части Красной армии вынуждены были останавливать грабежи, которые устроили разбитые и вышедшие из подчинения китайские войска[2069]. Последующие действия показали важность технического превосходства в бою. Дальневосточная армия имела всего одну танковую роту танков МС-1 – 10 единиц. Они и прорвали хорошо укрепленную оборону китайцев под Джалайнором[2070]. 20 ноября был взят этот город, 27 ноября советские войска вошли в Хайлар. Потери были невелики – всего 281 убитый. Успехи наступления произвели должное впечатление[2071]. Эмиграция, ожидавшая крушения Советского Союза, быстро изменила тональность и стала возмущаться вторжением большевиков в Маньчжурию, атаками советской авиации[2072] и, разумеется, распространять слухи о зверствах и грабежах «красных»[2073].

Уже 21 ноября местные китайские власти начали освобождать советских граждан и сотрудников консульств и пользоваться ими в качестве парламентеров для передачи информации о согласии немедленно приступить к переговорам. Их основой стало немедленное освобождение всех советских граждан и восстановление status quo на КВЖД[2074]. 3 декабря 1929 г. в гор. Никольске-Уссурийском был подписан протокол, по которому Мукденское правительство маршала Чжан Сюэ-ляна обязалось восстановить существовавший до конфликта порядок на железной дороге и соблюдать прежние соглашения[2075]. «Дела с Китаем должны пойти, – писал 5 декабря Сталин В.М. Молотову. – Видно здорово попугали их наши ребята из дальневосточной армии»[2076]. 22 декабря в Хабаровске был подписан договор с представителями центрального правительства Китая. Нанкин подтвердил согласие с условиями договора в Никольске-Уссурийском, признал право и возможность советских граждан вернуться на занимаемые ими должности и получить полагающиеся им выплаты. Очень важным было и положение, по которому местные власти обязались провести разоружение белогвардейских отрядов и выслать из Маньчжурии «их руководителей и вдохновителей»[2077]. СССР и Китайская республика так и не восстановили дипломатических отношений. Это произошло только через три года. Казалось бы, угроза войны на дальневосточной границе была снята. «Конфликт на КВЖД разрешен, – извещал армию в приказе Ворошилов. – Но будем начеку, будем зорко следить за каждым движением империалистов»[2078].

Оснований для беспокойства хватало. Обстановка на дальневосточной границе вскоре опять ухудшилась, а пока что Советское руководство использовало передышку и обратило особое внимание на эмигрантские организации. Многие из них не скрывали своей готовности быть в первых рядах противников СССР в случае новой большой войны. Одной из самых крупных организаций правого толка среди эмиграции был РОВС. На продолжение борьбы в новых условиях и насильственными методами были настроены «Национально-трудовой союз нового поколения», «Народный союз защиты Родины и свободы», «Борьба за Россию» и т. п. Боевики РОВС проводили теракты на территории Советского Союза[2079]. В конце концов, по словам одного из боевиков РОВС, «ОГПУ перешло в контратаку»[2080]. 25 января 1930 года удар был нанесен по главе Общевоинского Союза. Советская разведка организовала похищение Кутепова в Париже[2081].

Генерал обычно перемещался по городу только в людных местах, ездил на трамвае, автобусе или автомобиле с надежным шофером. В этот раз он отправился на панихиду в Союз Галлиполийцев пешком. Нужно было пройти 15–20 минут по улице. В 5–7 минутах ходьбы от дома Кутепов исчез[2082]. С самого начала не было сомнений в том, кто похитил главу РОВС[2083]. Не было и доказательств. Под видом французских полицейских разведчики остановили генерала и вывезли его из города. По одной из версий, Кутепова под видом выпившего члена экипажа провели на советский транспортный корабль, по дороге в Одессу генерал скончался от сердечного приступа[2084]. По другой версии он был убит сразу же после похищения[2085]. Главой РОВС стал ген. Е.К. Миллер. Уже 27 января он известил об исчезновении своего бывшего руководителя[2086]. Вскоре стало ясно, что речь идет не о простом исчезновении. 7 февраля Миллер официально сообщил о похищении Кутепова[2087]. Официальное следствие закончилось без результатов, похитителей не нашли[2088]. Интесивность террора радикальной эмиграции резко пошла на убыль. В 1934 году идеи активизма стал пропагандировать в Варшаве издаваемый на средства польской разведки еженедельник «Меч». Его редакторы – Д.С. Мережковский и Д.В. Философов – так же как и И.А. Ильин, внезапно потянулись к оружию и непримиримости и провозгласили, что активизм должен проявляться везде: «…и в литературе, и в искусстве, и в общественности, и в политике»[2089]. Особого успеха их пропаганда не имела.

Глава 14

На южном направлении: Турция и Проливы

Помощь, оказанная Москвой Турции, в немалой степени способствовала её победе в войне с Грецией. В боях с 14 августа по 1 сентября 1921 греки понесли первое серьезное поражение на реке Сакария[2090]. Кризис был в некоторой степени исправлен усиленными мобилизациями. Греческая армия готовилась наступать. 20 октября 1921 года был подписан франко-турецкий договор. Париж признал правительство в Анкаре. За этим последовали крупные военные поставки кемалистам, получившим от французов около 1,5 тыс. пулеметов и боеприпасы[2091]. В разгар боев с греками Турцию посетила делегация РСФСР и УССР во главе с М.В. Фрунзе. Она прибыла в порт Самсун из Батума 26 ноября 1921 г. Город еще совсем недавно имел преимущественно греческое население – но оно было вырезано. Выжившие ушли в горы и стали партизанами. «Борьба между греками-повстанцами и турками, – отмечал высокий визитер, – приняла, как здесь обыкновенно бывает, форму поголовного истребления и превратила в развалины цветущий край»[2092]. Фрунзе был потрясен зрелищем убитых греков – женщин, детей и стариков. На одном из участков дороги он встретил свыше 50 таких трупов[2093].

Со своей стороны, греческая армия также занималась систематическим уничтожением турецкого населения – на занятой греками территории исчезали целые города и деревни[2094]. Эта практика способствовала популярности политики правительства Мустафы Кемаля. После многих лет войны были практически исчерпаны запасы боеспособного населения. В деревнях в тылу оставались только женщины, старики и дети[2095]. Анкарское правительство не могло быть уверено относительно своего будущего и желало укрепить связь с единственной страной, которая оказывала ему и военную, и финансовую, и политическую поддержку. Виды возможного сотрудничества не могли не устраивать Москву. «Эта связь, – докладывал по возвращению из Анкары Фрунзе, – у многих деятелей Турции представляется в виде образования, в противовес грабительской Антанте Запада, Антанты народов Востока, имеющей целью защиту от западно-европейского империализма»[2096]. Летом 1922 года греческая армия вновь начала наступление и к августу вышла на подступы к Анкаре, но положение наступавших было очень тяжелым. Греки понесли большие потери, на их коммуникациях действовали партизаны. 26 августа армия Мустафы Кемаля перешла в контрнаступление и рассекла греческую группировку надвое. 30 августа недавно назначенный командующим генерал Николаос Трикупис попал в окружение вместе с 5 дивизиями, а затем в плен. Поражение было полным. Общие потери греков составили до 75 тыс., турок – до 12 тыс. чел[2097].

Греки стали откатываться к морю. Вместе с их отступлением начался исход греческого населения. Война националистов повсюду сопровождалась чудовищным истреблением гражданского населения, вершиной которого стала резня в Смирне. 9 сентября триумфальные войска кемалистов вошли в город – центр эллинизма в Малой Азии был сожжен и превращен в руины[2098]. Митрополит Хризостом отказался покинуть город или укрыться в консульстве. Он был зверски замучен – комендант города Нуреддин-паша выдал его толпе с приказом убить. У греков ещё оставалась возможность бежать (формально турецкое командование не возражало против этого), а армянский квартал Смирны был полностью окружен и уничтожен в течение трехдневной резни. На рейде все это время стояла эскадра союзников. По словам британских офицеров, море вокруг их кораблей порыжело от крови[2099].

10 сентября в город въехал Мустафа Кемаль, 16 сентября остатки греческих войск покинули Анатолию[2100]. 26 сентября группа военных потребовала отречения короля Константина. Через день он покинул страну. Правительство подало в отставку, 9 министров были преданы суду трибунала, 4 из них и бывший главнокомандующий были повешены[2101]. Турецкая армия продолжила наступление. Начались переговоры о заключении перемирия, они шли с большим трудом[2102]. 11 октября 1922 года было подписано Муданийское перемирие. В течение 3 дней греческие войска должны были отступить за реку Марица и очистить Западную Фракию[2103]. Греко-турецкая война закончилась. Вне контроля кемалистов остался лишь Константинополь, где располагался небольшой британский гарнизон. В Мраморном море стояли корабли английского флота. Ни Лондон, ни Анкара не были заинтересованы в военном столкновении[2104].

Вся Европа и, разумеется, новая Турция были заинтересованы в создании приемлемых условий для нового устройства постосманского пространства. 20 ноября 1922 года начала свою работу Лозаннская конференция. В ней принимали участие представители балканских стран и Великие Державы[2105]. Позицию Москвы кратко и ясно изложил В.И. Ленин в интервью накануне конференции. Позиция эта сводилась к трем положениям: 1) «удовлетворение национальных стремлений Турции», 2) «закрытие проливов для всех военных кораблей в мирное и военное время», 3) свобода торгового судоходства[2106]. Конференция началась с противостояния между британским и турецким представителями – лордом Керзоном и Исмет-пашой[2107]. Наряду с Проливами, капитуляциями и финансовыми обязательствами Оттоманской империи мосульская проблема стала одной из центральных в отношениях между Турцией и странами Антанты. Британцы заявляли, что обязательства перед арабами, нефтяные поля вокруг города и его стратегическое значение для прикрытия подступов к Персии – все это делает невозможным передачу Мосула Турции[2108].

Британская и турецкая делегации, как часто бывает в такого рода вопросах, расходились не только в видении будущего, но и в оценках настоящего этой территории. По британским данным, в районе Мосула проживало 58,5 % курдов, по турецким – 39,1 %. Сам Мосул был в основном населен арабами-мусульманами, езидами, евреями и арабами-христианами. Население окружавших город деревень в то время было преимущественно курдским[2109]. В отношении двух других национальных общим района Мосула британские и турецкие цифры также существенно различались: 7,7 и 21,9 % турок, 23,5 и 6,4 % арабов. Что касается мосульской нефти, то, строго говоря, тогда еще никто не знал точно, насколько велики её запасы и какова глубина заложения. Тот факт, что эти районы были населены курдами, имел на конференции большое значение. Британцы опасались, что Курдистан станет центром исламистского движения: это могло привести к углублению кризиса в Персии[2110]. Как вскоре оказалось, опасались не без оснований.

Советскую делегацию возглавил Чичерин. Он выступил за восстановление прав Турции на Проливах и их закрытие для военных кораблей. В результате на конференции началось обычное для региона противостояние России и Англии[2111]. В ходе переговоров турецкая делегация постепенно стала склоняться на сторону британцев. С 4 февраля по 9 апреля 1923 года переговоры не велись: стороны исчерпали возможность их ведения. Тем не менее 24 июля 1923 года после длительных дискуссий Лозаннский договор был подписан. Турция сохранила за собой только Малую Азию и небольшой плацдарм на Балканах вокруг Константинополя. Режим капитуляций был отменен, Проливы открывались для военных судов, но максимальная сила эскадры, которая имела право войти в Черное море, не должна была превосходить силу самого сильного флота этого моря. Турция признавала долги Оттоманской империи[2112].

«Побежденные вернулись к себе домой в Ангору (т. е. в Анкару – А.О.), подбрасывая фески в воздух, – пошутил Ллойд Джордж. – Победители вернулись с поджатыми хвостами»[2113]. Турецкая делегация имела основания разделить эту оценку. От условий Севра не осталось практически ничего. Советская дипломатия была не удовлетворена условиями договора – ограничения максимальной силы касались лишь одной страны, и поэтому в случае обострения Англия, Франция и Италия, например, могли ввести в Черное море эскадру, по совокупности втрое превосходившую Черноморский флот. Договор не был ратифицирован Советским Союзом[2114].

Советско-турецкие отношения осложнялись и положением в Закавказье. Эмиграция по-прежнему пыталась использовать внешнеполитическую обстановку для организации международного вмешательства. 22 сентября 1922 года Лига Наций призвала свой Совет «со вниманием следить за событиями» в Грузии до восстановления там порядка[2115]. Открытое для военных флотов Черное море было угрозой для сторонников Советской власти и надеждой для тех, кто рассчитывал на интервенцию. Утром 28 августа 1924 года сторонники меньшевиков во главе с князьями Кайхосро Чолокошвили и Георгием Церетели попытались поднять восстание в Грузии. Практически повсюду мятежники были разбиты в первый же день, а в нескольких уездах им удалось продержаться 2–3 дня[2116]. Многочисленные выступления лидеров грузинских меньшевиков в эмиграции с призывом к вмешательству не привели к желаемому для них результату: их поддержала Лига Наций – но далее дело не пошло[2117]. 1 октября 1924 года в Тифлисе выступал Орджоникидзе. Он предупредил тех, кто «с надеждой смотрел на Черное море»: «Мы им советуем не слишком напрягать зрение, а то могут испортить. Если они очень хотят, пусть поедут по Черному морю туда, где находится их невеста – Ной Жордания». [2118]

Мир завершился огромными вынужденными миграциями населения. Только из Малой Азии в Пирей и Салоники в течение двух недель начала 1923 года прибыло около 750 тыс. греков[2119]. В Лозанне был заключен договор об обмене населением. Около 53 тыс. болгар вынуждены были переехать из Греции в Болгарию, около 40 тыс. греков – из Болгарии в Грецию; около 400 тыс. турок покинули Грецию и около 1,3 млн греков – Турцию. Выселение не затронуло только греков Константинополя и Западной Фракии[2120].

6 октября 1923 г. турецкая армия вошла в Константинополь. Султан был низложен и выслан из страны. 29 октября провозглашена республика, её президентом стал Мустафа Кемаль. Оставался только один институт – халифат. 2 марта 1924 года он был ликвидирован[2121]. Ататюрк считал, что он имел для новой Турции «значение только историческое»[2122]. Столицей республики стала Анкара.

У нового государства были спорные или, во всяком случае, небесспорные границы, прежде всего с новыми государствами, находившимися под покровительством Англии и Франции. Это были Сирия и королевство Ирак. Первый президент республики Мустафа Кемаль в качестве возможных изменений в доверительной беседе называл Ионические острова, Киркук и Мосул[2123]. Но прежде всего Анкару не устраивала передача Мосула Ираку, а Александретты (совр. Искендерун, Турция) Сирии. Мосул считался богатым нефтеносным районом, в переговоры о его судьбе вмешались Франция и США[2124]. Турция попыталась решить проблему через Лигу Наций, но без особого успеха[2125].

Кроме ожиданий доходов от нефти были и другие проблемы. Мосульский район в основном был населен курдами, что также усложняло проблему. Курдов в Турции, Иране, Сирии и Ираке насчитывалось 2,788 млн чел. Многие из них, в том числе и в Турции, не приняли политику своих новых правительств. 13 февраля 1925 года в Турции началось огромное восстание курдов под руководством шейха Саида. Это было исламистское движение, вызванное недовольством секуляристской политикой Ататюрка. Вожди курдов также были недовольны потерей привилегий, которые были у них еще до младотурецкой революции, и требовали их восстановления. Восставшие собрали армию до 40 тыс. чел., захватили город Харпут и осадили Диарбекир. Шейх Саид собирался сделать его своей столицей. Правительство ввело военно-полевые суды, мобилизовало до 9 дивизий. 28 марта армия перешла в масштабное контрнаступление. К концу апреля 1925 года восстание курдов было подавлено, Саид и 46 руководителей восстания были схвачены и повешены[2126]. В конечном итоге 5 июня был подписан договор между Великобританией, Турцией и Ираком. Мосул был передан Ираку, Турция получала 10 % нефтедобычи Мосульского района[2127]. Ирак на 25 лет объявлялся подмандатной территорией Великобритании, 16 июля 1925 года спорная территория перешла под контроль иракских властей[2128].

Наркоминдел СССР Г.В. Чичерин на пресс-конференции в Париже 15 декабря 1925 года охарактеризовал советско-турецкие отношения как «чрезвычайно дружественные», но тем не менее не имеющие формального военного партнерства[2129]. 17 декабря 1925 года Чичерин и его турецкий коллега Тевфик Рушди-бей подписали в Париже договор, по которому СССР и Турция обязались придерживаться нейтралитета по отношению друг к другу в случае военного конфликта с третьей стороной (Ст. 1), воздерживаться от нападения друг на друга или от участия в союзе, направленном друг против друга, а также от враждебных актов (Ст. 2). Договор заключался сроком на три года[2130].

30 мая 1926 года было подписано франко-турецкое соглашение о дружбе и добрососедстве. Одновременно с ним было подписано 5 протоколов, в том числе и о турецко-сирийской границе. Александретта оставалась за Сирией, а сама Сирия оставалась подмандатной территорией Франции[2131]. По условиям франко-турецкого Лозаннского соглашения об эвакуации Киликии 1921 года[2132], Ангорского соглашения 1921 г[2133]., Лозаннской конвенции 1923 года и договора 1926 года Франция обязалась ввести в Александреттском санджаке «специальный административный режим» с учетом интересов турецкой общины (использование языка, национальное представительство в административном аппарате, особый флаг с использованием турецкой символики). Фактически речь шла о достаточно широкой автономии. Эти обязательства Париж не выполнил[2134].

Глава 15

На южном направлении: Афганистан, ликвидация басмачества

Весьма проблемным соседом для СССР был Афганистан, где правил Аманулла-хан, весьма двусмысленно проявивший себя в годы Гражданской войны в России, и где осела антисоветская эмиграция из Средней Азии. Экономические позиции России в Афганистане перед 1914 годом были достаточны неплохими – 33,4 % против 62,9 % британской Индии. После революции и во время Гражданской войны доля Индии выросла до 98,1 %, а советской России упала до 0,2 %. Только к 1928 году объем торговли между Афганистаном и СССР превысил довоенные показатели (ввоз 6 849 тыс. руб. золотом и вывоз 6 698 тыс. руб. золотом)[2135].

Эмир пытался проводить реформы по образцу кемалистской Турции. В марте 1921 года в Москве был подписан союзный афгано-турецкий договор[2136]. Разумеется, страны не могли оказать друг другу какой-нибудь существенной поддержки, за исключением одного: Турция могла направить в Афганистан военных специалистов для подготовки армии[2137]. Систематическая работа началась с 1925 года. Страна была разбита на 9 округов. Армия состояла из 8 пехотных и 1 кавалерийской дивизии – всего они составили 4 корпуса, около 70 тыс. чел. Имелось 6 полков артиллерии (полевой) и 12 самолетов[2138]. Две пехотные дивизии дислоцировались в районе Кабула и выглядели как вполне современный армейский корпус[2139]. Большая часть регулярной армии до середины 1920-х гг. находилась в районе Кабула и у границы с СССР[2140].

Кроме армии была создана жандармерия и многочисленная полиция. Им удалось существенно понизить уровень бандитизма, но они сами очень быстро заработали репутацию разбойников[2141]. Успехи эмира казались очевидными. Аманулла-хан ввел единообразный денежный налог на землю, единую таможенную пошлину вместо 12–14 сборов, установил единый налог на перевозки товаров в 5 % их стоимости, усилил ответственность за коррупцию. Все реформы упрощали налоговую систему и повышали объем выплат. Эмир отменил пытки и казнь через расстрел из пушки[2142], проводил реформы, которые должны были направить страну по западному пути развития. Особое внимание уделялось системе образования[2143]. Аманулла находился в достаточно традиционном для правителя этой страны противостоянии с Англией. Эмир получал поддержку от Советского правительства. С другой стороны, обещанные Москвой субсидии выплачивались не полностью, а в Афганистане осели бежавшие из Средней Азии местные противники Советской власти[2144].

Преобразования Амануллы имели не только положительные стороны. Резко выросли государственные траты, бюджет страны увеличился с 45 млн рупий в 1924 году до 140 млн рупий в 1928 году. Основным источником доходов бюджета были постоянно увеличивающиеся налоги на крестьян – они достигали 50 % его доходной части[2145]. Земельный налог в 1919 г. равнялся приблизительно 2,5 руб. за джериб[2146], а в 1928 году вырос до 8-10 руб. за первую категорию земли и 5–8 руб. за вторую. Выросло и достигло гигантских размахов взяточничество[2147]. Результат был неизбежен. Как отмечал сторонник эмира, «…положение слабых ухудшилось еще более, а требующие справедливости не добивались своей цели»[2148]. Попытки реформировать армию под руководством турецких, а образование – под руководством французских советников не были особо успешными, зато вызывали большое недовольство традиционалистов. Стремление эмира ограничить исламские традиции в суде и семейном праве, особенно частичная эмансипация женщин привели к яростной реакции сторонников старины. Последней каплей терпения мусульманского духовенства стали попытки введения в стране веротерпимости[2149].

Восстания следовали одно за другим. Первым центром открытого недовольства стала провинция Хост, в 65 км от Кабула. Восстание здесь началось в марте 1924 года. Причиной было недовольство налоговой и культурной политикой эмира. Двух протестующих мулл арестовали, вслед за чем их отбила толпа[2150]. Возмущение сразу приняло опасный характер для правительства, массы поддержали призыв к восстанию. Оно проходило под руководством Абдуллы по прозвищу «Хромой мулла». Восставшие отразили атаки карательных отрядов правительства[2151]. Родственники эмира начали критиковать его политику, и он стал отстранять их от главных постов в стране, в том числе уволен был и популярный генерал Военный министр Мухаммед-Надир-хан[2152]. Он отказался возглавить карательную экспедицию против пуштунов, вместе с которыми в 1920 году воевал против англичан, – и был отправлен послом во Францию[2153]. Сторонников эмира-реформатора становилось все меньше.

К осени 1924 года в военных действиях наступил перелом[2154], а в 1925 году «Хромого муллу» удалось окончательно разбить. Сам он был схвачен и казнен[2155]. В допросах и пытках принял участие сам эмир[2156]. Восстание все же нанесло огромный ущерб. «Военные запасы государства истощены, – докладывала советская разведка, – налоговые поступления вследствие восстания сократились, финансы подорваны. В областях, прилегающих к району восстания, развился бандитизм. Все это отражается на государственном бюджете и замедляет экономическое развитие страны. Существенное значение имеет и подрыв авторитета эмира Амануллы-хана среди участвовавших в восстании племен, тесно связанных с пограничными независимыми племенами»[2157]. Цена победы была весьма велика: для получения поддержки духовенства и племенных вождей Аманулла вынужден был собрать совет племен – Лою Джиргу – и отказаться от большей части своих преобразований. Волнения и восстания продолжались, в стране постоянно шли столкновения с правительственными войсками[2158].

Тем не менее монарх был уверен в прочности своего престола. Удачно складывалась его внешняя политика. 31 августа 1926 года было подписано Пагманское соглашение – договор о нейтралитете и ненападении между СССР и Афганистаном[2159]. В 1927–1928 гг. Аманулла предпринял поездку по европейским государствам, которую он начал в британской Индии[2160]. Здесь и в Египте (из Бомбея он морем отправился в Европу через Суэц) его встречали как героя борьбы против Англии. Аманулла посетил Италию, Францию, Англию, Германию, Польшу, СССР, Турцию, Иран. Ему удалось заключить рад важных договоров, закреплявших независимое положение Афганистана[2161]. «Аманулла хочет быть для Афганистана Петром I», – отметила в своем дневнике А.М. Коллонтай[2162]. Во время пребывания в Ленинграде Амануллу и королеву Сураю разместили в Зимнем дворце. Для комфортного пребывания монаршей пары даже разыскали стариков-лакеев, служивших здесь до революции. Амануллу особо интересовали социальная политика большевиков и возможности использования этого опыта для его страны[2163].

Во время поездки были заключены соглашения о покупке артиллерии, бронемашин и военных автомобилей в Англии, а также самолетов и автомобилей в Германии, о строительстве железных дорог – с французскими фирмами[2164]. В 1927 и 1928 гг. Тегеране были подписаны персидско-афганские договор о ненападении и соглашение о сотрудничестве[2165]. По возвращению эмир объявил о новых реформах, в том числе об обязательном ношении европейской одежды и разрешении женщинам не носить паранджу. Афганцы не должны были носить шальвары и чалмы. Первой перестала носить паранджу королева, но её примеру последовали только несколько аристократок[2166]. Себя же Аманулла провозгласил королем Афганистана. Режим Амануллы становился все менее и менее популярным, а коррупция и непотизм окружения монарха были дополнительными источниками раздражения простого народа[2167]. Но вне своей страны Аманулла становился все более популярным, независимость Афганистана вдохновляла те силы Индии, которые мечтали о самостоятельном будущем этой колонии[2168].

Поведение короля, который часто апеллировал к исламской солидарности в борьбе с британским колониализмом, явно не нравилось Лондону. Новое восстание в 1928 г. возглавил Хабибулла, который взял себе имя Бача-и Сакао – «сын водоноса». Ранее он служил в образцовом гвардейском полку эмира, созданном Джамаль-пашой и группой турецких офицеров, приглашенных Амануллой после окончания Первой Мировой войны[2169]. Сбежав из армии, он стал разбойником и быстро сколотил небольшую группу, грабившую караваны. Она и стала ядром его будущей армии. Хабибулла был таджиком. После первых успехов его активно поддержали соплеменники, недовольные засилием пуштунов[2170]. В сложившейся обстановке Аманулла не мог рассчитывать на свою на бумаге многочисленную армию – она была рассредоточена по стране и ненадежна. Формально под его контролем были силы в районе Кабула – около 15 тыс. чел., и он мог рассчитывать на племя дуррани, из которого происходила правящая династия. Их насчитывалось около 1,5 млн чел., племенные ополчения могли составить около 30 тыс. чел. Вместе с армией этого было бы достаточно для того, чтобы подавить восстание. Но пуштуны не торопились на помощь. У короля не хватало техники – бронемашин, артиллерии, авиации[2171].

Для борьбы с мятежниками в ноябре 1928 года король обратился за помощью к СССР. Советское руководство в целом положительно относилось к реформатору, правящему страной на границе с британской Индией, и не желало усложнения и без того непростой обстановки на границе. Уже в 1924 году, говоря об очередном восстании против Амануллы, Наркомвоенмор СССР Фрунзе отметил, что оно носит «…определенно реакционный характер, возглавляется самыми дикими мракобесами из состава фанатического духовенства и направляется против всех либеральных реформ, проводящихся нынешним эмиром. В частности, в международном отношении это движение объявляет себя ориентирующимся на Англию и враждебным нам»[2172]. В 1928 году эти оценки не изменились. Афганскому правительству было продано 1200 осколочных и 1200 фугасных бомб (в просьбе продать 600 химических бомб было отказано), в Кабуле базировалось 15 самолетов Р-1, 7 из которых можно было использовать. На бомбежку восставших в основном вылетали советские специалисты[2173]. 11 декабря 1928 г. при стечении народа духовенство севера страны провозгласило Хабибуллу падишахом[2174]. Эмира обвинили в отказе от приветствия «салам», отправке детей в школы, «где разрушаются их религиозные убеждения», отправке девушек «в страны неверных», отмене жалованья духовным лицам[2175].

14 декабря 1928 г. армия восставших подошла к Кабулу, начались бои за столицу[2176]. Гарнизон столицы насчитывал около 6 тыс. чел., но половина его была направлена к Джелалабаду, а оставшаяся понесла потери в боях на подступах[2177]. У Бача-и Сакао было около 300 вооруженных винтовками сторонников и около 2 тыс. были вооружены чем придется – топорами, дубинами и т. п. Король не мог с уверенностью полагаться на армию. Солдаты, которые давно уже не получали жалованья, дрались неохотно, стреляли в воздух или перебегали к противнику. Только гвардейские кавалеристы поначалу сражались по-настоящему. Аманулла раздал около 50 тыс. винтовок и патроны к ним горожанам и соседним со столицей племенам[2178]. Те охотно брали оружие и исчезали. Среди получавших оружие были добровольцы, которые уже вместе с ним уходили к мятежникам[2179]. С уверенностью король мог положиться лишь на сотню преподавателей и курсантов военного колледжа[2180].

Огромное преимущество эмиру давали пушки и пулеметы, которых не было у восставших[2181]. 12 дней шли беспрерывные бои, в ходе которых был ранен Хабибулла. Наступил небольшой перерыв[2182]. 10 января 1929 г. король заявил о закрытии школ для девочек и о создании специального совета богословов, которые должны будут наблюдать за проведением реформ и без одобрения которых они не будут проводиться. В провинциях учреждались посты мухтесибов – наблюдающих за нравственностью и исполнением религиозных постановлений. Возвращалось обязательное ношение паранджи и т. п[2183]. Монарх старательно демонстрировал свою приверженность религии и готовность защищать шариат, но было уже поздно[2184]. 14 января 1929 Аманулла бежал из Кабула. Король вместе с ближайшим окружением на пяти автомобилях выехал в Кандагар, прихватив с собой золотой русской и британской монеты на 10 млн рупий. Остальную часть казны и оружие он оставил в цитадели Арк, где еще держались его сторонники[2185].

Аманулла подписал отречение от престола в пользу своего старшего брата Инаятуллы, который уже отрекался от престола в 1919 году. Он считался знатоком Корана и имел поддержку улемов[2186]. Впрочем, уступки запоздали. Новый эмир продержался на троне три дня. 17 января 1929 года восставшие взяли столицу[2187]. Более всего радовалась этой новости британская пресса[2188]. 18 января победитель издал объявление о восшествии на престол Афганистана во имя защиты веры[2189]. Хабибулла начал аресты своих противников и конфискации их имущества, а его сторонники грабили и убивали горожан. Одновременно был издан указ о сдаче оружия, который не выполнялся[2190]. Хабибулла приказал, чтобы все законы издавались бы только на фарси и «так, чтобы было понятно народу»[2191]. Он запретил все новые школы, за исключением тех, где обучались «телеграфному делу, авиации и изготовлению винтовок и пушек». Новый эмир заявил: «Мусульманскому государству телеграф, самолеты и орудия войны нужны». Восстанавливалось жалованье улемам, сейидам, шейхам, хазратам[2192], набор в армию отменялся[2193].

Правление победителя не было спокойным. Бывший правитель попытался организовать наступление на Кабул из Кандагара, но 22 апреля 1929 г. потерпел поражение. Положение Хабибуллы укрепилось после того, как совет мулл признал его законным правителем, а борьбу с ним – неугодным Богу делом[2194]. При этом из четырех крупных центров страны – Кабул и Джелалабад (по 70 тыс. чел.), Герат и Мазари-Шариф (по 50 тыс. чел.) [2195] – Хабибулла прочно контролировал только один из них, Кабул. Новый эмир делал ставку на своих единоплеменников – таджиков[2196]. Он назвал свою страну «Кабулистаном» в противовес старому названию – «Афганистан», страна афгани (пуштунов). По иронии судьбы, эмир реально управлял только окрестностями Кабула – в Герате провозгласили республику, на севере существовала полуавтономия, пуштунские районы и так мало кому подчинялись[2197].

До того как стать разбойником, лидером повстанцев и, наконец, эмиром, Хабибулла в начале 1920-х годов принял участие в басмаческом движении. Наиболее мощным оно было тогда в Ферганской долине. В 1922 году Бача-и Сакао даже присоединился к армии Энвер-паши[2198]. Не удивительно, что новый правитель активно поддержал басмаческую эмиграцию, которая немедленно активизировала свою подрывную и террористическую деятельность на границах СССР[2199]. Весной 1929 года он собрал совещание руководителей таджикских и узбекских басмачей в Кабуле. Он планировал организовать поход в советскую Среднюю Азию[2200]. Бывший эмир Бухары, его бывший чиновник курбаши Ибрагим-бек начали сбор отрядов для похода на «священную Бухару». Духовенство обещало прощение грехов участникам этой борьбы[2201].

Ибрагим-бек имел очень прочные позиции в Таджикистане. Борьба с ним в 1922–1926 годах проходила в исключительно тяжелых условиях. После поражения Энвер-паши Ибрагим-бек предпочитал действовать небольшими отрядами[2202]. «Борьба в Туркестане протекала в невероятно трудных условиях и отличалась особым упорством и ожесточением… – отмечал командующий Туркестанским фронтом А.И. Корк. – Борьба с басмачеством требовала большой твердости, решительности, настойчивости, личного риска, умения и такта… 1922 и 1923 годы стали переломным периодом, когда басмачеству был нанесен самый сильный удар, после чего бандитизм в Ферганской области быстро пошел на убыль…»[2203]

Тем не менее проблема оставалась весьма серьезной. В 1925 году наибольшее количество бандгрупп действовало в Таджикистане – 44 отряда, 1428 всадников при 7 пулеметах (в Узбекистане 28 отрядов – 724 всадника при 3 пулеметах и в Туркмении только 1 отряд – 100 всадников при 3 пулеметах)[2204]. На 1 марта 1925 года разведотдел штаба Туркфронта насчитывал на территории 75 басмаческих отрядов общей численностью 2458 чел. при 17 пулеметах[2205]. Басмачи создавали немалые проблемы на дорогах: постоянные нападения и засады делали их опасными. Командование приняло решение максимально централизовать работу армии, особых отделов, местных органов власти и активистов. Одновременно были созданы летучие отряды, командиры которых должны были энергично преследовать каждый басмаческий отряд. Активизировалась и борьба с бандподпольем[2206]. С другой стороны, начиная с 1925–1926 годов в регионе произошли значительные изменения, была активизирована пропаганда через развернутую сеть красных чайхан, на местных языках выходили многочисленные газеты[2207]. 18 апреля 1925 года в Таджикистане было введено военное положение, XIII Стрелковый корпус под командованием И.Ф. Федько провел крупную операцию по зачистке этой территории от бандитов[2208]. В 1926 году Реввоенсовет Туркфронта заменил лозунг «Добить басмачество во что бы то ни стало!» лозунгом «Добивая басмача, поднять учебное дело!»[2209].

В марте 1926 года И.В. Сталин поставил перед инспектором кавалерии РККА командармом С.М. Буденным задачу скорейшей ликвидации басмачества. Стране был нужен хлопок, а советская Средняя Азия должна была стать форпостом революции на Востоке. Лучший советский кавалерист совершил инспекторскую поездку в Туркестан. Он обратил особое внимание на ряд мер по укреплению связи с местным населением, централизации у борьбы с противником, обязательному использованию национальных частей против басмачей и т. д. 4 июня 1926 года вместо Туркфронта был создан Среднеазиатский Военный округ[2210]. В начале лета 1926 года под руководством Буденного была проведена еще одна крупная операция против басмачей, основной ударной силой выступили 7-я кавбригада, 8-я Отдельная Туркестанская кавбригада и 3-я Туркестанская стрелковая дивизия[2211].

В результате операций 1925–1926 гг. по очистке Таджикистана от басмаческих банд, крупные формирования были разбиты, их вожди бежали за границу[2212]. К сожалению, их уход сопровождался и переходом через Пяндж большого количества местного населения[2213]. Армия провела линии телеграфной и телефонной связи, по крупным кишлакам и городам были размещены гарнизоны. Естественно, они не могли быть многочисленными, распыление сил приводило и к сложностям снабжения и конвоирования транспортов[2214]. Было налажено взаимодействие ударных сил кавалерии с авиацией, резко активизированы действия войск[2215]. Лидеры басмачей вскоре решили вмешаться в борьбу за власть в Афганистане[2216]. Они восстановили свои силы, пользуясь сумятицей в этой стране, установили контроль над частью ее северных провинций и теперь решили активизироваться на советской территории[2217].

В 1928 г. увеличилось число вылазок бандгрупп из Афганистана. Хабибулла не контролировал ситуацию на границе или не хотел ничего предпринимать. Для борьбы с новым режимом из сторонников Амануллы на территории СССР был создан отряд, получивший 12 станковых и 12 ручных пулеметов, 4 горных орудия и радиостанцию. Артиллеристами, пулеметчиками и радистами были красноармейцы, отрядом под именем Рагиб-бея командовал бывший военный атташе в Афганистане комкор В.М. Примаков, формально же его возглавлял бывший афганский посол в СССР генерал Гулям Наби-хан, которому подчинялись сторонники бывшего эмира. 14 апреля 1929 года отряд перешел советско-афганскую границу и приступил к военным действиям[2218]. 6 самолетов с закрашенными звездами на крыльях и фюзеляже нанесли удар по афганскому пограничному посту, после чего отряд из 800 человек добил оставшихся пограничников и разгромил пришедший ему на помощь афганский эскадрон[2219].

Советское руководство считало, что свержение Амануллы было результатом заговора, составленного британцами и было серьезно настроено в пользу бывшего правителя[2220]. Уже 22 апреля Мазари-Шариф был взят штурмом. Солдаты «Рагиб-бея» разбили ворота орудийным выстрелом и пошли в атаку с криком «Ура!» на город. Удар был совершенно внезапным для афганских властей. Губернатор Мазари-Шарифа был застигнут врасплох, так же как и советский генеральный консул в этом городе[2221]. В шоке от этой новости был и сам Хабибулла, который поначалу собрался расстрелять всех сотрудников советского посольства вместе с женами и детьми[2222]. В последующих боях за удержание города группа «Рагиб-бея» получила поддержку со стороны советской авиации, а далее и частей РККА[2223]. Советское руководство при этом рассчитывало на совсем другой сценарий – в Москве надеялись, что группа Примакова после первых успехов начнет обрастать сторонниками Амануллы. На деле вышло совсем иначе – отношение местного населения было скорее враждебным[2224].

Попытки проведения мобилизации в пользу бывшего короля среди местного населения быстро провалились – население поддерживало нового эмира[2225]. Естественно, что за него энергично выступили бежавшие из СССР басмачи во главе с Ибрагим-беком[2226]. Впрочем, действия малочисленного (всего несколько сотен человек) советского отряда были в целом удачными, так как они испугали правительство Хабибуллы. Эмир направил на север, в Мазари-Шариф, лучшие свои части – 2 полка пехоты и 2 эскадрона кавалерии[2227]. Это не помогло изгнанному королю на юге страны. 23 мая разбитый Аманулла перешёл границу с британской Индией и отправился в эмиграцию. После этого пребывание советских войск на севере Афганистана стало бессмысленным и в конце мая они были выведены оттуда[2228]. Потери группы были относительно невелики – всего 120 чел. убитыми и ранеными. Афганские добровольцы Гуляма Наби тоже ушли на советскую территорию, где были интернированы[2229]. Уходя, войска вывезли содержимое складов каракуля в Мазари-Шарифе[2230].

Успехи Хабибуллы и уход группы Примакова явно воодушевили басмачей. Банды по 100, 150, 300 и 400 человек начали прорываться через границу. Для их разгрома в помощь пограничникам стали направляться отряды армии[2231]. В апреле 1929 года с территории Афганистана в Таджикистан вторглась крупная банда бывшего кара-текинского бека Фузайл-Максума[2232]. Бекство находилось в труднодоступных верховьях Вахша и при ликвидации Бухарского эмирата в 1921 году оказало самое длительное сопротивление[2233]. Направление вылазки было выбрано логично. Коммуникации были слабым местом РККА, по ним и ударили басмачи. Вместе с бандой Фузайл-Максума действовало 12 менее крупных отрядов. Они расправлялись с партсовактивом, убивали женщин, сбросивших паранджу. На их пути стали пограничники и отряды самообороны, выигравшие время для подхода конных частей армии[2234]. Набег Фузайл-Максума был отбит, басмачи понесли большие потери, а местное население убедилось в силе Советской власти, что сказалось на поддержке армии[2235]. Но за крупным набегом последовали другие, противник перешел к тактике действия небольшими отрядами. Это потребовало значительного усиления охраны границ[2236].

Роль таджиков в регионе росла, что стало не последней причиной создания новой союзной республики. 12 июня 1929 г. Президиум ЦИК Советов СССР, заслушав сообщение правительства Таджикской АССР, принял решение о выделении автономии из состава Узбекской ССР и о её вхождении в Союз на правах союзной республики. 15–19 сентября 1929 года прошел III Чрезвычайный Съезд Советов Таджикской АССР, который провозгласил создание новой республики со столицей в гор. Сталинабад (совр. Душанбе). 6 ноября 1929 года это решение было утверждено 3-й сессией ЦИК Советов Узбекистана, а окончательно процесс завершился в марте 1931 года на VI Съезде Советов СССР[2237].

В Афганистане победили традиционалисты. Как казалось многим – окончательно. Жившая в столице аристократия – потомки эмиров – признала Хабибуллу. Он не очень доверял пуштунской элите и опирался на своих бывших соратников по банде (в основном это были таджики), с которыми грабил караваны, и на сводного младшего брата Хамидуллу, получившего титул наместника эмира и звание сердара. Наместник был карающей рукой правителя, и весьма жестокой. 18 февраля 1929 г. Хабибулла издал фарман о полном уничтожении реформ Амануллы – женщины должны были носить чадру, в общественных местах появляться в сопровождении родственников, мужчины носить бороду и т. п[2238]. Новый правитель поначалу соответствовал надеждам своих сторонников. Были закрыты светские школы, разрешалось обучение только мальчиков и только в религиозных школах[2239]. Уничтожались учебники, библиотеки и больницы, страна быстро покатилась назад в средневековье, управление перестало даже походить на централизованное, вне Кабула быстро воцарилась анархия. Иностранцы, включая специалистов и дипломатов, начали массово покидать Афганистан. Самым безопасным способом эвакуации был воздушный транспорт[2240].

Но вскоре последовали и разочарования – административная практика нового эмира стала вызывать недовольств. Тем временем на юге страны уже после поражения Амануллы началось новое движение против Бача-и Сакао. Во время борьбы за престол он обещал простить недоимки[2241]. Эмир отменил налоги и военную повинность, армия должна была формироваться добровольцами, которым платило жалование деньгами и продовольствием государство. В результате в каждой провинции армия формировалась на свой лад. Уже к лету 1929 года около 30 млн рупий, накопленных Амануллой, были растрачены. Хабибулла попытался ввести в оборот напечатанные еще при Аманулле бумажные деньги (на 50 млн рупий). Указы грозили жестокими наказаниями отказавшимся принимать ассигнации, но из этого ничего не вышло. Эмир снова ввел налоги и их начали собирать за 2–4 года вперед. Налоги стали продаваться на откуп влиятельным лицам, которые могли их собрать[2242].

Злоупотребления нового режима и инфляция быстро привели к потере популярности противника реформ. В Кабуле, жителей которого так и не удалось полностью разоружить, росло недовольство. Грабеж и террор после первых дней победы так и не были прекращены[2243]. Хабибулла категорически не устраивал пуштунов, считавшихся главным народом Афганистана. Они поддержали вернувшегося из Парижа Мухаммед-Надир-хана. Он получил финансовую поддержку со стороны британских властей. Уже 23 мая 1929 года генерал прибыл в Пешавар[2244]. Надир по происхождению принадлежал к двум соперничающим династиям, обе были пуштунского происхождения. Он был героем третьей англо-афганской войны, в правление Амануллы не согласился участвовать в карательных экспедициях против пуштунов. Это делало его чрезвычайно удобной фигурой для объединения пуштунских племен. С их помощью Надир начал борьбу с Хабибуллой, которого провозгласил узурпатором[2245].

Летом 1929 г. в районе Бадахшана активизировался Ибрагим-бек, который собирал отряды и готовил базы для вторжения на территорию СССР[2246]. В этот момент курбаши вызвал большой интерес британской разведки, которая склонна была высоко оценивать перспективы басмачей. Впрочем, в сколько-нибудь значительную поддержку этот интерес так и не перерос[2247]. С другой стороны, советское командование упредило противника. В июне 1929 года Красная армия провела еще один рейд по пограничным провинциям Афганистана, в ходе которого было разгромлено несколько отрядов басмачей, уничтожено несколько баз, ликвидированы некоторые видные руководители и идеологи бандитского подполья на территории СССР, укрывшиеся в Афганистане[2248]. Явно опасаясь повторения удара по Мазари-Шарифу, Хабибулла дал распоряжение о запрете каких-либо действий против Советского Союза. Часть всадников покинула Ибрагим-бека[2249]. Тем временем в ходе боев большая часть ополчений эмира разошлась по домам. Казна была пуста, как и кабульские арсеналы. 14 октября 1929 г. Надир вошел в Кабул. Столица была разграблена ополчениями пуштунов, только советское полпредство и персидское посольство избежали разгрома[2250].

Эмир-фундаменталист был свергнут. Новым эмиром стал Надир-шах. Бача-и Сакао пытался бежать, но 22 октября был схвачен и привезен в столицу. Надир-шах обещал ему прощение, но суд высших сановников страны приговорил пленных к смерти. Утром 1 ноября Хабибулла был повешен вместе с братом и 11 ближайшими соратниками[2251]. Афганистан по-прежнему оставался политически нестабильным, а СССР по-прежнему покровительствовал проживавшему в эмиграции в Италии Аманулле-хану, но необходимости активного вмешательства в афганские дела более не было. Почти сразу же после прихода к власти Надир-шаха новый режим был признан советским правительством[2252]. Ибрагим-бека новый эмир воспринимал как активного сторонника Хабибуллы, и поэтому направил своего Военного министра Шах-Махмуд-хана в поход на север страны, с целью приведения её в покорность. Местное население оказало сопротивление, но вскоре отряды афганцев взяли верх[2253]. Летом 1930 года крупные подразделения басмачей вновь попытались осуществить вторжение на советскую территорию и вновь были разбиты и рассеяны[2254].

20 марта 1931 года банда Ибрагим-бека – до 2 тыс. сабель – перешла реку Пяндж и вторглась в Таджикистан[2255]. Этот набег не был внезапным. Афганские власти предупредили об угрозе вторжения с неподконтрольной им территории, хорошо сработала и агентурная разведка ГПУ. Детальная информация была получена за две недели до набега, что дало возможность подготовиться[2256]. С Ибрагимом шли лучшие кадры басмачей, но они потерпели поражение.

Советская политика в Таджикистане была нацелена на получение массовой поддержки. В 1928–1929 гг. 53 % дехканских хозяйств было освобождено от выплаты сельскохозяйственных налогов. Автономная республика была полностью дотационной – в 1924–1925 гг. 60 % её бюджета пополнялось дотациями центра. В 1926–1927 гг. эта цифра составила свыше 90 %, в 1927–1928 гг. – свыше 70 %. Общий объем дотаций за 1927–1928 гг. составил 6 547,4 тыс. рублей. В республике разворачивалось массовое культурное строительство, с 1924 по 1928 гг. резко, более чем в 4 раза повысилось потребление местным населением мануфактуры, чая, сахара и т. п[2257]. Все это не осталось незамеченным.

8 апреля 1931 года Ибрагим-бек издал воззвание «Ко всем братьям татарам, казахам, армянам, русским, узбекам, таджикам и другим народам», призывая их восстать против Советской власти и выступить на его стороне, так как его поддерживают Афганистан и Англия[2258]. Курбаши ждало разочарование. В ходе набега 1931 г. четко проявилось отсутствие поддержки басмачей со стороны местного населения[2259]. Значительная масса крестьянства оставалась нейтральной, хотя были случаи перехода на сторону банд, даже и бедных дехкан, которые считались опорой советского строя[2260]. С другой стороны, многие крестьяне открыто заявляли о своем нежелании реставрации старого строя. Они вступали в отряды «краснопалочников», то есть вооруженных чем попало отрядов самообороны, и активно сотрудничали с пограничниками и представителями партийной, советской власти и армии[2261]. На борьбу с прорывом басмачей были брошены национальные части Красной армии – активно действовал Узбекский кавалерийский полк[2262], выходы из Таджикистана в Алайскую долину и к китайской границе перекрыл Киргизский кавалерийский дивизион[2263].

Костяк главной банды составлял 600–800 чел., вместе с ней действовали более мелкие группы[2264]. Вооружение басмачей было разномастным, частично оно было отбито у афганцев – английские, русские магазинные винтовки, берданки[2265]. 8 апреля 1931 года в Найзабулаке пулеметный эскадрон из 50 чел. при 7 пулеметах остановил движение основной группы Ибрагим-бека и разгромил её[2266]. Самолеты помогали преследовать басмачей, разбрасывали листовки с призывами сдаваться[2267]. Тем временем развивалось народное движение сопротивления, о масштабе поддержки можно судить по количеству добровольцев – только весной 1931 года «краснопалочниками» стало более 50 тыс. чел[2268]. На Ибрагим-бека самое удручающее впечатление произвел тот факт, что против него действовали местные национальные части[2269]. В отряды курбаши и в пограничные кишлаки отправлялись представители родственников и земляков басмачей с призывами сдаваться. Эта пропаганда имела успех. В бандгруппах явно наметились признаки разложения[2270].

За два месяца 1931 года было убито 1548 басмачей, добровольно сдалось 1502 чел., из них 59 курбашей и 229 басмачей были захвачены в плен[2271]. В конечном итоге все это вместе взятое и предопределило судьбу Ибрагим-бека. Его банда была разгромлена при активной поддержке местного населения[2272]. После неудач курбаши колебания дехкан были преодолены, и они перестали присоединяться к его отрядам[2273]. 23 июня 1931 г. сам Ибрагим-бек вместе с секретарем и охранником был схвачен чекистами при помощи колхозников-добровольцев во главе с Мукумом Султановым и передан представителям ОГПУ[2274]. Пленный был доставлен в Ташкент и после допросов с 10 по 26 июля 1931 года предан суду трибунала. 31 августа 1931 года курбаши был расстрелян[2275]. Это была серьезная победа, с лета 1931 года положение в Таджикистане начало резко меняться к лучшему, хотя небольшие банды продолжали действовать здесь до 1933 года[2276].

24 июня 1931 года сроком на 5 лет в Кабуле Афганистан заключил с Советским Союзом договор о ненападении. Договор оговаривал обязательства договаривающихся сторон не вмешиваться во внутренние дела друг друга. Кроме того, они не должны были поддерживать военные и иные недружественные действия против каждого из участников договора[2277]. Надир-шах предпринял ряд мер по уничтожению баз басмачей на севере Афганистана, их лидеры вынуждены были покинуть эту страну[2278]. Договор 1931 года был пролонгирован в 1936 году до марта 1946 года[2279]. В мае 1936 года Афганистану был предоставлен свободный транзит для торговли через советскую территорию[2280]. Торговые соглашения были скорее демонстрацией готовности поддерживать добрососедские отношения, экономическое их наполнение было чрезвычайно невелико. Сколько-нибудь заметного значения советско-афганская торговля не имела. Советский экспорт в Афганистан в 1931 году составил 40 159 тыс. рублей, в 1932 г. – 50 792 тыс. руб., после чего стал резко сокращаться, достигнув в 1936 году 12 952 тыс. руб[2281]. В 1939 году эти показатели опустились до 7 626 тыс. руб., а в 1940 – до 5 321 тыс. руб[2282]. Показатели импорта из Афганистана были еще более скромными. В 1931 году они составили 40 479 тыс. руб., в 1932 г. – 41 061 тыс. руб., после чего также начали сокращаться, достигнув в 1936 году 17 533 тыс. руб., а в 1939 году – 6 289 тыс. руб., немного повысившись в 1940 году до 7 358 тыс. руб[2283].

Глава 16

На южном направлении: Иран

Несколько более сложными были отношения с Персией. Советско-персидская граница тянулась на 2500 км, включая 750 км по морю[2284]. После «Энзелийской побудки» в Тегеране поняли, что считаться нужно не только с Лондоном. За ней последовали неожиданные для многих события. Лондон, воспользовавшись ослаблением России, объявил недействительным англо-русский договор от 31 августа 1907 г. (о разделе сфер влияния в Афганистане, Тибете и Персии[2285]). Лорд Керзон был противником этого договора еще при его заключении[2286], в 1919 году он воспользовался прибытием в Версаль персидской делегации, чтобы продавить этот отказ и заключение нового договора. Разумеется, исключительно из интересов Персии, которая вызвала у главы Форин-офис живейшие симпатии[2287]. Керзон мечтал о создании буферного пояса вокруг британской Индии и самым важным его звеном считал Персию[2288]. Он был уверен – правительство его страны более не пойдет на заключение подобного договора[2289]. Через 20 лет оно сделало это.

Советская дипломатия также приступила к действиям. 26 февраля 1921 года правительство РСФСР пошло на беспрецедентный договор с Персией, отказавшись от прав и преимуществ, последовательно приобретенных императорским правительством после 1813 года. Статья 1 договора, в частности, гласила: «…Российское Советское Правительство объявляет все трактаты, договоры, конвенции и соглашения, заключенные бывшим царским правительством с Персией и приводившие к умалению прав персидского народа, отмененными и потерявшими всяческую силу»[2290]. Договор предусматривал и отказ от займов, кредитов, владений, шоссейных, железных дорог, пристаней, складов и т. п. в Северной Персии (Ст. 7-10), монопольного права держать военно-морской флот на Каспийском море (Ст. 10). При этом Тегеран обязался не передавать это имущество третьему государству, не допускать во флот на Каспии нежелательных для РСФСР лиц, следовать принципам сотрудничества с северным соседом[2291].

Общая сумма только займов, не считая процентов по ним, к 1917 году составила 65,5 млн руб. золотом[2292]. Оставленное имущество оценивалось в 70 млн руб. золотом. Это была огромная для Персии сумма[2293]. Весьма важными были 5 и 6 статьи договора. По первой из них оба государства обязывались воздерживаться от недружественных действий по отношению друг к другу, не допускать транзита или пребывания вооруженных сил третьих государств на своей территории, а также пребывания групп или лиц, «…ставящих своей целью борьбу против Персии и России, а также против союзных с последней государств, равным образом не допускать на своей территории вербовку или мобилизацию личного состава в ряды армии или вооруженных сил таковых организаций»[2294].

Статья 6 предоставляла право РСФСР на ввод войск на территорию Персии: «…в случае, если со стороны третьих стран будут иметь место попытки путем вооруженного вмешательства осуществлять на территории Персии захватную политику или превращать территорию Персии в базу для военных выступлений против России, если при этом будет угрожать опасность границам Российской Советской Федеративной Социалистической Республики или союзных ей держав и если Персидское Правительство после предупреждения со стороны Российского Советского Правительства само не окажется в силе отвратить эту опасность, Российское Советское Правительство будет иметь право ввести свои войска на территорию Персии, чтобы, в интересах самообороны, принять необходимые военные меры. По устранении данной опасности Российское Советское Правительство обязуется немедленно вывести свои войска из пределов Персии»[2295].

Подобные соглашения, безусловно, были в новинку Персии, которая была разделена на сферы влияния между Великобританией и Россией Петербургской конвенцией 31 августа 1907 года[2296]. Готовность придерживаться равноправных отношений в немалой степени способствовала повышению авторитета Советского государства, но надолго. В Персии восприняли уступки как слабость и начали захваты и грабежи оставляемого имущества. Надежда на благодарность была недолговечной[2297]. Персидская монархия находилась в глубоком кризисе. Дни правящей с конца XVIII века династии Каджаров были сочтены. За власть в стране боролись сторонники конституционализма и диктатуры, республики и монархии, а также вожди племен на местах. Результатом этого был хаос[2298]. Вступивший на трон в 1909 году в 11-летнем возрасте Ахмад-шах Каджар был робким и застенчивым человеком, отстраненным от страны придворной камарильей, которая управляла Персией – точнее, отдельные придворные группы боролись друг с другом за право управлять ей[2299].

Активизация Советской России вызвала реакцию Великобритании, опасавшейся развития революции на подступах к Индии. Среди возможных лидеров контрреволюции внимание на себя обратил бригадный генерал Реза-хан Пехлеви, начинавшей службу в Персидской казачьей бригаде. Он и стал ставленником британской дипломатии в подготовленном и профинансированном через Шахиншахский банк государственном перевороте в феврале 1921 года[2300]. Часть возглавляемой Реза-ханом казачьей дивизии (около 1 тыс. чел.) захватила столицу, какого-либо сопротивления не было. Отряд промаршировал по центральной улице и захватил здания министерств и меджлиса. Правящий Ахмад-шах Каджар был фактически отстранен от власти, большое количество его сторонников подверглось арестам. Реза-хан стал премьер-министром страны. Британское посольство в Тегеране предоставило убежище бывшему премьеру и немедленно заявило о том, что не имеет никакого отношения к перевороту и даже не имело информации о его подготовке[2301].

Глава нового правительства сразу же приступил к созданию новой армии на основе персидских «казаков» и жандармерии[2302]. В 1922 стали создаваться пять дивизий, численностью по 10 тыс. чел. каждая, которые стали основой новой иранской армии. Центрами дивизионных округов стали самые крупные города страны Тегеран, Тебриз, Хамадан, Исфаган и Мешхед. Основные центры страны постепенно ставились под контроль. Сельскую местность по-прежнему контролировали племенные ополчения[2303]. В городах был введен режим жесткого управления, разрешалось издание только одной – правительственной – газеты «Иран», запрещались собрания под любым поводом, даже в частных домах[2304]. 24-летнего шаха и его брата-наследника 44-летний премьер, повидавший жизнь, ни во что не ставил, и тем не оставалось ничего лучшего, как жаловаться американскому послу на оскорбления и даже угрозы заковать в кандалы[2305].

В 1922 году Ахмад-шах был вынужден уехать во Францию. Новое правительство с помощью военных экспедиций против национальных меньшинств (курдов, луров, тюркских племен) восстановило контроль над территорией страны[2306]. Во многом этому помогла финансовая поддержка со стороны Шахиншахского банка (125 тыс. фунтов в апреле 1921 г.) и Англо-Персидской нефтяной кампании (808 тыс. фунтов в декабре 1921 г.). Финансовый кризис был преодолен[2307]. Основные проблемы создавали кочевники. Действия новой власти против них были исключительно жестокими. Один из первых ударов был нанесен по персидскому Азербайджану (административно он делился на две провинции: Восточный и Западный Азербайджан). В первую очередь мишенью стали шахсеваны. Это были 45 тюркских кочевых племен, в свое время приглашенных сюда Каджарами. В случае войны шахсеваны выставляли конное ополчение и за это пользовались целым рядом привилегий. В начале столетия они в основном занимались грабежом местного оседлого населения и практически не подчинялись Тегерану. В 1923 году была организована масштабная карательная акция: массовые расстрелы, изъятие скота, разорение пастбищ, конфискация земель – за рядом племен охотились как за индейцами в Америке, их заставляли подчиняться власти и разоружаться. Часть вождей попала в плен и была публично казнена в Тегеране, часть пожизненно заключена в тюрьму[2308].

31 октября 1925 года меджлис 80 голосами против 5 при 30 отсутствующих принял решение о низложении династии Каджаров. На улицах столицы проходили оплаченные демонстрации в пользу Реза-хана, впрочем, все иностранные наблюдатели отметили формальное участие в них людей. В тот же день из Тегерана в Багдад выехал наследный принц Мохаммед Хасан-мирза, а войска Реза-хана начали захват дворцов. Фактически это был очередной государственный переворот[2309]. Премьер возглавил Временное правительство, а 10–14 ноября 1925 г. провел в условиях военной диктатуры выборы в Учредительное собрание. 6 декабря Реза-хан открыл его заседания. Присутствовало 248 из 272 избранных депутатов. Уже 10 декабря Собрание провозгласило Реза-хана шахом Персии – 13 декабря он распустил Собрание и 16 декабря принял присягу монарха в междлисе[2310].

Власть на окраинах иранского государства была восстановлена. Концентрация правительственных войск на северо-западе страны с целью разоружения курдов позволила несколько стабилизировать положение на советско-иранской границе[2311]. Тем не менее на ее закавказском участке вплоть до конца 1920-х нередки были перестрелки[2312]. Кочевые племена постоянно создавали проблемы, и не только пограничным войскам СССР. 22 апреля 1926 года Персия и Турция заключили договор о дружбе и безопасности, который был подвергнут проверке на прочность уже летом 1927 года. Курдский вопрос явно приобретал международный характер.

Поначалу напряжённую обстановку на турецко-персидской границе создали действия турецкой армии против восставших курдов: она стремилась добить мятежников и за пределами своей территории. Вскоре история повторилась, но на этот раз персидских курдов, уходивших в Турцию, преследовали шахские войска. Печать Тегерана и Анкары крайне болезненно восприняла факт пограничных столкновений, но правительствам удалось выйти из кризиса и не допустить ухудшения отношений между двумя странами[2313]. В июне 1930 года курдские племена с персидской территории вторглись на турецкую и вновь возникла серьезная пограничная проблема. Численность ополчения восставших достигла 15 тыс. чел., и турецкая армия столкнулась с тяжелой проблемой при подавлении этого выступления[2314]. Ополчения шейха Махмуда были вытеснены на территорию Ирака, где в борьбу с ними вступили уже иракские наземные войска при активной поддержке британской авиации. Сопротивление в горных районах было чрезвычайно упорным, и арабские войска явно не справились бы одни. В мае 1932 года шейх был разбит и вынужден снова уйти на территорию Турции, где был пленен и отдан под суд[2315].

Реза-шах был готов продемонстрировать возможность диалога с Москвой, он нуждался в улучшении отношений с СССР и явно не желал превратить свою страну в поле поединка между соседями. После разрыва советско-британских отношений летом 1927 г. первой реакцией шаха была отставка правительства Мостоуфи, который вел переговоры с Москвой о заключении торгового и политического соглашения. Часть персидских политиков поверила, что наступил момент выторговать более выгодные условия для своей страны, но советская дипломатия не пошла уступки. Шах опасался возможных действий со стороны Великобритании, но в конечном итоге принял верное решение[2316]. Тегеран продемонстрировал способность к самостоятельным действиям. 1 октября 1927 года был заключен советско-персидский договор о нейтралитете. Стороны обязались не нападать и воздержаться от ввода войск на территории друг на друга, придерживаться нейтралитета в случае нападения третьего государства или группы стран (Ст. 2). Оба государства договорились воздерживаться и от враждебной пропаганды (Ст. 4), а также решать все возникающие между ними проблемы дипломатическим путем (Ст. 5). Договор заключался сроком на три года (Ст. 7)[2317].

Одновременно министр иностранных дел Персии Али Голи-хан Ансари и глава НКИД Чичерин обменялись нотами относительно режима торговли, который будет соблюдаться до заключения торгового договора. Он предусматривал квотирование торговли на уровне, исключавшем возможность перекоса в одну из сторон (в 50 млн руб.). Режим устанавливался на два года. По истечению этого срока, в случае незаключения торгового договора, Персия сохраняла за собой право пересмотра этих условий. Поскольку чеканка персидской серебряной монеты по заказу Тегерана велась на Ленинградском монетном дворе, персидский МИД выразил пожелание при необходимости повторить заказ[2318]. Кроме того, было заключено соглашение о порте Пехлеви[2319]. Советская сторона передавала Персии свое имущество и получала заказы на проведение дноуглубительных работ и т. п. Со своей стороны Тегеран брал на себя обязательство «…не иметь в течение 25 лет среди своих служащих, рабочих и подрядчиков управления порта неперсидских подданных»[2320].

1октября 1927 года Реза-шах передал право на рыбные концессии на иранской части Каспия советской стороне[2321]. Шах пошел на этот шаг вопреки настоятельным советам американского посла не делать этого[2322]. До революции концессия принадлежала товариществу братьев Лианозовых (Ст. 2). По условиям соглашения создавалась смешанная советско-персидская кампания (Ст. 1), срок концессии определялся в 25 лет (Ст. 4), персидская и советская стороны имели равные доли участия (Ст. 5), прибыль также делилась поровну (Ст. 6), концессионные ежегодные выплаты равнялись 80 тыс. туманов в год (Ст. 8)[2323]. Курс на развитие добрососедских отношений был продолжен. В 1929 году была подписана Таможенная конвенция, которая устанавливала между Персией и СССР режим беспошлинной торговли[2324]. Новый шах уделял больше внимания ближайшим к Тегерану территориям, что не могло не сказаться на положении советской границы в Закавказье. Гораздо более тяжелым было положение на среднеазиатском участке. В частности, Туркмения была районом весьма высокой активности басмачей, а граничащие с ней области восточного Ирана контролировались правительством с трудом[2325].

Самым крупным курбаши здесь был Джунаид-хан. Крайне неудачная налоговая политика властей Хорезмской республики привела к восстанию против советской власти. При покупке хлопка с декханами расплачивались совзнаками, а налоги они должны были платить червонцами. Крестьяне разорялись, процветала спекуляция. 15 января 1924 года началось восстание, к ним присоединился Джунаид-хан с 1500 джигитов[2326]. В своем обращении к жителям республики он призывал их защищать чистоту веры и шариат[2327]. Немногочисленные гарнизоны были блокированы, Хива осаждена. Взять город повстанцы не смогли, а командование Туркестанского фронта отреагировало энергичными и адекватными мерами. В течение двух месяцев восстание было подавлено, Джунаид-хан бежал в пустыню[2328]. Он считался хозяином песков, Кара-Кумы были плохо описаны картографически, в частности, не все колодцы были нанесены на карты. Огромное преимущество армии давало наличие самолетов[2329]. Энергичное преследование доблестного 4-го кавалерийского полка, который прошел по Кара-Кумам свыше 500 километров, а также действия авиации привели к полному разгрому банды Джунаида. Его базы, склады продовольствия и скот были захвачены войсками. В апреле 1924 года курбаши с немногочисленным отрядом бежал к границе и вскоре перешел её[2330].

В 1924 году было проведено национально-территориальное разграничение, территория Хорезмской народной советской республики была разделена между Туркменской, Узбекской советскими республиками и РСФСР[2331]. Получив возможность отдохнуть в пограничных районах Персии, Джунаид-хан собрался с силами и стал наносить постоянные удары по контролируемой РККА территории. В 1927 году он совершил большое вторжение в советские пределы, но был разгромлен, в ходе сражений были убиты и два его сына[2332]. Курбаши с остатками своей банды опять отступил в Персию, и после этого активность басмачей пошла на убыль вплоть до 1931 года, когда в Туркмении началась коллективизация[2333]. Во второй половине 1931 года в Иран пришли изгнанные из Афганистана отряды, что также отразилось на количестве пограничных конфликтов. Басмачи получали поддержку от представителей английской разведки, банды доходили до 1,5 тыс. чел. Активная фаза борьбы в песках Туркмении продолжалась до 1934 г[2334].

Новое правительство Персии начало заключать соглашения со своими соседями на основе равноправия, а 10 мая 1928 года провозгласило отмену капитуляций. Это было давно готовившееся событие. И в тот же день были подписаны соответствующие соглашения с Францией и Англией[2335]. В 1930 г. персидское правительство выкупило у Шахиншахского банка за 200 тыс. фунтов монопольное право на выпуск банкнот, в 1931 году ввело монополию внешней торговли (она сводилась к торговле правительства лицензиями), кочевники принуждались к оседлой жизни, неиранские народы расселялись небольшими группами среди иранцев и т. п[2336]. Реза-шах провел земельную реформу, в 1933 году основал Тегеранский университет, в 1935 году запретил носить чадру (запрет не касался женщин старше 40 лет). С другой стороны, он начал жестко преследовать политические партии, его режим все больше стал походить на неограниченную монархию[2337].

Самой надежной опорой нового монарха стали армия, полиция и жандармерия, на содержание которых уходило до 40–45 % государственного бюджета. Например, в 1928–1929 финансовом году на Военное министерство, МВД и жандармов было потрачено 115,406 млн кран, в то время как бюджет составил 276,828 млн кран. На образование было потрачено 13,722 млн кран[2338]. Разумеется, лучше всех снабжалась, вооружалась и обучалась тегеранская дивизия[2339]. В 1932 году шах закупил в Италии 6 сторожевых кораблей. У Персии появился свой собственный флот, который приступил к патрулированию Персидского залива и борьбе с хозяйничавшими там контрабандистами[2340].

Главным источником доходов страны все более явно становились её нефтяные богатства, в основном сконцентрированные на юге, в районе Персидского залива. Поиски нефти здесь начались еще в 1890 г. [2341], а в 1901 г. британский подданный Уильям Нокс д’Арси приобрел монополию на её разведку и добычу на 60 лет. Концессии было дано его имя. Д’Арси получил право строить нефтепроводы и заниматься любой деятельностью на пространстве свыше 1145 тыс. кв. км из 1645 тыс. кв. км территории Персии, т. е. повсюду, за исключением пяти северных провинций, входивших в русскую зону влияния[2342]. За это он должен был выплачивать правительству по 20 тыс. фунтов ежегодно и 16 % прибыли от продажи нефти, а также предоставить ему 10 % акций учреждаемой кампании[2343].

В 1908 году была создана «Англо-Персидская нефтяная кампания», д’Арси вошел в её руководство, уступив свою монополию. После открытия первых и весьма богатых нефтяных скважин кампания выпустила акции на 2 млн фунтов. Половина из них была выкуплена членами правительства и верхами британских деловых кругов. Открывались новые нефтяные источники, налаживались добыча и транспортировка нефти. В 1912–1913 гг. ввоз в Персию нефтепродуктов, прежде всего керосина, превосходил вывоз, по затем картина начала резко меняться[2344]. С 80 тыс. тонн в 1913 г. и 274 тыс. тонн в 1914 г. – нефтедобыча достигла 1 744 тыс. тонн в 1921 г. и 5 357 тыс. тонн в 1928 г. В кризисный 1929 год добыча нефти сократилась до 4 290 тыс. тонн, но потом вновь начала уверенно расти. В 1930 году она уже превысила предкризисные показатели – 5 461 тыс. тонн, а в 1932 г. составила 6 500 тыс. тонн[2345]. В связи с резким ростом нефтедобычи значительно выросло и внимание к Персии со стороны Лондона. Новый шах не мог не считаться с этим. В зоне добычи британские власти добились ограничения местного суда, а в случае забастовок прибегали к защите войск, перебрасываемых из Индии. В условиях кризиса 1929–1933 гг. британская нефтяная кампания попыталась значительно сократить размер концессионных платежей Тегерану[2346]. В 1931 году они составили 300 тыс. фунтов против 1 050 тыс. в 1928-29, 1 161 тыс. в 1929 и 1 300 тыс. в 1930 г[2347]. Естественно, что это вызвало недовольство правительства Ирана.

Внешней политикой страны руководил министр Двора (с 1925 г.) Абдольхуссейн Теймурташ. Это был один из наиболее авторитетных персидских политиков, который был настроен против Англии. Он явно рассчитывал добиться уступок от Лондона по нефтяному соглашению, опираясь на соглашение с СССР или демонстрируя готовность к такому соглашению. С осени 1931 года англо-персидские переговоры шли в Англии, а 14 января 1932 года Теймурташ прервал их и отправился в Москву, где был принят на самом высоком уровне[2348]. В декабре 1932 года, после сложных переговоров с главой британской нефтяной кампании Джоном Кэдменом в Швейцарии, он добился принятия шахом акта о денонсации британской концессии 1901 г. Теймурташ возвращался в Тегеран через Москву, где представители британской разведки выкрали у него секретные документы, на основе которых он был обвинен в сотрудничестве с советской разведкой.

До революции министр окончил Николаевскую академию Генерального штаба, что в данных условиях также было свидетельством его русской ориентации. Более всего Лондон беспокоили планы Теймурташа привлечь несколько западноевропейских государств к разработке иранской нефти и таким образом ослабить британское влияние. Реза-шах, со своей стороны, не хотел обострять отношения с Англией[2349]. В Тегеране ходили слухи о том, что Теймурташ после смерти шаха провозгласит республику и станет её президентом. Шах уже начал болеть, онкологическое заболевание привело к тому, что он страдал от сильнейших болей и становился все более подозрительным. Кроме того, он боялся возможного ввода британских войск[2350].

В январе 1933 года Теймурташ был арестован по обвинению в получении взятки. По данным, представленным американцами, он вымогал 850 тыс. долларов для того, чтобы обеспечить им получение рыбных промыслов в Персидском заливе вместо Каспия, за которые министр, по его словам (в американской версии), уже получил ту же сумму от СССР. Фактически Теймурташ пытался лавировать между Вашингтоном и Москвой и ошибся в оценке возможностей этой политики[2351]. Кроме того, министру ставили в вину торговлю депутатскими местами в меджлисе и т. п. Все эти обвинения не были доказаны, но в марте 1933 года бывший министр был осужден на 5 лет с выплатой фантастически гигантского штрафа – 9 млн фунтов и 20 тыс. туманов[2352]. В июне этот срок был удвоен на повторном заседании трибунала[2353]. После того, как в октябре 1933 года находившийся с визитом в Тегеране Карахан попытался заступиться за Теймурташа, тот был тайно удавлен в тюрьме[2354].

Вслед за этим последовали аресты племенной верхушки бахтияров, представители которой занимали высокие государственные посты. Некоторые из них выступили в защиту Теймурташа, и в ноябре того же года были казнены как предатели[2355]. Еще ранее, 30 апреля 1933 года, под давлением британцев шах продлил действие расторгнутой концессии до 1993 года. Со своей стороны и британская сторона пошла на уступки – территория концессии должна была значительно сократиться (к 1939 г. на 4/5), а финансовые поступления от неё урегулированы в пользу Тегерана. Отчисления в пользу Персии в 1933 году выросли до 1 798 700 фунтов, то есть почти на треть[2356]. Но все эти уступки на деле были выигрышем для Лондона – доходность концессии значительно выросла. Добыча нефти британцами в Иране (это название страны стало официальным в 1935 г.) выросла с 7 млн тонн в 1933 г. до 19 млн тонн в 1938 г., чистая прибыль за эти годы выросла с 2,7 до 6,1 млн фунтов[2357].

Показатели советско-персидских торговых отношений в абсолютных цифрах поначалу были неплохими. В 1929 году советский экспорт в Персию достиг 242 647 тыс. руб., после чего стал постоянно сокращаться. В 1931 году он составил уже 210 096 тыс. руб., в 1936 году – 50 442 тыс. руб., в 1939 году он практически сошел на нет – 1 230 тыс. руб[2358]. Если в 1933–1934 гг. и 1934–1936 гг. доля СССР в импорте в Иран равнялась 24 % и 29,7 %, практически уравниваясь с показателями Великобритании (вместе с Индией) – 20,3 % и 24,7 %[2359], то позже картина изменилась. Импорт из Ирана в 1929 году составил 211 427 тыс. руб., после чего его показатели также стали падать, достигнув в 1936 году 72 493 тыс. руб., а в 1939 году – 2 605 тыс. руб[2360]. В 1933–1934 гг. на СССР приходилось 21,7 % персидского экспорта, в 1934–1936 гг. – 39,4 %, что уже превысило показатели Великобритании и Индии, соответственно – 23,5 % и 19,7 %[2361]. Но к концу 1930-х это преимущество ушло.

С 1933–1934 годов начался рост деловых контактов Ирана с США и Германией. Впрочем, лидирующих показателей ни Берлину, ни Вашингтону добиться не удалось. Рост показателей немецкого ввоза составил с 8,1 % в 1932–1933 г. до 9,1 % в 1934–1936 гг., американского – с 8,8 % до 10,3 %. Сравнимыми были показатели иранского импорта в эти страны. В 1932–1933 гг. на Германию пришлось 8,4 % иранского вывоза, а в 1934–1936 гг. – 8,6 %. Доля США в эти годы составила 15,6 % и 11,5 % соответственно[2362]. С середины 1930-х интерес Берлина к Ирану резко вырос. Последовал ряд визитов высших государственных лиц в Тегеран, в страну приехала масса преподавателей и инженеров. В 1939 году на Германию приходилось уже 41,5 % товарооборота страны – больше, чем на её традиционных соперников – Англию (с Индией) и СССР[2363]. Со второй половины 1930-х годов резко обострилось положение на всем протяжении советско-иранской границы. В 1938 году иранская пограничная стража трижды провоцировала вооруженные конфликты[2364]. Со второй половины 1938 года резко активизировалась националистическая эмиграция, которая при благосклонном отношении иранских властей начала совершать переходы советской границы в Закавказье[2365], а в Средней Азии весьма активными стали вооруженные контрабандисты[2366].

Обстановка была очень непростой. Шах наращивал силу своей армии. В 1938 году она состояла из 9 пехотных дивизий, 3 смешанных и 2 артиллерийских полков – всего 150 тыс. чел. 7 июня 1938 года в стране была введена всеобщая воинская повинность. Расходы на армию выросли с 444 млн реалов в 1937–1938 гг. (при доходах в 1,6 млрд) до 574 млн реалов в 1939–1940 гг. (при доходах в 2,2 млрд). В конце 1940 г. численность армии достигла уже 350 тыс. чел. Она состояла из 18 пехотных дивизий, 30 кавполков, 3 артбригад, 20 отдельных артполков, 5 танковых батальонов и 4 инженерных полков. Авиация насчитывала 700 самолетов[2367]. Успехи в военном строительстве были очевидны.

С другой стороны, внешняя политика шаха привела его к краху. Как всегда, равноудаленность привела к равноотдаленности, или к полной изоляции. С началом войны в Европе активизировала свою работу германская разведка[2368]. 26 июня, 19 июля и 16 августа 1941 года советское правительство предупреждало Тегеран об опасной деятельности немецких подданных в Иране. 16 августа Москва и Лондон потребовали их высылки из страны. Тегеран отказался пойти на уступки, и в результате 25 августа наркоминдел СССР В.М. Молотов вручил иранскому послу Махомеду Саеду ноту о вводе советских войск на территорию Ирана на основе статьи 6 договора 1921 года. В тот же день та же нота была вручена в Тегеране послом СССР А.А. Смирновым[2369]. Ноту идентичного содержания представила и Великобритания. Накануне англо-советского вторжения в Иран в 1941 г. монарх не был популярен и не пользовался поддержкой со стороны какой-либо этнической группы или социальной прослойки. Возможно, поэтому сколько-нибудь значительного сопротивления советским и британским войскам его подданные не оказали. 16 сентября 1941 г. Реза-шах вынужден был отречься от престола и покинуть страну.

Глава 17

На Дальнем Востоке в 1929–1933 гг

Одним из самых опасных стран, граничивших с Советским Союзом, была Японская империя. Впрочем, это государство было опасно решительно для всех своих соседей. В случае с СССР свою роль играли и воспоминания о русско-японской войне, интервенции в годы Гражданской войны и соображения идеологического порядка. Интервенты ушли только в 1925 году, обговорив вывод своих войск многочисленными условиями. Они были изложены в советско-японском соглашении от 20 января 1925 года. Взамен за уход оккупантов из Северного Сахалина, «…принимая во внимание нужды Японии в отношении естественных богатств, правительство Союза Советских Социалистических Республик готово предоставить японским подданным, компаниям и ассоциациям концессии на эксплуатацию минеральных, лесных и других естественных богатств на всей территории Союза Советских Социалистических Республик»[2370].

Советские власти обязались в течение 5 месяцев после эвакуации японской армии с русской территории заключить договоры о концессиях на Северном Сахалине сроком от 40 до 50 лет. Японцам должно было быть предоставлено не менее 50 % нефтяных площадей, право на добычу угля, проведение лесозаготовок, японские концессии получали особые льготные условия эксплуатации[2371]. После этого японцы начали выводить военных из северной части острова. 14 мая 1925 года последние оккупанты покинули Северный Сахалин, после чего ими была возвращена часть похищенного имущества, в том числе уведенные ранее корабли Амурской флотилии – монитор «Шквал», канонерские лодки «Бурят», «Вотяк» и «Монгол», несколько других кораблей[2372].

25 августа 1926 года японской стороне было сделано предложение заключить пакт о ненападении. Токио попытался увязать это соглашение с уступками по торговому договору и рыболовной конвенцией. Япония требовала особых прав для себя, экстерриториальности для своих подданных, не признавала 12-мильной прибрежной зоны и требовала сократить её до 3-мильной и т. п[2373]. После долгих переговоров Советский Союз вынужден был пойти на ряд уступок. Политбюро рассматривало готовность пойти на них как демонстрацию заинтересованности в договоре о ненападении[2374]. Уступки были немалыми, и поэтому дипломатам было поручено особо отметить их исключительный характер и то, что они сделаны исключительно в надежде на заключение договора[2375].

Дальний Восток был исключительно заманчивой приманкой для японцев. Рыбные запасы были колоссальными. В 1928 году здесь добывалось около 230 тыс. центнеров рыбы, в 1934 году – 2,7 млн центнеров (14,6 млн по советским данным). Разведанные запасы угля здесь оценивались в 90 млрд тонн, из которых на Амурскую область приходилось 75 и на Приморскую 10 млрд тонн. Если в 1917 году в Приморском крае добывалось 600–650 тыс. тонн угля, то в 1934 году – уже свыше 3 млн тонн[2376]. За пять лет японской оккупации Северного Сахалина интервентам удалось добыть и вывезти оттуда всего 5 443 тонны нефти. В 1930 году добыча нефти советскими нефтяниками составила 96 тыс. тонн, в 1934 г. – 166 тыс. тонн[2377]. Между тем Япония зависела от внешних поставок нефти. Ежегодное потребление нефти в стране во второй половине 1920-х равнялось 430 тыс. тонн (не считая потребностей флота), в то время как в среднем в стране добывалось около 325 тыс. тонн. Остальное приходилось ввозить из Канады, Мексики, голландской Вест-Индии (Ява, Борнео) и США. Зависимость от нефтяного ввоза была не последней причиной внимания Токио к соседним территориям Китая и СССР[2378].

21 февраля 1927 года был заключен договор об отводе 1000-км полосы на Северном Сахалине под нефтяную разведку японцев, весной и летом того же года им были предоставлены две новые концессии – лесная в Приморье и на поиск и добычу золота в Охотском районе. 23 января 1928 года сроком на 8 лет была подписана и рыболовная конвенция, условия которой в известной степени были результатом взаимных уступок. Японцам не удалось реализовать свои требования – на территории СССР продолжали действовать советские законы, в том числе и закон о 8-часовом рабочем дне и т. п. Но при этом японцы получали право на строительство консервных заводов, беспошлинный вывоз их продукции и рыбы и т. п[2379]. Большая часть японского производства лососевых консервов выпадала на Камчатку. Здесь в 1929 году действовало 1246, в 1930 г. – 1196 и в 1931 году – 693 консервных завода. В самой Японии их было 619 в 1929 г., 331 в 1930 г. и 387 в 1931 г., а на Сахалине – 15, 22 и 19 соответственно. Этого было мало – случаи нарушения условий договора исчислялось сотнями, а нарушителей прикрывал военно-морской флот[2380]. Уступки не помогали. В Токио с большим опасением смотрели на русского соседа. И поэтому с 1926 года Военное министерство Японии планировало войну против СССР. Тогда на оккупацию Приморья выделялась армия в составе трех дивизий, в северной Маньчжурии разворачивались две армии в составе 10 дивизий, Северный Сахалин оккупировали части с юга острова[2381].

Особенно беспокоила Токио возможность проникновения на территорию империи новых идей. В этот период страна шла по пути расширения прав избирателей. По закону 1890 г. вводился имущественный ценз – ежегодная выплата налогов не менее 15 иен. Таких избирателей нашлось около 500 тыс. В 1920 г. налоговый ценз был понижен до 3 иен, а количество избирателей выросло до 2 860 тыс. чел. В 1925 году имущественный ценз был отменен, теперь голосовали все мужчины, достигшие 25 лет (право избираться предоставлялось с 30 лет). Таких избирателей было уже 12 527 тыс[2382]. В феврале 1928 года в Стране Восходящего Солнца произошли первые парламентские выборы на основе всеобщего избирательного права. В результате коммунисты провели в парламент 2, социалисты – 4, разные рабочие организации – еще 2 депутатов. Это вызвало всплеск антикоммунистической истерии[2383]. В том же году началась кампания по преследованию Коммунистической партии Японии[2384]. В марте 1928 года было арестовано более 1500 человек – коммунистов и сочувствующих им, запрещен целый ряд организаций. Через год, в апреле 1929 года, было арестовано еще около 700 человек. Все лидеры КПЯ оказались под арестом[2385].

В марте 1928 года советский полпред в Японии А.А. Трояновский в очередной раз предложил подписать акт о ненападении, премьер-министр генерал Танака предпочел уклониться от ясного ответа: «Для этого еще не пришло время. События должны развиваться постепенно»[2386]. Генерал и фактически руководил министерством иностранных дел, и занимал пост министра по делам колоний. Это уже говорило о его подходе к внешней политике. Танака не любил и не уважал политиков, с которыми ему приходилось общаться, а армия недолюбливала его за это общение, хотя генерал и пытался проводить в жизнь именно политику армии[2387]. В 1928 году интенсифицировалась разработка плана войны против СССР[2388]. Следует учесть, что эти планы не касались ближайшего будущего. В 1920-е годы Япония внешне придерживалась курса на сотрудничество со старыми союзниками – Великобританией и США – и, как казалось, воздерживалась от военных акций.

В немалой степени этому миролюбию способствовало и тяжелое финансовое положение страны – с 1924 года ее бюджеты сводились со значительным дефицитом (306 млн иен). Впрочем, ежегодный дефицит постоянно сокращался: в 1934 году он составил 7 млн иен, а еще в 1933 году империя смогла получить даже положительное сальдо бюджета[2389]. Это были тяжелые для японской экономики годы. В 1924–1927 гг. значительная часть необходимого для страны сырья приходила извне. Импорт Японии состоял из 30 % хлопка, 15,1 % жизненных припасов, 5,9 % железа и стали, 2,6 % нефтепродуктов, 4,3 % лесоматериалов, 4,9 % машин, 5,6 % химикатов[2390]. Кризис 1929 года весьма серьезно сказался на экономике. Правительство вынуждено было приостановить свободный размен бумажных денег на золото. Тем не менее меры, нацеленные на существенную государственную экономию, привели к тому, что 11 января 1930 года Токио вернулся к золотому стандарту[2391]. 15 февраля 1930 года правительство отменило эмбарго на вывоз золотой монеты. Её утечка (230 млн иен против ожидаемых 100–120 млн) привела к падению цен на японские товары[2392].

Особенно болезненно сказалось падение спроса на шелк на международном рынке[2393]. В предкризисные годы доля вывоза шелка-сырца составляла 36,8 % и шелковых товаров – 6,8 % от всего экспорта страны[2394]. Цены на рис упали на 45 %, на овощи и фрукты на 50–52 %, на шелковые коконы – на 48–62 %[2395]. Падение цен на рис и шелк привело к массовому разорению фермеров, в 1930 году в стране насчитывалось около 1 млн безработных[2396]. Из 569 432 рабочих, потерявших работу в 1931 году, 211 990 вернулись в деревню, значительно усложнив положение в ней[2397]. Экспорт шелка упал на 46,8 %, тканей – на 34 %[2398]. Доходы от вывоза шелка-сырца в 1929 году составили 781 млн иен, в 1930 они упали до 417 и в 1931 – до 355 млн иен, то есть более чем вдвое[2399]. В 1930 году экспорт и импорт империи сократились на 31 % и 30 % по отношению к 1929 году, а в 1931 году – на 22 % и 21 % по отношению к уровню 1930 года[2400].

В общем экспорте Японии первое место занимал Китай (28 %), значительно превосходя Великобританию (2,5 %) и США (2,7 %). 96 % всех японских зарубежных инвестиций также были размещены в Китае[2401]. В этой стране империя вынуждена была вступить в конкуренцию с США. Америка с 1913 по 1931 год увеличила свои капиталовложения в Маньчжурии в 80 раз, Япония за те же годы – только в 5 раз, в остальной части Китая американские вложения за те же годы выросли в 8, японские – в 4 раза[2402]. Стоимость вывоза бумажных тканей из Японии в 1929 году составила 108 млн иен, а в 1931 – 39 млн иен. Токио удалось удержать положительное сальдо в торговле с Китаем, но оно сократилось со 120 до 22 млн иен[2403]. Оборот советско-японской торговли был небольшим – в 1931 году он составил всего 24,5 млн иен, менее 1 % всего внешнеторгового оборота Японии[2404].

Кризисные тенденции в экономике совпали с важными действиями во внешней политике, которые воспринимались правыми как серьезные уступки. Под огнем критики оказались уже решения Вашингтонской конференции 1922 года. Принятый договор ограничивал военно-морские вооружения. США и Великобритания получали право на общий тоннаж военно-морского флота по 525 тыс. тонн, Франция и Италия – по 175 тыс. тонн и Япония – 315 тыс. тонн (Ст. 4). Страны договорились не строить и не приобретать линейные корабли свыше 35 тыс. тонн (Ст. 5) с артиллерией свыше 16 дюймов (406 мм, Ст. 6). Ограничения касались и авианосного флота – общий тоннаж его не должен был превышать 135 тыс. тонн (США и Великобритания), 60 тыс. тонн (Франция и Италия), 81 тыс. тонн (Япония, Ст. 7). Никто не должен был строить или приобретать авианосцы водоизмещением свыше 27 тыс. тонн (Ст. 9), их артиллерийское вооружение не должно было превышать калибр 8 дюймов (203 мм) и не иметь более 10 орудий 6-дюймового калибра (152 мм, Ст. 10). Срок соглашения истекал 31 декабря 1936 года (Ст. 23)[2405]. Необходимость его корректировки возникла раньше.

В январе 1930 г. президент США Герберт Гувер и премьер-министр Джеймс Рамсей Макдональд заявили о необходимости заключения нового соглашения. Его должна была выработать конференция об урегулировании военно-морского строительства в Лондоне[2406]. Она проходила с 21 января по 22 апреля 1930 года в Лондоне. В ней приняли участие пять морских держав – США, Великобритания, Япония, Франция и Италия. С самого начала проявились принципиальные разногласия между Францией, Италией, Великобританией и США. В результате 22 апреля 1930 года соглашение подписали только представители Лондона, Вашингтона и Токио[2407]. Японцы вынуждены были согласиться на значительные уступки – первоначально они хотели получить квоту в 70 % от тоннажа ВМФ США[2408]. Это был договор об ограничении военно-морских вооружений, по которому соотношение японского и британского флотов определялось как 6 к 10[2409]. Суммарный тоннаж крейсеров устанавливался в 339 тыс. тонн для Великобритании, 323 тыс. тонн для США, 209 тыс. тонн для Японии; эсминцев: по 150 тыс. тонн у британцев и американцев и 105 тыс. тонн у японцев; тоннаж подводных лодок был одинаковым – по 52,7 тыс. тонн на каждую страну[2410].

Японская пресса почти единодушно приветствовала соглашение, позволявшее добиться существенной экономии средств, так необходимой во время кризиса. Только на крейсерской программе за год она должна была составить около 100 млн иен[2411]. Впрочем, довольны были не все. Эксперт японской делегации капитан 3 ранга Кусакари совершил самоубийство. Он оставил покаянное письмо, отметив, что не может пережить позора ограничений, возложенных на его Родину. 4 июля текст договора был передан на рассмотрение Тайного Совета, 1 октября он был принят правительством и ратифицирован парламентом. Соглашение оказалось в центре критики милитаристов[2412].

Один из лидеров правых адмирал Като Канджи старался оказать давление на императора с целью усиления военно-морских программ. В 1930 году страна широко отпраздновала 25-летие победы в русско-японской войне, что еще больше разогрело настроения радикалов[2413]. Разведывательный отдел штаба Квантунской армии ускорил подготовку операции по захвату Маньчжурии. Летом и осенью были проведены масштабные маневры под руководством императора. В них приняли участие флот, армия, авиация[2414]. На фоне экономического кризиса развернулась волна критики западного влияния, либерализма, поиск масонов и т. п. 14 ноября 1930 г. правый экстремист тяжело ранил из пистолета премьер-министра Хамагучи Осачи. Через несколько месяцев тот умер. Новый кабинет возглавил заместитель Хамагучи по партии Вакацуки Рэйдзиро. Он был более склонен к уступкам военным. Изменил свое мнение и император Хирохито, который ранее склонялся к приоритетному финансированию флота. 15 июля 1931 г. император одобрил план модернизации армии и её усиления в Корее. Готовился прыжок на континент. Контроль правительства над армией не был прочным. Правые организации в армии составили заговор и попытались осуществить в марте и октябре 1931 года государственный переворот[2415]. Эти попытки не удались, участники заговора под благовидными предлогами были разосланы в отдаленные гарнизоны[2416].

Эту неудачу военные компенсировали организацией успешного выступления в Маньчжурии. Японское правительство к этому времени окончательно разочаровалось в Чжан Сюэ-ляне, который фактически саботировал обсуждение важных для интересов Японии проблем. «Молодой маршал» предпочитал демонстративно запрашивать мнение Нанкина, который не имел реальной власти в Маньчжурии. Армия была настроена в пользу простых решений. Одной из очевидных задач была защита японских подданных на северо-востоке Китая[2417]. В Японии к этому времени устоялся взгляд на Маньчжурию как на страну, контроль над которой совершенно необходим для экономики островной империи – прежде всего из-за месторождений угля и железной руды, принадлежавших японским корпорациям[2418]. В 1930 году здесь проживало уже около 30 млн чел., из них только 230 тыс. были японцами, половина из которых жила в Квантунской области. В июне 1931 года китайские военные власти задержали капитана Синтаро Накамура и сопровождавшую его группу из отставного сержанта японской армии, монгола-проводника и русского переводчика. Все были казнены по обвинению в шпионаже и наркоторговле. Расследование инцидента затянулось, что вызвало яростное возмущение среди офицеров Квантунской армии.

17 сентября 1931 г. император отдал приказ о приведении армии в боевую готовность. Общее руководство опять осуществлял полковник Кэндзи. Работа, которую вели японцы, прошла незамеченной – Чан Кай-ши и его союзники были слишком заняты борьбой с «красными бандитами». Подчиненные Кэндзи – полковник Итагаки Сейчиро[2419], подполковник Ичихара Канджи и майор Ханая Тадаши – имитировали под Мукденом нападение на принадлежавшую Японии линию железной дороги. Она имела длину свыше 1100 км при ширине не менее 62 м и проходила по отчужденной от Китая территории, подлежащей управлению администрации дороги. Ночью 18 сентября 1931 года патруль японцев под командованием поручика Суемори Камомота был обстрелян группой китайских солдат, по японским данным – от 300 до 500 чел. Начался бой, в результате, по донесению японского офицера, был взорван кусок рельса длиной около метра. Патруль Квантунской армии, по отчету её офицеров, преследовал китайцев до казармы в Мукдене, которой овладел штурмом. Китайский гарнизон был уничтожен через 5 часов после начала боя. Эти события и стали предлогом для вторжения в Маньчжурию.

Японская армия мирного времени равнялась тогда 250 тыс. чел., её силы в Маньчжурии были относительно невелики. Их основу составляла 2-я пехотная дивизия под командованием ген.-л. Тамоно Джиро (две бригады), усиленная кавалерийским и артиллерийским полками, батальоном и ротой саперов, сигнальной частью. Вместе с охраной дороги, жандармами и гарнизоном Квантуна это составляло не более 10,4 тыс. чел. У маршала Чжан Сюэ-ляна, управлявшего провинцией, было около 250 тыс. регулярных и около 80 тыс. иррегулярных войск, но основные силы концентрировались в районе Пекина. В Маньчжурии находилось от 3 до 5 бригад, растянутых по железной дороге и корейской границе. Превосходство в численности все равно оставалась за китайцами. Японцы исходили из того, что при таком соотношении сил им может помочь только наступление. Уже на следующий день после инцидента важнейшие станции Мукден и Чанчунь были в руках японцев. Потерь почти не было. В Мукдене было убито 400 китайских и 2 японских солдата[2420].

24 сентября 1931 года японское правительство сделало первое заявление по вопросу о событиях в Маньчжурии. Оно явно свидетельствовало о том, что Токио не намерен останавливаться: «Императорское правительство всегда и искренне поддерживало дружественные отношения с Китаем, твердо придерживаясь курса, направленного на обеспечение сосуществования и сопроцветания между обоими государствами и не жалело сил для решительного его осуществления. К сожалению, за последние несколько лет китайское правительство и частные лица совершили ряд поступков, оскорбляющих национальные чувства нашего народа. За последнее время участились досадные инциденты в районе Маньчжурии и Монголии, где наша страна имеет особо важные интересы. Среди широких слоев народа нашей страны создалось впечатление, что китайская сторона отказывается пойти навстречу нашей справедливой и дружественной политике»[2421].

Японские войска, по мнению Токио, вынуждены были заняться самозащитой, по окончанию которой они должны будут вернуться в отчужденную зону Южно-Маньчжурской железной дороги[2422]. Между тем международная реакция была вялой. В британском МИДе господствовало мнение – виноваты китайцы, хотя японцы переборщили с наказанием. Роберт Ванситарт, постоянный секретарь Форин-офис, был краток и категоричен: «Китайцы напрашивались на проблемы, и получили их»[2423]. Эта позиция оказалась определяющей для Лиги Наций. Поначалу новость об инциденте не вызвала здесь беспокойства. В Женеве не ожидали развития конфликта и решили отправить в Маньчжурию комиссию под руководством лорда Виктора Литтона, который должен был разобраться в причинах произошедшего, не делая при этом никаких выводов[2424].

Литтон был сыном вице-короля Индии, успевшим послужить и во флоте, и в индийской колониальной администрации, и, по его собственному признанию, мало что знал о Японии. В Маньчжурию он отправился через Токио[2425]. В это время в Маньчжурии уже шли военные действия. «Оккупация эта, – отмечал её очевидец, – была произведена необыкновенно отчетливо и быстро и почти без потерь»[2426]. 26 октября правительство Японии сделало второе заявление по вопросу о Маньчжурии. Оно было гораздо проще – ответственность за случившееся была возложена на китайскую сторону, урегулировать последствия «провокационных действий китайской армии» предлагалось путем отказа от агрессии, уважения территориальной целостности, подавления антияпонских движений, и признания особых интересов Японии в Маньчжурии[2427].

Командующий Квантунской армией генерал-лейтенант барон Сигеру Хондзё 4 октября 1931 года издал обращение к жителям Маньчжурии – он призывал их к сотрудничеству, так как японская армия пришла, чтобы защитить их от насилия и бандитизма и водворить «мир на Востоке»[2428]. Японские атаки были внезапными, но в ряде случаев китайские гарнизоны оказали упорное сопротивление. Большое значение имело широкое использование японцами авиации и бронеавтомобилей. Заметным было лишь сопротивление партизан, правда, оно было стихийным и не имело центрального руководства. Фактически это были крестьянские отряды, плохо вооруженные и почти необученные, действовавшие в своих районах[2429]. Чжан Сюэ-лян обратился за советом к своему побратиму. Чан Кай-ши посоветовал не втягиваться в войну с японцами[2430]. В 1931 году, в разгар боев в Маньчжурии, Чан Кай-ши отдал приказ по своим армиям: «Избегать расширения инцидента, решительно не допускать столкновения»[2431]. Причина была проста – в Китае шла гражданская война.

Основные силы Чжан Сюэ-ляна начали отход в сторону Пекина. Обзор событий в Маньчжурии, сделанный Генеральном штабом РККА, гласил: «1. Боевые действия в Маньчжурии велись или при отсутствии сопротивления, или при недостаточном сопротивлении китайских войск, имевших приказ не оказывать сопротивления японским войскам; только некоторые из столкновений могут быть по существу названы боями. 2. Существенное место в операциях занимала борьба с партизанскими отрядами, имевшая существенно специфический характер»[2432]. Осенью 1928 года Мао Цзе-дун дал следующую оценку новой ситуации, которая возникла в Китае: «Нынешнее господство новых, гоминьдановских милитаристов представляет собой, как и прежде, господство компрадоров в городе и тухао и лешэнь[2433] в деревне; во внешней политике это означает капитуляцию перед империализмом, во внутренней – замену старых милитаристов новыми и дальнейшее усиление экономической эксплуатации и политического угнетения рабочих и крестьян»[2434].

Компартия Китая добилась создания подконтрольных ей партизанских районов, где была организована советская система управления[2435]. Еще в 1926 году Сталин заявил о необходимости создания в Китае собственной Красной армии[2436]. Уже в 1928 году Мао Цзэ-дун заявил, что для существования «красной власти» необходимо опираться не только на Красную гвардию (местное ополчение), но и на более подготовленную и боеспособную Красную армию[2437]. С лета 1930 года Коминтерн ориентировал руководство КПК на дальнейшие шаги: «Считаем возможным организацию рабоче-крестьянского правительства Китая при условии создания в наиболее обеспеченном районе настоящей Красной армии, целиком подчиненной руководству компартии и могущей стать опорой такого правительства. Распространение власти советов на один из крупных промышленных и административных центров, который должен послужить базой для дальнейшего расширения движения, в то же время будет самой верной гарантией нашего руководящего влияния в советских районах. В зависимости от военно-политической обстановки необходимо концентрировать внимание и силы на овладение одним из таких промышленных пунктов»[2438].

«Мао учился на истории, – писал его британский исследователь. – Его революционное партизанское движение началось со всеми недостатками, присущими этому типу движений: небольшое количество людей, небольшое количество оружия, нет обученных в регулярной армии кадров. Тем не менее между 1926 и 1930 годами он поднял свои силы до уровня, необходимого для начала национального движения»[2439]. В 1931 г. было создано уже 10 советских районов с населением в несколько миллионов человек, численность Красной армии достигла 100 тыс. чел[2440]. 7-24 ноября 1931 г. был проведен съезд представителей советских районов, на котором была провозглашена Китайская Советская Республика. Это произошло в маленькой деревне Юшин в провинции Цзянсу в первый день работы съезда – 7 ноября[2441]. 610 делегатов съезда утвердили проект основ законодательства республики и избрали Центральный Исполнительный комитет из 63 человек[2442].

Конституционная Программа была принята уже на Втором съезде (было оговорено, что Конституция будет окончательно принята после победы над Гоминьданом). Все граждане республики без различия пола, национальной или религиозной принадлежности объявлялись равными в правах (Ст. 4), национальностям Китая предоставлялась свобода культурного и политического развития вплоть до права на самоопределение (Ст. 14) и т. д[2443]. Во главе Временного советского правительства стал Мао Цзе-дун, армию возглавил Чжу Дэ, который прошел обучение во Франции и Германии, а в 1925–1926 гг. получил основы военного образования в Москве[2444].

Основы нового государства были заложены, все советские районы признали избранное правительство, его власть была вполне действенной. [2445] Несколько позже был принят закон о государственных органах Китайской Советской Республики. Она копировала образец, созданный в 1918 году. Высшим органом власти объявлялся Всекитайский съезд Советов (Глава 2, Ст. 2), в промежуток между его съездами – ЦИК, избираемый съездом (Глава 3, Ст. 7), а между заседаниями ЦИК – его Президиум (Глава 4, Ст. 17). Административным органом республики был Совет Народных комиссаров (Глава 6, Ст. 25)[2446]. В республике вводился 8-часовой рабочий день, проводилась аграрная реформа и т. п. Это была не просто параллельная с Нанкином государственная власть, а альтернативная форма государственного управления. В декабре 1932 г. секретарь Исполкома Коминтерна О.В. Куусинен зафиксировал это положение словами: «Мы имеем фактически два Китая: советский и гоминьдановский»[2447].

Гоминьдановское правительство расширило свои контакты с Западом. В 1930 г. в штабах и управлениях китайской армии служило около 4,5 тыс. советников из США, Великобритании, Франции, Германии и Италии. Все свои силы Чан Кай-ши бросил на борьбу с китайской Красной армией и находившимися под её контролем советскими районами. С ноября 1930 по сентябрь 1931 г. правительство Китая организовало три похода против Красной армии и все три закончились провалом[2448]. Коммунисты довольно энергично противостояли чанкайшистам и быстро переходили от обороны к наступлению[2449]. Основы принципы борьбы с гоминьдановцами впервые сформулировал Чжу Дэ. Они получили название «16 иероглифов»[2450]. Мао Цзе-дун изложил их в стихах: «Ты наступаешь – я отступаю. Ты отступаешь – я преследую. Ты останавливаешься – я тебя тревожу. Ты устал – я бью»[2451]. Позже Мао разъяснял: «Сунь-цзы говорил: «Уклоняйся от боя, когда противник стремительно рвется вперед, бей его, когда он, расслабленный, возвращается назад», говоря так, он имел в виду моральное и физическое истощение противника с целью уничтожения его превосходства»[2452]. Эта тактика партизанской войны долгое время с успехом применялась китайской Красной армией. Она не давала противнику передышки. Один из чанкайшистских генералов жаловался: «Толстых загоняли до худобы, худых загоняли до смерти»[2453].

Красная армия Китая постоянно увеличивалась. С 1928 по начало 1930 года коммунисты создали 10 корпусов численностью от 2 до 10 тыс. чел. Общая их численность составила 60 тыс. чел. Для повышения уровня командного состава была создана Военная академия во главе преподавателем школы Вампу Е Цзянь-ином[2454]. Нанкину было не до организации борьбы с японцами. 10 января 1933 г. Мао Цзе-дун и Чжу Дэ подписали обращение к соотечественникам, обвинив Гоминьдан в том, что он заменяет борьбу с интервентами наступлением на советские районы. Они призвали к единой борьбе против японских империалистов и капитулянтов-гоминьдановцев[2455]. Оно начиналось предупреждением, которое скоро оправдается: «Трагическая обстановка в Шанхае и Маньчжурии может повториться в еще более кровавой форме на большей части Китая»[2456].

В Маньчжурии начала работу комиссия лорда Литтона. Работа шла под контролем японцев, которые не допускали к Литтону и его сотрудникам нежелательных им лиц[2457]. Командующий Квантунской армией принял решение пускать комиссию (в нее входило 5 человек, включая лорда) повсюду, предварительно подготовив почву. Из госпиталей, которые посещал Литтон, исключались англоговорящие раненые и больные, в Харбине по разного рода подозрениями арестовали 1361 человека, было даже введено денежное вознаграждение за донос на умысел на подачу жалобы на имя Литтона. Зато петиции с похвалами и благодарностями лились рекой[2458]. Литтон, очевидно вдохновившись такими свидетельствами, даже сопротивление китайцев называл бандитизмом[2459]. Это весьма соответствовало настроениям в Японии – большинство её жителей по-прежнему относились к Англии как к союзнику[2460]. Британский посол в Токио сэр Фрэнсис Линдли также был настроен прояпонски и советовал своему правительству поддержать Японию. Свою роль сыграли и взгляды дипломата на СССР, как на угрозу британским интересам в регионе[2461].

Комиссия все же установила, что повреждения железной дороги в результате взрыва были столь ничтожны (если вообще были), что через 15–20 минут через поврежденный участок прошел по расписанию скорый поезд на Чанчунь[2462]. Наличие каких-либо выводов было тем более удивительно, при том что поначалу Литтону не смогли даже показать место подрыва. Офицеры штаба Квантунской армии забыли его[2463]. Фальшивка с нападением на ЮМЖД была столь очевидной и столь грубой, что безусловно можно утверждать: японские власти не были очень озабочены изысканием повода для своей агрессии[2464]. Доклад комиссии Литтона был довольно противоречивым документом. Прав был современник, отмечавший: «Доклад написан эзоповским дипломатическим языком с тысячью оговорок, с «беспристрастным» приведением подряд всех показаний и доводов «за» и «против», с множеством противоречий»[2465]. В нем было немало рассуждений об истории бандитизма в Китае в разные эпохи. Литтон счел необходимым особо отметить, что зачастую с бандитами сотрудничают армии, собранные местными генералами, а также и то, что возник новый вид угрозы существующему порядку и японо-китайским отношениям – коммунизм[2466]. Эти настроения были характерны не только для Англии.

Русская революция и успехи освободительного движения на юге Китая начали сказываться во французском Индокитае. Эта колония была весьма доходным владением Французской республики. Уголь, цинк, олово, вольфрам, рис – все это вывозилось отсюда[2467]. Условия труда местных крестьян были тяжелейшими, оплата мизерной, широко использовался женский и детский труд[2468]. С 1925 года во Вьетнаме началась волна массовых выступлений крестьянства, забастовок протеста, демонстраций. Формировались националистические партии[2469]. Часть вьетнамцев, прошедших через войну и эмиграцию, оказалась под влиянием революционных событий и Французской коммунистической партии. Одним из них был Хо Ши-мин. Позже он напишет: «Подобно тому, как восходящее солнце гонит прочь тьму, так Октябрьская революция озарила новым светом историю человечества»[2470].

В 1923 году он приехал в Москву и с самого начала обратил самое серьезное внимание на создание будущих кадров. В период с 1925 до конца 1930-х годов в советских ВУЗах получили образование более 60 вьетнамцев[2471]. 6 января 1930 года в Гонконге по инициативе Хо Ши-мина коммунистические организации французского Индокитая объединились в Коммунистическую партию Индокитая[2472]. В ночь с 9 на 10 февраля 1930 года в форте Иен-Бай в 160 км от Ханоя начался мятеж двух рот тонкинских стрелков. Вскоре он был подавлен[2473]. Заговор был подготовлен националистами, которые планировали выступление в Северном Вьетнаме. 15 февраля восстание началось в нижней дельте Тонкина, но совместного выступления с военными не удалось – оно также было подавлено. Против восставших крестьян французские власти использовали даже авиацию. Репрессии были жестокими, часть повстанцев бежала к чанкайшистам[2474]. Стабильного контроля над Индокитаем у Парижа уже не было[2475]. В сентябре 1930 года активизировалось крестьянское движение[2476]. Восставшим удалось создать на несколько месяцев в ряде уездов центрального Вьетнама советские районы[2477].

В Париже надеялись, что проблемы в Маньчжурии отвлекут внимание как китайского правительства, так и Москвы от французской колонии[2478]. Правые круги Третьей республики считали, что усиление Японии приведет к конфликту с СССР, и открыто заявляли, что только Токио в состоянии будет разгромить большевизм[2479]. Все эти расчеты были на руку японцам. С другой стороны, что касается Маньчжурии, то эта территория, в результате колонизации китайского крестьянства, по мнению Литтона, стала к концу 1920-х гг. китайской. Из 30 млн её населения 28 млн он определил китайцами или китаизированными маньчжурами. Всех иностранцев (включая японцев, корейцев и русских) – около 400 тыс[2480]. Описание инцидента на железной дороге в целом было не в пользу японской версии событий[2481]. Это же касалось и нового государства, которое было фактически названо созданием японских военных и чиновников[2482]. После войны на Токийском трибунале японские военные признали запланированный характер пропаганды, а документы комиссии Литтона, утверждавшей, что ни о какой самообороне японской стороны и речи быть не может, вошли в основу документов обвинения[2483]. Разумеется, в 1931 году эти свидетельства были проигнорированы. Разумеется, в 1931 году официальная версия Токио гласила, что Япония не желала этого конфликта и не готовилась к нему[2484].

Эта версия и была озвучена правительством островной империи 24 сентября 1931 г. Ответственность за инцидент была возложена на китайские власти, которые постоянно занимались провокациями и антияпонской пропагандой, что ставило под угрозу жизнь и собственность подданных микадо в Северо-Восточном Китае. После разоружения китайских гарнизонов, по версии Токио, «забота о поддержании мира и общественного порядка была возложена на мирные китайские организации, под надзором японских войск»[2485]. Естественно, вскоре одной из причин наступления Токио объявил необходимость бороться с «китайскими красными партизанами» и корейскими коммунистами, которые действовали опираясь на свои якобы существующие базы в Благовещенске[2486].

Эта демагогия не была беспочвенной. В Лиге Наций ожидали, что Япония наведет должный порядок в Маньчжурии, после чего выведет оттуда свои войска[2487]. Новый порядок весьма энергично приветствовала белая эмиграция. Её представители с удовлетворением отмечали более благоприятное отношение к себе со стороны новой власти[2488]. Японский представитель в Лиге в октябре 1931 г. с охотой обсуждал проблемы мира, но избегал разговоров о выводе войск[2489]. 24 октября 1931 г. Совет Лиги Наций принял резолюцию о выводе японских войск из Северо-Восточного Китая в трехнедельный срок, то есть он должен был завершиться к 16 ноября 1931 года. Представитель Японии проголосовал против, и в результате решение потеряло обязательный характер[2490]. Это означало, что Токио сохранил свободу рук в Маньчжурии, и одновременно вопросом ближайшего будущего становилась перспектива выхода японских войск на советско-китайскую границу по Амуру и в Приморье.

31 декабря 1931 года народный комиссар иностранных дел М.М. Литвинов на встрече со своим японским коллегой Кенкити Иосидзава затронул вопрос о состоянии советско-японских отношений. Министр находился в Москве по пути из Парижа в Токио. Наркоминдел сообщил о желании Советского правительства выстроить систему договоров о ненападении по всему периметру границ СССР, о ведущихся переговорах с соседями, с которыми еще не было заключено таких соглашений. Он предложил заключить такое соглашение и с Японией. Литвинов понимал, что Иосидзава не может дать ответа немедленно, без консультации с коллегами по кабинету и предложил обсудить этот вопрос по возвращению. Японский дипломат предпочел уклониться от продолжения беседы на эту тему[2491]. Токио проигнорировал предложение советского правительства[2492]. Полпред СССР в Японии 9 января 1932 года на встрече с представителями местной прессы заявил, что «создание конфликта между нами и Японией всецело зависит от последней»[2493]. Неофициальный ответ японской стороны на очередное предложение о заключении пакта о ненападении последовал вскоре после этого: в соглашении нет смысла, ввиду отсутствия у Токио агрессивных планов[2494].

Между тем «неагрессивные» военные действия японцев в Маньчжурии затянулись. Причина была проста – у них поначалу попросту не было сил для движения на север. После непродолжительных боев 5 февраля 1932 года они заняли Харбин. Опять дело решили бронемашины и самолеты. Китайцы несли большие потери и отступали на север[2495]. 4–5 декабря 1932 года остатки китайских войск, прижатых к советской границе в районе станции Отпор Читинской области, перешли её, где они были разоружены и интернированы. Из 4009 чел., перешедших советскую границу, было 2400 солдат, 11 генералов, 369 офицеров и 18 прапорщиков. Остальные были гражданскими лицами[2496]. Японцы потребовали выдачи китайских военных, на что последовал категорический отказ[2497]. Вскоре границу перешло еще около 9 тыс. чел. Было принято решение переправить военных в Синьцзян, а гражданских – в центральную часть Китая через Владивосток[2498].

Только после завершения оккупации Маньчжурии, 12 декабря 1932 года, Советский Союз и Китай восстановили дипломатические отношения, прерванные в 1929 году, в полном объеме[2499]. Глава НКИД М.М. Литвинов дал пространное интервью по поводу случившегося, в котором он заявил: «Это вполне нормальный акт, по-моему, вряд ли он нуждается в объяснениях. Объяснять нужно разрыв отношений между государствами или отказ от них как явления, нарушающие нормальную международную жизнь и составляющие иногда угрозу миру. Нет надобности останавливаться на событиях, которые несколько лет тому назад привели к разрыву между СССР и Китаем. Мне достаточно напомнить, что события эти имели место не по инициативе СССР. Политика СССР диктует установление и сохранение нормальных отношений со всеми государствами и не рассматривает разрыв или отказ от отношений как подходящее средство для урегулирования международных вопросов. Вряд ли какое бы то ни было государство, прибегавшее к этому средству, может похвастаться успехом в деле разрешения спорных с СССР вопросов. Я уверен, что вряд ли и в Китае может кто-либо сейчас думать, что печальные события, приведшие к разрыву отношений между СССР и Китаем, принесли последнему какую-либо пользу»[2500].

После завершения оккупации Маньчжурии японцы еще более убедились в своей безнаказанности. В 1932 г. генерал-лейтенанты С. Хага (начальник Токийского гарнизона), С. Араки (Военный министр) и К. Сато (эксперт по вопросам Маньчжурии и Сибири) опубликовали работы, в которых под копирку излагались основные доводы меморандума Танака, – Маньчжурия и Монголия объявлялись важнейшими для Японии землями, которые должны были стать японскими колониями, вслед за чем спасительный дух императорской нравственности должен был распространиться на весь Китай и т. п[2501]. Корея объявлялась продолжением Японии, Маньчжурия – Кореи, Сибирь – Маньчжурии. «Если мы оставим Маньчжурию, Монголию и Сибирь или нас силой изгонят оттуда, то этим самым у японского народа отнимется право на жизнь»[2502]. Наиболее последовательным был военный министр Араки. Он считал необходимым напомнить, что Япония и Сиам являются единственными свободными государствами азиатов в регионе и они должны нести особую миссию. В японском случае это означало «распространение императорской нравственности», без чего мир был невозможен. Особо важным направлением была забота о корейцах. Жизнь в Корее становилась все лучше и лучше, а корейцы расселялись из нее по Маньчжурии и Сибири. Китайцы и Советы относились к ним плохо, и, следовательно, Япония должна была заботиться о корейцах. По другому и быть не могло. Генерал подводил итоги своим размышлениям следующим утверждением: «Японцы – апостолы мира»[2503].

Миролюбие Японии особо заметно было в отношениях с соседями. 11 декабря 1932 года Токио официально отказался заключить пакт о ненападении с Советским Союзом на том основании, что обе страны и так являются участниками пакта Бриана – Келлога, а потому в отдельном соглашении нет необходимости[2504]. Не удивительно, что после этого резко возросло количество пограничных столкновений, причем не только на границе СССР с Маньчжурией, но и в Приморье, и даже на Камчатке. Японские военные корабли систематически нарушали морскую границу и прикрывали рыбачьи флотилии, которые занимались браконьерством в советских водах. Японские эсминцы группами по 3–4 корабля демонстративно вторгались в территориальные воды. Японские военные обстреливали советскую территорию, японская авиация вторгалась в наше воздушное пространство. Японские летчики среди бела дня совершали облеты советских пограничных городов и поселков[2505]. Все это никак не свидетельствовало о желании Токио налаживать добрососедские отношения.

Происходившие на Дальнем Востоке события настраивали радикалов из эмиграции на положительный лад. Они с нетерпением ждали войны. Дальневосточный отдел РОВС во главе с генералом М.К. Дитерихсом издал обращение, в котором говорилось о том, что успехи японцев «еще ярче разжигают для нас пламя надежды»[2506]. Издатель центрального органа РОВС капитан В.В. Орехов убеждал – красная действительность хуже внешней, и в том числе желтой, то есть японской, опасности. Спасая здание, захваченное чужаками, он призывал не опасаться ущерба, который может быть нанесен стенам и людям, живущим в них: «…задача сегодняшнего дня эмиграции, особенно на месте событий и особенно той, которая ищет путей борьбы, состоит в том, чтобы использовать готовящийся по большевикам удар (выделено автором – А.О.)»[2507]. Это был отнюдь не единственный призыв. Даже борьба с националистами, требующими раздела страны, объявлялась вторичной задачей[2508]. Идея будущего коллаборационизма бывших «белых» во время будущей войны практически вызрела. В Маньчжурии эта идея уже начала воплощаться в практику под руководством атамана Г.М. Семенова, активно сотрудничавшего с японцами. Ту же линию поведения выбрала и Русская фашистская партия, образованная в мае 1931 г. в Харбине[2509].

Что до пресловутых баз «красных партизан», то они явно отсутствовали в Шанхае, однако в январе 1932 года и здесь начались тяжелейшие бои[2510]. Город с населением около 3,5 млн чел., расположенный у устья реки Янцзы, был центром торговли важнейшего региона Китая с населением в 200 млн чел. Японские капиталовложения здесь насчитывали 270 млн иен[2511]. Под влиянием новостей из Маньчжурии в Шанхае активизировались противники Японии. «Антияпонское общество рабочих японских предприятий», которое объединило до 80 тыс. чел., начало бойкот японских фабрик. Японские промышленники при высоком уровне безработицы не могли нанять рабочих даже за двойную плату[2512]. Вечером 18 января группа молодежи напала на двух японских буддийских монахов, один из них был покалечен, другой впоследствии скончался от побоев. В дело вмешалась городская полиция, которая открыла огонь – было ранено 2 и убито 2 человека из нападавших[2513]. Напряжение только нарастало. 21 января японский генконсул направил мэру города ноту[2514]. В ней содержались требования распустить антияпонские организации, наказать виновных и вывести из города войска[2515].

Японское правительство приняло решение организовать военную экспедицию в Шанхай, чтобы сломить антияпонские силы и бойкот товаров из Японии, но так, чтобы при этом избежать осложнений с США и Великобританией, имевших значительные интересы в районе Янцзы. В Токио надеялись, что руководство Китайской Республики не будет вмешиваться, и рассчитывали на демонстрацию силы – короткую и эффективную операцию. Планировалось очистить город и пространство на 20 км перед ним от китайских войск и занять 4 форта[2516]. 23 января к городу подошли японский крейсер, 4 эсминца и авиатранспорт[2517], 24 января – 2 авианосца. 26 января в 23:00 контр-адмирал Коити Сёдзава представил китайским властям ультиматум – в течение 24 часов принять требования, изложенные в ноте 21 января[2518]. Мэр практически сразу же принял требования[2519], но уже в полночь Сёдзава приступил к действиям. Около 2 тыс. морских пехотинцев высадились в городе[2520].

Горожане начали оказывать сопротивление, и их, вопреки приказу из Нанкина, поддержал гарнизон[2521]. В городе имелось до 6 тыс. вооруженных добровольцев, на их стороне сразу же выступили два полка пехоты[2522]. Затем, после заключения перемирия 30 января, которое практически не соблюдалось, выступила вся 19-я китайская армия, стоявшая в районе города[2523]. Наиболее тяжелые бои шли на улицах Шанхая, у центрального железнодорожного вокзала и в районе Чапей. Кроме того, сражению шло и под городом на укреплённых позициях у реки Усун. Японцы активно применяли бронемашины, танки и артиллерию. Китайская авиация была немногочисленной, японцы быстро захватили господство в воздухе и начали бомбить город. Тем не менее прорвать оборону 19-й армии и добровольческих отрядов им не удалось[2524]. Обе стороны постоянно наращивали присутствие своих воинских сил[2525]. В результате японская эскадра быстро выросла до 4 крейсеров, 5 миноносцев, 2 мореходных и 8 речных канонерских лодок. Позже к ним присоединились еще 5 крейсеров и авианосец. Это создало огромное превосходство в артиллерии в боях за прибережные районы[2526].

19-я китайская армия, поддержанная жителями города, оказала самое энергичное сопротивление. Мотивация солдат и их готовность сражаться и жертвовать собой были очень высоки[2527]. «Весь мир имел возможность убедиться, – писал японский обозреватель, – что китайцы, в противоположность общепринятому за последние годы мнению, обладают качествами, присущими первоклассным бойцам. Необходимы только подготовка и организация, чтобы превратить их в грозную военную силу»[2528]. В середине февраля 1932 года у японцев в боях участвовало около 30 тыс. чел., 120–140 самолетов и до 20 танков и бронеавтомобилей[2529]. Было подписано очередное перемирие до 20 февраля. Китайцы воспользовались им, чтобы подтянуть к городу 5-ю армию, японцы – 9-ю пехотную дивизию[2530]. 25–27 февраля под город были переброшены 11-я и 14-я дивизии – силы японцев выросли до 63 тыс. чел, 160 самолетов и 80 танков и бронеавтомобилей[2531]. Увеличение сил позволило японскому командованию перейти в масштабное контрнаступление. В ходе боев 3–5 марта японцы высадили в тылу китайской армии десант, и под угрозой окружения та стала отходить из Шанхая[2532]. Китайцы отчаянно сопротивлялись и часто переходили в контратаки. Окончательно перемирие было подписано только 5 мая, после чего японцы вывели войска из города[2533].

Весьма активным было партизанское движение, особенно в северной части Маньчжурии. Очевидно, именно это, а не неготовность Японии и наличие коммунистической угрозы, было причиной того, что японская армия оккупировала Маньчжурию при отсутствии централизованного сопротивления в течение 5–6 месяцев, а не недель[2534]. Это была огромная и весьма важная для экономики Китая территория. На три северо-восточные провинции приходилось 93 % добычи нефти этой страны, 79 % выплавки железа, 55 % добычи золота, 37 % запасов железной руды, 23 % выработки электроэнергии и т. п[2535]. Впрочем, это было только начало. Как правильно отметил современник – «…маньчжурская операция является лишь первым этапом в борьбе за полный раздел Китая…»[2536] Возможности для этого создавались вполне неплохие. Тем не менее ультранационалисты в японской армии были по-прежнему недовольны.

Утром 15 мая 1932 года группа молодых офицеров и кадетов посетила храм Ясукуни, где покоились души 126 262 героев. Каждый погибший за императора образцовый японский солдат после смерти должен был духовно обитать здесь. Помолившись, молодые люди сели в несколько такси и отправились убивать врагов божественного императора и Японии. Им удалось убить премьер-министра Цуёси Инукаи, который не поддерживал (или недостаточно активно поддерживал) агрессию по отношению к Китаю[2537]. В 1934 году убийца премьера был полностью амнистирован императором[2538].

После оккупации Маньчжурии необходимо было создать режим управления этой территорией. Работа по его созданию велась под контролем японских специалистов из штаба Квантунской армии. Формальности были соблюдены. В конце февраля в Мукдене прошла Всеманьчжурская ассамблея, которая провозгласила независимость Северо-Восточного Китая и избрала его верховным правителем Айсинь Гиоро (Генри Пу И) – последнего императора Китая маньчжурской династии Цин[2539]. 1 марта 1932 года было создано правительство этой территории в городе Чанчунь. 10 марта оно провозгласило создание нового государства – Маньчжоу-го. С точки зрения японского дипломата, странно было не то, что это государство создавалось, а то, что оно было создано так поздно[2540]. Правительство издало декларацию о государстве, которое должно было быть создано во имя борьбы с коммунистами и «на принципах «золотого века» династии Да Цинь»[2541].

Новое марионеточное государство было создано в сентябре 1932 года[2542]. 15 сентября Япония признала Маньчжоу-го и заключила с ним военный союз[2543]. Новое государство признавало все права японских граждан, обеспеченные предыдущими японо-китайскими договорами, контрактами, личными и межгосударственными. Статья 2 соглашения гласила: «Япония и Маньчжоу-го, признавая, что любая угроза миру и порядку одной из Высоких Договаривающихся сторон является одновременно угрозой безопасности и существованию другой, соглашаются сотрудничать в поддержании своей национальной безопасности; подразумевается, что для этой цели в Маньчжоу-го будет размещено такое количество японских войск, которое потребуется». 16 сентября Токио поставил об этом в известность Лигу Наций[2544]. В тот же день был представлен доклад комиссии Литтона[2545].

1 октября 1932 года в Лиге Наций началось обсуждение Маньчжурского вопроса, инициированное китайской делегацией. Она требовала публикации доклада комиссии Литтона от 16 сентября[2546]. Доклад вышел из печати в тот же день. Пожалуй, это был единственный внятный успех китайской делегации в Лиге[2547]. Представитель Японии Ёсуке Мацуока 6 декабря 1932 года во время дискуссий заявил о своей приверженности в целом выводам доклада комиссии Литтона, а саму Японию назвал страной, лояльной Лиге и её принципам. По его словам, Япония боролась за сохранение порядка в Китае, как и остальные Великие Державы[2548]. Китайская делегация протестовала и требовала обсуждения документов, которые пролили бы свет на истинный характер происходивших в Маньчжурии событий[2549]. Дискуссии продолжались. Если они что-либо и продемонстрировали, так это, по замечанию германского представителя барона Константина фон Нейрата, как невыносимо тяжело для Лиги остановить конфликт, когда он приобретает военный характер. По словам германского представителя, это было особенно важно для его разоруженной страны[2550]. Вскоре эта несостоятельность Лиги станет все более и более очевидной.

26 января 1933 года японская делегация в Лиге Наций передала на рассмотрение 586 документов – письма, декларации и т. п. По версии японской делегации этих свидетельств было достаточно, для признания нового государства: «Они являются откровенным, самопроизвольным, спокойным и взвешенным выражением общественного мнения и ясно свидетельствуют, что народ Маньчжоу-го твердо решил охранять свои права и защищать себя от всякой попытки подчинить его независимость какой-либо партии собственно Китая»[2551]. Во время дискуссий Мацуока вновь выступил в пользу порядка. Он доказывал, что лишь признание Маньчжоу-го станет единственным верным способом преодоления хаоса, ставшего результатом действий китайской армии и властей[2552]. К удивлению японцев, Лига Наций не поддержала их действий в Китае, во всяком случае, безусловно. Лига осудила действия Токио, хотя и признала особые права Японии в Маньчжурии[2553].

Принятие доклада Литтона в ближайшем будущем стало очевидным, и поэтому император Хирохито уже 10 февраля принял решение о выходе его страны из Лиги Наций[2554]. 24 февраля 1933 года комиссия Литтона в своем докладе призвала не признавать новое государство ни de facto, ни de jure[2555]. Самым главным было другое – 24 февраля 1933 года 42 голосами против одного Лига признала суверенитет Китая над Маньчжурией. Реакция Мацуока была краткой и энергичной – японская делегация покинула зал заседаний и Женеву[2556]. Перед этим Мацуока не забыл произнести слова благодарности[2557].

Американский сатирик Огден Наш написал стихотворение «Японец»:

Как вежлив от природы он!

Встречая вас, кладет поклон.

А если к вам залезет в сад,

Он говорит: Я очень рад

Здесь видеть Вас, мой дорогой!

Затем со всей своей родней

Приходит в сад и, встретив вас,

Поклон отвесит тыщу раз

И спросит вежливо потом:

Что нужно Вам в саду моем??[2558]

В 1931 году в Маньчжурии проживало около 100 тыс. японских землевладельцев. За несколько лет их количество увеличилось на 200 тыс., а к 1942 г. японское население Маньчжоу-го составило уже 832 тыс. чел[2559].

Лига поддержала рекомендацию комиссии Литтона относительно непризнания Маньчжоу-го[2560]. 27 марта 1933 года представитель Токио заявил о выходе его страны из этой международной организации. Позиция императорского правительства была изложена в пространной телеграмме главы МИД в адрес генерального секретаря Лиги. Среди причин решения Японии назывались и отказ Лиги поддержать действия Японии в Китае, и непризнание ответственности Китая за развязывание военных действий, и непризнание Маньчжоу-го[2561]. Императорский эдикт, изданный в тот же день, сообщал подданным о неизменном миролюбии империи Ямато и о главных приоритетах политики трона: «мы постоянно думаем о том, чтобы повсюду укреплять справедливость и осветить нашей великой идеей весь мир»[2562].

В 1933 году новое государство на Дальнем Востоке было провозглашено империей. При этом никаких прав ни ее правитель, ни его правительство не имели. Всем распоряжались японцы[2563]. В государственном аппарате Мачжоу-го работало 865 японских советников – они занимали все важные должности[2564]. Армия создавалась под командованием японских офицеров. К концу 1933 года она насчитывала уже более 75 тыс. чел[2565]. Эти войска были плохо обучены и вооружены старым и изношенным оружием, дисциплина была слабой, но японские инструкторы старались поднять боеспособность этих формирований[2566]. 1 марта 1934 года состоялась коронация Пу И. Процесс оформления новой империи завершился[2567]. Разумеется, кроме монархической солидарности, присутствовали и другие объяснения. В июле Маньчжоу-го установила вопреки соглашениям Великих Держав 1922 г., монополию на добычу и обработку нефти. Протесты США и Великобритании были проигнорированы, монополия передана Японии[2568]. Японцы захватили контроль над всеми железными дорогами, банками, крупной промышленностью региона[2569].

Сопротивление продолжали отряды партизан самого разного происхождения. В 1933 году только в Мукденской провинции произошло 6 395 вооруженных нападений[2570]. Японцы по привычке называли партизан хунхузами. Интервенты в 1932–1935 гг. понесли большие потери. Численность хунхузов в Маньчжурии колебалась от 30 до 380 тыс. чел. в зависимости от времени года – большую часть их все же составляли крестьяне. Только ко второй половине 1930-х власти Маньчжоу-го и Японии добились определенного успеха в борьбе за контроль над северо-восточным Китаем. Многочисленные отряды были разбиты и рассеяны, борьбу продолжали группы по нескольку десятков человек[2571]. Японские военные при этом не забывали о северном соседе. «Совместная оборона Японии и Маньчжоу-го, – отмечает офицер штаба Квантунской армии полковник Такусиро Хаттори, – с самого начала была направлена против Советского Союза»[2572].

12 июня 1932 года Чан Кай-ши организовал четвертый поход против коммунистов, который закончился неудачей в феврале 1933 года. Немедленно началась подготовка и к пятому[2573]. Очередное поражение армий Нанкина привело к быстрому росту популярности коммунистов. Численность Красной армии выросла до 300 тыс. чел[2574]. В начале 1930-х резко усложнилось положение МНР. Этим могла воспользоваться эмиграция. Второй после Далай-ламы в системе буддистской иерархии Ванчин-лама с 1925 года по приглашению Чжан Цзо-лина пребывал в Мукдене, с 1928 года он переехал во Внутреннюю Монголию, а затем в Нанкин, где проживал на содержании правительства Чан Кай-ши. Хотя Ванчин-лама был настроен антияпонски, его имя связывалось с помощью, которые недовольные в Монголии надеялись получить от японцев[2575].

В октябре-декабре 1928 года в Улан-Баторе прошел VII съезд МНРП, который поддержал предложения руководства партии, ознаменовавшие старт «левого курса» в 1929–1932 гг. В сентябре 1929 г. Президиум ЦК МНРП принял решение о начале коллективизации. Одновременно было организовано налоговое наступление на служителей культа и бывших феодалов. Ответом на это было сопротивление и рост антисоветских настроений. Уже в 1930 г. преследования монастырей вызвали первые восстания. Власти развязали репрессии против истинных и мнимых заговорщиков. Подавить подполье не удалось, и в апреле 1932 года заговорщики подготовили новое массовое выступление. Его центрами стали буддистские монастыри в пяти наиболее населенных аймаках страны, организаторами и вдохновителями – ламы и монахи. Восставшие жестоко расправлялись с представителями революционных властей. С огромным трудом и потерями властям удалось подавить движение. Советский Союз оказал помощь правительству МНР, передав несколько самолетов Р-1 и Р-5, танкеток и броневиков БА-27, которые использовались в боях с восставшими. Последние очаги восстания были ликвидированы в ноябре 1932 года[2576].

В мае 1933 года войска Квантунской армии заняли Внутреннюю Монголию. Местная феодальная верхушка радостно приветствовала этих пришельцев[2577]. Часть монгольской элиты рассчитывала на создание в будущем Великой Монголии. Впервые японцы установили связь со сторонниками этого движения еще в 1915 году[2578]. Они пришли на подготовленные позиции. В Токио рассматривали монгольский вопрос как составную часть маньчжурского. Они поддерживали местную аристократию деньгами и оружием и налаживали отношения с духовенством. Целью было присоединение к Маньчжоу-го и Внутренней, и Внешней Монголии (то есть МНР)[2579].

В японской военной прессе открыто обсуждались проекты присоединения к Маньчжоу-го Внешней Монголии, путей и последовательности вторжения на территорию СССР и т. д[2580]. В 1934 году японские войска захватили провинцию Чахар. В ноябре того же года на приеме монгольской делегации в Москве Сталин, после тоста за независимую Монголию, спросил премьер-министра Монгольской Народной Республики Пэлджедийна Гэндэна: сможет ли республика защитить эту независимость? Монгольская армия равнялась только 10 тыс. чел. при 33 самолетах. Разумеется, этого было мало для обороны от возможного японского нашествия. Гэндэн заверил собеседника в том, что на МНРА можно положиться, и согласился с необходимостью заключения договора о взаимной помощи с СССР. Сталин пообещал финансовую поддержку для увеличения и усиления армии[2581]. Уже 1 декабря последовала официальная нота НКИД – СССР объединял предыдущие займы Монголии в единый заем в 33 млн тугриков, из которых списывалось 28 млн. Оставшиеся 5 млн должны были быть выплачены к 1959 году без процентов[2582]. Монголия продолжала получать ежегодную поддержку от СССР – финансовую и материальную.

24 декабря 1934 г. в докладе Великому Хуралу Гэндэн особо отметил опасность действий японского соседа: «Это значит, что японский хищник вплотную подошел к нашим восточным границам и, исходя из своих захватнических планов, готовится к войне против МНР и Советского Союза, к ликвидации нашей независимости, к превращению нашей страны в колонию по примеру Маньчжурии и Внешней Монголии»[2583]. Созданная японскими военными «империя» была очень удобным орудием для провокации войны. Границы нового государства – Маньчжоу-го – были на большем их протяжении не маркированы. При протяженности в 7600 км на границу с СССР приходилось 4 тыс. км, с Монгольской Народной Республикой – 740 км, с Кореей – 1100 км, и с Внутренней Монголией и Китаем – 1700 км[2584] 7 июля 1931 г. ген. Куниаки Койсо на заседании Совета министров заявил, что Японии угрожает выполнение первой пятилетки в СССР[2585], в 1932 году он стал начальником штаба Квантунской армии. Постоянно росло количество вооруженных провокаций на советской границе с Кореей и Маньчжурией[2586].

24 января 1935 года на монгольско-маньчжурской границе в районе монастыря Халха произошел инцидент. Монгольский патруль отбил попытку маньчжур и японцев проникнуть вглубь территории МНР. 27 января нападение совершили уже две моторизованные роты при поддержке взвода танкеток. Они захватили монастырь и продержались тут около месяца. 13 июля монгольские власти предложили организовать смешанную монгольско-маньчжурскую комиссию для того, чтобы предупредить повторение столкновений. Последовал отказ[2587]. Тем временем лидер знати Внутренней Монголии чингизид принц Тэх[2588] заявил, что создание Маньчжоу-го – сигнал для омоложения Монголии. Он надеялся на обретение независимости с помощью японской армии[2589]. И не без оснований. В июле 1935 года принц Тэх организовал съезд монгольской знати, который обратился с требованием о введении автономии Внутренней Монголии к Чан Кай-ши. Князья недвусмысленно намекали, что в случае отказа они обратятся к Японии. Нанкин согласился, после чего Тэх совершил секретную поездку в Маньчжоу-го, где получил моральную и финансовую поддержку. В 1936 году он попытался создать государство Монгол-го и даже начал формировать монгольскую армию при помощи японских инструкторов[2590].

Гоминьдановское правительство демонстрировало гибкость в отношениях с Токио. 31 мая 1933 года было подписано японо-китайское перемирие[2591], в тот же день – соглашение о привилегиях, предоставляемых Японии в Северном Китае. Затем были установлены торговые отношения Китайской Республики с Внутренней Монголией и Маньчжоу-го[2592]. В 1935 году Нанкин подписал транспортное, почтовое и телеграфное соглашения с Чанчунем[2593]. Казалось, что Чан Кай-ши готов сделать выбор в пользу единого антикоммунистического фронта за счет единого китайского антияпонского соглашения. 5 июля Китай и Япония подписали соглашение о выводе японских войск из Северного Китая за Великую стену[2594]. В этот момент совершенно неясна была перспектива советско-японских отношений. Опасность советскому Дальнему Востоку постоянно росла. Подготовка Японии к агрессии не была секретом для советского руководства[2595].

В 1931 году численность Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА) равнялась около 40 тыс. чел. при нескольких десятках танков и самолетов[2596]. Командование японской армии в начале 1930-х годов проводило частичное перевооружение и реформирование. В частности, впервые были разработаны и приняты на вооружение танки японского производства – тип 89, и легкий танк – тип 92. В 1932 году началось их серийное производство. К 1934 году имелось уже 500 танков, что позволило запланировать создание третьего танкового полка – в Маньчжурии. Кроме того, имелась и трехосная бронемашина собственного производства с двумя пулеметами – 2592. Численность армии мирного времени составляла 280 тыс. чел. В случае необходимости она могла быть значительно увеличена за счет призыва резерва[2597]. Япония оставалась технически более вооруженным потенциальным противником, обладавшим к тому же абсолютным превосходством на море.

Для укрепления мобилизационного тыла Дальневосточной армии была развернута пропаганда среди увольняемых красноармейцев с целью оставить их на Дальнем Востоке[2598]. В 1929-1930-х гг. начала работать программа по их расселению в регионе. 25 июля 1930 г. Политбюро ЦК ВКП (б) приняло постановление, обязавшее Наркомат земледелия оказать поддержку в расселении и устройстве в красноармейских колхозах не менее 40 тыс. демобилизованных[2599]. В 1929 году было создано 10 крупных колхозов из бывших красноармейцев, в 1930 году – еще 11, в 1932 году – еще 40[2600]. Но в целом программа работала плохо, масса новых дальневосточных колхозников возвращалась домой, откуда они были призваны в армию, или уходила на заработки в города[2601]. В 1932 году Москве пришлось принимать срочные меры по усилению ОДКВА. Численность ее пришлось увеличить с 39 до 113 тыс. чел, в 2 раза увеличить количество пулеметов, количество бронемашин, танкеток и танков – с 40 до 276 единиц[2602]. Увеличение численности войск резко обострило проблему их снабжения продовольствием и фуражом[2603].

17 марта 1932 года решением Политбюро ЦК и постановлением Совнаркома в Приморье был создан Особый стрелковый колхозный корпус. Инициатором его создания выступил Нарком обороны маршал К.Е. Ворошилов, подавший проект создания этого соединения 14 марта[2604]. Корпус состоял из 3 стрелковых и 1 кавалерийской дивизий при общей численности около 60 тыс. человек. Основной военной и административной единицей являлся батальон[2605]. Корпус не исправил положения дел, урожай 1932 года был плохим, снабжение войск продовольствием и фуражом находилось на критическом уровне. Ситуация выровнялась только в 1933 году[2606].

В 1933 году японское правительство собрало предложения, которые стали основой программы Токио для условий заключения договора о ненападении с СССР: 1) прекратить поддержку революционного движения в Маньчжурии и Японии; 2) вывести с территории Дальнего Востока отправленные туда воинские пополнения, особенно с границы; 3) предоставить особые права японским подданным при составлении рыболовных, угольных, нефтяных, горных и лесных концессий; 4) открыть на Дальнем Востоке новые японские предприятия[2607]; 5) отказаться от одностороннего подхода к торговле между двумя странами, подразумевающего компенсацию закупок из Японии равными объемами поставок из Советского Союза; 6) немедленно уступить КВЖД[2608]. Разумеется, эта программа была неприемлема для Москвы. Следует учесть, что после оккупации КВЖД работа на дороге была значительно затруднена.

Уже с начала 1932 года японцы стали явочным путем захватывать подвижной состав для переброски войск по железной дороге. Дело разбиралось на самом высоком уровне. Советская сторона протестовала, настаивая, что такие перевозки не являются и не могут являться коммерческим вопросом[2609]. На дороге хозяйничала японская армия. С декабря 1932 года начался рост нападений на КВЖД и советских граждан, работавших на ней. Японские и маньчжурские власти демонстративно отказывались что-либо предпринимать. С декабря 1932 по май 1933 года на КВЖД было убиты 55, ранены 825 и уведены под арест (фактически пленены) 593 чел[2610]. Резко увеличилось количество аварий и крушений. В результате в 1932–1933 гг. было повреждено и разбито 50 паровозов, 958 классных и 855 товарных вагонов[2611].

У ужесточения политики Токио в отношении СССР был и внутриполитический японский контекст. В 1933 году по примеру Италии и Германии японское правительство приняло ряд экстраординарных мер для разгрома левого движения. Коммунисты и социалисты подверглись массовым преследованиям. Арестам и высылкам подверглось около 18 тыс. чел[2612]. «Мы хотели бы иметь хорошие отношения с Японией, – отметил в интервью «Нью-Йорк Таймс» 25 декабря 1933 года Сталин, – но, к сожалению, это зависит не только от нас. Если в Японии возьмет верх благоразумная политика, обе наши страны могут жить в дружбе. Но мы опасаемся, что воинствующие элементы могут оттеснить на задний план благоразумную политику. В этом действительная опасность, и мы вынуждены готовиться к ней»[2613].

В Маньчжурии в 1932–1933 годах резко возросло сопротивление оккупантам. В мае 1933 года коммунисты попытались централизовать управление партизанскими отрядами, образовав Народно-революционную армию Северо-Востока под единым командованием[2614]. Японцы активизировали антипартизанские действия. Советская разведка докладывала о значительном увеличении Квантунской армии – к весне 1932 года она достигла 180 тыс. чел. (вместе с пограничной охраной, жандармерией и транспортными войсками). По мнению советских военных, в случае войны в 1933–1934 гг. – на 10–12 день после ее начала на приморском направлении противник смог бы сосредоточить до 10–12 дивизий, что сразу бы весьма усложнило задачу Красной армии по обороне[2615].

Глава 18

Международное положение меняется. 1933 год. Приход Гитлера к власти

В начале 1930-х годов рост популярности НСДАП не оставлял сомнений относительно перспектив прихода нацистов к власти в Германии. Гитлер еще в 1923 году изложил свое видение национального государства, которое должно силой отстоять свои интересы, свои взгляды на эти интересы, свою убежденность в неизбежности схватки с мировым еврейством и марксизмом и свою уверенность в том, что Англия и Франция являются врагами Германии[2616]. На Россию он смотрел как на пространство для будущей германской активности. Русское государство, по мнению лидера нацистов, было создано германским элементом, который в ходе революции был вытеснен евреями[2617]. Советская Россия представляла угрозу для Германии, которая была единственным препятствием для большевизма. Впрочем, любая Россия, по мнению Гитлера, была враждебна Германии, и он не собирался этого забывать[2618]. Все это не давало возможности надеяться на мир в Европе в случае прихода нацистов к власти.

Огромные надежды на Гитлера возлагала радикально настроенная часть русской эмиграции[2619]. Очевидно, не без влияния контактов с ними еще в начале 1920-х, лидер нацистов пришел к выводу о том, что русские не могут самостоятельно сбросить с себя гнет «еврейской власти», и поэтому надеются на внешнюю силу. Правда, фюрер никого не собирался освобождать, он пришел к заключению, что «огромная империя созрела для обвала»[2620]. С другой стороны, угроза войны на Дальнем Востоке при весьма недружелюбном окружении на Западе (Финляндия – Польша – Румыния) требовала от советской дипломатии урегулирования хотя бы части этих проблем. Они были весьма острыми, а некоторые руководители Финляндии и Польши имели опыт сотрудничества с японцами, восходивший еще ко времени русско-японской войны 1904–1905 гг. Ориентация на Париж и Лондон в годы Гражданской войны и интервенции против Советской России еще более сблизила эти страны с Латвией и Эстонией. Сотрудничество между ними, в том числе и военное, продолжалось и в 1920-е годы[2621].

Все это нельзя было не учитывать в ситуации начала 1930-х. Советская дипломатия стремилась обеспечить безопасность границ. Советское правительство предложило подписать пакт Бриана – Келлога Польше, Литве, Латвии, Эстонии и Финляндии. Эта инициатива была встречена недружелюбно. Тем не менее в марте 1929 года Финляндия ратифицировала пакт, а 9 февраля 1929 года представителями СССР, Польши, Румынии, Эстонии и Латвии был подписан Московский протокол о немедленном введении в действие договора об отказе от войны в качестве орудия национальной политики. 1 апреля к нему присоединилась Турция, а 5 апреля – Литва. 24 июля 1929 года пакт Бриана – Келлога вступил в силу. К этому времени его подписали 44 государства[2622]. Следующим шагом в достижении международной безопасности Советского государства было заключение соглашений о ненападении.

21 января 1932 года в Москве был подписан договор с Финляндией[2623]. Договор заключался на три года с автоматической пролонгацией на следующие два года в случае, если одна из сторон не предупредит другую о прекращении действия соглашения за полгода до истечения его срока (Ст. 8)[2624]. Статья 3 договора предусматривала неучастие одной из сторон в договорах, соглашениях или конвенциях, явно враждебных другой и противоречащих, «формально или по существу, настоящему договору»[2625]. Впрочем, этот договор ничего не поменял в отношении финских военных, политиков и самого президента страны к СССР. «Нет другой такой страны, – писал в 1942 году Куусинен, – которая в течение четверти века столь последовательно и упорно проводила бы антисоветскую политику»[2626]. По данным японской разведки весной 1933 года отношение генералитета и президента к Советскому Союзу оставалось явно враждебным и после подписания договора о ненападении. Они не особенно скрывали территориальных претензий в отношении Карелии. Хельсинки проводил обмен информацией конфиденциального и военного характера с Токио[2627]. Последующие визиты значительных групп японских офицеров (до 50 чел.) на советско-финляндскую границу и маневры финской армии не были секретом для Москвы[2628].

Весьма сложные переговоры о заключении соглашений о ненападении советская дипломатия вела с Латвией и Эстонией[2629]. Что касается Литвы, то договор, пролонгированный в 1931 году, и так обеспечивал ее нейтралитет на случай войны с третьей страной (Ст. 3)[2630]. 6 февраля 1932 г. был подписан договор о ненападении с Латвией[2631], 4 мая – с Эстонией[2632]. 4 апреля 1934 года соглашения с Латвией[2633], Литвой[2634] и Эстонией[2635] были продлены до 31 декабря 1945 года. Устойчиво дружественными были отношения Москвы с Анкарой. Они определялись договором 1925 года, пролонгированным в 1929 и 1931 годах. Границы с Польшей были установлены по результатам войны 1920 г. Таким образом, значительная часть рубежей СССР в Европе, за исключением румынского участка, была обеспечена международными соглашениями. Впрочем, они не везде гарантировали стабильность и спокойствие.

Самым опасным и непредсказуемым оставался польский сосед. Доклад Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ за 1929 г. отмечал: «Граница с Польшей характеризуется большим числом политических нарушений (шпионы, диверсанты и т. п.) и продолжающимися переходами на нашу территорию бандитских групп, поддерживаемых разведывательным аппаратом польской пограничной охраны»[2636]. Со стороны Польши на советскую территорию и в дальнейшем систематически проникали диверсионные и бандитские группы, с которыми боролись пограничники при активной поддержке местного населения[2637]. Положение было тем более опасным, что сотрудничество Польши с Японией было весьма активным[2638]. В частности поляки и японцы весьма тесно сотрудничали и на Дальнем Востоке, где они хотели создать украинское буферное государство – т. н. «Зеленый Клин» – провоцируя националистические настроения среди переселенцев с Украины[2639].

11 апреля 1930 «Gazeta Warszawska» опубликовала статью «Два фронта» – это был призыв выйти из сложного положения Польши путем организации удара против самого слабого фронта, то есть против СССР. Последовало разъяснение МИД Польши о том, что ничего подобного не планируется[2640]. 26 апреля 1930 года в трубу здания советского полпредства в Варшаве была заложена бомба. Советское правительство в ноте протеста отметило, что это был далеко не единственный акт террора против представителей СССР в Польше, правительство которой было ответственно за безопасность советских дипломатов на своей территории[2641]. Сколько-нибудь результативных действий польскими властями предпринято не было, организаторов покушения им найти не удалось. Все это не способствовало доверию между Москвой и Варшавой[2642].

Тем не менее советское правительство по-прежнему придерживалось курса на снижение уровня этого недоверия. Переговоры продолжились и привели к успеху. Безусловно, положительное влияние на их ход и результаты оказало изменение отношений между Францией и Советским Союзом[2643]. Польша болезненно относилась к действиям французской дипломатии в отношениях с Москвой. В Варшаве хотели бы видеть Польшу центром комбинации, которая объединила бы Данию, Финляндию, Латвию и Эстонию в прочный союз против восточных и западных соседей. Посему польская дипломатия старалась увязать договор с Москвой заключением особого соглашения с перечисленными странами[2644]. Этим видениям не дано было осуществиться, но определенный прогресс в польско-советских отношениях все же был.

10 апреля 1932 года было подписано соглашение между СССР и Польшей о правовых отношениях на государственной границе. Стороны брали на себя ответственность по охране границы и государственных знаков, её определяющих и т. п., а также обязательство заблаговременно предупреждать о всех изменениях в режиме контроля, что должно были понизить напряжение на границах[2645]. 25 июля 1932 года сроком на три года в Москве был подписан советско-польский договор о ненападении. Так же, как и в случае с Финляндией, он заключался на три года с возможностью дальнейшей автоматической пролонгации на следующие два года (Ст. 7)[2646].

В ходе подготовки договора польская сторона упорно отказывалась принимать обязательства, аналогичные статье 3 советско-финляндского договора[2647]. Подписание договора было результатом уступки советской стороны, не настаивавшей на включении подобного положения в договор[2648]. Москва стремилась хоть как-нибудь прикрыть опасную границу на западе. При этом значение этого договора не стоит переоценивать. Политика министра иностранных дел Польши Залеского и его преемника, курировавшего подготовку договора с Москвой, Юзефа Бека была последовательно антисоветской[2649]. С «начальником государства» они, естественно, не расходились во мнении. По словам Бека, «маршал Пилсудский, совершенно верно считая договор о ненападении скорее серьезной формой политической декларации, нежели юридическим инструментом, беспокоился лишь о сохранении определенных основных принципов поведения, чем о деталях текста…», а потому не настаивал на точном описании деталей обязательств[2650].

Польская печать единодушно выступила за договор о ненападении, отметив при этом, что договор не сдерживает Польшу и не ограничивает её в отношении соседа и союзника, и в случае нападения СССР на Румынию Польша «не связана так пактом, чтобы не поспешить на помощь Румынии»[2651]. В конечном итоге Варшава действительно добилась своего: положение о нейтралитете на случай войны СССР или Польши с третьей страной или группой стран не было включено в текст соглашения. По иронии судьбы, это было как раз то условие, которое весьма пригодилось бы Варшаве в сентябре 1939 года. Но в 1932 году Пилсудского беспокоило наметившееся сближение Франции, Англии, Германии и Италии и он хотел до известной степени снизить уровень противостояния с Москвой[2652].

Премьер-министр Франции Эдуард Эррио в доверительной беседе с польским посланником положительно отреагировал на новость о заключении советско-польского договора, который, по его словам, делал возможным начало и советско-французских переговоров с той же целью. Французский политик с явным недовольством отзывался о неуклюжей (по его словам) политике Бухареста. Плохо было бы, пошутил Эррио, если бы у его страны были бы только такие друзья, как Румыния[2653]. Было ясно – начался процесс сближения Парижа и Москвы. 29 ноября 1932 года в Париже был подписан советско-французский договор о ненападении[2654]. Новость об этом соглашении весьма взволновала германский МИД, который до этого не испытывал особенных волнений по поводу франко-советского сближения[2655]. Франко-советский и особенно советско-польский договоры вызвали настоящий шок в Бухаресте. Румыны сочли себя обманутыми польскими партнерами[2656]. Впрочем, настоящей нормализации отношений СССР с главным восточным союзником Франции не последовало[2657]. С другой стороны, Варшава и Париж сделали все возможное для того, чтобы заверить румынскую дипломатию в неизбежности своей поддержки[2658].

Так же, как и финны, поляки и после подписания договора продолжили активное сотрудничество с Токио, не снимая с повестки дня вопрос о возможном участии в коалиционной войне против СССР[2659]. И тем не менее эти соглашения были весьма значительным успехом советской дипломатии. В известной степени они если и не гарантировали тыл на случай конфликта с Японией, то явно улучшали положение на европейской границе СССР. Эти достижения были весьма сильно обесценены теми изменениями, которые произошли в Германии. Еще в 1931 году Берлин и Москва продлили действие договора 1926 года о ненападении и нейтралитете. Договор пролонгировался на три года, с тем чтобы о возможном расторжении одна из сторон предупредила другую не позднее 30 июня 1933 года (Ст. 1)[2660]. Более этот договор не продлевался.

На выборах в марте 1932 года рейхспрезидентом вновь был избран генерал-фельдмаршал Пауль фон Бенекендорф унд фон Гинденбург. За него проголосовало 53 % избирателей – 19,4 млн чел. Большое количество голосов фельдмаршал получил от противников Гитлера – своего конкурента на выборах[2661]. Надежды этих людей были ошибочны. Гинденбург в начале 1930-х был уже старым и больным человеком (ему было 85 лет), который не испытывал ни симпатий к парламентской системе управления (он был убежденным монархистом)[2662], ни особенного доверия к новому партийному лидеру, быстро завоевывавшему поддержку правых сил германского общества. «Я не могу передать мою президентскую власть лидеру партии, – писал Гинденбург в частном письме, – потому что такой кабинет разовьется в партийную диктатуру и увеличит напряжение господствующее среди Германского народа»[2663]. Президент был авторитетнейшей в армии и народе фигурой, и с ним не могли не считаться нацисты. Рейхсвер беспрекословно следовал за «стариком», поэтому рассчитывать на повторение успеха Муссолини и его «похода на Рим» в октябре 1922 года не приходилось[2664].

1932 году экономический спад в Германии продолжился. Национальный доход страны был на 40 % менее, чем в 1929 году, 1/3 трудоспособного населения была охвачена безработицей; в 1933 году 40 % всех промышленных рабочих были безработными[2665]. 31 июля 1932 года на фоне активизации политической борьбы в Германии прошли выборы в рейхстаг. В них приняло участие 83,4 % избирателей – это была самая высокая явка во все время существования Веймарской республики. На выборах победила Национал-Социалистическая рабочая партия Германии. Нацисты получили 37,2 % голосов – 13,7 млн избирателей. Без поддержки их фракции правительство не могло работать. 6 ноября 1932 года были проведены новые выборы, на которых нацисты потеряли 2 млн голосов. В стране назревал политический кризис. Лидеры германской промышленности и капитала в начале января 1933 года провели переговоры с Гитлером – в результате ставка была сделана именно на него. В этих условиях рейхспрезидент счел необходимым пойти на решение, которое определило судьбу его страны и многих стран мира. 30 января 1933 года Адольф Гитлер был назначен рейхсканцлером. Берлин менялся на глазах. Менялась и его политика[2666]. Уже перед выборами гитлеровская печать называла границу с Польшей «кровоточащей раной»[2667].

3 февраля 1933 года новый канцлер встретился с руководством рейхсвера и заверил генералов, что наступает новый период жизни для страны: «Полное преобразование нынешних внутриполитических условий в Германии. Не терпеть никакой деятельности носителей мыслей, которые противоречат этой цели (пацифизим!). Кто не изменит своих взглядов, тот должен быть смят. Уничтожить марксизм с корнем». Во внешней политике курс также был определен довольно ясно – борьба против ограничительных статей Версальского договора[2668]. Германии нужно было время – для подготовки к действиям, для завершения программы восстановления военной и военно-морской мощи, для перевооружения. «Самое опасное время – в период строительства вооруженных сил, – говорил Гитлер. – Здесь-то и выявится, имеет ли Франция государственных деятелей. Если да, она не даст нам времени, а нападет на нас (вероятно, с восточными сателлитами)»[2669]. Такого масштаба государственных деятелей во Франции не было, да и быть не могло. Париж не мог позволить себе действия подобного рода, и тем более – без санкции Лондона. Между тем нацистам было что предложить Англии – как раз ту борьбу по искоренению марксизма, которая стала одним из несущих начал внутренней политики нового режима.

27 февраля 1933 г. был подожжен рейхстаг и этот пожар гитлеровцы использовали для разгрома оппозиции[2670]. Правая часть русской эмиграции с восторгом приняла новости о разгроме левых сил Германии и начале антисемитской кампании в этой стране. Они возлагали особые надежды на германских нацистов и итальянских фашистов. «Не только потому, что многие притоны коммунизма в Германии разрушены; не только потому, что волна детонации уже идет по Европе; но главным образом потому, что сброшен либерально-демократический гипноз непротивленчества, – писал Ильин в мае 1933 года. – Пока Муссолини ведет Италию, а Гитлер ведет Германию – европейской культуре дается отсрочка»[2671].

15 февраля 1933 года, выступая в комиссии Сейма по вопросам о западной и восточной политике Польши, Бек сделал недвусмысленный намек в сторону Берлина – по его словам, теперь все зависело от позиции Германии, Польша ответит ей тем же. После того, как был заключен пакт о ненападении с СССР, Бек явно почувствовал себя более уверенно и щеголял этим чувством: «Мы показываем всем своим поведением, что Польша готова к лояльному и творческому сотрудничеству, однако она никогда не будет игрушкой ни в чьих руках»[2672]. Это была не ложь, а видение мира. В Варшаве верили, что новая власть в Германии останется слабой, как и её предшественники, по причине многочисленных внутренних проблем[2673]. Польские военные, да и сам Пилсудский, были уверены в том, что Германия еще долго не будет в состоянии воевать, что, разумеется, увеличивало удельный вес Польши на международной арене[2674]. Бек был как раз той фигурой, которая годилась для демонстраций симпатий в сторону Германии. В 1922 году он занимал пост военного атташе Польши во Франции и был обвинен в организации утечки к немцам секретных данных, которыми делились французы с поляками. Дело зашло так далеко, что его объявили «персоной нон грата» в Париже[2675].

Бек хотел верить в то, что у Варшавы хватит сил на выбранную им для неё роль. Понять это было несложно и уж гораздо проще было играть с этими видениями польского политика. Особенно легко это удавалось нацистам. Польские политики, по словам советского дипломата, явно хотели иметь свободу рук и «…после манифестирования сближения с СССР с польской стороны за последнее время, несомненно, проявляется известная сдержанность»[2676]. Сотрудничество с Германией проходило на фоне ужесточения давления на немецких граждан Польской республики. Те были явно воодушевлены победой Гитлера и надеялись на улучшение своего положения. Оно было непростым. Власти практиковали самые разные виды давления, от организации периодических погромов (крупный погром немцев прошел в апреле 1933 г. в Лодзи) до избирательного налогового гнета. В Силезии на одного человека он равнялся 11,4 злотого, в то время как в Варшаве 7,1 и Кракове 3,4. Добиться полной дегерманизации Силезии Варшаве все же не удалось[2677].

Одной из самых болезненных проблем в отношениях Польши с Германией был Данциг. Здесь Польша поначалу демонстрировала свою готовность развязать войну в Европе. Варшава не чуралась шантажа и таким образом Варшава стремилась добиться и иногда добивалась своего. В городе жили поляки – граждане Данцига (семьи, которые проживали здесь до 1914 г.) и поляки – граждане Польской республики. Первые далеко не всегда чувствовали себя поляками, а вторые далеко не всегда были ими[2678]. Польское влияние в институтах города было ничтожным, из 120 депутатов фолькстага поляки составили 7 в 1920 и 3 в 1930 году. Этого было недостаточно даже для формирования фракции[2679]. Все попытки увеличить число польских граждан также не были особо удачными. Если в 1923 году их было 6 тыс., то в 1934 – только 17 тыс. чел. Только 6 % жителей «вольного города» говорили по-польски[2680]. Город ориентировался на Германию во всем – управление, образование, налоги – все было таким же, как и в германском Отечестве данцигских жителей[2681]. Фактически Данциг был миниатюрной копией Германии[2682].

В 1925 году Варшава при помощи Лиги Наций добилась того, что Данцигский Сенат (правительство) вынужден был согласиться на введение небольшого польского гарнизона (6 офицеров, 43 унтер-офицера и 83 рядовых) на арендованный Польшей в 1921 г. полуостров Вестерплатте у входа в порт. Там находились склады, к которым вела ветка железной дороги, несколько пристаней и 7 портовых кранов. Суверенные права Данцига на полуостров вновь подтверждались, формально Вестерплатте оставался территорией «вольного города»[2683]. Польша стремилась превратить «вольный город» в свою автономию и всяческими способами усилить присутствие поляков и польского государства. Самым простым и очевидным решением была бы оккупация города – и именно на ней настаивал польский генеральный комиссар в Данциге Хенрик Страсбургер, однако Пилсудский не рискнул принять этот совет. Варшава добивалась полного уравнения прав польских граждан с гражданами «вольного города» и увеличения своих прав на железных дорогах и в порту[2684].

В 1924 году в Данциг пришло 3 340, а в 1928 г. – 6 183 торговых судна. По грузообороту он занял второе место среди немецких портов после Гамбурга. Тем не менее Данциг сталкивался с большими финансовыми проблемами[2685]. В бюджете Данцига главной статьей доходов были поступления от налогов и пошлин. В 1927–1928 гг. из 74,4 млн данцигских гульденов они составили 45 млн (из них собственно таможенный сбор – 14 млн)[2686]. От таможенных сборов зависела вся жизнь города – более 50 % доходов шли на администрацию[2687]. Через порт Данцига шел основной грузопоток Польской республики, и её власти пытались поставить его под контроль. Практиковались разные методы. В 1925 году Варшава потребовала, чтобы 50 % всех рабочих и сотрудников порта были поляками. Для этого их пришлось завезти в город, в котором было тогда 20 тыс. безработных[2688]. Не удивительно, что это требование вызвало массовое недовольство и протесты под лозунгом «Данциг для данцигцев!»[2689].

Другим способом подчинения города стало решение Польши обзавестись собственным портом на Балтике. В 1924 году в 20 км от Данцига и в 5 км от границы территории Вольного города на месте рыбачьего поселка Гдыня поляки начали строить собственный порт. Население Гдыни выросло с 500 чел. в 1924 г. до 60 тыс. чел в 1931 г. Грузооборот Гдыни постоянно и уверенно рос за счет Данцига. Если в 1927 году из оборота двух портов на Гдыню приходилось 9,8 %, то в 1934 – уже 56,6 %[2690]. В 1926 году вывоз через Данциг составил 640 696 тонн, через Гдыню – 179 тонн, а ввоз – 5 659 605 и 413 826 тонн соответственно. В 1928 году, последнем благоприятном накануне кризиса, вывоз через Данциг составил 1 792 951 тонну, а через Гдыню уже 324 298 тонн, а ввоз – 6 783 273 и 1 767 213 тонн соответственно. После этого начался спад показателей Данцига и рост таковых же у Гдыни. В 1931 году ввоз через Данциг составил 1 754 300 и через Гдыню 558 548 тонн, а вывоз 7 576 205 и 4 741 564 тонны соответственно[2691].

Международный экономический кризис и Гдыня разоряли Данциг. В 1929 году поступления от таможенных сборов составили 61 871 313 злотых и 31 785 463 данцигских гульденов, из них на долю города польские таможенные власти выделили 30,6 млн злотых и 2,6 млн гульденов[2692]. Уже в 1929 году резкое падение доходов от таможни привело к росту дефицита городского бюджета. В 1930 году количество безработных достигло 25 тыс. чел. и продолжало расти[2693]. В 1930 году власти Данцига провели реформу, удешевлявшую администрацию. Число депутатов фолькстага было сокращено со 120 до 72, из 10 сенаторов 6 перестали получать жалование[2694]. В марте 1932 года в Данциге был уже 36 481 безработный. Только благодаря поддержке Рейхсбанка власти смогли обеспечить выплату пенсий[2695]. Разумеется, это повышало авторитет Германии и отнюдь не способствовало популярности Польши в Данциге. Данциг и Восточная Пруссия были территориями, на которых пыталась (и не без успеха) вести поначалу подрывную, а затем и разведывательную деятельность польская разведка. В 1930 году представители польской разведки были схвачены при пересечении границы с Восточной Пруссией. Немцы пресекли организованные поляками провокации, которые были весьма болезненно восприняты по обе стороны границы[2696].

Решением Лиги Наций порт города был закрыт для польского флота. 15 июня 1932 года Данциг посетила британская эскадра. Воспользовавшись этим, в порт проскочил польский эсминец ORP Wicher. Командир корабля имел инструкции в случае враждебных действий ответить огнем. В результате столь оригинального образа действий начался «Данцигский кризис». Польская дипломатия демонстрировала готовность к мирному решению конфликта, который сама и организовала. Естественно, при условии, если будут приняты её условия. В результате Лига Наций решением 13 августа 1932 г. признала за Польшей право использовать порт Данцига в военных целях. В ночь с 5 на 6 марта 1933 года польские военные корабли высадили на полуострове Вестерплатте военный десант. Германия в это время не могла сопротивляться, а права «вольного города», судя по всему, никто, кроме Берлина, защищать не собирался[2697]. После всех этих провокаций в мае 1933 года Пилсудский не без основания назвал проблему Данцига барометром польско-германских отношений[2698].

Все это происходило на фоне ухудшения положения Данцига. В 1933 году поступления от таможенных сборов составили 22 221 937 злотых и 10 372 375 гульденов, из которых на долю Данцига пришлось 6,4 млн злотых и 733 тыс. данцигских гульденов. Данцигская валюта была привязана к курсу британского фунта, и когда в 1931 году Лондон отказался от золотого стандарта, началось падение курса местного гульдена[2699]. В 1935 году дефицит бюджета «вольного города» составил 26 млн гульденов, резервы Данцигского банка сократились с 33 млн гульденов в 1933 году до 13,5 млн гульденов в 1935 году[2700].

Недовольство и разорение привели к росту популярности национал-социалистов. В 1929 году в Данциге было около 400 членов НСДАП, в 1930 их количество удвоилось, на улицах появились отряды СА[2701]. А уже 1933 году нацисты победили на выборах в Сенат города[2702]. Руководитель городской организации НСДАП Альбрехт Форстер, назначенный на этот пост в 1930 году по личному распоряжению Гитлера, сумел достичь значительных успехов. Он был прекрасным оратором, состоял в нацистской партии с 1923 года, участвовал в «пивном путче». В декабре 1931 года количество членов НСДАП выросло до 5 623 чел., через год, в декабре 1932 года, их было уже 9 519. На выборах в фолькстаг в 1927 году победили социал-демократы, которые получили 42 депутатских мандата. Коммунисты получили 8 мест, нацисты – 1, польские партии – 3. В 1930 г. количество депутатов-нацистов выросло до 12, фракция социал-демократов сократилась до 19 депутатов, коммунистов до 7 и поляков до 2. В 1933 году нацистов в фолькстаге было уже 38, коммунистов 5, социал-демократов 13 и поляков 2. В 1935 году президент Сената консерватор Герман Раушнинг подал в отставку. Его преемником стал нацист Артур Гразер. На последовавших выборах в фолькстаг национал-социалистическая фракция выросла до 43 депутатов, социал-демократическая сократилась до 12, коммунистов – до 2 и только представительство польских партий осталось неизменным: 2 депутата[2703].

Количество членов штурмовых отрядов в «вольном городе» выросло со 100 человек в 1930 году до 4 тыс. в 1933 году. В формально независимом Данциге зимой 1933 года были развернуты спецподразделения СС. Их численность и возможности постоянно росли[2704]. Население явно сочувствовало нацистам, их пропаганда связывала все экономические проблемы города с польской политикой[2705]. Между тем в начале марта 1933 года произошел первый серьезный инцидент в Данциге – поляки увеличили гарнизон в Вестерплатте. Последовали протесты Сената города в Лигу Наций. В Польше не игнорировали их – начались антинемецкие демонстрации и погромы. Кризис был преодолен в результате вмешательства Лиги, но подобного рода «демонстрации мощи» со стороны Варшавы вскоре станут привычными[2706].

В марте 1933 года новый рейхсканцлер заявил о желании поддерживать дружеские отношения с СССР, но реальность расходилась со словами. Новая власть взяла курс на заморозку экономических отношений с Москвой, что сразу же было замечено советской дипломатией[2707]. Полпред в Германии с полным основанием назвал 1933 год переломным для советско-германских торговых отношений[2708]. Советский экспорт в Германию постоянно сокращался. В 1927–1928 гг. он составил 674 684 тыс. руб., в 1929 – 749 736 тыс. руб[2709]., в 1930 г. – 716 892, в 1931 – 450 576, в 1932 – 350 249, в 1933 – 298 837, в 1934 – 343 042, в 1935 г. – 230 184, в 1936 – 92 798 тыс. руб[2710]., в 1937 – 80 680, в 1938 – 64 809 и в 1939 – 46 525 тыс. руб[2711]. Схожая закономерность просматривается и в цифрах советского импорта из Германии. С 1927 года активно развивались контакты с немецкими фирмами (Крупп (включая дочернюю кампанию в Швеции – Бофорс), Цейсс, Юнкерс)[2712] – а после прихода к власти нацистов показатели импорта в СССР быстро покатились вниз. В 1927–1928 гг. импорт составил 866 065 тыс. руб., в 1929 – 678 368 тыс. руб[2713]., в 1930 – 874 161, в 1931–1431 139, в 1932–1142 067, в 1933 – 142 067, в 1934 – 100 225, в 1935 – 76 634, 1936 – 245 444[2714], в 1937 – 151 322, в 1938 – 50 736 и в 1939 – 42 325 тыс. руб[2715].

Изменения касались не только восточной политики Берлина. 14 октября 1933 года Германия покинула конференцию по разоружению. Её министр иностранных дел барон Константин фон Нейрат заявил, что его страна добивается равноправия, а Великие Державы не собираются разоружаться[2716]. 19 октября 1933 года Германия вышла из Лиги Наций. Статут Лиги предполагал предупреждение о выходе за два года при условии выполнения обязательств. Новая германская дипломатия не обращала внимания на такие мелочи[2717]. Результатом было изолированное положение Германии, которое весьма беспокоило политиков старой школы. Предшественник Гитлера на посту рейхсканцлера Франц фон Папен отмечал: «Это влекло за собой опасность ведения внешней политики в вакууме, не имея возможности оценивать факторы, определяющие поведение остальных великих держав»[2718]. Долгое время эта опасность не приводила дипломатию нацистов к ошибкам. Поначалу они позволяли себе шутливое отношение к проблемам.

28 октября находившийся в Берлине по пути в Америку Литвинов встретился с фон Нейратом. Беседа коснулась Франции и Польши. «Я отметил, – записал в дневнике нарком, – что мы так же, как и Германия, будем стремиться к дальнейшему сближению с этими странами. Я в шутку добавил, что наше расположение к Франции и Польше будет повышаться по мере роста любви Германии к ним. Нейрат ответил, что он не возражает против такого рода “конкуренции”»[2719]. В шутке двух глав дипломатических ведомств оказалось очень много истины. Но полностью она раскроется несколькими годами позже. А пока что логичным продолжением взятого в 1933 году курса был отказ от ограничений Версаля[2720].

Гитлер начал с сухопутных сил. В декабре 1933 он принял решение об увеличении армии втрое – с 7 до 21 дивизии, численность её должна была достигнуть 300 тыс. чел[2721]. Военные расходы Германии выросли с 18 % расходной части бюджета в 1934 году до 39 % в 1936 году и 58 % в 1938 году[2722]. Их направленность была довольно очевидна. Генеральный консул США в Германии Джордж Мессерсмит уже через несколько месяцев после прихода к власти Гитлера сообщал в Вашингтон: «Я думаю, что мы должны понимать, что если сегодняшняя Германия хочет мира, она ни в коей мере не является мирной страной или страной, которая хочет длительного мирного периода»[2723].

Но поначалу германские вооружения почти никого не тревожили. Превосходство прочно удерживали потенциальные противники немцев. В случае мобилизации Франция могла собрать армию в 1,5 млн чел., Польша – 1 млн чел., Чехословакия – 0,6 млн чел. «Понятно, – вспоминал генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн, – что рейх ни в коем случае не мог идти на конфликт ни с коалицией, ни с кем-либо из трех соседей»[2724]. Это, очевидно, было одной из причин того, что Гитлеру удавалось успокаивать Запад. Он заявил о невозможности восстановления русско-германских дружественных отношений в духе договора в Рапалло 1922 г[2725]. Но новый глава Германии открыто говорил и о том, что борьба за отказ от условий Версальского мира 1919 года тождественна для него борьбе за новое устройство мира. Особое место в этих планах занимало «жизненное пространство» на Востоке. Новый канцлер говорил о необходимости вооружения ввиду явной опасности большевизма. Эти слова принимались в Париже, Лондоне и Риме с пониманием и одобрением. Западные границы Германии были закреплены международными гарантиями, с восточными дело обстояло несколько иным образом.

Развитие международной обстановки требовало немедленного развития оборонной промышленности и армии. В 1928 году был принят мобилизационный план «С-30», который предусматривал развитие военной промышленности на 1927–1930 годы. Основной упор делался на производство ручного огнестрельного оружия, мелкокалиберной и тяжелой артиллерии (в сотрудничестве с фирмой Крупп). Было задействовано 163 завода и 97 предприятий сырьевой промышленности[2726]. Крупп передавал технологии производства не только орудий, но и снарядов, взрывателей и порохов[2727]. Постановлением ЦК ВКП (б) 1929 г. к 1930–1931 гг. было запланировано полностью ликвидировать материально-бытовые недостатки армии, создать образцы современной техники, вооружения, которые потом пойдут в армию, особое внимание уделялось развитию воздушного флота[2728]. По первому варианту пятилетнего плана 1928 года планировалось увеличить производство боеприпасов в 2,7 раза, ручного огнестрельного оружия – в 2,5–3 раза, самолетов – в 2,7 раза, автомобилей для нужд армии – в 4–5 раз и танков – в 15 раз[2729]. Основным театром военных действий в 1930 году был признан западный, где возможным считался враждебный блок Польши, Румынии, Финляндии, Эстонии и Латвии при поддержке Франции[2730].

Новая политика в отношении обороны страны требовала значительного роста экономики вообще и военных затрат в частности. Государственный бюджет 1927–1928 года оценивался в 6 581 млн руб., оборонная его составляющая равнялась 743 млн руб. (11,3 %). В 1928–1929 году было запланировано повышение бюджета до 7 752 млн руб., из них на оборону выделялось 850 млн руб. (11 %). К 1932 году бюджет планировали довести до 14 082 млн руб., оборонные траты из них – до 1 425 млн руб. (10,1 %)[2731]. Разумеется, проблемы индустриализации и производства оружия не сводились к финансированию. Итоги 1931 года были неудовлетворительными. Сказывались и слабость производственно-технической базы, и недостаток научно-исследовательских и опытно-конструкторских разработок, и низкий уровень производственной культуры[2732].

Вопрос о темпах индустриализации был тождественен вопросу о самом существовании Советского Союза. Сталин категорически возражал против предложений сдержать промышленное развитие страны. 4 февраля 1931 г. он четко и ясно заявил: «Задержать темпы – это значит отстать. Отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! История старой России состояла, между прочим, в том, что её непрерывно били за отсталость»[2733]. Ситуация была предельно ясна, и поэтому у страны не было выбора: «Таков уж закон эксплуататоров – бить отсталых и слабых. Волчий закон капитализма. Ты отстал, ты слаб – значит ты неправ, стало быть, тебя можно бить и порабощать. Ты могуч – значит ты прав, стало быть, тебя надо остерегаться. Вот почему нельзя нам больше отставать… Мы отстали от передовых стран на 50–40 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут»[2734]. Через 10 лет был 1941 год…

Ускоренное развитие промышленности продолжилось. Военно-морской флот также не остался без внимания. Эти планы стали довольно энергично воплощаться в жизнь. В 1929–1932 гг. в строй вступило 7 подводных лодок, 8 сторожевых кораблей, 59 торпедных катеров[2735]. С начала 1930-х годов в состав Черноморского[2736] и Балтийского[2737] флотов стали поступать не только новые корабли, но и авиация. За годы первой пятилетки тоннаж флота увеличился в два раза, но все же оставался ниже уровня 1913 г[2738]. С 1933 года началось активное строительство подводного флота. Во второй пятилетке количество подводных лодок РККФ должно было составить уже 137 единиц[2739]. При строительстве флота упор прежде всего делался на возможность вести успешные оборонительные действия в акваториях северной Атлантики, Ледовитого и Тихого океанов[2740].

Первый пятилетний план предусматривал и значительное развитие железнодорожного транспорта. Запланировано было строительство 16 181 км новых путей, протяженность двухпутных и многопутных путей выросла с 15 609 км в 1928 году до 19 006 км в 1932 году. Дороги получили 3 тыс. новых мощных локомотивов и 71 тыс. вагонов, в том числе 40 тыс. большегрузных[2741]. В результате значительно вырос объем грузоперевозок, что имело, разумеется, не только экономическое, но и военное значение. Если в 1928 году железнодорожный транспорт перевез 156,2 млн тонн, то в 1932 г. – 267,9 млн тонн[2742]. Программа, принятая в 1929 году, начала выполняться. По данным, представленным Советским правительством в Лигу Наций весной 1931 г., в РККА числилось всего 562 тыс. чел (включая 37,7 тыс. среднего и высшего комсостава), в военизированных формированиях, под каковыми числились пограничные и внутренние войска ОГПУ, конвойная и военизированная стража – 58,9 тыс. чел. (из них 3,92 тыс. чел. среднего и высшего комсостава), в авиации числилось 750 самолетов[2743]. Это были несколько заниженные данные, но все же они отражали действительность. Перевооружение советской армии и флота только начиналось.

Главный упор в военном секторе экономики, разумеется, делался на нуждах армии. Если в 1930 году было изготовлено 102 000 винтовок Мосина образца 1891/30, то в 1931 году – уже 154 000[2744]. Гораздо большим должен был стать скачок в сложном производстве. В декабре 1929 года была собрана комиссия во главе с наркомтяжпромом Орджоникидзе. Она сделала вывод о том, что собственная инженерно-техническая база отстает от требований современности. В результате было принято решение обратиться к иностранному опыту. Для этого за рубеж была направлена закупочная комиссия во главе с начальником Управления механизации и моторизации РККА И.А. Халепским[2745]. Он был давним и убежденным сторонником внедрения техники в армию и расширения сектора военной промышленности[2746]. Осмотрев образцы техники в Германии, Франции, Англии и США, комиссия Халепского закупила 20 танкеток «Гарден-Ллойд», по 15 образцов 6– и 12-тонных «Виккерс» и 2 гусенично-колесные машины «Кристи»[2747].

После длительных испытаний, комиссия остановилась на танке системы американского конструктора Джона Уолтера Кристи – «Кристи М.1940». Фирма предоставила лицензию на производство за 60 тыс. долларов, два экземпляра танка и необходимую документацию. Американское приобретение стало основой для производства танков серии БТ (Быстроходный Танк)[2748]. В 1930 г. в Великобританию была направлена комиссия во главе с инженером-конструктором С.А. Гинсбургом. Она остановилась на Mk E Type A – «6-тонном Виккерсе», в мае 1930 года был заключен контракт на покупку нескольких образцов танков и необходимой документации для их производства в СССР. Таким образом было положено начало основного танка непосредственной поддержки пехоты Красной армии в 1930-е гг. – Т-26[2749].

Если в 1930–1931 гг. советская промышленность могла производить только 740 танков в год, то в уже в 1932–1933 гг. эти показатели должны были вырасти до 4000[2750]. Между тем стартовать приходилось с низкого уровня. Даже производство МС-1, морально устаревшего уже танка, налаживалось с большими сложностями, весьма велик был процент брака[2751]. К 1929–1930 годам не смогли наладить и производство 300 средних танков собственного проекта Т-12 и 290 танкеток[2752]. Тем более заметным был рывок. Уже в 1930 году в Красной армии была сформирована 1-ая механизированная бригада в составе 119 танков, 100 танкеток, артиллерии на механической тяге и 385 разного рода автомобилей[2753]. В дальнейшем бригада была вооружена в основном колесно-гусеничными танками БТ-2 с 37-мм орудием и пулеметом. Высокая скорость танка (50 км по шоссе на гусеницах и свыше 70 на колесах, 30 км на гусеницах по пересеченной местности) и большой запас хода (150–200 км) позволяли использовать эту технику вместе с кавалерией[2754].

В 1932 году производство самолетов в СССР превысило наибольший дореволюционный показатель 1916 года, закупки авиатехники за границей сократились на 17 %[2755]. В этот период вообще появились признаки свертывания заказов за рубежом[2756]. Началось скачкообразное развитие отечественного самолето– и моторостроения. В случае войны в 1931 году авиапромышленность должна была выпустить 4360 самолетов и 4848 моторов в год[2757]. Между тем в 1929 году было произведено 912 самолетов (все военные), в 1930–1149 самолетов (1106 военных), в 1931 году – 1489 самолетов (1359 военных) и в 1932–2670 самолетов (2362 военных). Большую часть из них были самолетами-разведчиками (25,6 %, это был тип многоцелевого самолета), истребителями (13,9 %) и бомбардировщиками (6,1 %). В моторостроении рост был еще большим – с 990 в 1929 году до 4917 в 1932 году. Производство самолетов увеличилось в 2,7, а моторов – в 5 раз[2758]. В 1929–1933 годах ВВС получили 7230 самолетов, в том числе 636 истребителей и 551 бомбардировщик. Если в 1929 году в РККА было 17 авиабригад, то в 1933 – уже 35[2759].

Потенциальный противник также не стоял на месте. По данным разведывательного IV Управления Штаба РККА, с 1930 по 1933 годы штаты Вооруженных сил пяти пограничных государств – Польши, Румынии, Финляндии, Латвии, Эстонии – возросли по орудиям среднего и крупного калибра на 22 %, самолетам – на 126 %, по танкам – на 238 %[2760]. Тем не менее эти государства, даже при формальном объединении в блок, не могли рассчитывать на успех даже на начальном этапе возможной войны. К весне 1932 года на западных границах СССР было построено 12 укрепленных районов, которые в основном были оснащены пулеметными огневыми точками. Качество укреплений на «линии Сталина» часто оставляло желать лучшего, глубина обороны невелика (от 1 до 5 км). Артиллерийские доты были многочисленными (около 10 %) и имели на вооружении 45-мм и 76-мм орудия. Но в целом этого было вполне достаточно для борьбы с ударными кавалерийскими группами потенциального противника, которые были оснащены тогда легкой бронетехникой[2761]. Время полной военной беззащитности страны прошло. Отчет германской разведки о РККА за февраль 1933 года гласил: «Значение армии в общем поднялось до такой степени, что она в состоянии вести оборонительную войну против любого противника. При нападении на Красную Армию современных европейских армий великих держав, возможная их победа может быть поставлена под вопрос. При своем численном превосходстве Красная Армия в состоянии вести победоносную наступательную войну против своих непосредственных соседей на Западе (Польша, Румыния)»[2762].

Глава 19

Установление дипломатических отношений с США

Положение СССР оставалось весьма тяжелым. Одним из решений, которое могло способствовать выходу из внешнеполитического и экономического кризиса, стало установление дипломатических отношений с США. Торговые отношения между двумя странами начали развиваться вскоре после окончания Гражданской войны. Одной из форм экономических контактов было предоставление американским кампаниям концессий на территории Советской России. Первая – на разработку асбестовых рудников в Алапаевском районе на Урале – была заключена в 1921 и действовала до февраля 1929 года. В 1922 году американская фирма получила концессию на разработку нефти и газа на Северном Сахалине (который еще не контролировала Москва), в 1925 году – на разработки марганцевых рудников в Чиатури в Грузии (1928 году концессия была расторгнута советской стороной)[2763].

Американские граждане вели торговлю в СССР без каких-либо ограничений, но, как отметил Государственный департамент США в июле 1927 года: «Лица, занимающиеся такого рода торговлей и сношениями (экономическими с СССР – А.О.), действуют, однако, на свой страх и риск»[2764]. Разумеется, подобная политика не могла не отразиться на кредитах, которые трудно было получить на длительный срок и на выгодных условиях. Для советских покупателей они заключались на срок от 1 месяца до 1,5 лет. Тем не менее показатели торговли росли. Если в 1923 году СССР занимал 32-е место среди экспортеров из США, то в 1926 году он занял уже 12-е место. Некоторые показатели были весьма впечатляющими. Так, например, в 1924–1925 годах Советский Союз закупал 10 % общего количества произведенных фирмой Форд тракторов[2765].

После разрыва советско-британских отношений в мае 1927 года администрация Джона Келвина Кулиджа лишь убедилась в правильности выбранного ею курса. 14 апреля 1928 года государственный секретарь Френк Келлог сделал заявление о неразумности установления дипломатических отношений с СССР: «Правительство Соединенных штатов убеждено, что взаимоотношения на основах, обычных для дружественных наций, не могут быть установлены с правительственным образованием, являющимся агентом группы, считающей своей задачей ниспровержение существующего политического, экономического и социального порядка во всем мире, и соответственно с этим определяющей свое поведение в отношении других стран. Опыт различных европейских правительств, признавших советский режим и вступивших с ним в сношения, убедительно показал мудрость политики, которой последовательно придерживалось правительство Соединенных штатов. Признание советского строя не повело к какому-либо прекращению вмешательства большевистских руководителей во внутренние дела какой-либо признавшей страны, ни к принятию ими других основных обязательств, вытекающих из международного общения»[2766]. Из всего это был сделан вывод – восстановление дипломатических отношений только навредит народу США. При этом Келлог фиксировал рост товарообмена между двумя странами (при этом Америка гораздо больше вывозила, чем ввозила), против чего он, разумеется, не возражал[2767].

До октября 1929 года дела развивались прекрасно. Во всяком случае, с точки зрения Вашингтона. Рынок уверенно развивался, доллар был стабилен, банковские ставки выгодны для промышленности. Граждане США с уверенностью смотрели в будущее. В октябре 1929 года начался кризис, который покончил с прекраснодушием и уверенностью в себе[2768]. Кризис нанес мощный удар по мировой экономике. Показатели мирового импорта резко упали. Если в 1929 году они составили 35 595 млн долл. (первые позиции занимали Великобритания – 5 407, США – 4 339, Германия – 3 203, Франция – 2 282, Италия – 1 140, Япония – 995 млн долл.), то в 1932 – 13 969 млн долл. (Великобритания – 2 276, США – 1 325, Германия – 1 112, Франция – 1 171, Италия – 424 и Япония – 395 млн долл.)[2769]. Американская экономика оказалась в исключительно тяжелом положении. С 1929 по 1933 гг. лопнул 5761 банк с общей суммой вкладов в 5 млрд долларов, добыча угля упала на 41,7 %, выплавка железа – на 79,4 %, стали – на 76 %, производство автомобилей – на 80 %. Стоимость промышленной продукции за первый год кризиса упала с 70 до 31 млрд долларов, в десятки раз упали цены на сельскохозяйственную продукцию[2770].

Кризис совпал с началом первой пятилетки и привел к дальнейшему росту торговли между двумя странами. В 1929 году экспорт из США в СССР составил 85 млн долларов, что составило (1,6 % от общего экспорта (5 241 млн долл.), в 1930 г. он вырос до 114,4 млн (3 % – при падении общего экспорта до 3 843,2 млн долл.), в 1931 г. сократился до 103,7 млн (4,3 % – при продолжившимся падении экспорта из страны 2 424,3 млн долл.)[2771]. В целом советский вывоз был довольно скромным по сравнению, например, с американским вывозом в Великобританию. В 1929 году тот составил 841 млн долл., в 1932 году – 282 млн долл[2772]. Но по ряду товаров СССР превратился для Америки в лидирующего покупателя. В 1928 году в Советский Союз было поставлено 10,1 % экспортируемых из США тракторов, в 1929 году – 23,7 %, в 1930 году – 50 %, в 1931 году – 77,3 %. По металлообрабатывающим станкам эти показатели составили в 1928 году 4,6 %, в 1929 – 7,3 %, в 1930 – 37,3 % и в 1931 году – 57,3 %; по плугам конным и механическим: 5,8 % от общего вывоза в 1928 году, 5,9 % – в 1929, 22,8 % – в 1930 и 30,9 % – в 1931 году. Весьма значительными были показатели оборудования для горной и нефтяной промышленности[2773].

Закупки проводились через созданное в 1924 агентство Амторг, фактически оно выполняло функции торгпредства и посольства в США. Ввиду отсутствия кредитных гарантий со стороны федерального правительства, кредиты, которые предоставлялись Амторгу, были краткосрочными и дорогими. В начале 1930-х 1/3 из них давалась на срок от 3 до 6 месяцев, 1/3 – от 9 до 12 месяцев и 1/3 – на срок от 24 и более месяцев. В результате это фактически поднимало платежи за приобретаемые товары в среднем на 25 %. Возникали проблемы с судами под советским торговым флагом, приходившими в порты США, фрахтом американских кораблей и т. п[2774]. В 1929–1930 гг. советские заказы выполнялись на предприятиях, расположенных в 36 штатах.

При этом политика Вашингтона в отношении СССР и в годы кризиса оставалась враждебной. Администрация президента Гувера препятствовала этим экономическим связям и даже начала политику бойкота советских заказов, который привел к резкому сокращению объема торговли между странами[2775]. Поводом послужило обвинение СССР в демпинге, который подрывал позиции американских производителей. В это время доля Советского Союза в импорте в Америку колебалась от 0,5 до 0,8 % и оказать сколько-нибудь заметное влияние на американский рынок товары советского происхождения, естественно, не могли[2776]. Гуверу удалось сократить объем торговли между двумя странами. Уже в 1931 он сократился на 55 % от уровня 1930 года[2777]. В 1932 году он составил всего 12 млн долл. и 0,8 % (при общей стоимости экспорта в 1 612,3 млн долл.), в 1933 году – 8,7 млн долл. и 0,5 % общего экспорта (в 1 647,2 млн долл.)[2778]. Количество вывезенных из США в СССР тракторов составило в 1932 году только 1,9 %, металлообрабатывающих станков 26,6 % от общего вывоза, плугов конных и механических 0,3 % и т. д[2779].

Советский Союз откатился на 16-е место среди внешних покупателей США[2780]. Падение было системным, всеобъемлющим, весьма значительным и, безусловно, чувствительным для американских производителей. Что касается СССР, то Москва, понимая направленность действий администрации Гувера, постаралась компенсировать потерю рынка заказов в США в Европе[2781]. Импорт машин и оборудования из Англии в 1927–1928 гг. составил 58 384 тыс. руб., в 1929 г. – 65 845 тыс. руб., в 1930 – 100 215 тыс. руб., в 1931 г. – 132 328 тыс. руб. и в 1932 г. – 209 824 тыс. руб., а в 1933 году сократился до 49 729 тыс. руб[2782]. Показатели импорта машин и оборудования из Германии были более впечатляющими. В 1927–1928 гг. они составили 461 136, в 1929 г. – 366 186, в 1930 г. – 571 822, в 1931 г. – 825 424, 1932 г. – 772 761 и в 1933 г. – 325 467 тыс. руб[2783]. Найденный выход никоим образом не способствовал улучшению советско-американских отношений. В прессе, ориентирующейся на Гувера, даже начали призывать к войне с Советским Союзом[2784]. Американские предприниматели были весьма недовольны таким развитием отношений и потерей заказов в тяжелое для страны время[2785].

8 ноября 1932 года был избран новый президент – Франклин Делано Рузвельт. Голод, безработица, полный обвал финансовой системы и предпринимательства – всё это делало главной задачей новой администрации наведение порядка в стране. Об этом Рузвельт говорил в своей инаугурационной речи 4 марта 1933 года. Приоритеты в ней были расставлены точно – сначала восстановление экономики, затем внешняя торговля. «В практической политике, – заявил президент, – я предпочитаю ставить первостепенные вещи на первое место»[2786]. Это касалось и внешней политики. Как отмечал новый глава Государственного департамента Корделл Халл, к моменту его прихода на этот пост 4 марта 1933 года нацисты выиграли выборы в рейхстаг, Япония завершала завоевание Маньчжурии, в Латинской Америке шла война между Боливией и Парагваем и начиналась другая – между Колумбией и Перу[2787].

Во время предвыборной кампании Рузвельт предпочитал уклоняться от ответов на вопросы о перспективах советско-американских отношений. Он вынужден был считаться с весьма активными противниками их улучшения, в число которых, кстати, входила и русская эмиграция[2788]. Но уже в первые месяцы после своей победы новый президент проявил интерес к установлению дипломатических отношений с Советским Союзом[2789]. Кампания в пользу признания новой власти в России стала явно набирать обороты. Немедленно и не менее явно оживились и противники этого[2790]. В Государственный департамент начали поступать петиции в пользу установления отношений с СССР. Вскоре последовали и петиции против. Халл вспоминал, что теми и другими был забит отдельный ящик в его письменном столе[2791].

Советский Союз не был популярен во влиятельных кругах Америки, и особенно возражали против нормализации отношений с Москвой консерваторы, которые опасались ввоза идей революции. Значительную поддержку установлению дипотношений оказывал бизнес. Предприниматели надеялись на открытие советского рынка для американских товаров[2792]. Эта заинтересованность на фоне экономического кризиса была более чем естественной. Все больше количество американских фирм выступало за установление нормальных отношений, видя в Советском Союзе надежного партнера[2793]. Рузвельт был настроен действовать активно как во внутренней, так и во внешней политике, и его уверенность в себе нравилась поначалу далеко не всем. Президент недолюбливал профессиональных дипломатов своей страны, которые поначалу тоже не испытывали к нему доверия. Но вынужден был считаться с их настроениями[2794].

Рузвельт всегда уделял особое внимание настроению общественности[2795]. Администрация должна была учитывать и то, как поведут себя их представители. «Ни один президент или государственный секретарь, который хотел играть позитивную роль в международных делах, – отмечал Халл, – не сумел избежать без шрамов битв в Конгрессе»[2796]. Рузвельт основательно готовился к такой битве. Поначалу сенатор Клод Свенсон организовал дискуссию по вопросу признания СССР в Комитете по международным отношениям, к апрелю 1933 года была подготовлена соответствующая петиция, которую подписало 673 тыс. избирателей из Массачусетса, обзор проблемы подписали 329 выдающихся американцев, отдел Дальнего Востока Государственного департамента подготовил меморандум в благоприятном для установления дипломатических отношений смысле, ведущие издания опубликовали статьи на эту тему[2797].

В начале октября 1933 года администрация провела мониторинг настроения американского общества – около 63 % респондентов выступали за признание СССР, и только 26,9 % были настроены против[2798]. В известной степени почва была подготовлена. Все началось с того, что 16 мая 1933 года Рузвельт обратился с письмом о военном и экономическом разоружении к главам 54 государств, включая и М.И. Калинина – Председателя Исполнительного Комитета ЦИК СССР. За этим последовали контакты между Халлом и Литвиновым на Международной экономической конференции в Лондоне[2799].

Она началась 12 июня 1933 года и должна была решать вопросы восстановления международного валютного стандарта, роста мировых цен, ввести запрет на ограничения обмена валюты, обеспечить большую свободу международной торговли. К моменту её начала было ясно, что конференции по разоружению в Женеве (в феврале-июле 1932 и феврале-марте 1933 гг.) завершилась провалом. Неудачно проходили и эти переговоры[2800]. Вообще, это было время неудач и потрясений. В январе 1933 года в Германии к власти пришел Гитлер, в марте – Япония вышла из состава Лиги Наций, в апреле США временно остановили действие «золотого стандарта», в июне – Германия прекратила выплаты по своим иностранным долгам[2801]. По словам Халла, на конференциях были произнесены «сотни тысяч слов», но практически не было конструктивных действий: «Мы двигались по порочному кругу»[2802].

На этом фоне хорошо выглядела перспектива улучшения отношений с СССР. 14 июня 1933 г. Литвинов сделал заявление о готовности Москвы сделать заказы на 1 млрд долларов на условии предоставления долгосрочных кредитов и нормальных условий для советского экспорта. Открывались возможности, которые не хотел упускать американский бизнес[2803]. 9 июля проправительственная «New York Times» и оппозиционная «New York Herald Tribune» вышли со статьями о близком признании СССР[2804]. С другой стороны, отношение советского правительства к финансовым обязательствам его предшественников были неприятны американской стороне. 21 сентября 1933 г. Халл подал Рузвельту меморандум, в котором отмечал, что Москва хочет получить только 2 вещи – займы и признание. Несмотря на это, государственный секретарь выступал за признание и президент согласился с ним[2805].

10 октября 1933 года Рузвельт обратился к М.И. Калинину лично: «С самого начала моей администрации я считал желательным сделать попытку покончить с теперешними ненормальными отношениями между 125-миллионным населением Соединенных Штатов и 160-миллионным населением России. Достойно большого сожаления, что эти два великих народа, между которыми существовала свыше столетия выгодная для обеих сторон счастливая традиция дружбы, находятся теперь без практического метода прямого сношения друг с другом». Президент был готов принять «любых представителей» для преодоления столь ненормального положения[2806]. Ответ Калинина последовал через неделю. Он был выдержан в таком же комплиментарном тоне, «всесоюзный староста» предложил в качестве представителя Москвы народного комиссара иностранных дел[2807].

7 ноября 1933 года в Нью-Йорк на пароходе «Беренгария» линии Гамбург-Америка прибыл Литвинов. В тот же день он приехал поездом в Вашингтон. Наркома встречали весьма благосклонно[2808]. Еще находясь в Нью-Йорке Литвинов сделал заявление представителям прессы: «Отныне ненормальность положения, существующая в течение 16 лет, признана обеими сторонами, которые стали на путь практического устранения этого положения. Мы все знаем, что это положение не приносило пользы ни той, ни другой стороне, и чем скорее оно отойдет в область прошлого, тем лучше для всех»[2809]. Сразу же по приезду в американскую столицу Литвинов был принят президентом. 7 ноября в сопровождении главы Государственного департамента Корделла Халла он проследовал в Синий зал Белого Дома, где состоялась первая беседа[2810].

Начало визита совпало с традиционным уже советским праздником – днем Великой Октябрьской революции. 6 ноября в Москве с докладом о положении страны выступал глава советского правительства. В.М. Молотов заявил о желании страны следовать путем мира, но при этом отметил: «Но осуществление мирной политики советской власти зависит не только от нас. Опасность военных нападений именно теперь стала особенно актуальной, и мы должны обращать особое внимание на намерения и планы империалистов, опасные для дела мира. В этой связи вполне понятно, что положение на Дальнем Востоке и вопросы взаимоотношений с Японией были и остаются вопросами, привлекающими исключительное внимание трудящихся нашей страны»[2811]. Контекст миссии Литвинова был очевиден. В то же самое время он был очевиден и для Японии. Американский посол Джозеф Грю сообщал об участившихся в этой стране антиамериканских демонстрациях[2812]. Японское общество в это время все больше отходило от популярных ранее идей вестернизации страны в пользу возвращения к истокам, к Азии, что, в частности, объясняло и необходимость агрессии на континент с островов[2813]. Эта тенденция становилась все более и более очевидной. Советская сторона надеялась на то, что Вашингтон окажет сдерживающее влияние на Токио, американская – на расширение, во всяком случае заметное, экономического сотрудничества[2814].

Следует отметить, что советские расчеты были недалеки от истины. Манера действий японцев в начале 1930-х вызывала подозрение Рузвельта, а в июле 1933 года он получил сообщение об их возможном нападении на Советский Союз[2815]. Японские государственные деятели с большим опасением смотрели на сближение Москвы и Вашингтона. Один из сотрудников японского МИДа Сабуро Курусу[2816] в беседе с американским консулом Эдвином Невиллом заявил, что в Японии более всего не хотели бы, чтобы русские или китайцы думали, что США поддержат их в спорах с его страной[2817]. С сентября 1933 года японская пресса начала активную и довольно агрессивную антиамериканскую пропаганду. Скандалы и провокации против американских граждан следовали один за другим[2818]. В Вашингтон приходили и тревожные прогнозы и относительно перспектив развития Германии. Немецкая и японская опасность миру явно увеличивалась. Рузвельт понимал, что и Москва не может не быть обеспокоена этим[2819].

Между тем Литвинов вел с президентом и своим американским коллегой весьма интенсивные переговоры[2820]. Халл сразу же обратил внимание на то, что не стоит переоценивать публикации о дружбе России и Америки в газетах. Госсекретаря интересовали следующие вопросы: свобода отправления религиозного культа гражданами США, их правовое положение в СССР, проблема денежных претензий сторон и пропаганда Коминтерна[2821]. При беседе с представителем Сталина об источниках военной опасности Рузвельт назвал в качестве таковых Германию и Японию. «Он подчеркнул, – докладывал в Москву Литвинов, – что мы находимся между этими опасностями, но что вместе с Америкой мы могли бы, может быть, эти опасности предотвратить»[2822]. Все это не означало согласия сторон – несмотря на официальные заявления о том, что все идет хорошо[2823], переговоры, по мнению наркома, протекали «туго», президент явно оказался под влиянием противников советско-американского сближения[2824]. Тем не менее положительный результат был достигнут, и относительно быстро.

16 ноября 1933 года произошел обмен нотами об установлении дипломатических отношений между двумя странами[2825]. Президент и наркоминдел обменялись любезными письмами, в которых высказали свою уверенность в том, что этот акт послужит всеобщему миру и пользе двух стран[2826]. В тот же день последовал обмен нотами по принципиально важным для американской стороны вопросам. Советский Союз обязался не поддерживать антиправительственную пропаганду на территории США[2827], американские граждане на советской территории получали права в отправлении религиозных культов на основе положений Советской Конституции[2828], то же самое касалось и их правовой защиты[2829].

Весьма тяжелой проблемой были взаимные имущественные претензии. Государственный департамент считал, что Советский Союз, с учетом обязательств императорского и займов Временного правительств, должен США 636 177 226 долларов. В результате переговоров было принято непростое для двух сторон решение – продолжить обсуждение далее, учитывая, что сумма долга будет сокращена. Она должна быть не менее 75 и не более 150 млн долларов[2830]. Со своей стороны 16 ноября СССР отказался от претензий за американскую интервенцию 1918–1921 гг., причем сам термин «интервенция» в ноте Литвинова был заменен на «Сибирскую экспедицию»[2831]. Халл настаивал, что американские войска были посланы в Сибирь не для того, чтобы отторгнуть её от России, а для того, чтобы не допустить её аннексии японцами, которые имели там гораздо большие силы[2832]. Большинство американцев, включая консерваторов, поддержало установление дипломатических отношений между двумя странами[2833]. Забегая вперед, следует отметить, что переговоры по долгам далее зашли в тупик[2834].

17 ноября на встрече Литвинова и Рузвельта вновь состоялся разговор по проблемам внешней политики. Президент вновь вернулся к своему тезису о том, что угроза войны исходит от Германии и Японии, и в противодействии им могут объединиться Москва и Вашингтон. «Воевать Америка не будет, – отметил Литвинов, – ибо ни один американец не пойдет на это, но моральную и дипломатическую поддержку Рузвельт готов оказывать нам на 100 %»[2835]. В целом впечатления наркома были самые положительные – по его мнению, в случае отсутствия инцидентов с американцами и урегулирования вопроса о долгах возможно было установление дружественных советско-американских отношений[2836]. Первым советским полпредом в США был назначен А.А. Трояновский[2837]. При вручении верительных грамот президенту 8 января 1934 года он высказал свое убеждение, что «…новая эра нормальных и дружественных взаимоотношений между нашими странами будет существенным образом содействовать развитию широчайшего сотрудничества между нами в самых различных областях человеческой деятельности, прежде всего в области сохранения международного мира»[2838].

Первым послом в Москве был назначен Вилльям Буллит. Это был человек, пользовавшийся особым доверием президента. Беннет прибыл на место 11 декабря 1933 г., но пробыл здесь поначалу всего 10 дней[2839]. Было принято решение о строительстве американского посольства. Место резиденции было выбрано Буллитом, оно было предоставлено на правах аренды на 99 лет при выплате 2 тыс. долларов США ежегодно[2840]. Встреча американского посольства была теплой, власти демонстрировали готовность к диалогу[2841]. Настроения в Москве были бодрыми, и ожидания от достигнутого восстановления дипотношений достаточно велики[2842]. 20 декабря 1933 года Буллит был принят Сталиным[2843]. Тот предложил обсудить возможность покупки в США 250 тысяч тонн рельсов для «восточной России». Он сказал, что рельсы нужны для войны, которую мы все равно выиграем, но с ними сделаем это быстрее[2844]. На вопрос о месте доставки рельсов был дан ясный ответ – Владивосток[2845]. Американский посол заверил, что рельсы имеются, но сделку надо будет провести через новый банк для советско-американской торговли[2846]. «Буллит сообщил, – вспоминал Халл, – что японская атака на Советы рассматривалась как дело решенное всеми членами правительства коммунистической партии. Литвинов сказал ему, что Россия не боится внезапного вторжения Германии, но если возможная война с Японией затянется на два года, Германия, действуя по соглашению с Японией, нападет»[2847].

В начале января руководитель Амторга П.А. Богданов сделал предложение воспользоваться установлением дипломатических отношений и резко повысить объем закупок в США, в том числе и для того, чтобы ослабить торговые позиции Японии на Тихоокеанском побережье. Первоначально планировалось довести сумму заказов до 100 млн долларов, а упор в закупках сделать на хлопок, продукцию скотоводства, текстильную, металлообрабатывающей промышленности, прокат, локомотивы, электрооборудование и т. п[2848]. Первый советско-американский «медовый месяц» продлился недолго. В своих прогнозах относительно выгод от установления дипломатических отношений ошиблись и советская, и американская дипломатии[2849]. Советская сторона сделала предложение заключить обширный Тихоокеанский пакт о ненападении, но уже с самого начала было ясно, что Вашингтон не будет активен в этом вопросе[2850]. В середине 1934 года Советский Союз поднял вопрос о желательности американской поддержки Восточного регионального пакта, но особого успеха эта идея не имела[2851].

Что касается торговли, то уже в марте 1934 Буллит признал, что после нового закона, принятого Конгрессом, кредита для СССР не будет, а так как за наличные он покупать не будет, «…то речь идет о полном прекращении советско-американской торговли»[2852]. Речь шла о принятом в марте и вступившем в действие в апреле 1934 года акте Джонсона, по которому вводился запрет предоставлять кредит правительствам государств, объявившим дефолт или не погасившим свои предыдущие долги перед США[2853]. В конце концов Рузвельт избрал пассивную политику на Дальнем Востоке, предпочитая не вмешиваться в действия Японии. Государственный департамент в 1933 году пришел к выводу о том, что «США не потеряют много в случае японо-китайской войны»[2854]. Вашингтон в 1935, 1936, 1937 и 1939 годах принимал акт о нейтралитете[2855].

Уже с января 1935 года советско-американские отношения начали ухудшаться[2856]. Предложение Москвы в 1935 г. предоставить заем в 200 млн долларов для обслуживания долга было отвергнуто Вашингтоном на основании акта Джонсона[2857]. Советско-американская торговля не прекратилась, но перелом в торговых отношениях между двумя странами так и не наступил. Импорт из США в СССР с 1933 года по 1936 вырос с 57 783 до 166 321 тыс. руб. (в 1930 он составил 921 436 тыс. руб.). Рельсы в СССР из Америки не поставлялись, а поставки «средств железнодорожного транспорта» были чрезвычайно низки: 1932 и 1933 гг. их не было, в 1934 г. их стоимость составила 17 тыс., в 1935 – 230 тыс., в 1936 – 53 тыс. руб[2858].

Буллит большую часть времени проводил вне Москвы, а в 1936 году был переведен во Францию. В 1936 году был назначен новый посол – Джозеф Дэвис. Это был друг, сосед и однопартиец Рузвельта. Марджери Дэвис пожертвовала значительную сумму на его избирательную кампанию. Поскольку временно были уже заняты вакансии в Париже, Лондоне и Берлине, Дэвис получил назначение в Москву. Он неплохо относился к СССР и вычистил его противников из состава посольства, включая Джозефа Кеннана[2859]. Пребывание нового посла в Москве также было непродолжительным. В 1938 году Дэвис был переведен в Брюссель. До августа 1939 американского посла в СССР не было[2860]. Советско-американские контакты 1930-х годов трудно назвать интенсивными, а отношения – доверительными и продуктивными. Тем не менее установление дипотношений с США было все же положительным фактором, расширявшим сферу международного сотрудничества СССР.

Глава 20

Румыния – уродливое детище Версаля, советско-румынские отношения

Советская дипломатия вела длительные и весьма сложные переговоры с Румынией относительно заключения пакта о ненападении. У Бухареста были особые проблемы в отношениях с Москвой. Выход России из Первой Мировой войны поставил Румынию, фронт которой после сокрушительного разгрома в 1916 году держался исключительно благодаря русской поддержке, на грань существования. После подписания Брестского мира Румыния вынуждена была капитулировать перед Центральными Державами и подписать 7 мая 1918 года Бухаресткий мир. Он оформил эту капитуляцию. Уступки были серьезными, внутренний кризис налицо. Король Фердинанд I не ратифицировал договор, но он начал выполняться. Хотя это продолжалось недолго, до разгрома Центральных Держав осенью 1918 года, опасность потрясений по образцу русской революции была весьма велика. Румынский монарх в это время неоднократно заявлял о готовности пойти на аграрные реформы[2861]. Не были забыты и старые планы румынского национализма.

Согласно статье 21 Парижского мира 1856 года Россия уступала Османской империи часть южной Бессарабии. Сама Бессарабия вошла в состав Империи по условиям Бухаресткого мира 1812 года. В 1878 году, в результате решений Берлинского конгресса, южная Бессарабия возвращалась России, Румыния была компенсирована частью Добруджи, получив выход к морю. Возвращение Бессарабии, причем всей провинции, считалось неизменной частью планов по созданию «Великой Румынии». Глубочайший кризис не помешал королю Фердинанду стать первым интервентом против Советской России. Распад русской армии совпал с ростом революционного движения в Бессарабии.

Население здесь было смешанным. На севере – от Сорок до Кишинева – превалировало молдавское население, колебавшееся от 62 до 70 %. На юге – в Бендерском, Измаильском, Аккерманском уездах – оно колебалось от 40 до 16,8 %[2862]. С марта по октябрь 1917 года здесь и на левом берегу Днестра прошло 548 крестьянских выступлений[2863]. 21 ноября (4 декабря) 1917 года был создан Сфатул цэрий (Совет страны). Молдаване были представлены 90 депутатами, греки, русские, украинцы – 30. 2 (15) декабря была провозглашена Молдавская демократическая федеративная республика. Её правительство поначалу состояло из 9 человек[2864]. Крестьянские советы и большевистские организации не признавали новую власть. Именно Сфатул цэрий и обратился к румынским властям за поддержкой[2865]. В декабре 1917 – феврале 1918 года румыны осуществили оккупацию Бессарабии. Протесты местных властей игнорировались. Избиения, грабежи, расстрелы, контрибуции – все это широко практиковалось интервентами[2866].

Румынские войска встретили серьезное сопротивление населения, которое было сломлено жестокими репрессиями. Только за два первых месяца оккупации в Бессарабии погибло около 25 тыс. чел[2867]. 26 января 1918 года в ответ на эти действия Совнарком разорвал дипломатические отношения с Румынией, её государственный золотой запас, вывезенный в Россию в 1916 году, был объявлен «неприкосновенным для румынской олигархии»[2868]. После победы Антанты Бухарестский мир был отменен, а великодержавный курс румынских Гогенцоллернов был укреплен поддержкой союзников, нуждавшихся в создании коалиции на границах советского государства. Король провел и невиданные в его государстве преобразования, значительно укрепившие стабильность его трона.

В ходе земельной реформы у дворянства было изъято около 6 млн гектаров земли, 3,9 млн из них были распределены среди 1,393 млн крестьян. Остальные 2,1 млн гектаров составили пастбищные угодья, лесной фонд, земельный резерв правительства. Создание многочисленного класса крестьян-собственников, созданного монархией, способствовало преодолению революционного кризиса[2869]. При этом королевство оставалось самым отсталым в социальном отношении государством Балкан, где 4/5 населения составляли крестьяне, балансировавшие между бедностью и нищетой[2870]. Кроме реформ, королевская власть предлагала подданным призрак великодержавия. Бухарест сумел добиться и поддержки своих действий против Советской России и Советской Украины, которые последовательно отказывались признавать захват Бессарабии[2871]. Советское правительство неоднократно предлагало решить вопрос путем проведения плебисцита на оккупированной территории – эти предложения всегда встречал отказ[2872]. Попытки решения вопроса путем переговоров не увенчались успехом. 28 октября 1920 г. Франция, Англия и Япония признали переход Бессарабии к Румынии. Подписавшая договор Япония не ратифицировала его[2873]. РСФСР и УССР, а затем и СССР категорически отказывались признавать это соглашение[2874].

Образовавшаяся после победы союзников над Германией и Австро-Венгрией «Великая Румыния» была еще одним уродливым детищем Версаля. «”Победоносная” Румыния, – отмечал советский обзор 1922 г., – даже в миниатюре не достигла того, что достигла в войне 1870-71 гг. Пруссия – она не создала прочного национального государства»[2875]. Благодаря победе Антанты королевство более чем удвоило свою территорию за счет соседей – с 53 489 до 122 282 кв. миль., население выросло с 7,516 до 17,594 млн чел. Правда, теперь национальные меньшинства составляли около 27 % жителей Румынии. В основном они были представлены венграми и немцами (в Трансильвании), русскими (в Бессарабии), украинцами (в Буковине), болгарами (в Добрудже). Все они подвергались жесткой румынизации[2876]. В конституции королевства все подданные короны назывались румынами, о разнице в этническом происхождении и религиозной принадлежности там вспоминалось только в случае выполнения обязательств перед государством – выплаты налогов и службы в армии[2877]. Такая политика упрощалась явным большинством этнических румын и разобщенностью меньшинств – национальной, религиозной, территориальной[2878]. Уже современникам было ясно: «Великая Румыния» при такой политике не сможет долго просуществовать[2879].

Бессарабский вопрос стал стержнем советско-румынских связей[2880]. Попытки переговоров об установлении дипломатических отношений и соглашении о ненападении между РСФСР, УССР, а затем СССР и Румынией каждый раз приводили к констатации невозможности диалога[2881]. Даже контакты для преодоления пограничных инцидентов поначалу ограничивались радиопереговорами[2882]. С первых же шагов, предпринятых для установления дипломатических отношений, румынская дипломатия не захотела рассматривать вопрос о Бессарабии, которая якобы «составляла интегральную часть Румынии до 1913 года», население которой якобы «в значительном большинстве является румынским». Факт интервенции отрицался, на том основании, что румынские войска действовали «по требованию бессарабцев»[2883].

Положение «освобожденных» жителей Бессарабии было совсем не легким – с 1918 по 1924 годы румынами здесь было убито 15 514 человек, абсолютное большинство жертв составляли крестьяне[2884]. В марте 1924 года очередные советско-румынские переговоры в Вене не увенчались успехом. Зато на оккупированной территории вспыхнуло восстание[2885]. Его центром стал небольшой городок Татарбунары. Это был «акт людей, доведенных до крайностей»[2886]. Восставшие, преимущественно это были вооруженные чем попало крестьяне, не желавшие находиться в объятиях «матери-Румынии», провозгласили создание Молдавской Советской республики. С 16 по 22 сентября шли бои, правительство стянуло крупные силы – несколько армейских полков, корабли речной флотилии выделили часть экипажей. Восстание было подавлено, 489 человек было арестовано и привлечено к суду. «Процесс пятисот» получил самую широкую международную огласку и никак не способствовал улучшению советско-румынских отношений[2887].

Весьма тяжелым было положение венгерского населения Трансильвании. На рубеже XIX–XX вв. в Венгерском королевстве проживало около 2,8 млн румын, что составляло до 20 % населения Транслейтании и 53,8 % в Трансильвании. В основном это были крестьяне (86 %) – ни один из городов последней провинции не имел румынского большинства[2888]. Предвоенная политика венгерского правительства сводилась к постоянной и довольно жесткой мадьяризации румынского населения. Местные власти были представлены исключительно венграми, из года в год сокращались и количество румынских школ, и представительство румын в венгерском парламенте[2889]. После окончания Первой Мировой все поменялось. Теперь уже румынские власти преследовали венгров. Румынская пропаганда изображала Трансильванию как регион, который под властью Бухареста начал быстро развиваться и процветал, а положение венгерского меньшинства в котором было идеальным. Что касается Румынии, то она не могла существовать без Трансильвании, а ведь королевство, по убеждению местных националистов, было щитом Европы от натиска «Славяно-Монгольских рас»[2890].

Тяжелым положение было и в Южной Добрудже. Болгария не могла предать забвению потерю этой земли. Занимая всего 6,93 % территории довоенной Болгарии, она считалась самой плодородной её провинцией, житницей страны[2891]. Никто не желал отказываться от нее окончательно. Румынские жандармы в 1918 году заходили сюда прикрываясь выставленными вдоль дорог заложников – женщинами и детьми. Новые власти установили на этой территории настоящий террор. Около 25 тыс. болгар было выслано в концентрационные лагеря в Молдавии[2892]. Местное болгарское население всячески вытеснялось, земли арестованных и депортированных конфисковывались и передавались румынским переселенцам – вскоре таковых оказалось до 54 тыс. чел. Болгарам запрещалось покупать землю, закрывались болгарские учебные заведения, проводилась массовая румынизация болгарских топонимов[2893].

Болгарское население Южной Добруджи во второй половине 1920-х постоянно отправляло жалобы в Лигу Наций, наивно надеясь таким образом добиться улучшения своего положения. Все эти попытки защититься от произвола властей ничем не кончались. Бухарест объяснял свои действия необходимостью борьбы с болгарскими комитами – членами вооруженных банд. Его союзники благосклонно прислушивались к этим объяснениям[2894]. Основными внешнеполитическими партнерами Бухареста к 1929 году были Лондон, Париж и Варшава, но экономически королевство явно тяготело к Центральной Европе. Основными импортерами Румынии были Германия (22 %), Чехословакия (14 %) и Австрия (13 %). Доля Англии составляла 9 %, а Франции 8 %. Схожая картина наблюдалась и в импорте. На долю Германии приходилось 18 %, Австрии 13 %, Чехословакии 5 %, а Франции – 8 % и Англии 6 %[2895]. Рано или поздно это должно было сказаться и во внешнеполитической ориентации страны. У Берлина и Рима в Румынии были свои поклонники. Еще в 1927 году была создана военизированная организация националистов – «Легион Михаила Архангела»[2896].

Число сторонников «Легиона» выросло после перемен, вызванных кризисом 1929 г. Румыния быстро заняла одно из первых мест в мире по темпам обвала экономики. Падение цен на зерно на мировом рынке привело к разорению мелкого и среднего крестьянства, которое составляло 3814 тыс. хозяйств. Их задолженность достигла огромной суммы в 151,4 млрд лей (примерно 1,7 млрд руб. золотом). Началось сокращение посевных площадей – как результат, выросли цены на продовольствие на внутреннем рынке[2897]. Всего площадь посевных сократилась на треть, резко увеличилась безработица, выросли только объемы нефтедобычи, с 4,8 млн тонн в 1929 году до 7,3 млн тонн в 1933 году[2898]. Резко ухудшилось положение финансов Румынии. В 1930 году внешний долг составил 172 млрд лей (около 5,3 млрд золотых франков) и продолжал расти. В 1933 году он составлял уже 8 годовых бюджетов страны, и только на его обслуживание уходило около 30 % всей доходной части бюджета[2899]. Правительство было вынуждено резко сократить расходы, и без того скромные, на образование и медицин. Все это, на фоне сокращения доходов рабочих и крестьян, вызвало рост социальной напряженности, забастовки, крестьянские волнения и т. п[2900].

В 1924–1925 гг. была разработана программа создания собственной военной промышленности, но выполнить её к 1930 году также не удалось, хотя количество военных заводов увеличилось с 5 до 20, а количество рабочих, работающих там, – с 1,5 тыс. чел. в 1923 до 11 тыс. чел. в 1931 г. Траты на армию и флот составили 15,8 % бюджета страны в 1925 году и выросли до 38,5 % в 1931 году. Средства расходовались несистемно. Именно националисты в 1932 и 1933 году выступили с разоблачениями коррупции и казнокрадства при заказах на нужды флота и авиации. Численность армии мирного времени выросла со 156 844 чел. в 1924 году до 216 770 в 1930 году (не считая 62 тыс. солдат и 11 тыс. офицеров жандармерии, подчинявшихся министру внутренних дел). С начала 1930-х экономия на обеспечении солдата питанием дошла до того, что глава МВД счел невозможным опираться на армию в случае введения военного положения[2901]. Действия правительства были непопулярны. На фоне кризиса все это привело к неизбежной радикализации общества.

«Железная гвардия», созданная в 1930 году Корнелием Кодряну, и Национально-христианская партия, созданная в 1935 году Октавианом Гогой и Александра Кузой, быстро набирали популярность. Хотя оба движения использовали лозунги борьбы и со славянами, и с венграми – главным их врагом были евреи[2902]. По мнению Кодряну, именно они были виновны в тяжелой жизни главного героя страны – румынского крестьянина. Евреев, в частности, подозревали в симпатиях к Венгрии и Советскому Союзу[2903]. Еврейское население, в основном сосредоточенное в городах, получило полные права гражданства под давлением Антанты только в 1923 году. Это вызывало весьма значительное раздражение правых, которые надеялись на диктатуру как на способ решения проблем страны. 6 июня 1930 года под именем капитана дю Мюзерье из Швейцарии приехал Кароль Гогенцоллерн. В 1925 году он был лишен титула кронпринца из-за любовной связи с еврейкой Магдой Лупеску. На престол в 1927 году взошел его шестилетний сын Михай. Лидеры политических партий надеялись, что Кароль станет регентом, но тот потребовал поначалу корону, а затем и диктаторские полномочия. Став Каролем II, он распустил парламент и начал заигрывать с «железногвардейцами»[2904]. Официальная французская, итальянская и германская пресса довольно единодушно поддержала действия нового монарха[2905].

В связи с резким изменением международного положения в начале 1930-х годов была предпринята новая попытка договориться. Еще осенью 1931 года стало ясно, что бессарабский вопрос не только мешает нормализации отношений с Румынией, но и препятствует договору с Польшей. В ноябре польская дипломатия ясно увязала свою позицию по договору о ненападении с заключением аналогичного пакта с другими соседними с СССР государствами. Литвинов отказался принять эту логику, отметив, что с Бухарестом у Москвы нет дипломатических отношений, но есть территориальный спор[2906]. В начале декабря 1931 года советский полпред Я.З. Суриц и румынский посол в Турции И. Карп установили контакт для того, чтобы выяснить, возможно ли обсуждение договора о ненападении[2907].

Бухарест согласился, но переговоры были перенесены в Ригу[2908]. Был составлен проект договора по стандартной форме, предусматривающий возможность денонсации договора в случае «акта насилия по отношению к третьему государству» (Статья 2)[2909]. Однако наличие территориального спора между странами стало непроходимым препятствием на пути превращения проекта в договор[2910]. Правительство Румынии явно хотело сохранить свободу от обязательств в случае советско-польского конфликта, да и за основу проекта оно выбрало договор, заключенный между СССР и Польшей. Инструкция МИД королевства предусматривала уход даже от упоминания Бессарабии[2911]. Переговоры шли с трудом и именно по причине наличия проблемы, о которой запрещалось упоминать представителю румынской стороны[2912].

Представители Бухареста, следуя инструкциям своего правительства, фактически взяли курс на срыв переговоров[2913]. Они категорически отказывались от включения в договор положения о непризнании решения «территориальных или иных споров» насильственным путем и требовали признания существующей советско-румынской границы de jure[2914]. Требования Румынии, исключавшие возможность урегулирования существовавших серьезных противоречий, были признаны неприемлемыми для Советского Союза главой НКИДа[2915]. Обсуждение возможных условий соглашения продолжились, но без успеха. В конечном итоге переговоры завершились провалом. Ответственность за это была взвалена румынскими дипломатами на их советских партнеров[2916].

Во время переговоров 1932 года посол Румынии в Англии и её представитель в Лиге Наций Николае Титулеску в качестве протеста против заключения договора подал в отставку и тем в немалой степени способствовал их окончательному неуспеху[2917]. Советская точка зрения на бессарабский вопрос для него была абсолютно неприемлема, а надежды на возможное совместное выступление против Советского Союза европейских государств и Японии в 1932 году усилили иллюзии относительно особой роли Румынии и её союзника – Польши – в борьбе против Москвы. Сильным ударом по этим расчетам стали заключение, а затем и ратификация советско-польского договора о ненападении[2918]. Тяжелые испытания для Румынии продолжились: советско-французское сближение, установление дипломатических отношений между Советским Союзом и США – все это сказалось на политике Бухареста, где все же наметилось усиление позиций сторонников нормализации отношений с СССР. Несколько смягчило состояние дел присоединение Румынии к договору об определении агрессора 3 июля 1933 г. (вместе с Эстонией, Латвией, Польшей, Турцией, Персией и Афганистаном)[2919].

К этому времени Титулеску уже возглавил МИД. Во время своего визита в столицу Польши в октябре 1933 года, Титулеску посетил здание посольства СССР в этой стране для того, чтобы вручить советскому полпреду В.А. Антонову-Овсеенко грамоту о присоединении его страны к конвенции об определении агрессора. Румынская дипломатия все более явно давала понять, что она готова пойти на установление дипломатических отношений с восточным соседом, что, очевидно, снимало одну из последних проблем такого рода на западной границе СССР[2920]. Теперь Титулеску поддерживал политику коллективной безопасности и потому был сторонником заключения договора о ненападении с СССР[2921]. Он ориентировался на линию, которой придерживался глава МИД Франции Луи Барту[2922]. Тот был категорическим противником перевооружения Германии[2923]. Это, конечно, не означало окончательного решения вопроса о выборе внешнеполитического курса Румынии. И сам Титулеску, и Кароль II старались лавировать между Парижем и Берлином[2924].

В 1933–1934 гг. на многочисленных конференциях Малой Антанты (Югославия, Румыния и Чехословакия) неоднократно высказывалась мысль о недопустимости ревизии наследия Мировой войны[2925]. Таковая опасность могла исходить от Германии, Венгрии и Болгарии. Для каждого из участников союза были важны собственные противники. Бухарест был заинтересован в снижении уровня противостояния с Москвой, чтобы иметь возможность эффективно выполнить свои союзнические обязательства. [2926] 22 января 1934 года на сессии Постоянного Совета Малой Антанты в Загребе по инициативе Титулеску было принято следующее решение: «Три министра иностранных дел договорились, при условии что их решение не будет предано гласности, что для трех государств Малой Антанты наступило время возобновить нормальные отношения с СССР, как только будут выполнены политические и дипломатические условия, выдвинутые в интересах каждой из трех стран»[2927]. Причина перемен во внешнеполитическом курсе этих стран была ясна – рост германской военной мощи вызывал опасения и в Белграде, и в Праге, и в Бухаресте. Эти опасения были разными, но в целом все сильнее становилось понимание необходимости нормализации отношений с Советским Союзом для безопасности. Титулеску был сторонником такой политики, за что подвергался критике в своей стране со стороны ультраправых[2928].

Экономическое положение Румынии явно улучшалось. В 1932–1934 гг. начался рост промышленности, страна уверенно вышла из периода кризиса. К концу 1930-х годов выплавка стали выросла со 143 до 227 тыс. тонн, повысился уровень энерговооруженности промышленности, добыча нефти выросла с 4,2 млн тонн в 1928 году до 8,7 млн тонн в 1936 году. Проблемным оставался аграрный вопрос – более 1 млн крестьян было безземельными. Эта категория людей стала предметом особого влияния местных нацистов, чьи простые лозунги (напр., «Каждому крестьянину – полгектара земли») казались многим привлекательными. Авторитет и численность «железногвардейцев» росли[2929]. С 1933 года, явно под впечатлением успехов нацистов в Германии, они развернули настоящий террор[2930].

Внешнеполитический департамент НСДАП во главе с Альфредом Розенбергом активизировал контакты со своими единомышленниками в Румынии. Одной из задач, которые ставил перед собой Розенберг, была политическая изоляция Титулеску и исключение его из правительства[2931]. «Железногвардейцы» организовали многочисленные демонстрации против внешнеполитической ориентации на Францию и под лозунгами единства с Гитлером[2932]. Ими был организован и целый ряд провокаций против контактов с советскими дипломатами. В ночь с 30 на 31 декабря 1933 года румынскими фашистами был убит сторонник профранцузского курса премьер-министр Иона Георге Дуку[2933]. Он выступал против «Железной гвардии» и 10 декабря 1933 года, вопреки мнению короля, принял решение о её роспуске[2934]. Премьер-министр был убит на вокзале в Синайе, по возвращению из аудиенции, которую дал ему монарх. По непонятной причине, на вокзале не оказалось охраны Дуку. Все указывало на связь «железногвардейцев» с монархом. Убийство премьера вызвало столь сильное недовольство, что король вынужден был запретить экстремистские организации и начать аресты их наиболее активных членов[2935].

Весной 1934 года Титулеску считал, что влияние Италии было преимущественным. Разумеется, и представители Рима не были заинтересованы в сближении Румынии с СССР[2936]. С другой стороны, сближение СССР с Чехословакией и Францией было весьма серьезным фактором для главы румынского МИД. В 1935 году наметилось потепление двусторонних советско-румынских отношений. 9 июня 1935 года в Женеве состоялась заключительная встреча Литвинова с министрами иностранных дел Малой Антанты[2937], результатом которой стал обмен нотами, завершившими установление дипломатических отношений между Румынией и СССР[2938]. Этот акт вызвал самую положительную реакцию в Париже[2939]. 12 июля последовало установление отношений между Бельгией и Советским Союзом[2940], что также было важно и для Франции, и для Румынии, где традиционно были весьма сильны идеи романской солидарности. Соглашение с Москвой вызвало рост критики среди румынских правых – оно не предполагало признания акта аннексии Бессарабии[2941].

Первого советского полпреда М.С. Островского ждала довольно теплая встреча в столице Румынии. Во всяком случае, настолько теплая, что польский посланник полковник М. Арцишевский даже счел необходимым возмутиться приветствиями местной прессы[2942]. Наметившееся сближение Румынии и СССР весьма обеспокоили Берлин и Варшаву, которые предприняли значительные усилия для срыва советско-румынских переговоров. 20 апреля 1935 года Польша под угрозой разрыва союза потребовала прекратить их и начать сближение с Германией[2943]. Польская дипломатия действовала весьма активно и по отношению к Бухаресту явно претендовала на позицию старшего партнера в польско-румынском союзе[2944]. Для того, чтобы улучшить отношения с Бухарестом и укрепить восстановленные отношения советское руководство приняло решение пойти на ряд уступок. В мае 1935 года были возвращены вывезенные в Россию в 1916 году румынские архивы[2945], в июне для перезахоронения в Румынии были переданы останки сподвижника Петра I господаря Молдавии князя Дмитрия Кантемира, который был похоронен в Москве[2946]. При этом вопросы о румынском золотом запасе и Бессарабии так и остались нерешенными, что никак не способствовало установлению доверительных отношений.

Сближение СССР с союзниками Румынии и установление дипломатических отношений между Москвой и Бухарестом привело к слухам о том, что советско-румынское сотрудничество будет иметь продолжение. Уже в октябре 1935 года Титулеску категорически отверг слухи о предстоящем союзном договоре между двумя странами и о возможном согласии его правительства на пропуск советских войск в Чехословакию через свою территорию[2947]. Заявляя о необходимости улучшения двусторонних отношений, он и ранее не поддерживал идею такого рода сотрудничества[2948]. На самом деле переговоры действительно шли, но фон их был весьма неблагоприятен. Положение Титулеску при дворе Кароля также становилось все более слабым. 12 ноября 1935 года король явно дал ему знать это на аудиенции. Недовольство монарха разделяли и военные[2949]. Тем временем Титулеску на встречах с Литвиновым поднимал один вопрос за другим и крайне усложнял перспективу достижения соглашения. Ясно было одно – он пытался добиться признания со стороны СССР границы Румынии на востоке. О принятии этой программы Москвой и речи не было[2950].

13 декабря, отвечая на запрос правых о состоянии советско-румынских отношений, Титулеску произнес длинную речь, которую закончил формулой: «Мир на Востоке, мир на Днестре!» Это означало программу удержания Бессарабии. Парламент устроил министру овацию[2951]. Радость румынских парламентариев не могла повлиять на позицию Москвы, и у Бухареста не оставалось иного выбора, как надеяться на проверенную временем комбинацию союзов с Польшей и Францией. Вскоре Титулеску встретился с советским полпредом, и они обсудили возможность соглашения между Румынией и СССР на предмет пропуска советских войск через территорию королевства. Из беседы следовало – Титулеску явно нервничал, по его словам, ему нужна была уступка по вопросу о Бессарабии перед лицом общественности[2952].

В феврале 1936 года румынский посланник в Берлине известил фон Нейрата о позиции своего монарха – тот был прежде всего заинтересован в развитии контактов с Германией и заверял, что переговоры с Москвой никогда не приведут к соглашению, направленному против Третьего рейха[2953]. В марте 1936 года был в очередной раз пролонгирован польско-румынский союзный договор, направленный против СССР. Польша активно и удачно сотрудничала с Третьим рейхом, а политический режим в Румынии явно склонялся в сторону образца, представленного в Италии и Германии. В конечном итоге Бухарест преодолел колебания, уже в апреле 1936 года «Железная гвардия» провела свой съезд и снова легализовалась. Тем не менее прочный союз Кароля II с местными фашистами так и не состоялся. Они были недовольны романом короля с мадам Лупеску[2954]. В известной степени это было неизбежно. Консолидация румынских фашистов сопровождалась антисемитскими выступлениями, погромами, на съезде «железногвардейцев» присутствовали гости от нацистских организаций из Германии[2955]. В июне 1936 года Титулеску на встрече министров Малой Антанты высказался за заключение договора с СССР. Это вызвало бурю негодования румынских правых[2956]. Кроме того, им весьма не нравилась и ориентация министра на Францию. Внутренние проблемы Румынии стали заметны её международным партнерам, и Литвинов даже выступил с речью, в которой заявил, что страна находится на пороге «гитлеризации»[2957].

«По мере того, как наши отношения с Советами ослаблялись, – отметил Титулеску в секретном донесении 30 июня 1936 г., – наше положение в отношении Франции и внутри Балканской Антанты и Малой Антанты становилось более слабым. С глубокой печалью я вижу разрушение того, что достигнуто усилиями многих лет жизни»[2958]. В переговорах с Москвой Титулеску хотел добиться признания оккупации Бессарабии. Самое большее, чего Москва могла добиться, пойдя на эту жертву, – это подключение Румынии к советско-французскому соглашению. «При этом поскольку французы, имеющие союз с Польшей, – отмечал 13 июля 1936 г. замнаркома иностранных дел Н.Н. Крестинский, – откажут нам помочь в случае нападения на нас Польши, то и Румыния, очевидно, также против Польши помогать нам не собирается. Пакт же с изъятием Польши нам малоценен. Подведя итоги, т. Литвинов сказал, что он не видит никаких оснований для того, чтобы уступать румынам в какой-либо мере и по первому, и по второму пунктам»[2959].

15 июля 1936 г. на совещании Совета министров Титулеску подтвердил поданное им 11 июля прошение об отставке. Бывший уже министр иностранных дел отчаянно пытался убедить правительство и короля в опасности смены внешнеполитического курса[2960]. В правительственном коммюнике говорилось о том, что сделанный Титулеску доклад был одобрен. Совет министров высказал ему «безграничное доверие», правительство согласилось сосредоточиться на борьбе с «внутренним коммунизмом», отказалось от нападок на Советский Союз в прессе и приняло решение продолжить переговоры о соглашении с СССР, «союзником наших союзников – Франции, Чехословакии, Турции»[2961]. Глава правительства Георге Татареску на самом деле не поддерживал политику Титулеску и еще накануне ясно выразил свою позицию на предмет его возможной отставки – он относился к ней «без озабоченности»[2962].

29 августа 1936 года Титулеску был выведен из состава правительства. Накануне он получил санкцию на проведение переговоров с СССР, к которым он приступил в Монтрё, где вновь встретился с Литвиновым для обсуждения новой конвенции о Проливах[2963]. Вскоре после этого Титулеску заболел – он был уверен, что «ему еще до Монтрё где-то дали медленно действующий яд»[2964]. Преемник Титулеску Виктор Антонеску встретился с Литвиновым 19 сентября 1936 года в Женеве и заверил наркома, что глава МИД вынужден был подать в отставку по соображениям внутренней политики и что румынское правительство не планирует изменять внешнеполитический курс министра. Оно планировало по-прежнему уделять особое внимание отношениям с Польшей, Югославией, Чехословакией, Италией и Францией, Малой и Балканской Антантам[2965].

На самом деле это означало отсутствие намека на прогресс в отношениях между Румынией и СССР, и Литвинов понимал это, указав Антонеску на рост влияния Германии и её сторонников в Румынии[2966]. Эти слова вскоре получили весомое подтверждение. 8 ноября 1936 года «железногвардейцы» организовали в Бухаресте 100-тысячную демонстрацию под антисоветскими и антисемитскими лозунгами и с требованиями установить дружественные отношения с Германией и Италией[2967].

Глава 21

После 1933 года. Изменения в германской политике

«Со времени прихода Гитлера к власти, – отмечал Бэзил Лиддл Харт, – правительства Англии и Франции уступали этому опасному автократу неизмеримо больше, чем прежним демократическим правительствам. Всякий раз Англия и Франция высказывали желание избегать конфликта и отложить решение неудобных вопросов, особенно тех что касались международных отношений»[2968].

Очень скоро выяснилось, что Гитлер не нуждался в уступках и санкциях. 2 августа 1934 года умер президент фон Гинденбург. Это был единственный человек в Германии, с которым вынужден был считаться Гитлер[2969]. Чем больнее становился старый фельдмаршал, которому шел уже 87-й год, тем более внимателен и подчеркнуто уважителен к нему был лидер нацистов. Он нуждался в преемственности авторитета Гинденбурга. Гитлер объявил в стране 14-дневный траур, а уже 1 августа принял «Закон о государственной власти», по которому он стал рейхспрезидентом и рейхсканцлером. 19 августа на референдуме за этот закон проголосовало 90 % немецких избирателей. В армии и на государственной службе вводилась присяга на верность лично «вождю Германской империи и народа». Ранее военные и чиновники присягали только народу. Присяга вводилась для медицинских работников, членов Гитлерюгенда и т. п[2970]. Концентрация власти должна была подтверждаться успехами.

По условиям Версальского мира, Саарский угольный бассейн переходил под управление Лиги Наций, а угольные копи – к Франции в зачет репарационных платежей (Часть III. Отдел IV. Саарский бассейн. Статья 45)[2971]. Условиями договора предусматривалось, что через 15 лет после его заключения в области будет проведен плебисцит и «население названной территории будет призвано высказаться относительно суверенитета, под который оно желало бы быть поставленным». (Отдел IV. Саарский бассейн. Статья 49)[2972]. 13 января 1935 года в Саарской области был проведен плебисцит. Из 539 тыс. голосовавших 477 тыс. высказались за присоединение к Германии. Сторонников Франции насчитывалось только 2 тыс. чел., за сохранение существующего режима проголосовало 46 тыс. чел. 1 марта 1935 г. область вернулась под управление Берлина[2973].

16 марта 1935 года Германия провозгласила отказ от военных статей Версаля. В стране восстанавливалась призывная система. Новая армия – вермахт – должна была состоять из 18 корпусов и 36 дивизий[2974]. Гитлер провозгласил этот акт в Берлине под ликующие крики горожан[2975]. Расчет рейхсканцлера оказался верным. «За рубежом, – вспоминал фон Папен, – бешено отреагировали на заявление Гитлера, однако никаких определенных шагов предпринято не было, а в многочисленных нотах протеста вскоре обнаружилась заметная несогласованность»[2976]. Англия (18 марта) и Франция (21 марта) ограничились вербальными протестами против восстановления воинской повинности в Германии. Протестовала даже Италия (21 марта), правда, с той оговоркой, что всегда выступала за отказ от ограничений Версаля. Все протесты были отвергнуты на том основании, что никто из этих стран не соблюдал положений договора полностью[2977].

Было ясно – никаких действий против Германии не будет. Следовательно, Берлин мог продолжать действовать. Теперь вопрос стоял только о том, как скоро появится массовая германская армия. «Восстановление всеобщей воинской повинности, – вспоминал начальник Управления Вооруженных сил Германии генерал-фельдмаршал (в 1933 г. – генерал-майор) Вильгельм Кейтель, – открыло путь к окончательному созданию вооруженных сил – сначала увеличение числа сухопутных дивизий более чем в три раза (с 7 до 24), а в 1936 их должно было стать уже 36»[2978]. 21 мая 1935 был принят «Закон об обороне» – граждане от 21 до 25 лет (в исключительных случаях от 18 лет) должны были прослужить 1 год в армии, после чего зачислялись в резерв (до 35 лет) или эрзац-резерв (не служившие под знаменами), ландвер (35–45 лет), ландштурм (старше 45 лет)[2979]. Согласно параграфу 15 закона обязательным условием прохождения воинской службы было «арийское происхождение». Неарийцы делились на две группы – евреи, негры и лица имевшие их кровь, и все остальные. В мирное время они не призывались, в военное время допускалось их использование с большими оговорками, особенно для первой категории[2980].

Через три года армия должна была быть развернута в 18 корпусов. Фактически комплектование и техническое переоснащение войск началось уже осенью 1933 г., а с весны 1934 оно стало гораздо более интенсивным[2981]. Тем не менее для выполнения этой программы на случай войны требовалось около 100 тыс. офицеров[2982]. Армия мирного времени должна была иметь 33 950 офицеров, включая запас[2983]. Взять их было неоткуда, а для подготовки требовалось время. Около 2,5 тыс. офицеров было взято из полиции, 1,5 тыс. унтер-офицеров были произведены в офицерские звания, что сразу же создало проблему недостатка унтер-офицерских кадров. Не хватало вооружения и боеприпасов[2984]. К июню 1936 года имелось 13 800 офицеров, включая 5400 офицеров запаса. Новая армия строилась с максимальной жесткостью. Для уклонявшихся от воинской службы предусматривались наказания. В вермахте было создано 7 штрафных подразделений, в 1938 такие же части были созданы во флоте и ВВС[2985].

Германии было запрещено иметь свою военную авиацию, но ведущие фирмы нашли возможность обойти запреты. Одну из таких возможностей создавал Рапалльский договор с Советской Россией, который заложил основу для технического сотрудничества двух стран, жизненно необходимого для ослабленной после Гражданской войны России, тем более что для нее Веймарская республика не представляла решительно никакой угрозы[2986]. Рапалльское соглашение создавало благоприятные условия и для сотрудничества РККА и рейхсвера в области обучения офицеров и выпуске вооружения[2987]. Немцы всегда смотрели на связи с СССР как на возможность проверить некоторые новые образцы техники в производстве и на учебном поле. Возможность сколько-нибудь более серьезного сотрудничества не рассматривалась. СССР считали слишком слабым в промышленном и военном отношениях[2988]. Нашей стране сотрудничество с Германией позволяло использовать иностранный капитал и технологии для повышения обороноспособности. В конечном итоге разочарованными оказались обе стороны. Сотрудничество не было масштабным. К концу 1926 года было организовано всего несколько совместных направлений: авиашкола в Липецке (с мая 1925 г.), авиахимические испытания, испытания пулеметов Дрейзе, химический завод «Берсоль», сотрудничество с фирмой «Юнкерс», которая поставляла самолеты и построила авиационный завод; а с марта 1929 г. в Казани начала работу танковая школа[2989].

Хуго Юнкерс построил по заводу в СССР и в Швеции, свои способы для развития производства в 1920-е годы нашли Клаудиус Дорнье (он сосредоточился на гидропланах), Эрнст Хенкель (скоростные транспортные самолеты). В 1927 году авиакампания «Люфтганза» организовала 6 авиашкол, в которых фактически велась подготовка военных летчиков, в 1930 году в Веймарской республике была развернута сеть авиаклубов, где также готовили летный состав[2990]. В догитлеровский период немецкие фирмы, связанные с военно-морским флотом, развернули пробное строительство подводных лодок нового типа на верфях Испании, Голландии, Финляндии. Этот опыт весьма пригодился позже при воссоздании германского подводного флота[2991].

Советско-германские экономические связи ослабли после Локарно и курса на запад, который Берлин взял тогда, но связи с Красной армией сохранялись до 1933 года[2992]. Военные посещали маневры армий, происходил обмен информации о недружественном польском соседе[2993]. Уже к 1927 году стало ясно – немецкие военные мечтают о реванше и в этом вопросе солидаризируются с позицией фашистов. При этом руководство рейхсвера понимало, что пока что страна не готова к войне с Францией, тем более – имея в тылу Польшу и Чехословакию[2994].

Следует отметить, что в Москве никогда не переоценивали сотрудничество с германской армией. Весной 1932 г. Ворошилов отметил: «Учитывая в достаточной степени политическое значение рейхсвера и его руководящих кругов для Германии, мы, идя на материальные жертвы, сделали много для того, чтобы иметь хорошие отношения с рейхсвером. Однако, мы при этом никогда не забывали, что рейхсвер с нами «дружит» (в душе ненавидя нас) лишь в силу создавшихся условий, в силу необходимости иметь «отдушину» на востоке, иметь хоть какой-нибудь козырь, чем пугать Европу»[2995]. После прихода к власти нацистов отношения, в том числе и экономические, между СССР и Германией резко ухудшились, а военные связи были разорваны по инициативе Советской стороны[2996]. Впрочем, первыми начали все же немцы – уже 11 января 1933 года, за несколько недель до прихода к власти Гитлера, они заявили о закрытии с осени Липецкой авиационной школы по причине финансовой экономии[2997].

Уже с 1933 года германская промышленность была ориентирована на производство современной военной авиации[2998]. В результате было произведено около 1 тыс. военных самолетов[2999]. Первые эскадрильи Люфтваффе, правда, преимущественно разведывательные, были развернуты уже осенью 1934 года[3000]. В 1935 году планировалось, что в личный состав ВВС войдут 900 офицеров-летчиков, 200 офицеров ПВО и 17 тыс. рядовых и унтер-офицеров[3001]. По программе, разработанной полковником (с 1940 г. генерал-фельдмаршалом) Эрхардом Мильхом, в 1934–1936 годах количество эскадрилий должно было увеличиться с 37 до 51[3002]. Доля расходов на авиацию в военном бюджете Германии выросла с 32,9 % в 1934–1935 гг. до 39,4 % в 1937–1938 годах. В абсолютных цифрах это составило 642 млн марок в 1934–1935 годах и 3,258 млрд марок в 1937–1938 годах[3003]. К 1939 году в строю ВВС должны были служить 15 тыс. офицеров и 370 тыс. рядовых и унтер-офицеров[3004]. Тем не менее вплоть до конца 1936 года авиация Германии была слабой. Например, удалось собрать только 4 истребительные эскадрильи, вооруженные 4 типами самолетов, все они были устаревшими[3005].

В 1935–1939 годах вермахт увеличился с 10 до 58 дивизий, его офицерский корпус достиг 24 тыс. чел., что привело к резкому увеличению количества новопроизведенных офицеров. В 1936 году они составили 50 % офицерского корпуса, в 1938 году – уже 6 из 7 офицеров армии начали службу после 1933 года[3006]. Активно строились и танковые войска Третьего рейха. До прихода к власти нацистов в армии Германии были лишь легкие бронеавтомобили, которые могли использоваться лишь для решения полицейских задач, что, впрочем, не помешало немецкой армии накапливать опыт использования танков на поле боя, тренируясь на макетах бронетехники[3007]. Свою роль играла и имевшаяся возможность испытывать за границей Германии образцы этого нового оружия. На Гитлера демонстрация бронетехники сразу же произвела весьма сильное впечатление.

Уже в 1933 году в Германии далеко продвинулось дело танкового строительства. Весной 1934 года было создано командование бронетанковых сил[3008], в октябре 1935 года – три первые танковые дивизии[3009]. Осенние маневры 1935 года показали достижения вермахта – легкие танки Т-1 (PzKpfw I) и Т-2 (PzKpfw II), броневики, радиостанции на бронетехнике, обеспечивающие надежную связь на расстоянии от 30 до 50 км, 88-мм зенитные орудия, трехмоторные Junkers Ju 52 и т. п[3010]. «Боевая готовность нынешней германской армии, – отмечал советский обозреватель, – достигла довольно высокого уровня. Нужно ожидать, что темпы вооружения Германии после такого удачного опыта еще более усилятся»[3011]. 1 мая 1937 года на параде в Берлине впервые прошла танковая дивизия, в воздухе строем летели самолеты. Это зрелище произвело весьма серьезное впечатление на французских посла и атташе[3012].

Глава 22

Политика коллективной безопасности

В начале 1930-х экономика Франции еще не восстановилась от последствий кризиса. Уровень промышленного производства 1932 года равнялся 69 % от уровня 1929 года. В декабре 1932 года в стране насчитывалось 277 тыс. безработных, через два года их число достигло 412 тыс. чел. Действительный уровень безработицы был гораздо выше и достигал почти 1 млн чел. – 10 % работоспособных мужчин. Кризисные явления охватили и сельское хозяйство – падали цены на пшеницу и вино, разорялись фермеры, владельцы мелких кафе и ресторанов и т. п. Ежегодные показатели экспорта Франции в 1934–1936 гг. составили 30 % от уровня до 1929 г[3013]. В конце 1933 – начале 1934 гг. страну вдобавок потряс гигантский финансовый и политический скандал, он был вызван разоблачениями связи некоторых видных политиков с финансовым аферистом Александром Стависки. По версии полиции, 6 января 1934 г. он покончил с жизнью при попытке ареста. Его вдова и служанка утверждали, что его застрелили жандармы[3014].

27 января правительство Камилла Шотемпа вынуждено было подать в отставку. Новое правительство, уже пятое правительство за 20 месяцев, сформировал Эдуард Даладье[3015]. Кризис привел к активизации ультраправых, 6 февраля 1934 года в Париже местные фашисты попытались устроить мятеж. Власти поначалу были парализованы и не знали, что делать[3016]. Улицы в центре города в какой-то момент контролировали местные штурмовики – «Огненные кресты» и сочувствующие им элементы[3017]. Но в тот же день против фашистов выступили самые разные политические силы и прежде всего рабочие. Фашистам пришлось отступить[3018]. «Скандальное дело Ставиского и недавние патетические события, – отмечал русский эмигрант, – всколыхнули всю Францию»[3019]. Под влиянием фашистской опасности стала формироваться идея объединения левых партий и движений для спасения Республики и преодоления экономического кризиса[3020]. Даладье вынужден был подать в отставку, кабинет сформировал Гастон Думерг.

Изменения затронули и внешнеполитический курс Парижа. Новый глава МИД – Барту, сторонник интервенции в годы Гражданской войны 1918–1920 гг., не был ограничен своими старыми политическими пристрастиями. После 1933 г. он был решительно настроен в пользу сотрудничества с Москвой. «Барту никогда не смотрел назад; прошлое интересовало его только как материал для историка, а не для политика, – отмечал советский публицист, работавший под псевдонимом Н. Корнев[3021]. – Как политик он всегда смотрел вперед и видел далеко в даль»[3022]. Первая же попытка Иоахима фон Риббентропа завязать доверительный контакт с ним в 1933 году закончилась неудачей[3023]. Умение признавать очевидность фактов и стойкость в отстаивании своей позиции были сильными качествами министра, и, наверное, верным было определение, данное ему Корневым, – он «был одним из самых стойких французских политиков»[3024]. Титулеску, как и его французский коллега, опасался перемен, происходивших в Германии[3025]. Эта линия вполне соответствовала желаниям руководства Советского Союза и партии.

19 декабря 1933 года ЦК ВКП (б) принял решение о борьбе за коллективную безопасность в Европе: «1) СССР согласен на известных условиях вступить в Лигу наций; 2) СССР не возражает против того, чтобы в рамках Лиги наций заключить региональное соглашение о взаимной защите от агрессии со стороны Германии; 3) СССР согласен на участие в этом соглашении Бельгии, Франции, Чехословакии, Польши, Литвы, Латвии, Эстонии и Финляндии или некоторых из этих стран, но с обязательным участием Франции и Польши». Условия вступления в Лигу Наций были таковы: а) СССР имеет серьезные возражения против 12 и 13 статей Статута Лиги, предусматривающих обязательное третейское разбирательство конфликта. Идя навстречу предложению Франции, СССР согласен, однако, снять эти возражения, если ему будет разрешено при вступлении в Лигу сделать оговорку о том, что арбитраж для него обязателен будет лишь по спорам, которые возникнут из конфликтов, событий и действий после вступления Союза в Лигу; б) Исключить вторую часть 1-го пункта ст. 12, санкционирующей войну для разрешения международных споров; в) Исключить ст. 22, дающую право на мандатное управление чужими территориями, не настаивая на обратном действии исключения этого пункта, т. е. на отмене существующих мандатов; г) Включить в ст. 23 пункт об обязательности для всех членов Лиги расового и национального равноправия[3026].

В своем выступлении о международном положении страны 29 декабря 1933 г. Председатель Совета Народных комиссаров В.М. Молотов заявил о том, что период дружбы с Веймарской республикой ушел в прошлое: «Одно для нас ясно – до последнего времени дружественные отношения между СССР и Германией покоились на базе их стремления к миру и развитию экономических отношений. Этим принципам мы полностью остаемся верны и теперь. Только в проведении их мы видим силу политического и экономического сотрудничества СССР и Германии, сотрудничества в интересах обеих стран и всеобщего мира. С другой стороны, политика идеологов воинствующего национализма, вроде Розенберга и других, прямо этому противоположна»[3027]. На следующий день на сессии ЦИК М.М. Литвинов дал категорические оценки изменениям – «Эра буржуазного пацифизма кончилась». Он сделал из случившегося вывод: «Обеспечение мира – основная задача нашей дипломатии» и т. д. Гарантией обеспечения мира должен был стать общеевропейский договор[3028].

Коллективная безопасность или «Восточный пакт» могли дать гарантии защиты от германской агрессии. Реакция Чехословакии на советские предложения была положительной, но, как оказалось впоследствии, неоднозначной. С начала 1934 года Прага решила окончательно признать Советский Союз de jure. Правда, власти республики попытались получить для себя определенные преференции в новой версии торгового договора, но ничего из этого не получилось. Реакция Москвы была категоричной. 17 марта 1934 года представитель СССР в республике получил телеграмму: «Чехословацкое правительство хочет получить от нас компенсацию за неизбежное уже восстановление дипломатических отношений… Мы же, конечно, ничего за признание СССР Чехословакией платить не хотим и не станем»[3029]. 9 июня эти отношения были установлены по формуле НКИД[3030].

Что касается внешнеполитического курса Праги, то с одной стороны она была заинтересована в сохранении status quo в Центральной и Юго-Восточной Европе, с другой – полностью координировала линию своего поведения с Францией, с которой её связывал гарантийный союзный договор от 16 октября 1925 года. В начале 1934 года Барту выдвинул план «восточного Локарно» – создание системы коллективной безопасности. Без сомнения, его подстегивали опасения быстро растущей силы Вооруженных сил Германии. По оценкам маршала Филиппа Петена, вместе с резервистами и военизированными подразделениями они уже достигали 1 млн чел[3031]. Представитель Гитлера пытался убедить французского министра совершить поездку в Берлин перед объездом столиц Восточной Европы – тщетно[3032].

Надежда на коллективную безопасность предполагала необходимость и возможность консенсуса. «Это могло быть намерением, – вспоминал позже Антони Иден (в тот момент – лорд-хранитель королевской печати), – но оно так никогда не было реализовано, Польша не хотела принимать в этом участия»[3033]. Действительно, этот план с самого начала встретил сопротивление в Варшаве. Там прозвучал традиционный клич польского политического самоубийства – «Не позволям!». Как всегда он был основан на политическом нарциссизме и, следовательно, на переоценке собственных возможностей. Перед отъездом в Польшу на переговоры Барту признался: «Я весьма опасаюсь, что эти господа в Варшаве в сущности предпочитают немцев русским, но тем не менее я намереваюсь открыто поговорить с маршалом Пилсудским о восточном Локарно!»[3034] Разговор не состоялся.

После победы нацистов ненависть к Берлину в Варшаве заметно ослабла. По мнению Бека гитлеровское движение было явно революционным, оно явно представляло из себя этап развития движения, начатого еще в 1848 году с целью создания единого государства для всех немцев. Бек считал, что Гитлер был преимущественно сосредоточен на проблемах внутренней политики, кроме того, он не был пруссаком, что облегчало возможность польско-германского диалога[3035]. В польском правительстве действительно надеялись договориться с немцами напрямую, а возможно, и получить от этого дивиденды за счет СССР. 5 ноября вызванный из Берлина в Варшаву польский посол в Германии Юзеф Липский был принят Пилсудским в присутствии Бека. Ему дали приказ добиваться аудиенции у Гитлера для выяснения перспектив польско-германского сотрудничества[3036]. После ухода Германии из Лиги Наций в октябре 1933 года польский посол в Берлине передал Гитлеру устное предложение Пилсудского нормализовать отношения между двумя странами. Эта беседа состоялась 15 ноября 1933 года[3037]. Гитлер предложил для начала обменяться устными декларациями о ненападении. 16 ноября официоз «Газета польска» была в восторге от результатов, редакторская статья заявила о признании за Польшей статуса Великой Державы[3038].

Вскоре Липский встретился с главой политической полиции обергруппенфюрером СС Генрихом Гиммлером. Посол заверял, что с приходом к власти Гитлера отношения между Германией и Польшей резко улучшились. 18 декабря 1933 г. Липский докладывал в Варшаву о своих словах: «В Польше всегда преобладал определенный интерес и понимание Национал-социалистической идеи, и, даже несмотря на очень сильную международную агитацию пропагандистов, пресса в Польше и общественное мнение в целом придерживается объективной позиции по отношению к Германской революции»[3039]. Разумеется, не была забыта основная и неизменная мантра польских политиков – угроза с Востока и историческая роль Польши в защите Европы от орд, идущих оттуда[3040]. 25 января 1934 года Липский был принят Гитлером. Тот подчеркнул роль и значение Польши для Европы и предсказал развитие советско-японского конфликта, в ходе которого Россия будет обречена на отступление. Это было как раз то, чего ждали в Варшаве. Весьма приятным было и другое – фюрер германской нации заявил, что поляки и немцы обречены быть соседями и выступил против конфликта между ними – «любая война закончится катастрофой»[3041].

Думается, что Гитлер более искренно высказался о поляках в октябре 1939 года, когда в разговоре с Йозефом Геббельсом сказал о них: «Более похожи на животных, чем на людей, полностью примитивны, тупы и аморфны»[3042]. Для Гитлера Азия начиналась с Польши со всеми вытекающими из этого и вполне допустимыми в таком случае действиями[3043]. Но все подобного рода гнусности были весьма приятны польским политикам, когда они не касались их самих. Ведь с точки зрения Варшавы Азия начиналась за восточными границами Речи Посполитой. После обмена визитами и выяснившегося взаимопонимания сторон 26 января 1934 г. был подписан договор о ненападении[3044]. Маршал был доволен, по его мнению, значительно укрепилась и безопасность Польши, и заинтересованность в ней соседей. Эту политику историки часто называют равноудаленностью Варшавы от Берлина и Москвы[3045]. Впрочем, равноудаленность была формальной и умозрительной – германо-польские отношения были близкими и теплыми, в то время как советско-польские являли собой пример условного мира или «холодной войны»[3046].

«Германская экспансия пойдет в другом направлении, и мы в безопасности, – заявил Липский. – Теперь, когда мы уверены в планах Германии, судьбы Австрии и Богемии не касаются Польши». Уверенность, разумеется, создавал упомянутый польско-германский договор[3047]. «Бедный дурак!» – так назвал Липского в своем дневнике от 10 октября 1939 Геббельс[3048]. «Отторжение немецких провинций в пользу Польши было величайшей несправедливостью Версаля, – отмечал британский исследователь межвоенных отношений, – а польская политика по их уничтожению создавала непреодолимые препятствия для мира»[3049]. Но в Варшаве начала 1930-х годов не хотели понимать очевидного. Пилсудского устраивала политика лавирования между двумя соседями. Берлин снял с повестки дня вопросы, которые могли бы беспокоить поляков, прекратилась таможенная война между двумя странами[3050].

Предложение коллективного договора о взаимной поддержке в случае агрессии получило название «Восточного пакта». Он и должен был свести на нет опасное положение, образовавшееся после Локарно. В столицах небольших государств эта инициатива встретила понимание, но Франция уклонилась от ответа на советское предложение, а Германия, которой подобное было сделано в июле 1934 года, проигнорировала инициативу Москвы. Отказалась и Варшава, предпочтя двусторонний договор о ненападении с Германией. Бек был счастлив, по его мнению, угроза польско-германского конфликта была снята как минимум на 10 лет. Пилсудский был доволен, а польский официоз опять выступил со статьей о превращении Польши в Великую Державу[3051].

По иронии судьбы 26 января 1934 г. с отчетным докладом XVII съезду партии выступал И.В. Сталин. Он сказал: «Легко понять, до чего трудно было СССР проводить свою мирную политику в этой, отравленной миазмами военных комбинаций, атмосфере. В обстановке этой предвоенной свистопляски, охватившей целый ряд стран, СССР продолжал стоять за эти годы твердо и непоколебимо на своих мирных позициях, борясь с угрозой войны, борясь за сохранение мира, идя навстречу тем странам, которые стоят так или иначе за сохранение мира, разоблачая и срывая маску с тех, кто подготовляет, провоцирует войну. На что рассчитывал СССР в этой трудной и сложной борьбе за мир?

а) На свою растущую хозяйственную и политическую мощь.

б) На моральную поддержку миллионных масс рабочего класса всех стран, кровно заинтересованного в сохранении мира.

в) На благоразумие тех стран, которые не заинтересованы по тем или иным мотивам в нарушении мира и которые хотят развить торговые отношения с таким исправным контрагентом, как СССР.

г) Наконец – на нашу славную армию, готовую оборонять страну от наскоков извне.

На этой базе возникла наша кампания за заключение пакта о ненападении и пакта об определении агрессии с соседними государствами»[3052]. Как показало будущее, наиболее надежной была опора не на благоразумие, а на армию.

В феврале 1934 года Бек посетил Москву. Его ждали. Отношения между Польшей и СССР, как казалось, нормализуются. Экономические связи между двумя странами были мизерными. Советский экспорт в Польшу в 1930 году достиг максимальных, но довольно скромных показателей – 49 248 тыс. руб. Далее последовало падение: в 1933 г. – 17 620, в 1934 г. – 12 686 и в 1935 – 11 689 тыс. руб[3053]. Та же закономерность прослеживается и в импорте из этой страны в СССР: в 1930 г. он составил 135 082, в 1933 г. – 45 212, в 1934 – 18 293 и в 1935 – 9 120 тыс. руб[3054]. Сотрудничество могло иметь только политический и ситуативный характер. 3 июня 1933 года сроком на пять лет была подписана конвенция о порядке расследования и разрешения пограничных конфликтов[3055]. Польско-советская граница становилась спокойней. Накануне приезда министра «Известия» вышли с редакторской статьей, утверждавшей, что отношения между СССР и Польшей – дружественные и между ними нет разногласий, которые могли привести страны к столкновению и угрожали бы европейскому миру[3056].

Встреча высокого гостя действительно была теплой[3057]. С Беком, кроме его советского коллеги, встретились М.И. Калинин и В.М. Молотов[3058]. Польский визитер не был бы самим собой, если бы не проявил «оригинальность». Бек отказался встречаться со Сталиным, т. к. он не являлся государственным лицом, а только партийным лидером[3059]. 13–15 февраля гость провел ряд доверительных бесед с Литвиновым, в ходе которых высказал свое убеждение, что Польше легче иметь дело с Германией после того, как перестала существовать Пруссия, тем более что Германия убедилась – «Польша не является маленьким сезонным государством»[3060]. В 1920-е годы политики и пресса Германии часто повторяли, что именно так обстоит дело[3061]. Очевидно, в Варшаве так и не смогли забыть этого. Опасности войны в ближайшее время Бек не видел, а на вопрос о том, почему договор о ненападении с Германией был заключен на 10 лет, а с Советским Союзом – только на 3 года, он ответил: «это можно исправить»[3062]. Из этих встреч Литвинов сделал один ошибочный и один верный вывод. Ошибка заключалась в предположении наркоминдела, что сотрудничество между Польшей и Германией на время перестало быть актуальным, а верным был следующий вывод: «Спекулирует Польша во всяком случае на тех возможностях, которые она ожидает от нашего столкновения с Японией»[3063].

12 апреля Пилсудский собрал совещание, участники которого должны были решить, какой из двух врагов Польши – Германия или Советский Союз – опаснее. «Начальник государства» отмечал, что отношения с Берлином и Москвой в настоящий момент хороши, но это не будет продолжаться постоянно. «Польские умы этого не понимают, – восклицал Пилсудский, – польские умы не умеют смотреть трезво и по-деловому»[3064]. Впрочем, и его собственная политика также не отличалась оригинальностью. Она также следовала традиции. «Традиционная политика Польши, – отмечал британский историк-консерватор Джон Виллер-Боннет, свидетель и активный участник событий 1930-х годов, – как известно, закончившаяся четырьмя разделами, – политика канарейки, которая последовательно, но безуспешно пытается проглотить двух котов. Географически расположенная между двумя мощными и корыстными соседями, не имея ни с одним из них удобной для обороны границы, Польша столетиями разрывается между ненавистью к Берлину и ненавистью к Москве»[3065]. В любом случае, перспектив у польско-советского сотрудничества не было. Никаких. Даже вмешательство Франции, страны с колоссальным авторитетом в Польше, было бессильно изменить что-то. Министр иностранных дел Третьей республики очень быстро убедился в этом.

Приехавшего в польскую столицу 22 апреля 1934 года Барту встретили тысячи горожан. Варшавяне устроили гостю овацию и чуть ли не на руках понесли его с перрона в город. А в МИДе главу французской дипломатии ждал ледяной прием со стороны его польского коллеги[3066]. С начала 1922 года Бек служил военным атташе Польши во Франции, отношение к нему было далеко не самым теплым, Париж поначалу не хотел принимать такого представителя своего главного союзника на востоке. Бек не забыл это[3067]. Он не приехал встречать гостя на вокзал. «Таковы были те мелочи, якобы престижного характера, – отмечал его критик, – которыми с грацией выскочки забавлялся Бек, выдавая их за акты настоящей серьезной политики»[3068]. Но эта политика не определялась эмоциями. Министру не нравилась сама идея Восточного пакта. Он был уверен в том, что главная опасность для его страны исходит из Москвы[3069]. Предложение заключить соглашение с Россией было отвергнуто. Тем не менее Барту не терял надежды на возможность диалога в Варшаве, прежде всего с главой польского государства[3070].

При встрече Барту с Пилсудским тот не стал скрывать своих настроений: «…мы восхищены нашими первыми соглашениями с Гитлером и мы убеждены, что на всем протяжении истории французы никогда не испытывали достаточного уважения к польской нации»[3071]. Пилсудский был против идеи коллективной безопасности, он ясно дал понять своему гостю, что предпочитает коллективным договорам двусторонние соглашения. Не стал он скрывать и самого негативного отношения к СССР, соглашение с которым он считал ненужным[3072]. Министр иностранных дел Польши следовал тем же правилам. В поездке в Краков Барту сопровождал Бек. Он разоткровенничался: «Что касается России, то я не нахожу достаточно эпитетов, чтобы охарактеризовать ненависть, какую у нас питают к ней». [3073] 5 мая министр сделал доклад в правительстве. Один из слушателей – бывший премьер Эррио – сделал, в частности, следующий вывод: «Пилсудский не верит в прочность советского строя. Он еще не подписал пакта о ненападении (имелась в виду пролонгация советско-польского договора о ненападении. Она состоялась в тот же день, 5 мая 1934 года, Варшава ратифицировала соответствующий протокол 15 июня того же года – А.О[3074].). Затруднения с Чехословакией явились предметом обсуждения на ряде совещаний. Барту был поражен величием и силой Польши»[3075].

В личных беседах министр был не столь патетичен. После столицы Польши он последовал в Прагу. По дороге Барту сказал: «Поляки – люди экстравагантные. По правде говоря, если они действительно переходят на сторону немцев, тем хуже будет для них…»[3076] Но немцам с самого начала было что предложить Варшаве – они заговорили с поляками о невозможности сохранения мира с Прагой[3077]. Это создавало перспективу на будущее. В Чехословакии французского гостя встретили с большей сердечностью и пониманием[3078]. Здесь, судя по отчету о результатах поездки, разногласий не было вообще. «Ничто нас не разделяет с этим народом», – отметил Барту[3079].

В Лондоне придерживались несколько других взглядов на сотрудничество в целях безопасности. Политический аналитик Форин-офис Эдвард Карр в феврале 1934 года дал следующий прогноз ближайших событий – Германия получит Судетенланд, чехи потеряют независимость, весь Дунайский бассейн станет зоной германского влияния и это… полностью в интересах Британии, так как Центральная Европа получит политическую и экономическую стабильность[3080]. Один из высокопоставленных британских политиков, предпочтя сохранить анонимность, в мае 1934 года дал интервью американской прессе, некоторые положения которого удивительно быстро начали оправдываться на практике: «Мы предоставим Японии свободу действий против СССР. Пусть она расширит корейско-манжчурскую границу до Ледовитого океана и присоединяет к себе дальневосточную часть Сибири… Мы предоставим Германии свободу вооружения… и откроем Германии дорогу на Восток и тем обеспечим столь необходимую ей возможность экспансии. Таким образом можно будет отвлечь от нас Японию и Германию и держать СССР под постоянной угрозой». [3081]

В принципе, ничего нового для Москвы не было сказано. Еще в 1926 году Сталин заметил: «Но английская буржуазия не любит воевать своими собственными силами. Она всегда предпочитает вести войну чужими руками»[3082]. В Париже пока что придерживались схожих взглядов на внешнюю политику. Основу французской стратегии составляли до 1935 года союзы с Польшей (1921) и Чехословакией (1924[3083]), а также линия укреплений, которая получила имя своего творца – Военного министра Андре Мажино[3084]. На самом деле он продолжил начатое своим предшественником. Со второй половины 1920-х гг. все больше обсуждались возможные выводы из уроков прошедшей войны. «Все военные писатели, – отмечал советский автор, – требуют от государства превращения приграничной полосы в поле боя. Они предлагают создание на главных направлениях возможных атак неприятеля – позиций заграждения, которые смогут служить в то же время исходными позициями для наступления собственных войск»[3085]. 1929 году Поль Пенлеве стал Военным министром. Он впервые выступил с идеей создания постоянных фортификационных укреплений на границе в районе Рейна, чтобы не допустить оставления этих территорий в случае войны. В 1930 г. Мажино предложил довести линию укреплений до границы с Люксембургом[3086].

На строительство законом 28 декабря 1929 года было выделено 2,9 млрд золотых франков, и еще 400 млн франков – на противовоздушную оборону страны. Линия укреплений прошла по границе от Швейцарии до Бельгии, частично по старым оборонительным линиям 1880 и 1914 годов, но на новом технологическом уровне[3087]. Она протянулась на расстоянии 360 километров, прикрывая прямой доступ к основным промышленным районам Франции и её столице[3088]. Ширина оборонительной полосы доходила до 10–20 километров. Предусматривалось строительство многоуровневых укреплений с возможностью автономного ведения боя, затопления целого ряда участков в случае военной опасности и т. п. Огневые точки строились в расчете сохранения живучести при попадании 420-мм снаряда[3089]. На участке франко-бельгийской границы от Северного моря до Люксембурга включительно строились «подготовленные поля сражений», в основном это были долговременные пулеметные точки, и т. п. на высотах, дорогах и т. п. В случае необходимости они должны были стать опорой для обороны, для создания которой были сформированы «подвижные фортификационные парки»[3090].

Первоначальная программа строительства была завершена к январю 1936 года[3091], но на большей части участков оборона была возможна уже в 1934 году. С 1932 года власти приступили к формированию постоянных гарнизонных частей укрепленных районов[3092]. Основой французской стратегии была оборона и блокада противника. В 1932–1937 гг. во Франции сменилось 14 правительств, но государственный аппарат был достаточно последователен в вопросах оборонной политики. «Эта область, вспоминал Шарль де Голль, – отличалась отсутствием какой бы то ни было устойчивости. Я вовсе не хочу сказать, что людям, которые здесь трудились, не хватало умения или патриотизма. Напротив, во главе министерских кабинетов я видел, несомненно, достойных, а порою исключительно талантливых людей. Но особенности самого политического режима сковывали их возможности и приводили к напрасной трате сил»[3093].

После поездки в Польшу Барту стал убежденным сторонником заключения договора с Советским Союзом и вступления СССР в Лигу Наций[3094]. Польша, как казалось, опять демонстрировала сближение со своим восточным соседом, в июле 1934 года был решен вопрос об обмене визитами польской и советской эскадр (Ленинград и Гдыня)[3095]. Варшава и Москва демонстрировали внимание друг к другу и готовность к продолжению диалога. С 24 по 29 июля два польских эсминца во главе с командующим флотом контр-адмиралом Юзефом Унгругом посетили Кронштадт и Ленинград. Польских моряков ждала теплая встреча, делегация от кораблей была привезена в Москву и т. п[3096]. 3–8 сентября последовал ответный визит линейного корабля «Марат», сопровождаемого двумя эсминцами, в польскую военно-морскую базу Гдыня[3097]. С другой стороны, эти реверансы не отражали реального положения дел в польской политике, и в Варшаве все больше убеждались в перспективах сотрудничества с Германией. Характерно, что договор об определении агрессора Пилсудский называл «чешской интригой»[3098].

27 августа 1934 года польский посол Липский был приглашен на встречу с Гитлером. Беседа была доверительной. Хозяин убеждал своего гостя, что безопасность на Западе нужна Москве ввиду возможного конфликта с Японией. Гитлер говорил Липскому, что не хочет поддерживать идею Восточного пакта, так как это усилит Советы, чего он хотел бы избежать; что давно настало время понять неизбежность польско-германского диалога, при котором Берлин получил бы свободу рук на западе, а Варшава – на востоке; что французам нельзя доверять, так как усиление Германии толкает Париж к соглашению с Москвой и Франция пойдет на это даже «ценой дружбы с Польшей»[3099]. Одним из безусловно сильных качеств Гитлера как дипломата было умение в случае необходимости говорить собеседнику именно то, что тот хотел бы услышать. Гитлера-политика слова, произнесенные Гитлером-дипломатом, ни к чему не обязывали. Но этого в Варшаве понять не могли. Там беспокоились из-за действий Парижа.

15-сессия Ассамблеи Лиги Наций собралась в атмосфере пессимизма и ожидания войны. Делегатов ждал большой сюрприз[3100]. В сентябре 1934 г. СССР был приглашен Францией вступить в Лигу Наций. Приглашение было принято. В Комитете, обсуждавшем вопрос, «за» проголосовали 38 делегатов, «против» 3, и 7 воздержались; в Совете Лиги «за» проголосовали 40 делегатов и 10 воздержались[3101]. Успех французской и советской дипломатии стал важнейшим успехом дела мира в Европе[3102]. «С 18 сентября 1934 года, – вспоминал бывший заместитель генерального секретаря Лиги и один из первых её историков Френк Уолтерс, – вплоть до нескольких месяцев после начала Второй Мировой войны Россия продолжала быть убежденным сторонником Лиги. Её выступления в Совете и Ассамблее и её отношение к агрессивным державам были более последовательными по отношению к требованиям Ковенанта[3103] Лиги, чем у любой Великой Державы»[3104].

В Польше эта новость вызвала негативную реакцию – Варшава опасалась, что вступление Советского Союза в эту международную организацию понизит заинтересованность Москвы в диалоге. Беку явно было неприятно и то, что инициатором приглашения выступал Париж[3105]. Уже 27 сентября он дал это почувствовать своему союзнику. В меморандуме относительно планов Восточного пакта говорилось о любви Польши к миру и о невозможности принять этот проект в случае, если хотя бы одно государство региона не примет его (это был отказ, так как уже было ясно, что Германия этого не сделает). С другой стороны, Бек считал – никакой пакт о сотрудничестве на северо-востоке Европы не был возможен без участия Польши (оно не предполагалось). В частности, невозможны были и гарантии Чехословакии, которая, по мнению Бека, относилась не к северо-востоку Европы, а к Дунайскому региону[3106].

Глава 23

Дунайский регион. Австрия

В начале 1930-х нацисты активизировались в Австрии. 12 ноября 1918 года, сразу же после падения монархии, Временное правительство Австрии провозгласило своей задачей объединение с Германией. 12 марта 1919 года Учредительное Собрание Австрии абсолютным большинством голосов при нескольких протестующих высказалось за объединение с Германской республикой[3107]. В Конституции Германии, принятой 31 июля 1919 г. в городе Веймар, было заложено положение об аншлюсе, т. е. объединении: «Немецкая Австрия по присоединении своем к Германской республике приобретает право участия в рейхсрате с числом голосов соответственно численности своего населения. До тех пор представители немецкой Австрии пользуются совещательным голосом». (Часть 1. Устройство и задачи государства. Раздел 4 (рейхсрат). Ст. 61.)[3108] Но вмешались союзники: они категорически не желали допускать общегерманского единства[3109].

По решениям Версальской мирной конференции Германия должна была признать и строго соблюдать независимость Австрии в тех границах, которые будут установлены договором между нею и союзниками. Независимость Австрии объявлялась неотчуждаемой, если не последует согласие Лиги Наций (Часть III. Отдел VI, Австрия, статья 80)[3110]. Ссылаясь на эту статью и на положение статьи 178 Веймарской Конституции («Постановления мирного договора, подписанного в Версале 28 июня 1919 г., конституцией не затрагиваются»[3111]), Англия и Франция настояли на подписании 23 сентября 1919 года в Версале особого протокола, который отменял часть статьи 61 германской Конституции, где говорилось об Австрии[3112]. Это, разумеется, не означало того, что идея аншлюса умерла. Плебисциты в Тироле и Зальцбурге 24 апреля и 18 мая 1921 г. дали свыше 90 % проголосовавших за объединение с Германией. Но это уже не имело значения. Независимость была навязана Австрии силой извне[3113]. 1 октября 1920 года была принята Конституция Австрии – она стала демократической союзной республикой[3114].

В конце 1920-х годов республика находилась в весьма тяжелом положении. Экономический и финансовый кризис затронул и её. В октябре 1929 года произошел первый крах одного из ведущих банков страны – «Боденкредитенштальт». За ним последовали множество мелких и средних банков, массовое закрытие заводов и сокращение рабочих мест[3115]. Самым тяжелым стал 1931 год. «Густое облако экономического кризиса, – писал в 1937 году тогдашний канцлер Австрии, – опустилось на страну и погрузило в очень сильный мрак последующие годы»[3116]. В 1932 г. общая сумма экспорта составила 764 млн шиллингов – 30 % докризисных показателей[3117]. В мае 1931 г. Кредитный банк Австрии заявил о долге в 140 млн шиллингов. Положение удалось выправить благодаря полученному в Лондоне займу в 150 млн шиллингов[3118]. В июле 1931 г. Вена получила еще один заем – в 300 млн на 20 лет. Условиями его получения стал контроль над финансами со стороны Лиги Наций и отказ от таможенного союза с Германией. Условия его были приняты Государственным советом Австрии 82 голосами против 80. В 1936 году международный контроль был снят, что не помешало нацистской пропаганде называть Австрию колонией Лиги Наций[3119].

Кризис резко обострил противоречия в стране. Уровень безработицы, несмотря на тенденцию к понижению, оставался высоким – в среднем 406 тыс. чел. в 1933 г., 350 тыс. в 1936 году и 321 тыс. в 1937 году[3120]. Политические силы в республике разделялись на три основных и весьма враждебных друг другу лагеря: социалистов, монархистов и националистов. Конституция 1929 года установила режим относительного компромисса в стране, но кризис и его последствия сделали его недолговечным. Свою роль сыграл и приход нацистов к власти в Германии. Католическая христианско-социальная партия попыталась до известной степени объединить три начала и создать новую идеологию– националистическую, декларативно антикапиталистическую и антикоммунистическую[3121]. Государство боролось с протестным движением рабочих и левой угрозой. В 1931 было проведено 1580 арестов по политическим мотивам, в 1932 году – уже 5 тыс. арестов. В стычках с полицией и нацистами в 1932 году было убито 4 и ранено несколько сотен рабочих[3122].

20 мая 1932 года правительство Австрии впервые возглавил лидер австрийских правых Энгельберт Дольфус[3123]. Новый канцлер поначалу управлял, опираясь на парламентское большинство, которое ему обеспечивали социал-демократы[3124]. В это время позиции НСДАП в республике были еще слабы, у них не было представительства в парламенте, а на выборах 1930 года они получили только 3 % голосов. Но обстановка резко менялась. Уже в конце лета 1932 года на дополнительных выборах в Вене, Нижней Австрии и Зальцбурге нацисты увеличили свою поддержку с 66 тыс. голосов (в 1930 г.) до 336 тыс. голосов и впервые ввели своих депутатов в рейхсрат[3125]. Эти успехи получили развитие благодаря росту поддержки из Германии, особенно усилившейся после прихода к власти Гитлера[3126]. Дальнейшие действия австрийских властей убедили руководство местных национал-социалистов в необходимости готовиться к насильственному захвату власти. Ударной силой должны были выступить ветераны войны из венской организации НСДАП и офицеры столичной полиции, симпатизировавшие идее объединения с Германией[3127]. Дольфус выдвинул идею особой австрийской идентичности в противовес идее германского единства[3128].

Рост влияния нацистов и непопулярные действия правительства вызвали рост недовольства рабочих. Первым выступил наиболее организованный и старый профсоюз железнодорожников. 1 марта 1933 года началась двухдневная стачка протеста, в ответ на которую Дольфус ответил репрессиями. В результате стачка продлилась, из 1 тыс. поездов на линию вышло только 5. Ответ был жестким[3129]. 4 марта 1933 года был разогнан парламент, в стране введена цензура, военное положение. Свобода собраний, союзов, основные права гражданина – все это было запрещено[3130]. 7–8 марта в ходе совещаний были выработаны основные принципы нового режима. Их разработал лидер нового порядка – Дольфус[3131]. Канцлер стал создавать однопартийную диктатуру на основе идеи христианского сословного (или корпоративного) государства. Христианские социалисты создали Отечественный фронт и начали борьбу с нацистами (как носителями идей германского единства) и коммунистами (отрицавшими национализм)[3132]. Президент Австрии Вильгельм Миклас формально занял нейтральную позицию, фактически поддерживая Дольфуса своим бездействием. Социал-демократы по-прежнему считали канцлера демократом и отказывались от сопротивления, надеясь на то, что жесткие действия против левых носят временный характер[3133].

Позиции социал-демократов в 20-х годах постоянно усиливались, и они чувствовали себя уверенно. На выборах в октябре 1923 года они получили 39,6 % голосов, в апреле 1929 года 42 % и в октябре 1930 41,15 %. Правда, после этого наметился спад популярности левых партий[3134]. Первый удар правительство нанесло по коммунистам. Накануне 1 мая 1933 года полиция провела облавы, в ходе которых было арестовано около 1 тыс. коммунистов. Вскоре они были осуждены судами упрощенного производства[3135]. Началось разоружение военных отрядов социал-демократов, одновременно вооружались отряды правого толка. 26 мая КПА была запрещена[3136]. Естественным внешним союзником Австрии стала фашистская Италия. Муссолини заверил Дольфуса, что поддержка Вены является основой европейской политики его страны[3137]. Дольфус пытался противостоять германскому влиянию, опираясь на союз с дуче. Тот рассматривал австрийскую независимость как важную карту в игре с Германией[3138].

По условиям Сен-Жерменского договора Италия получила часть территорий, которые ранее принадлежали Австро-Венгрии. Это были преимущественно итальянская область Трентино и преимущественно австрийский южный Тироль. В Италии они составили единую провинцию Трентино-Альто-Адидже. В Трентино по официальным итальянским данным 1930 г. жило 406 260, а Альто-Адидже – 235 487 чел., всего – 641 747 чел. При этом итальянский считали родным 98,5 % жителей Трентино, и только 14,6 % – Альто-Адидже, в то время как немецкий считали родным 75,7 % жителей Альто-Адидже[3139]. Под давлением итальянского культурного гнета австрийское население почувствовало себя немцами. Это, разумеется, не было целью политики Рима. Муссолини, естественно, не хотел столкнуться на итало-австрийской границе по перевалу Бреннер с единой Германией[3140].

Рим был вполне серьезно настроен поддержать Вену в её споре с Берлином. В августе 1933 г. Дольфус встретился с Муссолини в Риччионе – в результате Италия стала покровителем Австрии и гарантом её независимости. В ответ на это канцлер ускорил темпы фашизации страны. В начале сентября 1933 года Англия, Франция и Италия дали разрешение Вене на увеличение австрийской армии[3141]. Она была необходима для борьбы с левыми и защиты независимости. В 1934 году добровольческий Heimwehr насчитывал в своих рядах 25 тыс. чел., а жандармерия и полиция – около 14 тыс. чел. Социал-демократические Heimatschutz и Лига защиты имели около 30 тыс. чел. Они были хуже вооружены, но основой и правых, и левых военизированных организаций были вчерашние фронтовики[3142]. С 1918 года значительное количество оружия императорской армии перешло к такого рода отрядам. На руках австрийцев находилось 1 156 пулеметов, 80 345 карабинов и 13 627 винтовок с большим количеством боеприпасов[3143]. Наиболее боеспособные отряды были собраны в Каринтии и альпийских районах, менее затронутых индустриализацией, с высоким уровнем влияния католической церкви[3144].

Берлин поддерживал эмигрантов-нацистов из Австрии. Летом 1933 г. в Баварии был создан Австрийский Легион, в трех лагерях было собрано около 15 тыс. добровольцев. И их число постоянно увеличивалось. Организацией легиона занималось СА. В ноябре 1933 года в Мюнхене был создан «Союз австрийских немцев»[3145]. Кроме того, на Австрию было организовано специальное радиовещание, немецкая авиация нарушала границу, разбрасывая листовки над австрийской территорией. Вена протестовала против вмешательства во внутренние дела республики, но получила только формальный ответ о принципах международного права[3146]. Берлин усилил и экономическое давление – в Германии началась кампания по бойкоту австрийских товаров, которая привела к тяжелым последствиям для Вены. В 1932 г. в Германию было ввезено 27 тыс. вагонов австрийского леса, в 1933 году – всего один! 28 июня два австрийских нациста забросали гранатами колонну полицейских, было ранено около 30 чел. На следующий день канцлер подписал закон о запрете НСДАП в Австрии[3147]. Ставка на австрийский национализм в противовес германской идентичности очень раздражала Берлин. «Миллиметтерних», как называли Дольфуса нацистские газеты (он был маленького роста), рассматривался как угроза политике германского единства – «Один райх, один народ, один фюрер!»[3148]

Тем временем австрийский канцлер начал готовиться к борьбе со своими вчерашними союзниками. Глава хеймвера князь Эрнст Рюдигер фон Штаремберг в новогоднем обращении 1934 года к своим бойцам призвал: «Вперед, к борьбе за новую, фашистскую Австрию!»[3149] Ранним утром 12 февраля 1934 года полиция совершила налет на штаб социал-демократов в Линце. Им оказали сопротивление отряды рабочих[3150]. В Линце начались бои, восстание было поддержано рабочими районами Вены. При этом единства среди рабочих организаций не было. Самый влиятельный профсоюз – железнодорожники – не поддержал выступления. К 15 февраля бои закончились. Правые военизированные отряды, полиция, жандармерия, армия имели преимущество в числе и вооружении. Против 20 тыс. шуцбундовцев действовало до 30 тыс. солдат и офицеров армии, 30 тыс. полицейских и жандармов, около 25 тыс. хаймверовцев. Кроме того, использовалась бронетехника, артиллерия и авиация. В самом начале восстания сторонниками правительства был разгромлен его штаб, что неизбежно сказалось на руководстве. Социал-демократы были разгромлены[3151]. По данным правительства, в городских боях было убито 128 и ранено 409 чел., из них 52 убитых и 103 раненых приходилось на правительственные силы. Кроме того, было убито 139 и ранено 300 гражданских лиц[3152].

Без сомнения, количество жертв было значительно больше. По поздним подсчетам, было убито около 1,2 тыс. чел, ранено около 5 тыс. чел, арестовано 10–11 тыс., 9 человек повешены по приговорам судов[3153]. СДПА была также запрещена, Австрия стала страной с однопартийным режимом, что отразилось в конституции 1 мая 1934 г[3154]. Фактически состоялся военно-полицейский переворот, поддержанный австрийскими националистами. За поражением левых последовали аресты подозреваемых лиц. С 15 марта 1933 года по 31 декабря 1934 года в Вене по политическим мотивам было арестовано 38 130 чел., из них 12 270 социал-демократов, 6 770 коммунистов и 19 090 нацистов. Полиция провела 106 тыс. домашних обысков, из них 50 тыс. – у социал-демократов и коммунистов и 46 тыс. – у нацистов[3155]. В Вене тогда было 600 тыс. домов. Арестованные отправлялись в концентрационный лагерь Веллерсдорф, который был назван «арестным лагерем»[3156]. Разумеется, по мнению австрийского правительства, оно не было виновато ни в кровопролитии, ни в его последствиях[3157]. Масштаб репрессий был все же чрезвычайно велик, и Дольфус провел Рождественскую амнистию в 1935 году. В результате было освобождено 1505 из 1521 осужденного социал-демократа[3158].

После того, как Дольфус разгромил левых, взаимные симпатии канцлера и дуче к местным фашистам только укрепились. 17 марта 1934 года Муссолини, Дольфус и премьер-министр Венгрии Дьюла Гомбош подписали Римские протоколы о политическом и экономическом сотрудничестве. В Вене ликовали[3159]. Впрочем, международное положение Австрии не было безоблачным. 14 июня 1934 года Муссолини встретился с Гитлером под Падуей. Первая встреча состоялась на летном поле Сан Николо. Дуче был одет в форму первого почетного капрала фашистской милиции, фюрер в полувоенный костюм и плащ[3160]. 15 июня переговоры продолжились в Венеции. Они были неудачными[3161]. Надежда немецких дипломатов на то, что встреча будет способствовать политическому сближению, не оправдалась. Гитлер не понравился Муссолини[3162]. И совсем не понравились ему рассуждения на тему германского национализма.

Дуче заявил: «Германская раса не существует»[3163]. Разумеется, не публично. Итало-германское сближение не состоялось. Но все равно – после встречи диктаторов активность нацистов, выступавших за слияние Австрии и Германии, резко усилилась[3164]. Последующие события подтвердили прогноз, данный сразу же после переворота автором из Коминтерна, назвавшим успех Дольфуса «Пирровой победой»[3165] и предсказавшим, что германский фашизм только ждет момента, чтобы сделать «не только внутриполитические, но и внешнеполитические выводы по австрийскому вопросу»[3166].

Уже в 1932 году нацистами был разработан план – захват правительства и принуждение министров подать прошение об отставке. Канцлер должен был сформировать правительство из национал-социалистов и их сторонников и выступить с публичным заявлением об этом. Дольфус получил информацию о заговоре, но не придал ей значения[3167]. Он был сосредоточен на закреплении своих успехов. 24 июля был казнен молодой шуцбундовец Йозеф Герль, на попытки добиться амнистии канцлер ответил: «Мы можем благодарить Бога за то, что новый закон (о смертной казни – А.О.) применен к красному, а не к нацисту»[3168]. 25 июля 1934 года к резиденции Дольфуса на грузовиках подъехали эсесовцы. Они разогнали охрану канцлера, которая была застигнута врасплох. Гвардейцы приняли машины с СС за подкрепление. Мятежники быстро захватили здание[3169]. Никто по сути дела и не собирался сопротивляться.

У охраны было незаряженное оружие, а 150 чиновников, находившихся в здании, остались на своих местах. Некоторые приветствовали вошедших нацистским приветствием «Хайль Гитлер!»[3170]. Дольфус пытался бежать по винтовой лестнице, ему помог швейцар, но побег был неудачен. Они наткнулись на участников переворота, которые расстреляли Дольфуса из пистолетов. Позже стрелявшие настаивали на том, что это произошло случайно[3171]. Канцлер потерял сознание, никто из стрелявших не собирался оказывать ему помощь[3172]. Затем он пришел в себя и закричал: «Да что же это такое происходит, входят майор, капитан и несколько военных и стреляют в меня»[3173]. В течение трех часов диктатор истекал кровью, никто не оказал ему помощь. Дольфус умер. Перед смертью он попросил передать Муссолини, чтобы он позаботился о его вдове и детях (они как раз гостили у дуче в Италии)[3174].

СС захватили здание радио, и заявили, что старый канцлер подал в отставку, а его место занял доктор Антон Ринтельн, бывший посол в Италии и губернатор Штирии[3175]. Далее события стали развиваться неожиданно для нацистов. Они не смогли захватить телеграф, а из телефонного узла штурмовиков выбили через полтора часа. Не удалось арестовать и президента Микласа. Ячейки НСДАП в провинции не были информированы о подготовке переворота и не имели инструкций[3176]. Последовали протесты Англии и Франции, а Муссолини отправил на границу с Австрией 4 дивизии[3177]. Дуче осудил убийство Дольфуса, был расторгнут контракт на продажу Германии 24 истребителей Фиат, немецким пилотам отказали в разрешении проходить подготовку в Италии[3178]. Поскольку оставалась угроза вторжения со стороны Баварии, итальянские войска были оставлены на итало-австрийской границе[3179]. Это не осталось незамеченным в Берлине. Австрийский Легион, который должен был войти в страну и помочь новому правительству восстановить порядок, так и остался на границе[3180]. С другой стороны, немецкой прессе было запрещено развивать тему недружественных действий и заявлений руководства Италии[3181].

В Австрии большинство заняло пассивную позицию, но сторонники НСДАП все же оказались в меньшинстве. Наиболее активную поддержку нацистам оказали жители традиционно консервативных регионов страны – Штирии, Каринтии, Зальцбурга и Верхней Австрии. Здесь дело дошло до вооруженных столкновений[3182]. В Вене на стороне заговорщиков действовало около 1,5 тыс. чел. Между тем против них выступила армия и добровольцы – на призыв защиты государства откликнулось 52 820 чел. Мятежники были изолированы и разгромлены, вечером 25 июля в столице все кончилось[3183]. В стране очаги сопротивления правительству оставались до 28 июля. Преемником Дольфуса стал Курт Шушниг[3184]. Кризис продемонстрировал неподготовленность Германии к действиям. Гитлер был вынужден идти на уступки.

Рейхсканцлер отправил в Вену телеграмму с выражением соболезнования, подготовка к дальнейшим действиям была свернута. Это, конечно, не означало отказа от самой идеи аншлюса, то есть присоединения Австрии к Германии[3185]. Его позиция по этому вопросу была однозначна – Австрия была частью германской империи[3186], которая должна была объединить всех немцев[3187]. Берлин продолжил подготовку к аншлюсу. В том числе и во внешнеполитическом отношении. Договоренности с поддерживающей независимость Австрии Италией также не было. Между тем 6 сентября Муссолини публично заявил о необходимости противостоять политике Германии, а 27 сентября Англия, Франция и Италия выступили с декларацией о защите независимости Австрии[3188]. 13 февраля 1935 года Муссолини выступил в своем официозе «Popolo d’Italia» со статьей «Историческая миссия Австрии», в которой дуче заявил, что верит в жизнеспособность второго немецкого государства, как и в то, что оно самостоятельно решит свою судьбу[3189].

Глава 24

Дунайский регион. Югославия и Венгрия

Барту беспокоила активизация нацистов в Австрии, и он готовил действия, которые могли бы остановить Берлин. Особые надежды он возлагал на переговоры с королем Югославии Александром I Карагеоргиевечем[3190]. Как это ни странно, президента Чехословакии не очень волновала перспектива аншлюса. Глава МИД Эдуард Бенеш также не верил в эту опасность. Прагу больше беспокоила возможность создания австро-венгерского союза под эгидой Италии. Воспоминания об Австро-Венгрии вызвали фантомные боли[3191]. Между тем и Чехословакия, и королевство юго-славянских народов были в известном смысле наследниками Дунайской монархии. Хотя и искусственно созданными.

«Современная Югославия, – отмечал обозреватель 1935 года, – является одним из самых сложных и нелепых порождений Версальского договора»[3192]. Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев, которое возглавил Александр после окончания Первой Мировой войны, в конце 1920-х годов вошло в период затяжного внутреннего кризиса. Конституция 1921 года установила централистскую модель управления на основе той, которая существовала в довоенной Сербии. Страна была объявлена конституционной монархией (Ст. 1), изменения в основном законе могли быть проведены лишь с санкции Народной Скупщины (Ст. 125)[3193]. До войны Сербия была относительно небольшим государством с населением в 3,5 млн чел. В новом королевстве по переписи 1921 года проживало 12 млн чел., из которых православных 5 602 227, католиков 4 735 154 и мусульман 1 337 681. Разного рода протестатнские и греко-католические общины составляли меньшинство[3194]. Это соответствовало и показателям национального деления. В новом государстве сербы составили 43 % населения, хорваты – 23 %, словенцы 8,5 %, боснийские мусульмане 6 %, македонцы 5 % и албанцы 3,6 %. Наиболее серьезным противником сербского централизма стали хорватские националисты[3195]. Сербы не могли успешно соперничать с ними, опираясь на свои возможности. Но они пробовали сделать это. Это вызвало резкое недовольство[3196]. Внутренний конфликт пытались использовать соседи.

Уже при образовании королевства СХС возник т. н. «Ядранский», т. е. Адриатический вопрос – пограничный спор с Италией относительно раздела территорий, принадлежавших империи Габсбургов. В частности, и Рим, и Белград считали своим Триест[3197]. Спорным был и другой город: немцы называли его Флаум, итальяцы – Фиуме, славяне – Риека (совр. Хорватия). В 1717 году Карл VI Габсбург даровал Триесту и Флауму статус имперских городов, они получили право самоуправления. После 1866 года Флаум попал в венгерскую часть Австро-Венгрии, город управлялся венгерским губернатором и муниципалитетом, за который боролись итальянцы и хорваты. По переписи 1910 года в городе проживало 50 тыс. чел., из них 24 тыс. итальянцев и 15 тыс. хорватов, остальные были представлены разными народами Дунайской монархии. После 1918 года две общины и две соседние страны вели борьбу за город. 12 сентября 1919 года его захватил итальянский поэт и ярый националист Габриель д’Аннунцио с отрядом из 186 сардинских гренадер и нескольких сотен примкнувших к ним добровольцев. Д’Аннунцио объявил Фиуме республикой, присоединенной к Италии, и провозгласил создание Лиги угнетенных народов[3198].

Часть итальянского генералитета по окончанию войны была настроена исключительно националистически. Они считали, что их страна после победы получила недостаточно приобретений и были недовольны политикой правительства социалиста Франческо Нитти. Это сделало возможным поддержку движения д’Аннунцио. Кроме того, значительная часть новой, и по сути только формирующейся из сербской, армии королевства СХС находилась на границах с Болгарией в Македонии и с Венгрией в Воеводине. Все это упрощало задачу захвата Фиуме. Нитти к своему ужасу узнал о случившемся из прессы[3199]. Проблема была решена при преемнике Нитти либерале Джиованни Джолитти. Он симпатизировал националистам, но вынужден был считаться с мнением Великих Держав. Англия, Франция и США не были заинтересованы в отвлечении сил королевства СХС на конфликт с Италией[3200].

В ночь с 12 на 13 ноября 1920 г. был подписан Рапалльский договор – Триест и полуостров Истрия остались за Италией, Фиуме был объявлен независимым городом-государством[3201]. Д’Аннунцио не признал договора, Фиуме был блокирован и обстрелян итальянским флотом. Отряд добровольцев вынужден был уйти[3202]. Впрочем, Фиуме все равно был присоединен к Италии. 27 января 1924 года был подписан Римский итало-югославский мирный договор, по которому республика Фиуме была разделена между соседями – около трети ее территории получил Белград[3203]. Отношения Италии и королевства СХС оставались напряженными, хотя король Александр и пытался добиться их улучшения. Не помогли и тайные переговоры с Муссолини в 1921 году. Итальянские претензии на адриатическое побережье и Албанию делали улучшение этих отношений невозможным[3204]. Гораздо более дружественными и прочными были связи Италии с Болгарией. Итальянские и германские дипломаты намекали на то, что сближение с их странами даст Софии возможность решения македонского вопроса[3205]. С конца 1927 года Муссолини начал скрыто поддерживать Внутреннюю Македонскую Революционную организацию, боровшуюся за присоединение к Болгарии земель Македонии, отошедших к королевству СХС и Греции после окончания Первой Мировой войны[3206].

Что касается короля Александра, то в целом он был сторонником защиты Версальской системы, во внешней политике ориентировался на Францию[3207]. При этом Германия оставалась важным экономическим партнером югославянского государства, показатели германского импорта и экспорта постоянно увеличивались. В 1920 году она была на 9-м месте по ввозу и вывозу из королевства СХС, в 1921 – на 7-м, а в 1922 – уже на 4-м. Вместе с активизацией экономических контактов немцы активно вели и пропаганду[3208]. С приходом к власти нацистов экономическое проникновение Германии на Балканы вообще и в Югославию в частности продолжилось[3209]. С 1933 по 1935 год югославский экспорт в Германию вырос с 33,5 до 61,4 млн марок, что составило 13,9 % и 18,6 % вывоза Югославии. В 1935 году Германия заняла первое место в югославском импорте (751 млн динаров) и экспорте (598,1 млн динаров или 16,7 %). В 1936 г. вывоз в Германию достиг 1 млрд динаров[3210]. Со всем этим нельзя было не считаться.

В королевстве СХС нарастали внутренние противоречия. В результате практика централизма и идеи федерализма вошли в конфликт без перспективы ненасильственного выхода. 20 июня 1928 года во время споров в Народной Скупщине были убиты два и смертельно ранен один депутат от Хорватии. Политическая обстановка в стране резко ухудшилась[3211].

Вскоре ситуацию усложнил и финансовый кризис. Падение цен на продукцию сельского хозяйства, падение промышленного производства (в среднем закрылось до 58 % предприятий) – все это сказалось на государственном бюджете. В 1929–1930 финансовом году доходная часть составила 13 449 млн динаров (на 985 млн превышение над расходами), 1930–1931 – 12 461 млн (на 987 млн ниже расходов), в 1931–1932 – 10 726 млн (на 2484 млн ниже расходов), в 1932–1933 году – 9 189 млн (на 2134 млн ниже расходов)[3212]. Кризис вызвал политику экономии и массовое недовольство на окраинах, особенно промышленно развитых. В Хорватии началось движение за отделение. 1 декабря 1928 года, в десятилетнюю годовщину образования королевства СХС, Загреб покрылся черными флагами, на улицы вышли демонстрации протеста, вечером в столкновениях с полицией были убиты три студента[3213]. 6 января 1929 года король Александр издал указ о роспуске Скупщины. Конституция 1921 года была отменена, политические партии запрещены, установлена диктатура монарха. (сноска 627) …

Государственно-правовой вакуум, созданный указом 6 января 1929 года, формально закончился с введением новой конституции 3 сентября 1931 года. Так образовалось новое государство – королевство Югославия. Оно было разделено на 9 провинций – бановин[3214]. Александр был убежденным сторонником единства югославских народов, готовым ради него на многое. Но диктатура не решила проблем страны[3215].

В это время были подвергнуты репрессиям многочисленные противники монархии и Югославии – от националистов до коммунистов. Естественно, это привело к росту политической эмиграции. Хорватская, тесно связанная с католической церковью, нашла себе убежище в соседних и политически враждебных Белграду Венгрии и Италии[3216]. Лидер хорватских националистов Анте Павелич[3217] в апреле 1929 года посетил Софию, где был гостем македонского эмигрантского комитета[3218]. Находясь в Болгарии, он встретился с лидерами македонских националистов и организовал сотрудничество между ними и своими сторонниками – членами Усташской (повстанческой) Хорватской Революционной организации[3219]. Началось активное сотрудничество македонских и хорватских националистов[3220]. В 1930 году, используя свои связи в Германии, Павелич помог македонцам в приобретении 1 тыс. автоматов системы «Генрих Фолмер»[3221].

В период 1928–1930 гг. македонские террористы активно уничтожали друг друга. Шла борьба за лидерство. С другой стороны, часть руководителей ВМРО попыталась найти мирное решение проблемы – они вступали в секретные переговоры с представителями королевского правительства, организовывали протесты против закрытия в Македонии болгарских школ (641), увольнения болгарских учителей (1013), закрытия болгарских церквей (761)[3222]. В начале 1934 года ЦК ВМРО принял Декларацию о борьбе против югославского и греческого правительств[3223]. Активизировались контакты хорватских и македонских националистов. В январе 1934 года в Болгарии была переведена и издана брошюра одного из идеологов хорватского националистического движения и ближайшего сотрудника Павелича – Марко Дошена – «Наш союз с македонскими болгарами и за что боремся мы, хорваты»[3224]. Хорватские вожди открыто призывали к уничтожению Югославии. Усташи начали террористические атаки на представителей югославских властей, проникая в страну с территорий Венгрии и Италии[3225].

С 1932 года итало-югославские отношения резко ухудшились. Их и надеялся улучшить Барту[3226]. На фоне противоречий с Римом и Будапештом для короля Александра Германия стала казаться предпочтительным партнером. В частности, он не считал, что аншлюс противоречит интересам его страны, так как исключает возможности реставрации Австро-Венгрии и ослабляет влияние Рима в Австрии[3227]. С начала 1935 года резко интенсифицировались контакты германских и югославских военных. В мае 1935 года в Югославию приехал Геринг. Он находился в свадебном путешествии, отдыхал с женой в Дубровнике, но использовал поездку для контактов с югославскими верхами. Геринг объяснял бесперспективность для Югославии курса на союз с Францией и поддержку Малой Антанты, а также говорил об угрозе чехословацко-советского договора и роли Германии в сдерживании венгерского реваншизма в отношении Югославии и Румынии[3228]. Направления, в которых могла быть выгодной для Белграда поддержка Берлина, были названы.

В июне 1934 г. Барту посетил Югославию и Румынию и провел переговоры относительно возможного сближения этих стран с Москвой[3229]. Ему важно было снять противоречия между Белградом и Римом для того, чтобы добиться вовлечения Италии в орбиту влияния Франции. После Марселя министр должен был отправиться в Рим[3230]. Положение усложнялось тем, что основными внешними экономическими партнерами Белграда были Рим и Берлин, а финансовым – Париж[3231]. Югославия была важным партнером Франции на Балканах, частью системы союзов, прежде всего направленных против Венгрии как потенциального союзника Германии.

4 июня 1919 г. правительство Венгрии вынуждено было подписать с союзниками Трианонский договор. Глава венгерской делегации на переговорах граф Альберт Аппоньи заявил, что условия его таковы, что страна должна спрашивать, «следует ли ей, чтобы не умереть, прибегнуть к самоубийству». Протесты остались без последствий[3232]. Транслейтания, венгерское королевство или земли короны Св. Иштвана, в котором собственно венгры представляли меньшинство, перестало существовать. Будапешт сохранил 28,6 % территории Транслейтании или довоенного Венгерского королевства. 31,5 % получила Румыния, 19,6 % королевство Сербов, Хорватов и Словенцев и 18,9 % Чехословакия. 1,4 % получили Австрия, Италия и Польша[3233]. Из 18 264 533 жителей Bенгерского королевства осталось 7 481 954. Далеко не все потерянные подданные были этническими венграми, но из 9 млн таковых вне новых границ Венгрии оказалось 3,2 млн чел[3234]. Между тем мирный договор обговаривал защиту национальных меньшинств исключительно в Венгрии (Отдел VI. Защита меньшинств. Статьи 54–60)[3235].

Все это обусловило популярность лозунга ревизии Трианона в Венгрии. Регент с 1920 года (Венгрия формально оставалась королевством) вице-адмирал Миклош Хорти вспоминал, что эти условия показались ему «совершенно фантастическими»[3236]. Неудивительно, что основные выгодополучатели раздела наследства Австро-Венгрии при помощи Франции создали в 1924–1927 гг. союз – Малую Антанту[3237]. Численность армий союзников составляла почти 600 тыс. чел., в то время как венгерская была ограничена 35 тыс. чел. Перспектив самостоятельного пересмотра Трианона у Будапешта не было[3238]. В 1933 г. французская дипломатия выдвинула проект нового союза на Балканах, направленного против реваншизма Германии, Венгрии и Болгарии. Англия поддержала эту инициативу[3239]. 6 февраля 1934 года Белград при поддержке Парижа и Лондона инициировал создание еще одного союза. 9 февраля 1934 года был подписан договор о создании Балканской Антанты (Югославия, Румыния, Греция и Турция)[3240].

Договор о Балканской Антанте носил, по мысли его создателей, антиитальянскую и антисоветскую (в случае с Румынией) направленность. Впрочем, Анкара вняла рекомендации Москвы и настояла на внесении в текст соглашения положения о том, что не будет принимать участие в антисоветских действиях[3241]. Осенью 1934 года наметилось и определенное сближение между Болгарией и Югославией. Новое болгарское правительство во главе с Кимоном Георгиевым 4 сентября 1934 года приняло закон о защите безопасности государства, на основании которого начало разоружать македонских боевиков. Они все больше радикализировались[3242].

Глава 25

Марсельское убийство и его последствия

Дипломатические успехи Франции на Балканах были недолговечны. «9 октября 1934 года – знаменательный день для современников и будущих историков второй империалистической войны», – отмечал еще в 1935 году современник событий[3243]. В этот день на борту эсминца «Дубровник» в Марсель прибыл король Югославии. Положение было сложным. 9 октября ряд парижских газет опубликовал статьи о возможном покушении на гостя Франции[3244]. Король, вступивший на землю Франции, был бледен – толпа в порту встретила его не только аплодисментами, но и свистом[3245]. Учитывая обстановку, логичным было ожидать организацию серьезной охраны гостя. Между тем поведение французских властей вызывает большие подозрения. МИД Франции требовал организации специальной охраны визита, но ею стала ведать исключительно полиция города. Охранникам короля не разрешили спуститься на берег, не было принято предложение Скотланд-Ярда помочь в обеспечении безопасности. Для Барту и Александра была выделена старая, небронированная машина с открытым верхом, полицейские в оцеплении по пути движения кортежа стояли в 10 шагах друг от друга и т. п, и т. д[3246].

Полиция Марселя могла быть усилена армией. Гарнизон города был немногочисленен, но в порту имелась морская пехота, а неподалеку, в Оранже, – колониальные части. Их не использовали[3247]. Стоявшие спиной к толпе полицейские не могли эффективно наблюдать за людьми. Они попросту имитировали оцепление. Министр Двора генерал Александр Димитриевич был шокирован организацией охраны. Фактически ее осуществляли только два конных офицера, следовавших за машиной, в которой сидели король и Барту[3248]. Вообще, учитывая международную обстановку того времени, слабая охрана вызывала удивление современников[3249]. Покушение было удачным. Полиция открыла беспорядочный огонь, убив двух зрителей. Александр был убит на месте, Барту ранен в руку и истек кровью, был ранен один полицейский[3250]. Барту погиб попросту потому, что не получил вовремя помощи. Тело короля под крики «Vive le roi!» было доставлено в префектуру[3251]. Довольно точно оценил произошедшее в своих мемуарах Иден: «Это были первые выстрелы Второй Мировой войны»[3252].

Организацией теракта занималась германская разведка, техническими вопросами ведал помощник военного атташе в Париже капитан Ганс Шпейдель[3253]. Основными сотрудниками гитлеровцев при подготовке покушения были усташи – хорватские националисты, исполнителем убийства стал боевик Внутренней Македонской революционной организации Владо Черноземский[3254] или Величко Георгиев – «Владо-шофер»[3255]. Следы хорватских националистов вели в Италию и Венгрию, но Лига Наций отказалась поддержать иск Белграда к этим странам[3256]. «Король Александр был не только строителем югославского единства, – заявил Бенеш, – он также был одним из главных хранителей мира и спокойствия Европы…»[3257] Союзники короля понимали, насколько велика была их потеря. Заявление министров иностранных дел Малой Антанты гласило: «Марсельское убийство было направлено не только против жизни покойного короля Александра и против единства Югославии, но фактически было и насильственным актом против современного международного порядка в Европе»[3258].

Нацистский официоз «Фелькишер беобахтер» уже 17 октября 1934 года отреагировал на случившееся следующим образом: «Ближайшую цель Барту – создать в рамках далеко идущего антигерманского плана «модус вивенди» между Югославией и Италией – будет гораздо труднее осуществить после гибели двух лиц, игравших такую большую роль»[3259]. Ну и конечно, правая часть русской эмиграции осталась верной себе – они объявили убийство в Марселе результатом заговора красной Москвы[3260].

После проведенного расследования югославское правительство обратилось с нотой протеста, обвиняя власти Венгрии и Италии в покровительстве хорватским националистам, оседавшим в этих странах и использовавшим эти территории для организации терактов. Будапешт после шестинедельной паузы отверг эти обвинения[3261]. Фактически неподалеку от границы с Югославией в венгерском местечке Янка-Пушта был создан тренировочный лагерь, в котором готовилось до 2 тыс. боевиков-усташей[3262]. Хорти признавал, что поместье Янка-Пушта на юге страны было выделено венгерским правительством для хорватских беженцев, и предложил британскому и американскому посланникам посетить это место с инспекцией[3263]. Венгерская дипломатия обвиняла югославских пограничников в убийстве невиновных венгерских граждан на границе, а правительство заявило о готовности принять меры к переселению беженцев из Янка-Пушта[3264]. Венгрию активно поддержала Польша[3265]. По словам Бека, кампания против Венгрии создавала еще один повод для укрепления дружбы с ней[3266].

18 октября на похороны убитого короля в Белграде на самолете «Манфред Рихтгофен» прилетел министр-президент Пруссии и рейхсминистр авиации генерал Герман Геринг. На могилу Александра он возложил венок с надписью «Своему героическому противнику с глубокой скорбью. Германские вооруженные силы»[3267]. У СССР не было дипломатических отношений с Югославией, но в Лиге Наций Литвинов энергично поддержал иск Белграда. «Ибо не подлежит сомнению, – заявил глава НКИД, – что марсельские события были результатом не только их непосредственных участников, но и попустительства, а может быть, и пособничества, скажем, неизвестных властей неизвестной страны»[3268]. Оценка Литвинова была в целом верной: «Марсельские выстрелы с особой яркостью раскрыли перед сознанием всего мира, какую опасность для сохранения международных отношений и всеобщего мира представляет собой терроризм послевоенного времени»[3269].

Открытие правды не означало готовность понять её. Французский суд, проходивший в небольшом городке Экс-ан-Прованс с 18 ноября 1935 по 12 февраля 1936 года, осудил на пожизненное заключение трех организаторов убийства, схваченных на территории республики, а еще троих, находившихся за пределами Франции, заочно приговорил к смертной казни. Все подсудимые были хорватами, один из приговоренных к смерти – Анте Павелич[3270][3271]. Лидер хорватских националистов был арестован в Италии, но власти отказались его экстрадировать[3272].

Преемником Барту стал Пьер Лаваль, который придерживался несколько иных взглядов на внешнюю политику Франции. Он был символом осторожности, которая должна была успокоить желавших стабильности буржуа[3273]. Поначалу он не решился открыто провозгласить разрыв с курсом своего предшественника, но вскоре он стал очевидным[3274]. Преемником короля Александра стал его 11-летний сын Петр II, в малолетство которого страной управлял принц-регент Павел[3275]. Правительство возглавил сторонник германской ориентации Милан Стоядинович, который начал выстраивать политику своей страны в направлении, желательном для Берлина[3276]. Новые власти королевства интенсифицировали меры по модернизации армии. Впрочем, в 1935 году этого еще не было заметно. В декабре 1935 года был подписан югославско-чехословацкий договор о военных поставках на сумму в 450 млн крон. За ним последовал ряд других соглашений. Поставки новой артиллерии должны были быть закончены к октябрю 1937 года[3277]. Принц-регент попытался сблизиться с Италией и преодолеть существовавшие между двумя странами проблемы уступками[3278]. Югославия перестала быть активным внешнеполитическим игроком[3279].

11 января 1935 года в Любляне прошло заседание Постоянного совета Малой Антанты, который призвал к созданию Восточного пакта и установлению тесной связи с СССР. Это решение было подготовлено дипломатией Барту и в новых условиях встречено в Париже с явным неудовольствием. Лаваль уже через три месяца после смерти своего предшественника показал свое отношение к его курсу. Гораздо более важным казалось согласие с Лондоном. 3 февраля была подписана Лондонская декларация, частью которой была гарантия невмешательства во внутренние дела Австрии. 9 февраля к ней присоединилась Италия. Кроме того, Рим и Париж подписали соглашение о вооружениях – они были готовы к пересмотру ограничений Версаля в отношении вооружений Германии[3280].

Глава 26

Дипломатическая и военная подготовка итало-абиссинского конфликта

Уже в конце 1934 года начались события, которые приведут к войне в Африке. Италия с её значительным приростом населения с момента образования единого государства была страной с большим уровнем эмиграции, преимущественно крестьянской. В 1876 году из страны выехало 109 тыс. чел., в 1920 г. – 365 тыс. чел., в 1924 году – 401,5 тыс. чел. Всего Италию покинуло около 7 млн чел., но проблема по-прежнему оставалась острой. Имевшиеся колонии страны не могли быть использованы для крестьянской эмиграции[3281]. Италия последовательно увеличивала оборонный бюджет с середины 1920-х годов. С 3 558 млн лир в 1925–1926 гг. он достиг 4 507 млн в 1928–1929 гг. Муссолини надеялся создать армию, достаточную для одновременной войны против Франции и Югославии. Правда, кризис заставил дуче сократить расходы, что очень болезненно было воспринято руководством армии и флота. Военный бюджет начали урезать, и к 1932–1933 он составил 2 320,87 млн лир, а в 1933–1934 гг. – 2 009,36. Италия почти вдвое уступала в военных тратах Франции. Война с Югославией также была отложена до лучших обстоятельств. Идеология фашизма подталкивала его вождя к внешнеполитической активности. Рим приступил к подготовке к новой войне. Её целью стало единственное независимое государство Африки – Абиссиния. С 1932 г. в центре внимания итальянской стратегии оказалась война с этой страной[3282].

В 1932 на совещании с министром колоний генералом Эмилио де Боно дуче заявил, что абиссинский вопрос должен быть решен к 1936 году[3283]. Диктатор рассчитывал, что завоевание объединит итальянские колонии – Сомали и Эритрею, а также создаст благоприятные условия для итальянской колонизации Восточной Африки – называлась цифра до 10 млн переселенцев, преимущественно крестьян[3284]. 26 ноября 1932 года де Боно представил первый план войны – против 400–500 тыс. эфиопов предполагалось выставить около 85 тыс. итальянцев с многочисленной техникой[3285]. Им должны были помочь колониальные войска. К концу 1920-х годов итальянским властям удалось подавить волнения в Триполитании и Киренаике. Они никогда не были массовыми, но для борьбы приблизительно с 1 тысячью повстанцев требовалось гораздо большее количество солдат. Ежегодно в Итальянском Сомали и Эритрее для этого вербовалось до 10 тыс. бойцов[3286]. Кроме того, итальянцы активно использовали авиацию для разведки, снабжения своих войск и наведения их на отряды противника, а также для активной борьбы с мятежниками[3287].

В сентябре 1934 года Муссолини принял закон «О военизации нации», который предусматривал двухлетнее допризывное военное образование, обязательные военные сборы в течение 10 лет после окончания службы в армии, пребывание в запасе до 55 лет и т. п. Непосредственное управление военным, морским и авиационным министерствами также перешло к дуче[3288]. «XX век принадлежит нам!» – заявил в конце 1934 года на выступлении перед чернорубашечниками Муссолини[3289]. В конце XIX века Рим уже предпринимал попытку завоевать эту страну. Она закончилась поражением итальянского экспедиционного корпуса под Адуа 1 марта 1896 г[3290]. Воспоминание об этой неудаче было очень болезненным для честолюбивого итальянского лидера. До известного периода противоречия между ведущими колониальными странами позволяли Абиссинии продолжать существование. В 1919 году страна попыталась вступить в Лигу Наций, но эта попытка была блокирована Великобританией. Тем не менее 28 сентября 1923 года Абиссиния все же была принята в Лигу Наций[3291]. Правивший регент рас[3292] Тафари Маконнен надеялся, что это станет гарантией независимости его страны[3293].

В декабре 1925 г. Великобритания и Италия подписали соглашение о разделе сфер влияния в Абиссинии. Лондон признавал интересы Рима при строительстве железной и автомобильной дорог, ведущих от побережья к Аддис-Абебе[3294]. Против этого договора выступила Абиссиния, которую поддержала Франция. Правительство африканской страны дало понять, что не готово уступать в вопросе о своей независимости. Впрочем, на определенные уступки Абиссиния все же пошла. В 1928 году был подписан итало-эфиопский договор, который декларировал мир и дружественные отношения между двумя государствами, обеспечивал выгодные условия для итальянской торговли. Обговаривалось, что спорные вопросы впредь будут решаться путем консультаций[3295].

Дипломатия Абиссинии пыталась выйти из навязанного ей франко-итало-британского окружения, но без больших достижений. В 1929 г. негусом (императором) Абиссинии стал рас Тафари, принявший тронное имя Хайле Селассие[3296] I. 2 ноября 1930 года состоялась коронация, на которой присутствовали представители Великобритании, США, Японии, Германии, Греции и Египта[3297]. Это был определенный успех, вслед за этим последовали новые достижения. Новый монарх пригласил бельгийскую военную миссию и попытался создать обученную европейцами гвардию, а также ввел в 1931 г. конституцию[3298]. Все это делалось для создания образа Абиссинии, как современной страны, стремящейся к нормам европейского государства. Негус попытался провести реформы образования, администрации и финансов, в частности, был учрежден Банк Эфиопии, который попытался создать более удобные условия для международной торговли[3299].

Правда, после кризиса 1929–1933 гг. наметилась тенденция резкого роста импорта из Японии. Товары из этой страны по причине своей дешевизны стали вытеснять другие. В 1932–1934 гг. японские товары составили уже 60 % всего импорта Абиссинии, по текстилю эта цифра была еще выше – 80 %. Данная тенденция крайне болезненно воспринималась в Италии, чья торговля с этой африканской страной последовательно сокращалась. Экономический кризис сильно ударил по внешнеполитическим планам Рима. Количество безработных достигло 900 тыс. чел., а итальянский вывоз сократился в 3 раза[3300]. В Риме приняли решение организовать пограничную провокацию. Её должен был обеспечить военный атташе в Абиссинии полковник Витторио Руджери[3301].

5 декабря 1934 года на границе Абиссинии и итальянского Сомали произошел инцидент у колодца Уал-Уал на пустынном плато Огаден. Это была спорная, но важная территория. Других колодцев поблизости не было. Отсюда кочевники совершали набеги как в одну, так и в другую сторону. С 1928 года Уал-Уал оккупировали итальянцы[3302]. Пограничные проблемы остались. В 1934 году жалобы вызвали действия: наблюдать за районом была направлена англо-абиссинская комиссия. 23 ноября она застала здесь итальянские войска, итальянские самолеты демонстративно облетали британский и абиссинский лагери на бреющем полете. Британцы после этого удалились, а абиссинцы начали окапываться в 30–50 метрах от итальянских позиций. Капитан Роберто Киммарути, командир итальянского гарнизона 5 декабря атаковал позиции абиссинцев, которые потеряли 107 убитыми и 45 ранеными и отошли[3303]. Трудно сказать, кто первым открыл огонь, но итальянцы, судя по всему, были лучше готовы к столкновению, так как сразу же использовали танкетки и самолеты[3304].

11 декабря 1934 года Италия представила Абсиссинии ультиматум, требуя извинений, территориальных уступок и выплаты материальной компенсации – 200 тыс. серебряных талеров Марии-Терезии[3305]. Спор между двумя странами по просьбе Аддис-Абебы был передан на арбитраж Лиги Наций[3306]. Муссолини смотрел на инцидент как на проверку прочности позиций правителя Абиссинии – ему было интересно проверить, до какого уровня был готов отступить негус. Спор был решен дипломатическим способом, слабейший пошел на уступки[3307]. Дальнейшее развитие событий не обещало мира. Будущее Абиссинии во многом зависело от взаимоотношений между колониальными странами. Еще Барту запланировал визит в Рим в конце 1934 года с целью преодоления франко-итальянских противоречий. Формально Лаваль следовал по пути своего предшественника, но по своему. Министр был поклонником Муссолини и не хотел ссориться с соседом по ничтожным по важности для Франции вопросам[3308].

7 января 1935 года Лаваль уступил Италии часть африканских владений Третьей республики. Формально платой за уступки в Африке было согласие Рима на сотрудничество с Парижем в противодействии нарушения Версальского договора Германией. Лаваль не скрывал своей радости и расчетов – он открыто говорил, что Италия перенаселена и лишена сырьевых ресурсов. Для Европы было бы большим несчастьем, если бы Рим начал решать свои проблемы за счет экспансии на Балканы, Дунай или Ближний Восток. Африканское государство в расчет не бралось[3309]. Впрочем, в 1935 году возможность получения помощи пришла для Аддис-Абебы с абсолютно внезапной для неё стороны. Ухудшение германо-итальянских отношений по вопросу об Австрии в 1934 году привело к тому, что эфиопская делегация была принята в Берлине. Она получила кредит в 350 тыс. рейхсмарок и разрешение на покупку 10 тыс. винтовок и 10 млн патронов, было продано и несколько орудий[3310].

В 1933–1936 гг. Муссолини увеличил численность итальянской армии до 1,3 млн чел., в это же время многократно выросли поставки в Италию из Англии и Франции стратегического сырья, моторов, автомобилей и т. п[3311]. Теперь же в итальянской прессе развернулась кампания по инфернализации Абиссинии – её называли «пистолетом, направленным в сердце Италии»[3312]. Уже 5 февраля 1935 года был отдан первый приказ о мобилизации итальянской армии[3313]. В марте 1935 года было названо и приблизительное количество войск, необходимое для успешной кампании против Абиссинии: около 300 тыс. чел., 1/3 их должны были составить колониальные части – аскари, 300–500 самолетов[3314]. В феврале 1935 г. энергичный протест против подготовки агрессии заявил японский посол в Италии. Токио был заинтересован в сохранении своего ввоза в Абиссинию, но накануне собственного вторжения в Китай японцы решили не заходить слишком далеко. Уже в июле 1935 они отозвали свой протест[3315]. Для укрепления своих внешнеполитических позиций Рим, в надежде на поддержку со стороны бывших союзников, пошел на сближение с Францией и Великобританией. После восстановления в Германии всеобщей воинской повинности 16 марта 1935 года победители в Первой Мировой решили продемонстрировать свое единство ради удержания стабильности версальских реалий[3316].

В результате 11 апреля 1935 года была собрана конференция в Стрезе – небольшом курортном городке в Пьемонте. В день начала работы конференции официоз «Пополо д’Италия» вышел с передовой статьей, в которой говорилось о необходимости для Италии продолжить вооружения для сохранения мира в Европе. Мир в Африке на этом этапе никого не интересовал[3317]. К 14 апреля 1935 г. был принят ряд деклараций, что позволило говорить о создании «фронта Стрезы», антигерманского блока, направленного на сохранение существующего порядка вещей в Европе и в том числе – суверенитета Австрии[3318]. Последующие события показали, что этот «фронт» был непрочным.

В своей речи в Палате депутатов 25 мая 1935 года Муссолини обвинил Великобританию и Японию в поставках оружия в Абиссинию, угрожающую с 1929 года Италии. Инцидент у колодца Уал-Уал был лишним свидетельством, в какую сторону развиваются дела. «Пусть все поймут, – заявил дуче, – что, когда речь идет о безопасности наших территорий, о жизни наших солдат, мы готовы принять всю ответственность, даже наивысшую ответственность»[3319]. После англо-германского морского договора 1935 года стало ясно, что единого фронта Европы по отношению к Берлину не будет. Не было его и по отношению к Риму. Министр иностранный дел Самуэль Хор уже 11 июля выступил с речью относительно политики Лондона в Лиге Наций. Смысл её сводился к тому, что Великобритания согласна играть роль старшего партнера в случае принятия единого политического курса. Среди прочего он сказал: «Как бы то ни было, и пока существует эффективная Лига, мы готовы взять на себя полную долю коллективной ответственности. Но когда я говорю о коллективной ответственности, я имею в виду коллективную ответственность». Всем стало ясно – Англия ничего не предпримет против Италии[3320].

В Форин-офис смотрели на Абиссинию с презрением и называли её «черной и не невинной овечкой». Портить отношения с Италией из-за нее в Лондоне не хотели[3321]. В это время эфиопская дипломатия делала все возможное для того, чтобы избежать дипломатических конфликтов с итальянским послом графом Луиджи Винчи и пыталась интернационализировать конфликт, обращаясь за помощью к Великими Державам[3322]. Но Абиссиния не могла повлиять на Италию. Перспектива была более чем ясной. 18 июля перед вождями племен выступил Менелик II. «Сеньор Муссолини претендует на миссию, заключающуюся в том, чтобы цивилизировать наш народ. Он исключает мирное решение и желает кровавой расплаты за старое дело при Адуа»[3323]. С лета 1935 года Абиссиния также начала подготовку к войне – в церквях стали читать проповеди о борьбе за независимость, феодальные вожди собирали ополчения[3324].

К началу августа 1935 года в Эритрее и итальянском Сомали было собрано 5 регулярных дивизий, 4 фашистские (чернорубашечные), 2 туземные пехотные дивизии – 276 тыс. чел., вместе с мобилизованными рабочими, носильщиками и т. п. – около 350 тыс. чел[3325]. На вооружении у них было 300 танков, 800 орудий, 11,5 тыс. пулеметов, 510 самолетов и 15 тыс. автомобилей[3326]. Позже численность итальянских частей в Абиссинии выросла до 500 тыс. чел[3327]. В кратчайший срок грузооборот главного итальянского порта в Эритрее – Массауа – вырос с 5 до 45 тыс. тонн в месяц. В порту, городе и на станциях шли круглосуточные работы. Было построено асфальтированное шоссе от Массауа к Асмаре, по которому курсировало несколько тысяч грузовиков. Они перевозили грузы к границе. Была увеличена пропускная способность железной дороги[3328]. «В горах Абиссинии, – написал в мае 1935 года советский автор, – будут разрешаться те же вопросы, какие ныне назревают сейчас на берегах Рейна и Дуная, на сопках Маньчжурии и островах Тихого океана. Это – вопросы нового передела мира и новой мировой войны. От того, как будут разрешены эти вопросы, зависит в конечном итоге и судьба Абиссинии»[3329]. От самой страны её судьба в сложившихся условиях почти не зависела.

В августе 1935 года Париж известил Лондон о том, что любой разрыв с Италией по поводу Абиссинии был бы в высшей степени нежелателен. С другой стороны, Французское правительство приняло к сведению мнение своих военных. Начальник Генерального штаба генерал армии Морис Гамелен изложил его предельно просто: для безопасности Франции поддержка Италии желательна, а Англии – необходима[3330]. Эта формула определила дальнейшие колебания французской дипломатии. 6 сентября 1935 года для рассмотрения итало-абиссинского спора Лига создала Комитет Пяти, в который вошли Великобритания, Франция, Испания, Польша и Турция[3331]. 14 сентября, выступая в Лиге Наций, Литвинов призвал к обузданию агрессии и разоружению[3332]. 18 сентября 1935 г. Комитет Пяти представил свои рекомендации – они сводились к многочисленным уступкам, которые должна была сделать Аддис-Абеба. Но Муссолини не нужны были уступки[3333]. Призывы к миру были проигнорированы, Италия отказалась принять предложения Комитета, тем паче – призывы Литвинова[3334]. 22 сентября итальянский делегат потребовал разоружения Абиссинии, принятия негусом советников из Италии для управления страной с их помощью, территориальные уступки и т. д. Взамен предлагалось предоставить выход к морю через итальянские колониальные владения[3335]. Стало ясно, что война неизбежна.

Глава 27

1935 год – переговоры и договоры

В марте-апреле 1935 года лорд-хранитель королевской печати Антони Иден посетил Париж, Берлин, Москву, Варшаву и Прагу. Поездка началась с Парижа, где союзники совещались на предмет того, что можно предпринять в свете действий Германии. Выяснилось, что дальше слов дело не пойдет. 24 марта Иден вылетел в Берлин. Маршрут проходил через Ипр и Бельгию, где ему приходилось сражаться с немцами в годы Первой Мировой войны. Память о ней не покидала политика[3336]. 24–26 марта 1935 года Гитлер встречался с посетившими Берлин главой Форин-офис Джоном Саймоном[3337] и Иденом. Их общение было дружеским и непринужденным[3338]. Совместное коммюнике зафиксировало «полную откровенность и дружественность» этих встреч. В частности, выяснилось, что Гитлер хочет заключить морской договор с Англией[3339]. В результате переговоров британская делегация уяснила и то, что Германия явно не хотела связывать себя обязательствами в отношении коллективной безопасности[3340].

Беседы с Гитлером убедили британских представителей, что Германия будет активизироваться на австрийском направлении и не откажется от наращивания своих вооружений. При этом нацисты подчеркивали свое желание установить добрые отношения с Британией[3341]. Участвовавший в переговорах Риббентроп отметил: «Визит проходил в атмосфере согласия, что видно по беседам, к которым я тоже был привлечен. Гитлер разъяснил британским государственным деятелям необходимость введения всеобщей воинской повинности. Он предпринял этот шаг, чтобы внести, наконец, ясность в данный вопрос. Как и прежде, он заявлял о своей готовности заключить с другими государствами соглашения об ограничении морских и воздушных вооружений. Кроме того, он подчеркивал свое искреннее желание прийти к широкому соглашению с Великобританией. Была достигнута договоренность, что участники встречи будут поддерживать между собой связи дипломатическим путем по вопросу установления взаимопонимания в области морских вооружений»[3342].

27 марта Иден отправился в Москву. Переговоры в советской столице, казалось, были более продуктивными. Литвинов заявил о том, что в ближайшее время Гитлер займет Рейнскую зону, стороны довольно откровенно обменялись мнениями о Германии и Японии. Иден мог быть уверен – Москва опасается курса, который выбрал Берлин и не доверяет словам о приверженности Германии миру[3343]. Москва заявила об отсутствии намерений каким-либо образом вмешиваться во внутренние дела Британской империи, Иден – о важности строительства системы коллективной безопасности в Европе[3344]. Относительно последнего не могло быть сомнений о позиции Москвы. Литвинов заявил: «Советское правительство озабочено не просто своими границами, но миром в Европе»[3345].

Далее последовали встречи с Молотовым и Сталиным, который произвел сильнейшее впечатление на британского гостя[3346]. Советский лидер обратил внимание на разницу между 1913 и 1935 гг. Тогда был только один потенциальный агрессор – Германия, теперь их стало два – Германия и Япония. Остановить опасность войны, по его мнению, можно было только одним способом: Берлин должен понимать, что в случе агрессии с его стороны, против Германии выступит вся Европа[3347]. В номере «Известий», в котором восхвалялись результаты переговоров, была опубликована статья заместителя наркома обороны Тухачевского. Он предупреждал: «Германская военная промышленность практически вступила на путь всепрогрессирующей мобилизации. Возможная продукция мобилизованной германской промышленности общеизвестна. В один-два года она может вооружить армию, какая была у кайзера к концу империалистической войны»[3348].

Советская пресса дала исключительно высокую оценку визиту[3349]. Редакторская статья «Известий» от 1 июля констатировала отсутствие противоречий между интересами Великобритании и СССР. Она сообщала читателям: «Англия заинтересована в первую очередь в региональном ЗАПАДНОМ пакте. СССР – в региональном ВОСТОЧНОМ пакте. Эти пакты ДОПОЛНЯЮТ друг друга, организуя мир в двух концах Европы (везде выделение источника – А.О.)»[3350]. Целью политики Советского правительства назывались «не изоляция и окружение кого-либо из государств, а создание гарантий равной безопасности для всех участников пакта». Особо отмечалось, «что участие в пакте Германии и Польши приветствовалось бы, как наилучшее решение вопроса»[3351].

Другое сообщение ТАСС подводило итоги всем встречам Идена с советским руководством, в ходе которых произошел «исчерпывающий и откровенный обмен мнений». Сообщение подводило итоги: «В свете этих соображений как г. Иден, так и беседовавшие с ним т.т. Сталин, Молотов и Литвинов укрепились во мнении, что дружественное сотрудничество обеих стран в общем деле коллективной организации мира и безопасности представляет первостепенную важность для дальнейшей активизации международных усилий в этом направлении»[3352]. Британская пресса также дала весьма высокие оценки переговорам и их возможным последствиям для положения дел в Европе[3353], но советская пресса явно с особым удовольствием отметила, что теплый отклик переговоры в Москве получили и в Праге[3354].

После Москвы представитель Лондона проследовал в Варшаву. «Правда» провожала его цитатами из французских газет, утверждавших, что настало самое время для того, чтобы Варшава сделала выбор между политикой Гитлера и политикой блокирования с Францией, Англией и СССР[3355]. По дороге Иден отправил телеграмму на имя Литвинова, в которой он выразил уверенность, что возобновление личных контактов «окажет благотворное влияние на развитие дружественных отношений между нашими странами и на дело мира»[3356]. В Варшаве Иден быстро убедился в том, что единство «всей Европы» не достижимо. Встреча с маршалом Пилсудским не была продуктивной – тот посоветовал Лондону не вмешиваться в дела континента[3357]. На Советский Союз Пилсудский смотрел как на слабую в военном отношении и внутреннее нестабильную страну, Идену он объяснял, что никто правильно не понимает восточного соседа – разумеется, за исключением самого маршала[3358]. Его отношение к «Восточному блоку» не изменилось: «Я, во всяком случае, не думаю вам помогать»[3359].

Министр иностранных дел полковник Бек был большим поклонником политики Гитлера в отношении евреев и коммунистов, идея союза с Германией его полностью устраивала[3360], а вот коллективная безопасность, по мнению польского политика, могла лишь навредить польско-германским отношениям[3361]. В январе 1935 года Липский провел ряд встреч с Гитлером и Герингом в Берлине. Те убеждали польского посла в общности интересов Польши и Германии в деле сотрудничества против СССР[3362]. Бек сделал вывод об особой заинтересованности к его стране. Это позволило ему сформулировать принцип политики баланса: «Ни на миллиметр ближе к Берлину, чем к Москве»[3363]. Министр мечтал о «третьей Европе», в которую вошли бы Польша, Венгрия, Румыния, Югославия и Италия. Бек мечтал о лидерстве в этой комбинации[3364] и о том, чтобы роль Франции в Европе унаследовала бы Италия Муссолини. Неприязнь к французам делала Бека проитальянским политиком[3365].

Первые же переговоры с Беком убедили Идена, что того полностью устраивало ухудшение советско-германских отношений и озабоченности советского руководства относительно планов Берлина Бек не разделял. Польшу к тому же, по его словам, полностью устраивали и её границы, и отношения с соседями. Министр разъяснил Идену, что Польша предпочитает проводить самостоятельную политику и сохранять свободу рук, опираясь на договоры о ненападении с Берлином и Москвой. Пилсудский и его окружение верили, что удельный вес Польши достаточно велик, чтобы своими действиями оказывать решающее значение на европейское равновесие. Им не нужен был уравнивающий Польшу с другими странами Восточный пакт[3366].

Официальное сообщение о результатах переговоров констатировало, что «имевший место обмен мнений информационного характера соответствовал своей цели»[3367]. Собственно к этой формуле и сводились результаты поездки британского политика в Польшу. «В политических кругах результатам варшавских переговоров в общем дают отрицательную оценку, – гласило сообщение ТАСС. – Остается бесспорным, что по самому существенному вопросу – о восточном пакте – Польша не изменила своей отрицательной позиции». 3 апреля Иден отправился в Прагу[3368]. Бек торжествовал. На приеме 9 апреля он часто и с удовольствием повторял, что пакт «надо считать похороненным». «Я вынес твердое убеждение, – докладывал советский полпред Я.Х. Давтян, – что Бек, «похоронив» Восточный пакт, не придает никакого значения и всяким его вариантам»[3369]. Британский гость, по мнению полпреда, ясно понял, что его польские собеседники более всего хотят сохранить свободу рук в отношении Германии и СССР и поэтому не нуждаются в коллективной безопасности[3370].

Иден тем временем завершил свою поездку в Прагу. Город ему очень понравился, как, впрочем, и местные политики. В беседах с Эдуардом Бенешем, министром иностранных дел республики, который в декабре того же года станет ее вторым президентом, Иден ознакомился со взглядами Града[3371] на положение в Европе. Бенеш заявил о поддержке Восточного пакта и высказался против попыток изоляции СССР, так как подобная политика рано или поздно приведет Москву к соглашению с Берлином за счет Запада. Насчет поляков и их гигантомании Бенеш не испытывал никаких иллюзий. Он напомнил своему гостю выступление польского представителя в Лиге Наций в 1925 году, заявившего, что Первая Мировая война началась потому, что в 1914 году не было Польши. Иллюзий относительно Восточного пакта не было, а он, по позднейшему признанию Идена, мог бы предотвратить Мюнхен[3372].

В результате поездки британских политиков по Европе в Лондоне усилилось недоверие к польской политике. Советская разведка, ссылаясь на информированный источник в Варшаве, докладывала: «Бека все влиятельные люди в Англии считают как опасного авантюриста, нисколько не подготовленного для занимаемого им поста и готового на все для собственных целей…. Английское правительство понимает невыгодность для Польши французского проекта пакта о взаимной помощи и не намерено настаивать на его реализации в этой форме; оно считает, что негативная тактика Польши лишь путает и парализует переговоры, так как Польша во всем отказывает и ничего со своей стороны не предлагает, что бы могло облегчить реализацию желаемого Англией успокоения в Европе. Этот взгляд был высказан Польше и Саймоном, и Ванситартом[3373] с явным требованием высказаться ясно по отношению к проектированным переговорам Идена и Варшаве. Англичане уверены, что между Польшей и Германией существует какой-то тайный договор, связывающий их в европейской политике и обязывающий их к взаимной помощи»[3374]. Британские политики желали бы добиться умиротворения Европы, но желательного окружения вооружавшейся Германии у них явно не получалось[3375]. «Коллективная безопасность, – отмечал британский историк, – должна была предотвратить войну в будущем. Эта доктрина никогда не функционировала эффективно»[3376].

Поскольку эта комбинация была явно невозможной, Москва активизировала попытки заключения трехстороннего соглашения между Францией, Чехословакией и Советским Союзом. Успехи первых пятилеток позволили начать масштабную модернизацию и перевооружение Красной армии, что явно повышало привлекательность СССР в качестве военно-политического партнера. Нельзя сбрасывать со счетов и рост влияния левых сил во Франции, выступавших за союз с Москвой. Опасения вызывало и явное усиление фашистских государств. Тем не менее единства в правительстве Третьей республики не было. Её МИД предпочитал избегать жестких внешнеполитических схем, тем паче, что восточные клиенты Франции с неприязнью относились к перспективе франко-советского сотрудничества. 4 января 1935 г. премьер-министр Франции Пьер Фланден, обсуждая с советским полпредом отказ Варшавы от французского предложения примкнуть к «Восточному пакту», отметил: «Польша явно укрывается за Германию, полякам придется раскаиваться, что они избрали такого партнера»[3377].

В любом случае Польша, сотрудничающая с Германией, делала систему коллективной безопасности в Восточной Европе невозможной[3378]. Лаваль был категорически против схемы, предлагаемой советской дипломатией, предпочитая дополнить имеющийся франко-чехословацкий договор двумя отдельными договорами между Францией и СССР и между СССР и ЧСР. Разногласия вызывал и механизм оказания помощи союзниками друг другу. Москва предлагала самый простой – автоматическое введение договора в силу в случае опасности. Лаваль предлагал сложную процедуру проведения обсуждения уровня опасности через Лигу Наций. 2 мая 1935 года в Париже был заключен советско-французский договор о взаимопомощи[3379].

Падение уверенности в ценности союза с Польшей и рост вооружений Германии увеличивали и заинтересованность французов в этом соглашении. Активными его сторонниками были военные[3380]. Надеяться на Польшу не приходилось. Реакция в Варшаве даже на опубликованный проект франко-советского соглашения была крайне негативной. Польские газеты выражали недоумение – как Франция пошла на такое, не информировав предварительно своего польского союзника?[3381] Подписание же договора попросту вызвало шок. Польские политики до последнего надеялись, что переговоры будут сорваны и поначалу не знали, как отреагировать на новость о советско-французском соглашении[3382]. Центральная советская[3383] и партийная[3384] печать немедленно отреагировала на него публикациями. Было объявлено о приезде Лаваля в Москву в ближайшее время[3385]. Между тем новый глава МИД Франции не был настроен на сотрудничество с СССР. Перед поездкой министр заявил своим подчиненным: «Не мешает, чтобы по возвращении из Москвы я мог бы сказать здесь, на заседании Совета министров и в парламенте, что я лишил франко-советский пакт его существа и что французская армия не имеет никакой связи с Красной Армией!»[3386]

Текст договора также был немедленно опубликован[3387]. Центральной частью этого документа была статья 2: «В случае, если, в условиях, предусмотренных в статье 15, параграф 7, статута Лиги наций, СССР или Франция явились бы, несмотря на искренние мирные намерения обеих стран, предметом невызванного нападения со стороны какого-либо европейского государства, Франция и взаимно СССР окажут друг другу немедленно помощь и поддержку»[3388]. Очевидно, что размеры и обязательства помощи и поддержки не конкретизировались, а сам ввод в действие союзных обязательств был ограничен географически – Европой, а политически – сложными, не вполне конкретными условиями. Париж не хотел вмешательства в возможное советско-японское столкновение. Итак, договор не был оформлением полноценного союза. И тем не менее – это было признание.

Зримой реакцией на договор между Францией и СССР было польско-германское сближение. 12 мая 1935 года умер Пилсудский. В Германии приспустили флаги, делегацию рейха на похороны возглавил Геринг. Гитлер, вопреки традиции, лично посетил поминальную службу в Берлине[3389]. На последующей встрече с польским послом канцлер снова стал повторять Липскому слова о том, что Германии гораздо выгоднее дружить с Польшей, чем с кем-либо, и что с политикой Рапалло, инициатором которой был рейхсвер, покончено навсегда[3390]. Германо-польскому флирту в этот момент не помешала даже проблема Дангица, которая обострилась вновь Весной 1935 года. 2 мая Сенат города объявил о снижении курса данцигского гульдена на 42,3 %. Доход польских таможенных сборов в гульденах упал на тот же объем. Варшава потребовала компенсаций или замены гульдена на более стабильный злотый. Президент Сената Артур Грейзер категорически отказался принять это требование. 18 июля 1935 года польское правительство решило изменить порядок взимания таможенных пошлин. Теперь за товары, которые шли в Польшу, пошлины взимались в Польше, а в Данциге – только за те, которые шли в Данциг. Доходы от сборов в городе резко упали, что вызвало огромное недовольство и усилило сторонников «возвращения в рейх». Начиная с возникновения «вольного города» Варшава предпочитала решать все проблемы только в рамках двусторонних отношений, но в данном случае она сочла возможным обратиться к Берлину. Там предпочли не обострять положение. Данцигская проблема была временно закрыта[3391].

Глава 28

Успехи советской экономики. Новые армия, флот, авиация

«В наше время, – сказал Сталин в докладе XVII съезду партии, – со слабыми не принято считаться, – считаются только с сильными»[3392]. Реализация постановления ЦК от 15 июля 1929 г. по окончанию первой пятилетки дала весьма заметный эффект. Промышленность смогла обеспечить перевооружение армии новыми видами современной техники[3393]. Активная его фаза началась уже в 1929–1932 гг. на фоне огромного роста экономики. Национальный доход СССР вырос с 25 млрд руб. в 1928 г. до 45,5 млрд руб. в 1932 г. и 96 млрд руб. в 1937 г. Капитальные вложения в народное хозяйство выросли с 3,7 млрд руб. в 1928 г. до 18 млрд руб. в 1932 году и 30 млрд в 1937 году. Валовая продукция промышленности возросла с 21,4 млрд руб. до 43 млрд руб. в 1932 году и 95,5 млрд руб. в 1937 году[3394]. В 1933 году государственный бюджет составил 35 667 млн рублей (оборонный – 4 738 млн руб., 13,3 % от общего), в 1934 году – 48 307 млн руб. (оборонный – 5 801 млн руб., 12 %), в 1935 году – 66 391 млн руб. (оборонный – 9 285 млн руб., 14 %), в 1936 г. – 81 827 млн руб. (оборонный – 16 580 руб., 20,3 %) и в 1937 году – 93 125 млн руб. (оборонный – 20 039 млн руб., 21,5 %)[3395].

Оборонный бюджет вырос с 1933 по 1937 гг. в 4,23 раза. Это был колоссальный рост. Запланированные расходы на вторую пятилетку составили 28,8 млрд руб., из которых 14 млрд должно было уйти на вооружение. Значительно выросли расходы на производство разных видов оружия[3396]. Собственное производство позволило значительно сократить импорт машин. С 1931 по 1937 его показатели упали в 7 раз, одновременно в 3 раза сократился экспорт нефти[3397]. По подсчетам американского исследователя реальное финансирование НКО в 1937 году составило 50,8 млрд руб., во что трудно поверить[3398]. Более реальными представляются фундированные цифры отечественного исследователя, по которым общие расходы трех наркоматов – НКО, НКВМФ и НКВД в 1938 году составили 32 млрд руб., в 1939 г. – 45 млрд руб., и в 1940 – 63 млрд руб. Ведущим заказчиком, естественно, оставался наркомат обороны[3399].

В годы второй пятилетки вновь был достигнут значительный рост грузоперевозок. В 1933 году его показатели составили 169,5 млн тонн, в 1937 – уже 354,8 млн тонн[3400]. К 1936 году был достигнут значительный рост пропускной способности железных дорог, которая стала сравнимой с показателями потенциального противника. Если у Германии она составляла 536 поездов в сутки, то в СССР – 436[3401]. Основная часть грузоперевозок приходилась на море. В 1935 году по стоимости на морские перевозки приходилось 82 % советского экспорта и 78 % импорта. По весу на море приходилось 90 % внешней торговли СССР[3402]. В 1935 году началось строительство новых эскадренных миноносцев типа «Гневный», в 1936–1938 гг. флот получил истребительную, бомбардировочную, минно-торпедную авиацию, три новых крейсера, была усилена система береговой обороны и т. п[3403]. Военно-морская программа выполнялась далеко не самым успешным образом – флот явно не занимал первое по важности место в планах военного строительства и потому на нем экономили. В частности, полностью выполнить программу строительства подводных лодок не удалось[3404].

Уже в 1935 году положение армии улучшилось, как отмечал Тухачевский, РККА никогда не имела «столь благоприятных условий» для улучшения своей огневой и маневренной мощи[3405]. Рост производства вооружений для армии был потрясающим. За первую пятилетку удельный вес артиллерии, авиации и бронетанковых войск в РККА вырос с 20 до 35 % за счёт сокращения показателей кавалерии и пехоты. Выросла и огневая мощь армии[3406]. На вооружение были приняты новые виды орудий – появилась противотанковая и зенитная артиллерия, значительно увеличилось количество орудий[3407]. В 1931 и 1932 годах на вооружение были приняты современные танки Т-26 и БТ-2, вооруженный 37-мм пушкой или пулеметами. В 1931–1934 годах на вооружение были приняты варианты бронеавтомобилей с более мощным, чем ранее, вооружением и улучшенной проходимостью, в 1933 – танки Т-28 и Т-35. Уже в 1932 году в РККА появился первый механизированный корпус[3408]. К концу 1932 года в армии числилось 1 000 Т-26 и 400 БТ[3409].

Тем не менее еще в 1933 году армия имела значительные проблемы с мобилизационным запасом. По танкам сопровождения Т-26 и Т-18 обеспеченность штатов армии равнялась только 53 %, по скоростным танкам БТ – 73 %, по истребителям – 67 %, по самолетам-разведчикам, легким бомбардировщикам и штурмовикам – 77 %, по тяжелым бомбардировщикам – 67 %, по противотанковым орудиям и батальонным пушкам – 31 %, по винтовкам – 89 %[3410]. Делалось все возможное для решения этой проблемы. В 1934 году было произведено 300 590 винтовок, в 1937 – уже 560 545, а в 1938 – 1 124 664 винтовки Мосина. Росло и производство боеприпасов. Среднегодовой прирост производства патронов к трехлинейной винтовке в 1930-е годы составил 110 млн штук, на вооружение были приняты трассирующие, бронебойные, бронебойно-зажигательные пули[3411].

Весьма значительным был и рост показателей производства самолетов, танков и артиллерии. Если в 1930–1931 гг. авиационная промышленность производила 860 самолетов в год, танковая – 740 танков, производство орудий равнялось 1911, то в 1932–1933 гг. эти показатели составили 2600 самолетов, 3770 танков, 3778 орудий[3412]. Значительный качественный технический рывок в развитии осуществила военная авиация[3413]. В 1936 и 1937 годах ежегодно производилось столько же самолетов, сколько за всю первую пятилетку – 4270 и 4435 соответственно[3414]. Вооружение армии постоянно росло. С 1928 по 1935 гг. количество ручных пулеметов увеличилось с 8 811 по 83 922, станковых – с 24 230 до 53 492, танков – с 92 до 7 663 (в основном легких), бронеавтомобилей – с 7 до 464, самолетов – с 1394 до 6672, автомобилей – с 1050 до 35 303. Численность армии выросла с 617 до 930 тыс. чел[3415]. Развитие экономики страны позволило изменить количественные и качественные показатели пехоты.

«Армия все дальше отходила от территориальной системы, – вспоминал маршал А.М. Василевский. – К концу 1935 года почти три четверти ее дивизий стали кадровыми. Росла её численность. Был создан Генеральный штаб РККА. В войска поступало новое вооружение»[3416]. Действительно, в начале 1935 года 74 % дивизий армии были территориальными, к концу – уже только 23 %[3417]. Значительно выросла огневая мощь советской стрелковой дивизии, фактически в 1933–1940 годах было проведено перевооружение артиллерии, разработаны и введены в использование новые виды боеприпасов[3418]. Стрелковая дивизия по штату 1925 года имела 12,8 тыс. чел., 54 орудия, 189 станковых и 81 ручной пулемет; по штату 1935 года – 96 орудий, 180 станковых, 354 ручных и 18 зенитных пулеметов и 57 танков[3419]. Разумеется, при создании новой экономики и новой армии возникали большие трудности. Весьма существенными оставались проблемы налаживания серийного производства, а также качества изделий, и особенно в машино– и моторостроении[3420]. Постоянный рост бронетехники произвел настоящий переворот в вооружении. В 1937 году в армии состояло уже 6 780 Т-26 и 5 000 БТ[3421]. Это привело к созданию новых соединений.

Еще в начале 1930-х годов интерес к проблеме механизации конницы был весьма велик не только в СССР, но и заграницей. В Австрии авторы задавались вопросом – к чему приведет процесс насыщения конных частей броней и мотором и не стоит ли заменить их усилением огневых возможностей кавалерии?[3422] В Англии считали, что броневики должны всегда действовать вместе с кавалерией, но неясным было то, должны ли подчиняться броневые части кавалерии или нет[3423]. Во Франции активно готовили кавалерию к совместным действиям с мотопехотой, артиллерией на механической тяге, танками и бронемашинами[3424], но при этом продолжали спорить, насколько перспективно будущее механизации конницы[3425]. В Германии в целом придерживались традиционных взглядов на кавалерию[3426] и предпочитали усиливать её огневую мощь[3427].

Боевой Устав механизированных войск РККА 1932 года давал следующее определение: «Танки являются одним из важнейших, решающих средств борьбы. Во взаимодействии с пехотой и конницей, а также в самостоятельных действиях, танковые части призваны решать важнейшие ударные задачи на главном направлении удара». (Введение. Ст. 2.)[3428] Устав предполагал следующие виды применения танков: а) тесное взаимодействие с пехотой и конницей при наступлении в группах Непосредственной Поддержки пехоты и Непосредственной Поддержки конницы; б) тактическое взаимодействие с войсковыми частями и соединениями; в) оперативное взаимодействие с высшими общевойсковыми соединениями (армия, фронт) «в составе самостоятельных механизированных соединений» (Пар. 2. Формы боевого применения танков. Ст. 7)[3429]. Размах действий механизированных соединений определялся в 100–150 км (Ст. 12)[3430]. В 1936 году в составе армии числилось четыре механизированных корпуса, шесть отдельных механизированных бригад, шесть отдельных танковых полков, 15 механизированных полков при кавалерийских дивизиях, 83 танковых батальона и роты в стрелковых дивизиях[3431].

Изменившийся военный потенциал нашел свое отражение в доктрине армии. Новый Временный Полевой Устав, принятый в 1936 году, впервые дал четкое определение задач и форм войны, которую будет вести Красная армия. Ранее говорилось о необходимости разбить армии противника, в случае, если он вторгнется в СССР. Теперь о будущем говорилось более конкретно: «Всякое нападение на социалистическое государство рабочих и крестьян будет отбито всей мощью вооруженных сил Советского Союза, с перенесением военных действий на территорию напавшего врага. Боевые действия Красной Армии будут вестись на уничтожение. Достижение решающей победы и полное сокрушение врага являются основной целью в навязанной Советскому Союзу войне». (Гл. 1. Общие основы. Пункты 1–2.)[3432].

В Уставе заметно возросло внимание к применению техники, в частности, вновь отмечено, что «Применение танков в наступлении должно быть массированным», а стратегическая конница должна применяться вместе с мощной техникой, мотомеханизированными войсками и авиацией (Гл. 1. Пункт 7)[3433]. Не была обойдена вниманием и оборона – статья 226 Устава гласила: «Современная оборона должна быть прежде всего противотанковой…»[3434]

В журнале Наркомата обороны «Военная мысль» за 1937–1938 годы было опубликовано 15 статей по проблемам использования танков и механизированных частей в будущей войне, 16 – по авиации, 20 – по артиллерии, 2 по авиадесанту и только 3 по вопросам конницы[3435]. При этом в наиболее важной статье – С.М. Буденного – утверждалось, что даже опыт маневров свидетельствует, что «стремление к оперативному использованию смешанных конно-механизированных соединений сказывается совершенно определенно». Конница, по мнению маршала, перестала быть силой сабельного удара, а стала основной маневренной силой, при этом мотопехота становилась основой маневра, а механизированные части – «главным пробивным средством дивизии (кавалерийской – А.О.)»[3436]. Схожие приоритеты просматривались и в обзорах иностранной военной прессы. В специализированном журнале «Военный зарубежник» за 1937 год было опубликовано: 11 статей по артиллерии; по 6 статей по механизации, броневым силам и танкам и по проблемам пехоты; по 3 статьи по авиации, по противотанковой и противовоздушной обороне; и только по 2 статьи по вопросам конницы (причем обе в связи с проблемами моторизации), по взаимодействию родов войск, по проблемам химической и бактериологической войны[3437].

В 1936 году была принята большая военно-морская программа, выполнение которой к 1942 году сделало бы СССР одной из крупнейших военно-морских держав того времени (24 линейных корабля, 20 крейсеров, 17 лидеров, 128 эсминцев и т. п, программа так и не была выполнена)[3438]. В морской авиации в 1937 году числилось уже 1245 самолетов[3439]. Демонстрацией роста мощи Красной армии стали первомайские парады 1935 года. По Красной площади в Москве прошло 500 танков разных модификаций[3440]. В воздухе в Москве в параде приняло участие 800 самолетов, в Ленинграде – 350, Киеве – 300, Минске – 350, по разным городам Дальнего Востока – 800[3441]. Значительно выросло качество советской авиации: её самолеты по скорости и вооружению сравнялась, а в чем-то превзошли показатели потенциальных противников[3442]. Советская военная промышленность только начинала наращивать мощь. В 1938 году армия получила 5 тыс. самолетов, более 12 тыс. орудий разных систем, 75 тыс. пулеметов, 1,2 млн винтовок и т. д[3443]. Нарком обороны имел все основания в феврале 1938 года дать самые высокие оценки состоянию вооружения в стрелковых частях, артиллерии, кавалерии, танковых частях и авиации[3444]. Успехи советской экономики и военного строительства заметили не только потенциальные союзники.

Глава 29

Борьба за коллективную безопасность, советско-франко-чехословацкое сотрудничество

В отличие от Барту Лаваль не рассматривал «русский союз» как нечто действительно важное. Для него соглашение с СССР было всего лишь частью игры, которая должна была сблизить Париж прежде всего с Берлином и Римом. В узком кругу глава МИД Франции был более искренен. По его словам, союз с Советской Россией был нужен ему исключительно для торга с Берлином и воздействия на французских коммунистов. Министр встретился с германским послом во Франции и заверил его, что договор не исключает возможности франко-германского сближения. Даже наоборот: «Доведите до сведения своего правительства, что я в любое время готов отказаться от столь необходимого франко-советского пакта с тем, чтобы заключить франко-германский договор большого масштаба»[3445].

По дороге в Москву Лаваль посетил Варшаву. Он был здесь 11–12 мая 1935 г[3446]. Лаваль встретился с Беком, высказал свое сожаление по поводу невозможности встречи с тяжело болевшим Пилсудским (тот умер в день отъезда французского министра), оба министра высказали свою приверженность духу франко-польского союза. Лаваль успокоил своего коллегу: «Сегодня, еще больше, чем вчера, франко-польское сотрудничество необходимо для организации европейского мира. Блестящие усилия, примененные Польшей со времени войны, обеспечивают ей видное место в концерте народов. Как всякая страна, она имеет свои законные интересы, которые она должна защищать, но она не намерена уклоняться от долга международной солидарности. На этом первом этапе моей поездки я мог дать Беку заверения, что франко-советский договор вполне совместим с соглашениями, связывающими нашу страну с Польшей, а также Польшу с ее соседями…»[3447] Суммируя заявления представителя Парижа, советско-французский договор никому не угрожал и ни против кого не был направлен.

Далее министр отправился в Москву. Его ждали, визит приветствовался. Передовица «Известий» гласила: «Борьба за мир является тем мостом, который объединил Францию и СССР. Во имя мира народы Союза Советских Социалистических Республик приветствуют г-на Лаваля на территории великой, свободной страны, являющейся врагом всякой империалистической агрессии и другом международного мира»[3448]. 13–15 мая 1935 г. Лаваль находился в Москве. Здесь он встречался с Литвиновым[3449], Молотовым и Сталиным[3450] и заявлял о необходимости новой политики в Европе. Советско-французское коммюнике по результатам визита фиксировало удовлетворение сторон достигнутыми результатами[3451]. При этом были отмечены и перспективы будущей работы: «Представители обоих государств установили, что заключение договора о взаимной помощи между СССР и Францией отнюдь не уменьшило значения безотлагательного осуществления регионального восточноевропейского пакта в составе ранее намечавшихся государств и содержащего обязательства ненападения, консультации и неоказания помощи агрессору. Оба правительства решили продолжать свои совместные усилия по изысканию наиболее соответствующих этой цели дипломатических путей»[3452]. Как потом выяснилось, это было изложение скорее советского, чем французского взгляда на положение дел в Европе.

При подписании соглашения с СССР Лаваль отказался от своего предложения обусловить введение в действие договора решением Лиги Наций, но сохранил требование двух двусторонних договоров вместо одного трехстороннего (Париж – Прага – Москва). Уже 16 мая 1935 года в Праге был подписан и советско-чехословацкий договор. Его вторая статья поначалу была такой же, как и в договоре СССР с Францией, только, разумеется, вместо нее упоминалась Чехословакия[3453]. В тот же день было заключено и советско-чехословацкое соглашение об установлении регулярного воздушного сообщения между Москвой и Прагой (по линии Прага-Ужгород-Клуж-Киев-Москва)[3454]. Эти акты сразу же начали использоваться Берлином в своей пропаганде. 25 мая 1935 года германское правительство издало ноту о том, что франко-советский договор направлен против Германии и противоречит положениям Локарно. Одновременно нацисты начали распространять нелепые слухи – о том, что большевики готовят сокрушительный воздушный удар по Германии, опираясь на аэродромы Чехословакии, о том, что президент Бенеш является большевистским шпионом и т. п. На главу МИД Великобритании Джона Саймона эти рассказы произвели самое серьезное впечатление[3455].

Несмотря на то, что глава МИД ЧСР с самого начала заявил, что советско-чехословацкий договор должен быть «фотографической копией» советско-французского союзного пакта, Прага настояла на внесении в статью 2 изменения. Бенеш докладывал об этом в торжествующих тонах уже на следующий день, 17 мая: «Статьи 2 и 4 Протокола подписания заменены новой статьей – 2, которую мы ограничили взаимные обязательства о помощи условием, что Франция также окажет помощь подвергнувшемуся нападению. Факт учитывает лишь случай Локарно и не направлен каким-либо образом против Польши»[3456]. Теперь статья 2 звучала следующим образом: «Поэтому, принимая во внимание обязательства о взаимопомощи между Францией и Чехословакией, советско-чехословацкий договор получает свое применение в тех случаях, что и франко-советский договор». Прага ставила свои действия в будущем в зависимость от Парижа. Уже 1 июня 1935 года МИД ЧСР инструктировал посланника в Берлине: «Мы не хотим односторонне связываться с Россией, понимая свою принадлежность к Западной Европе».

Советско-чехословацкий договор был ратифицирован уже в июне 1935 года, во время визита Бенеша в Москву. Еще ранее СССР ратифицировал и советско-французский союз. Но Лаваль не торопился сделать то же самое. Вместо упрощенной ратификации президентом, он провел соглашение через палату представителей и Сенат. Министру нужно было защититься от критики французских левых. Следует отметить, что отношение к договору во Франции было далеко не однозначным. Соглашение с Москвой с самого начала вызвало негативную реакцию со стороны французских правых и почти истерику у местных ультрамонархистов. В Палате представителей договор прошел в феврале 1936 года – 353 голосами против 164. Дальнейшего развития сотрудничество не получило. Предложение СССР провести консультации Генеральных штабов, а вслед за этим дополнить договоры военными конвенциями было отвергнуто Парижем[3457]. Прага последовала за старшим партнером. Осенью 1935 года на маневры в Чехословакию прибыла советская делегация. Войска произвели на гостей хорошее впечатление, но диалог между красными командирами и офицерами чехословацкой армии не удался. Опыт Гражданской войны вовсе не помогал взаимным симпатиям[3458].

Нормализация советско-чехословацких отношений сказалась на отношениях СССР с Румынией, но Польша и Германия одинаково негативно восприняли факт чехословацко-советского сотрудничества. Никакие попытки Бенеша изменить это положение вещей хотя бы в Варшаве не привели к успеху. Об этом Бек торжествующе сообщил германскому послу в Польше Гансу-Адольфу фон Мольтке. По его словам, президент Чехословакии предложил заключить аналогичный чехословацко-французскому чехословацко-польский договор при любых изменениях, которые захотела бы сделать Польша, но это предложение осталось без ответа[3459]. В июле 1935 года Бек посетил Берлин, где его ждал теплый прием. Немцы знали о том, как внимательно относился польский министр к внешним проявлениям внимания к своей личности, и постарались на славу[3460]. Последовавшие переговоры убедили гостя в дружественной по отношению к Польше направленности политики Германии[3461]. Гитлер убеждал его в том, что считает Польшу Великой Державой и заинтересован в союзе с Варшавой и Лондоном. Это было как раз то, что хотел услышать Бек[3462]. Польско-германское сближение стало очевидным.

Для того, чтобы попытаться вернуть серьезно пошатнувшееся влияние Франции в Польше, в августе 1936 года в Варшаву был направлен ген. Гамелен. Он был советником Пилсудского во время советско-польской войны 1920 года и мог с удовольствием вспомнить те славные времена, когда польскую армию называли в Париже французской армией на Висле. Но переговоры с преемником Пилсудского Эдуардом Рыдз-Смиглы и Беком не удались. Они отказывались любить Францию как раньше, то есть бесплатно. Рыдз пошутил: «Pas de l’argent, pas des Suisses»[3463]. 6 сентября он приехал в Париж[3464]. Высокопоставленный гость должен был принять участие в качестве наблюдателя в больших маневрах французской армии, которые проводились в Провансе. На маневры отправился Даладье, министр авиации Пьер Кот, среди иностранных гостей был Черчилль. Обстановка располагала к доверительному диалогу[3465].

В Рамбуйе было подписано соглашение, по которому Франция предоставляла Польше военный кредит в 2 млрд франков[3466]. Половина этой суммы должна была пойти на закупки военных материалов во Франции, половина – на развитие польской военной промышленности, которая явно не справлялась с планом шестилетнего перевооружения армии, принятым в 1936 году[3467]. По этой программе с 1936 по 1942 год на эти цели должно было быть потрачено 4 759 млн злотых, при том что среднегодовой военный бюджет Польши равнялся 790–800 млн злотых. Впрочем, вскоре выяснилось, что и деньги не сделали польское руководство надежным для Парижа партнером, а шестилетний план продлили до 1948 года. Выполнить его так и не удалось[3468].

Глава 30

Чехословакия. Еще одно детище Версаля

Тем временем положение в Европе продолжало ухудшаться. Версальская система разрушалась. Её уродливые детища оказались под угрозой. Одним из таких созданий Версальской конференций была и Чехословацкая республика. Также как Югославия, Австрия и Венгрия, она возникла на развалинах империи Габсбургов. В неменьшей мере это относилось к Румынии и Польше. Уже при рождении этих государств было немало признаков их будущей гибели. Чехословакия и Австрия отличались от других одним – они прекратили свое существование относительно мирным путем. Впрочем, на этом сходство двух республик исчерпывалось. В 1938 году на конференции в Мюнхене ее участники подвели следующий итог сделанному в 1918 году: «Тогда было создано экономически жизнеспособное, но в национальном отношении нежизнеспособное образование»[3469].

Период весны-лета 1918 года британский историк Австро-Венгрии метко назвал «мечтами среди распада». Брестский мир и немецкое наступление во Франции – все это порождало планы послевоенного раздела Балкан[3470]. Но осень 1918 года в Австро-Венгрии стала весьма и весьма напряженным временем. Мечты закончились. Дунайская монархия колебалась на грани, за которой начинался распад. В этой обстановке, естественно, германское население Судет чувствовало себя скорее австрийцами, чем немцами. 2 октября 1918 года местный орган самоуправления – Немецко-Богемский земельный ландтаг (Deutsch-Bцhmischer Landtag) собрался в Вене. Естественно, местное население хотело жить в Австрии[3471]. Казалось, этому желанию никто не препятствует. Но по мере ухудшения положения дел на фронте и в стране оппортунизм чешских политиков быстро заменялся радикализмом[3472]. 14 октября 1918 года орган чешских политических партий Австро-Венгрии – Народный Комитет (Narodny Vybor) призвал население к стачке[3473]. В этот же день союзники признали Чехословацкий Национальный Совет в Париже в качестве Временного правительства будущего государства. Его возглавлял профессор Томаш Масарик[3474]. В 1914–1915 гг. он ожидал, что война закончится победой России и установлением в Чехии монархии с русской династией[3475]. Позже Масарик вспоминал об этом времени: «Моей единственной задачей было освободить наш народ от панславянских и прорусских иллюзий»[3476].

Русские планы устройства будущего государства его не устраивали, и прежде всего по следующей причине: «Чешское государство должно было получить не-чешское большинство»[3477]. Вскоре все изменилось. Большую и внезапную поддержку этим изменениям оказала русская революция. 15 февраля 1918 года сформированный в России Чехословацкий корпус начал движение к Днепру. Недостатка в оружии и боеприпасах его солдаты не испытывали, потому что захватывали по пути склады русской армии. После четырехдневного боя под Бахмачем с германской дивизией корпус сумел вырваться из окружения и, захватив около 100 паровозов и вагонов, двинулся далее. В Курске большевистские власти потребовали от чехословаков сдачи пулеметов и артиллерии, но 20 марта 1918 года Масарик получил для них пропуск от Ленина и Троцкого, и части двинулись по направлению к Сибири. В Пензе чехам пришлось согласиться с требованием частичного разоружения – в четырехбатальонном полку оружие и 1 пулемет сохранял только один батальон. Корпус сдал 21 тыс. винтовок, 216 пулеметов, 44 орудия, 1 млн патронов, 11 автомобилей, 4 аэроплана и 3500 лошадей. Полностью избежать конфликта с красными и поддерживавшими их немцами и венграми, возвращавшимися из русского плена домой, все же не удалось. После этого большая часть солдат чехословацкого корпуса воевала против большевиков на Дальнем Востоке, в Сибири и Поволжье[3478].

Масарик приветствовал эти действия, хотя и понимал, что значительная часть его соотечественников не горит желанием воевать в России. Тем не менее он не намерен был менять позиции и в июле 1918 года докладывал руководству Антанты: «Чехословацкая армия принадлежит к числу союзных армий и в такой же степени подчиняется приказам Версальского военного совета, как и французская и американская армии»[3479]. Это решение было по достоинству оценено, и союзники признали Чехословакию воюющим государством до того, как она образовалась, и благодаря тому, что чехословацкие части сражались на стороне Антанты на Западном, Итальянском фронтах и в России[3480]. В частности, пункт 5 ноты союзников о целях войны, отправленной 10 января 1917 г. главой правительства и МИДа Франции Аристидом Брианом президенту США Вудро Вильсону, гласил: «Освобождение итальянцев, южных славян, румын и чехо-словаков от иностранного владычества»[3481]. Схожие принципы содержались и в 14 пунктах Вильсона – проекте послевоенного устройства мира от 8 января 1918 г. В частности, о народах Австро-Венгрии говорилось в пункте 10: «Народы Австро-Венгрии, место которых в Лиге наций мы хотим видеть огражденным и обеспеченным, должны получить широчайшую возможность автономного развития»[3482]. Конечно, вильсоновская версия была более широкой, но это пока не имело значения. К концу войны дело малых народов зашло далеко. «Их независимость была уже признана, – вспоминал Уинстон Черчилль. – Осталось только определить их границы»[3483]. При их определении весьма пригодились услуги, оказанные Антанте.

С середины сентября 1918 года германский фронт во Франции и Бельгии начал рушиться. 18 октября немецкое командование пришло к выводу, что мир необходимо заключить до вторжения противника на территорию Германии. Это было верное, но запоздавшее решение: 24 октября началось наступление Антанты на Итальянском фронте; 25 октября – движение за независимость Венгрии; 27 октября – мятежи в австро-венгерской армии на Итальянском фронте; и, наконец, 28 октября Вена обратилась к союзникам с просьбой о перемирии[3484]. Известие об этом всколыхнуло Прагу. Тысячи людей вышли на улицы, народные хоры придали протестам вид праздника[3485]. К вечеру 28 октября чешские политики захватили власть в Праге, австрийские чиновники и военные не сопротивлялись. Контроль над Чехией перешел к Народному Комитету[3486]. Он и издал Первый закон Чехо-Словацкого[3487] государства[3488], который предполагал временное его устройство вплоть до окончательного решения Национальным Собранием совместно с Национальным Советом в Париже[3489].

В предвидении неизбежного конца войны активизировалась австрийская социал-демократия. 1 октября 1918 года был провозглашен принцип будущего устройства страны – оно должно было быть основано на праве наций на самоопределение. 3 октября 1918 года лидер австрийских социал-демократов Отто Бауэр заявил о необходимости «слияния всех немецких областей Австрии в единое немецко-австрийское государство». На этих землях все большую популярность набирал лозунг объединения с Германией[3490]. Но декларации справедливых политических принципов скоро столкнулись с политической практикой. Еще в ходе войны союзники сформулировали её цели. Среди прочего было следующее положение: «Утверждение принципа международного права на таких точных основаниях, чтобы малые и более слабые нации могли быть гарантированы от жестокостей и агрессивности сильных»[3491].

Уже на следующий день после провозглашения Чехо-Словакии, 29 октября 1918 г., была провозглашена автономная провинция Немецкая Богемия. За ней последовали автономные провинции Судетенланд, Бомен-Вальдгау, Немецкая Южная Моравия. В так называемом Судетском крае на территории свыше 26 тыс. кв. км проживало более 3 млн немцев, которые считали себя австрийцами. Все автономные провинции объявили себя частью Немецкой Австрии. Были проведены выборы – эти провинции выбирали 80 из 250 депутатов будущего австрийского парламента. Остро стоял и вопрос о городах с преимущественно немецким населением внутри безусловно чешской территории – это были Брюнн (совр. Брно), Иглау (совр. Йилгава), Ольмюц (совр. Оломоуц). Остроту снимали чехословацкие военные части. Первыми пали немецкие власти городов. К 6 ноября с ними было покончено. Новая администрация состояла преимущественно из чехов. Попытка новых властей немецких провинций вступить в переговоры с чехословацким правительством сразу же окончилась неудачей. В Праге представителям немцев заявили, что с мятежниками им обсуждать нечего, а на попытки сослаться на декларацию Вудро Вильсона о правах народов на самоопределение ответили – «сегодня все решает сила»[3492].

Союзники стояли перед очевидным выбором. «Исключить из Чехии все немецкое население, – отмечал Черчилль, – значило бы ослабить новое государство; включить его в состав Чехии значило бы в корне нарушить самый принцип самоопределения»[3493]. Это была дилемма, решение которой требовало времени. Пока одни победители думали, другие не теряли времени. Во Франции все чаще звучали призывы к расчленению Германии, к уничтожению германского единства. Премьер-министр Жорж Клемансо заявил: «Мы намерены уважать свободу немцев, но намерены принять все необходимые меры предосторожности, чтобы они также уважали нашу свободу»[3494]. На практике это означало поощрение ослабления германского народа всеми доступными средствами.

6 ноября 1918 г. чешские войска вошли в Брюнн. Его немецкий бургомистр был смещен, в городе была устроена комиссия по управлению – 16 чехов и 8 немцев[3495]. Прага не теряла времени и готовилась к конференции в Версале. С 28 ноября по 16 декабря 1918 года чешские войска заняли все четыре немецких провинции Судет. Местное ополчение – фольксвер – было плохо вооружено и обучено, а большинство местных солдат и офицеров австрийской армии еще не успело вернуться с фронта. Ополченцы не особенно сопротивлялось, подчиняясь приказам Вены. Там рассчитывали на мирное решение проблемы в будущем. Немецкая Богемия просуществовала 44 дня, Судетенланд – 50 дней. Сила победила, но окончательного решения вопроса о границах еще не было – даже премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж предупредил Прагу воздержаться от желания «аннексировать не принадлежащие им земли»[3496].

Но в условиях, когда одна империя исчезла, а две бывшие Великие Державы быстро превращались в париев большой политики, у Праги появлялись свои расчеты в политике на Востоке. Участие в интервенции против Советской России становилось козырным тузом в руках у Масарика. Уже в октябре 1918 года он выступил против эвакуации чехословацкого корпуса: «Благодаря присутствию (чешских интервентов в России – А.О.) у нас будет сильнейшая позиция во время мирных переговоров»[3497]. 13 ноября 1918 года была принята Временная конституция. Чехо-Словакия стала республикой, ее первым президентом с весьма широкими полномочиями – Масарик[3498]. В ноябре 1918 года первый Военный министр нового государства генерал Милан Штефаник передал приказ Масарика легионерам: «Вас, братья, в России и в Сибири ожидает еще одна задача, поэтому вы не можете вернуться домой настолько быстро, как хотелось бы… От вас зависит будущее положение нашего народа во время мирных переговоров. Здесь на вас можно положиться. Можете рассчитывать на союзников. Выдержите до конца!»[3499] И они держались. Соглашение об окончательном уходе чехословацких интервентов из России было подписано лишь в феврале 1920 года. Одним из условий их пропуска стала передача советским частям оказавшегося под контролем чехов эшелона с золотым запасом России. В конечном итоге из Владивостока на 36 американских, английских, японских пароходах было вывезено 67 726 человек, из них 53 452 солдата, 3004 офицера и 11 270 гражданских лиц – чехословацкий корпус покинул нашу страну[3500].

Весной 1920 г. легионеры вошли в Прагу. Их встречали ликующие толпы и Масарик, сказавший: «Те, кто пали, недаром воевали»[3501]. Чехословацкая интервенция в России действительно немало способствовала политической гигантомании руководства новорожденного государства. Национальное собрание, принявшее акт о республике и президенте, было составлено только из чешских и словацких партий в пропорциях по итогам выборов 1911 года в австрийский рейхсрат[3502]. Между тем это собрание избрало и состав нового правительства, и первого премьер-министра. Ни в собрании, ни в правительстве меньшинства представлены не были[3503]. Правительство возглавил Карел Крамарж, приговоренный в 1915 году к смертной казни по обвинению в измене (он был русофилом) и проведший с 1915 по 1917 гг. в заключении. Этот политик не скрывал своего негативного отношения к немцам[3504]. Дело, конечно, не в личной позиции, симпатиях или антипатиях Крамаржа. Вместе с Чехо-Словакией возникали те проблемы, которые и станут причиной её гибели.

Взгляд на границы будущего государства в Праге исключал возможность самоопределения немецкого населения. Судьбу Центральной, Восточной и Южной Европы решали победители. Не удивительно, что Прага получила значительную поддержку Антанты, и прежде всего Франции, практически во всех пограничных спорах. А их было немало, так административные границы превращались в государственные, шел процесс становления национальных государств на развалинах империй. Французский дипломат Андре Тардьё, участвовавший в переговорах, вспоминал: «Руководимые верным инстинктом народа наследники империи Габсбургов потянулись к Франции. Франция откликнулась на их призыв»[3505]. На самом деле Франция отвечала далеко не на все призывы. Немцы и венгры поддержки не получали.

Впрочем, союзники поддержали и не все претензии чешской делегации. В её требования входило отторжение от Венгрии преимущественно населенной венграми территории, достаточной для выхода ЧСР на границу с Югославией. Прага хотела получить и всю Силезию, в которой проживало 44 % немцев и 32 % поляков[3506]. Активным адвокатом этих претензий был американский представитель в Чехословацком комитете Аллен Даллес[3507]. Он представлял США в «Комиссии новых государств и защиты меньшинств». С мая по ноябрь она успела провести 64 заседания и обеспечить решение проблем меньшинств. Протесты их представителей при этом игнорировались[3508].

Впрочем, если речь не шла о полезных меньшинствах. Таковым для союзников было польское. Среди прочего Польша претендовала на бывшие владения Австро-Венгрии в т. н. Тешинской Силезии. Эти территории примерно поровну были населены чехами и поляками, исторические претензии сторон также были примерно одинаковы. Город Тешин был важен для ЧСР, так как через него проходила железнодорожная магистраль, связывавшая Словакию с Моравией[3509]. Дискуссии не привели к согласию, а в 1920 г. спорную территорию заняли чехословацкие войска. Польша, которая вела войну с Советской Россией и имела территориальные споры с Литвой и Германией, не могла сопротивляться. В июле 1920 г. Совет послов Антанты решил проблему Тешина, во всяком случае – на 18 лет. Прага получила 1273 кв. км с 297 тыс. чел., Варшава 1013 кв. км со 137 тыс. чел. Сам город Тешин также был разделен по реке Олше между двумя странами. Железная дорога осталась в ЧСР. Итак, пограничные споры даже с Варшавой были решены в пользу Праги. Вряд ли будет ошибочным утверждение, что таким образом новое государство получало плату за услуги, оказанные чехословаками Антанте в Сибири.

Чехословакия была второстепенным, но законным членом клуба победителей и пыталась максимально использовать это в своих интересах. Одним из способов поддержать эту репутацию была постоянная демонстрация верности покровителю. В начале 1919 года было подписано франко-чехословацкое соглашение, по которому ряд высших постов в армии, включая начальника Генерального штаба, передавался французским офицерам[3510]. 5 февраля 1919 года представитель Чехо-Словакии доктор Эдуард Бенеш выступал в Версале. Он блистал прекрасными декларациями. Чехословакия, по словам Бенеша, «…сражалась не за обладание территорией, а за те же принципы, что и союзные нации»[3511]. Немцы, живущие в Чехословакии, были названы колонистами и иммигрантами, данные австрийской статистики – завышенными как минимум вдвое. В Судетах и Чехии, по заявлению Бенеша, жило не свыше 3, а всего-то навсего 1,5 млн немцев[3512].

Прага тем временем активно готовила выборы на оккупированных ею территориях в Судетах. Немецкое население стояло перед дилеммой – принимать или нет в них участие. Участие означало признание власти Чехословакии. С другой стороны, социал-демократы опасались, что бойкот приведет к фальсификациям и победе кандидатов чешского меньшинства. Весьма велики были и надежды на Бенеша, который в это время любил рассуждать о справедливом, швейцарском варианте решения проблем[3513]. 20 мая им же был представлен прекрасный меморандум правительства новой республики. Оно обещало построить «государственную организацию Чехословакии на основе тех же принципов естественного права, которые нашли свое отражение в конституции Швейцарской Республики; Чехословацкая республика будет создана по типу Швейцарии, причем будут приняты, конечно, во внимание особые условия в Богемии»[3514]. Прага брала на себя прекрасные обязательства: обеспечить защиту всех прав немецкого языка в образовании, администрации, суде, равный доступ ко всем государственным и общественным должностям представителей всех национальностей, «государственным языком будет чешский, на практике немецкий язык явится вторым официальным языком и будет применяться в администрации, суде и парламенте наравне с чешским»[3515].

7 июня 1919 года первый канцлер Австрийской республики Отто Бауэр выступал в Учредительном собрании немецкой Австрии. Он заявил о том, что из 10 млн австрийцев 4 млн отсечены от республики без всякого плебисцита и вопреки их несомненной и ясно выраженной воле[3516]. Созданная насилием Чехо-Словакия, по мнению Бауэра, не имела ничего общего с основанной на добровольном союзе Швейцарией. Канцлер сравнил ЧСР с Австро-Венгрией: «В своем падении старое многоязычное государство увлекло в гибельную стремнину весь мир. Не вовлечет ли падение нового многоязычного государства, которое, в конечном счете, обречено на уничтожение в результате стремления наций к свободе, в новое бедствие весь континент?»[3517]

15 июня в Версале был представлен и меморандум представителей судетских австрийцев. Они хотели оставаться в составе Австрийской республики. Делегация хотела тех же прав, которые получили другие: «Дайте нам покинуть горящее здание и присоединиться к стране наших отцов»[3518]. Разумеется, этого никто не собирался делать. 28 июня 1919 года был подписан Версальский мирный договор. Гораздо лучше действий у победителей получались громкие фразы. После подписания мира Клемансо заявил: «Настал день, когда сила и право, до сих пор опасным образом разъединенные, должны объединиться, дабы обеспечить мир для народов, занятых своим трудом»[3519]. Реальность, в том числе в Судетах, была так далека от этой звонкой болтовни… Границей между Чехословакией и Германией на большей части её протяженности стала австро-германская граница на 3 августа 1914 года (Часть II. Границы Германии. Ст. 257)[3520]. Германия признавала Чехо-Словацкое государство с автономной территорией русин к югу от Карпат, с границами, которые предполагали небольшое исправление в пользу Чехословакии в районе Силезии, бывшие германские подданные должны были в течение двух лет сделать выбор в пользу чехословацкого или германского гражданства. (Часть III. Отдел VII. Ст. 81–85)[3521].

Среди судетских австрийцев наиболее популярными поначалу были немецкие социал-демократы. Они были готовы смириться с реалиями Версаля. На первых выборах, которые прошли 15 июня в 1919 г. в Судетенланде, социал-демократы собрали до 42,1 % голосов[3522]. На съезде в Теплице 31 августа – 3 сентября 1919 года они выступили за кантональное устройство Чехо-Словакии по образцу Швейцарии[3523]. Но сменивший Крамаржа на посту главы правительства чехословацкий социал-демократ Властимил Тусар эти предложения не поддержал (возможно, он не знал о предложениях своего же правительства в Версале). На словах Тусар был более настроен на диалог с немцами, чем его предшественник. На деле началась политика чехизации: ограничение количества немецких школ, немецкого языка в области образования и культуры, ограничения свободы передвижений в сторону Австрии и прочие прелести государственного строительства нацией, которая давно утратила свою государственность. Вскоре в Чехословакию стали прибывать из России легионеры, которые принесли с собой привычки насилия и грабежей – в районах со смешанным населением начались столкновения[3524].

6 сентября 1919 года Австрийское Национальное собрание обсудило условия договора с победителями. 97 депутатов проголосовали «за» и 23 «против» проекта. Собрание протестовало против отделения от Австрии 3,5 млн немцев, проживавших в Судетах, Южном Тироле, Штирии, Каринтии и Нижней Австрии. 23 сентября был подписан Сен-Жерменский договор с Австрией[3525]. Вена признавала полную независимость Чехо-Словацкого государства, «которое включит в себя автономную территорию Русин к югу от Карпат» (Отдел II. Чехо-Словацкое государство. Ст. 53)[3526], отказывалась от всех прав на территориях, отошедших под власть Праги (Ст. 54), которая должна была принять постановления «для защиты в Чехо-Словакии интересов жителей, отличающихся от большинства населения по расе, языку или религии»[3527]. Впрочем, эти обязательства не детализировались, в отличие от прав меньшинств на территории Австрийской республики (Отдел V. Защита меньшинств. Ст. 62–69.)[3528].

В результате событий 1918 и 1919 гг. внезапно для себя австрийцы Богемии оказались людьми второго сорта на землях, где их предки проживали столетиями. Теперь они были объявлены Прагой мигрантами и колонистами. 21 декабря 1919 г. руководитель судетского ландтага Рудольф Лодгман отказался признавать Пражское правительство, но это ничего не значило[3529]. Разницу в отношении к меньшинствам довольно быстро почувствовало меньшинство Чехословакии, представлявшее собой абсолютное большинство населения Судетского края. Принятая Конституция 1920 года гарантировала равноправие всех граждан республики (Глава V. Пар. 108. Ст. 1)[3530], права национальностей, в том числе на использование родного языка (Глава VI. Ст. 128–134)[3531]. Статья 134 звучала следующим образом: «Всякого рода насильственная денационализация воспрещается. Нарушение этого принципа может определяться законом как уголовное деяние»[3532]. По отношению к немцам и венграм эти декларации с самого начала оставались только на бумаге.

Судетонемецкие политики не без основания назвали Чехословакию наследницей пороков Австро-Венгрии. Еще в 1919 году власти начали борьбу с крупным помещичьим землевладением. Национализация латифундий сопровождалась распродажей земельных участков, но немцы вплоть до 1924 года не смогли купить ни одного из них[3533]. Дискриминационная политика Праги быстро приобрела системный характер. Под предлогом борьбы с германским и австрийским шпионажем проводились аресты, разгромы культурных обществ и немецких библиотек, сносились памятники, закрывались театры, вводилась цензура на литературу на немецком языке, подозрения вызывали даже переводы произведений Л.Н. Толстого. С 1918 по 1922 гг. было закрыто 1783 немецких класса в гимназиях, к середине 1920-х – уже около 4 тыс. таких классов. Результат этой политики дал ожидаемые результаты. В 1910 году немцы и иностранцы составляли 35,19 % населения Богемии, Моравии и Судетской Силезии, в 1921 году – уже 30,59 %, в 1930 – 29,44 %. В абсолютных цифрах немецкое население Чехословакии поначалу резко сократилось, а затем почти не росло. В 1910 году в Богемии, Моравии и Судетской Силезии проживало 3,544 млн немцев, в 1921 году – уже 3,061 млн, и в 1930 году – 3,142 млн чел[3534].

Гигантомания привела к территориальным спорам с соседями, причем не только с Германией. Самой невинной из этих проблем была принадлежавшая до 1918 года Венгрии Подкарпатская Русь. Следует отметить, что поначалу в проект создания Чехословакии не включались земли Подкарпатской Руси. Американские организации русин (трудовые эмиграции привели к формированию в США и Канаде около 500-тыс. общины) заявили о независимости Родины и желании войти в будущем в состав единого русского государства. В самом Подкарпатье также превалировали русофилы, хотя здесь появились и сторонники украинского выбора. В январе 1919 года в Ужгород вошли чехословацкие войска, и ситуация изменилась.

Даже в этих условиях лидеры русинов высказались за автономию края. Чехи на несколько месяцев утратили контроль над территорией в результате наступления венгерской Красной Армии, но революция в Венгрии была подавлена совместными действиями румын, сербов и чехов. В августе-сентябре 1919 года ЧСР восстановила контроль над Подкарпатьем[3535]. По условиям Версальского, Сен-Жерменского и Трианонского договоров Подкарпатская Русь передавалась Чехословакии, которая обязалась установить там автономию. Это положение было зафиксировано и в Конституции ЧСР 1920 года (со ссылкой на Сан-Жерменский договор, Глава I. Пар. 3. Ст. 2)[3536]. Среди прочего она гарантировала языковые и культурные права национальных меньшинств, но многие из них не были удовлетворены выполнением этих обещаний на практике[3537].

В начале 1920-х здесь имелось 521 русинская, 113 венгерских и 5 румынских школ[3538]. По данным чешской статистики, в это время в Подкарпатье проживало 370 368 русинов, 103 791 венгр, 79 715 евреев, 21 853 «чехословаков» и 10 348 немцев. Русины в основном были крестьянами, города района были преимущественно венгерско-еврейскими. Русинское население административного центра – Ужгорода – в 1918 году составляло 4 %, а в 1930 – 25 %. Основной конфессией русинов было униатство, но в 1920-е годы до трети населения перешло в православие.

Прага не без основания опасалась ориентации венгерско-еврейского меньшинства на Будапешт. Край управлялся назначаемым Прагой из местных политических деятелей губернатором, но вся реальная власть находилась в руках постоянного чиновника – вице-губернатора. С 1918 по 1938 гг. эту должность занимали только чехи. Сейм Подкарпатья так и не был созван ни разу, автономия региона была реализована уже при «второй Чехословакии», после Мюнхена[3539]. Экономически Подкарпатская Русь была типичным аграрным районом, большинство крестьянских хозяйств были малоземельными, чехословацкие власти смотрели на эту территорию, как на отсталую во всех отношениях, предмет приложения сил своего культуркампфа. Они чувствовали себя истинными хозяевами края[3540]. Поначалу правительство республики заявляло о том, что целью этого культуркампфа является подготовка русин к самостоятельности. В 1926 году Эдуард Бенеш заявлял – «В вопросе о Подкарпатской Руси необходимо подчеркнуть лишь одно: поведение чехословацкого правительства, стремящегося к тому, чтобы отсталый русинский народ подготовить прежде всего культурно к самостоятельной политической жизни, было совершенно правильно. Поэтому его нельзя обвинять в том, что до сих пор не была осуществлена автономия Подкарпатской Руси, это должно произойти как можно скорее и в полной мере, сообразно с текстом мирного договора. Это будет правильной славянской политикой в данном вопросе»[3541]. В 1934 году тот же политик уже по-другому цели политики ЧСР в регионе, о чем Бенеш открыто говорил во время своего визита в Ужгород: «Судьба Подкарпатской Руси решена на столетия и решена окончательно»[3542]. Началась чехизация территории. Опорой этой политики стало чешское население, численность которого значительно выросла – к концу 1920-х оно ставило около 45 тыс. чел., в основном чиновники, военные, жандармы[3543].

Передача этой территории России при любом исходе Первой Мировой, по его мнению, исключалась совершенно, и уж тем более она была невозможна после 1920 г. Так Бенеш считал в 1934 г[3544]. Уже в сентябре 1939 года, находясь в эмиграции, во время встречи с послом СССР в Великобритании И.М. Майским, Бенеш заявил о готовности в будущем передать Подкарпатье СССР. В марте 1945 года, во время переговоров с И.В. Сталиным и В.М. Молотовым он подтвердил это предложение и даже добавил, что 20 лет между 1918 и 1938 годами он никогда не считал вопрос Подкарпатья «окончательно решенным». Впрочем, это вовсе не означало, что Прага наблюдала за происходившим в районе Ужгорода-Пряхова, сложивши руки на груди. Наиболее сильной стороной рассматривались местные русофилы и в борьбе с их влиянием правительство ЧСР ставило на поддержку украинских партий. Свою роль играли и словацкие партии, пытавшиеся абсорбировать русинов[3545]. Финансовая поддержка Праги украинских организаций и партий в Подкарпатской Руси была масштабной и не прекращалась даже в тяжелое время (например, в неурожайном 1932 году). С 1920 по 1932 гг. она составила 10,8 млн крон. При этом к концу этого периода украинцами записалось здесь только 2 355 чел[3546].

Приобретения ЧСР были продиктованы как воззрениями Праги на историческое наследие Богемского королевства (Судеты, Тешин), так и задачами национального строительства (Словакия) и стратегическими интересами (Судеты, Тешин, Подкарпатье). Судеты давали возможность создания обороноспособной границы с немецкими государствами, Тешин – удобную линию связи со Словакией, Подкарпатье давало выход на границу с Румынией. Это определило и приоритеты внешней политики Праги – она стремилась к сохранению status quo в регионе, союз с Францией должен был обеспечить Чехословакию от опасности польских территориальных амбиций и германского реваншизма, а союз с Румынией и Югославией – от возможной угрозы реванша со стороны Венгрии.

«Ни один мирный договор, – отмечал Ллойд Джордж, – не освободил ещё от чужеземной тирании столько угнетенных национальностей, как урегулирование 1919 года»[3547]. При этом ни один договор – во всяком случае, до Версаля – не делал так много национальностей угнетенными. Прав был Жюль Камбон, который, наблюдая всеобщую радость по поводу Первой Мировой войны, грустно отметил: «Весь мир считает, что все кончилось… Но я – я задаю себе вопрос: что же начинается?»[3548] Можно было сказать, что для многих народов будущее не обещало ничего хорошего. Национальные общины ЧСР, вопреки обещаниям и даже положениям Конституции, были неудовлетворены своим положением в стране. Делопроизводство велось на чешском языке, экономически очень развитые территории были недовольными распределением налогов в ЧСР[3549].

Самой серьезной силой, разумеется, были немцы. В парламенте 1920 года они получили 72 места из 300. Первые же его заседания начались со скандалов. Немецкая фракция требовала равноправия языков[3550]. 1 июня 1920 г., выступая в парламенте ЧСР, Рудольф Лодгман заявил, что судетские немцы никогда не признают ни Чехословацкую республику, ни её законы и будут бороться за её разрушение[3551]. «Мы никогда не признаем чехов господами, – заявил он, – никогда не смиримся с положением рабов в этом государстве». [3552] Тем не менее парламентские выборы 1920, 1925 и 1929 годов, давшие до 24 % немцев-депутатов, показали, что от 74 до 83 % избирателей в Судетах голосовали за лояльные Праге партии[3553]. Более того эти партии были или общечехословацкими (социал-демократическая, аграрная), или не националистическими (Немецкие христианские социалисты). При этом в правительстве немцы были представлены малозначительными постами (министр без портфеля, министр здравоохранения). Рано или поздно это должно было кончиться. В 1920-е начинается рост влияния национал-социалистов[3554].

Положение начало меняться, и перспективы будущего некоторым чешским политикам стали уже ясны. 1 января 1927 года Крамарж выступил со статьей, в которой говорил о неизбежности добрососедских отношений с мирной Германией, но «…если бы в Германии получили перевес элементы воинственно настроенные, мечтавшие о её реванше и о возврате утраченных на западе земель, а немецкий демократизм оказался бы столь же слабым, как в 1914 г., то положение Чехословакии оказалось бы весьма трудным. И что случилось бы, если бы в это время пацифизм парализовал способности Франции к отпору, а Россия еще не стала бы настоящей славянской державой? Не почувствуем ли мы тогда тяжкую руку исторической справедливости?»[3555] Очень скоро прогнозы начнет доказывать сама жизнь. За исключением одного – помощь Чехословакии была предложена именно СССР. Предсказанное Крамаржем развитие его страны было, по сути дела, неизбежным. «Для меня аксиома, – говорил он позже, – что наше государство должно быть национальным. Это, однако, не означает для меня, что мы хотим угнетать меньшинства»[3556]. У этнических меньшинств республики был свой взгляд на этот вопрос.

Свою роль в ухудшении положения Чехословакии сыграл и мировой экономический кризис, который негативно сказался и на промышленно развитых, и на аграрных её областях. Выросла безработица, в индустриальных районах Судетенланда поразил голод[3557]. С начала 1930-х годов росло влияние Словацкой Народной партии во главе со священником Андреем Глинкой. Это были националисты, которые в 1932 году выдвинули лозунг автономии Словакии. Одновременно резко сократилось количество членов социал-демократической партии Чехословакии[3558]. К концу 1933 года она насчитывала только 52 тыс. членов. Обострению национальных проблем способствовал и рост чешского национализма. В конце сентября в Праге прошли массовые протесты против демонстрации в городе немецкого фильма. Для успокоения улицы пришлось использовать около 1 тыс. жандармов. Судетонемецкие активисты начали формировать спортивные общества – они превратились в отряды местной самообороны[3559]. В январе 1933 года немецкий депутат Национального собрания потребовал введения автономии для судетских немцев. Это была первая ласточка[3560]. Естественно, что победа нацистов в Германии усилила их влияние на Судеты[3561]. Прага поначалу не реагировала. Зримым символом официальной позиции Чехословакии можно назвать Энциклопедию, изданную по распоряжению её президента. Судеты там назывались чешскими землями, хотя статистика по населению региона не приводилась[3562].

С 1935 года в Чехословакии активизировалось и движение немцев. Чешский культуркампф и победа нацистов в Германии сделали из судетяков единый народ, смотревший как на свою Родину на Германию, а не Австрию. В Судетах немецкое население колебалось от 80 до 96 %, в некоторых городах чехи были представлены исключительно чиновниками и военными. Лидер судетонемцев – Конрад Генлейн – в 1931 году организовал Немецкую гимнастическую ассоциацию, в 1933 году – Германский патриотический фронт, в 1935 – Судетскую немецкую партию, которая достигла существенных успехов на выборах[3563]. Генлейн поначалу ориентировался на Австрию и Дольфуса, что было достаточно традиционно для судетских немцев. На новое движение сразу же обратил внимание абвер. Германская разведка способствовала коррекции взглядов молодого политика[3564].

Генлейн, как и ряд его ближайших соратников, был наполовину чехом. Его партия выступала не против чехов, но против пребывания Судетенланда в составе Чехословакии. На выборах 19 мая 1935 года СНП получила 2/3 всех немецких голосов – 1,25 млн или 15,2 % всех избирателей Чехословакии[3565]. Этот успех среди прочего имел и финансовую составную. Помощь из Третьего рейха составила около 6 млн марок[3566]. Но цель оправдала средства. Региональная партия получила 1 249 530 голосов – больше, чем общечехословацкая Аграрная партия (1 116 593 голоса), которая вместе с социал-демократами формировала правящее большинство в парламенте. Генлейновцы при этом получили 44 депутатских мандата против 45 у аграриев[3567]. Судетонемецкая партия так и не получила министерского поста, но её влияние явно вышло за пределы пограничного региона ЧСР.

Необходимо учесть, что именно в Судетах находились основные долговременные укрепления ЧСР, а позиции в горах делали эту границу обороноспособной. Немцы и поляки готовились к часу икс. С 1934 года польский Генеральный штаб приступил к формированию групп вооруженного подполья в Тешинской Силезии[3568]. То же делал и Берлин – судетские немцы, по мнению руководителей Германии, должны были сыграть роль Троянского коня в тылу чешских укреплений[3569]. Гитлер не скрывал своего взгляда на проблему Судетенланда – с его точки зрения это была немецкая территория. В ноябре 1935 года Варшава отказалась от предложения Праги передать спорные вопросы на рассмотрение третейского суда Лиги Наций. В пользу такого решения Тешинской проблемы вскоре выступили Франция, Италия, Бельгия и Англия. Европа была по-прежнему настроена подталкивать Берлин на восток. Ради этого многие были готовы на большие уступки.

Чехословакия была довольно мощной в экономическом отношении страной. Она унаследовала практически все военное производство Австро-Венгрии. Месячное производство винтовок только завода «Шкода» в два раза превосходило возможности всех военных заводов Польши и Румынии. Чехи производили танки, бронеавтомобили, автоматы, пулеметы, минометы, практически все виды артиллерии и боеприпасов, преимущественно на основе типов, разработанных в 1914–1918 гг. Было и собственное авиационное производство, которое, впрочем, несколько отставало от передовых в этом направлении стран[3570]. Торговый баланс республики был положительным. В 1935 году её импорт составил 6 743,2 млн крон, а экспорт – 7 946,6 млн крон. Главным партнером Чехословакии была Германия. Импорт из нее за тот же год равнялся 1 163 728, а экспорт из Чехословакии в эту страну – 1 183 147 млн крон. Что касается Австрии, то Прага ввозила в эту страну 753 736 и вывозила из неё 309 500 млн крон. Германо-австрийские показатели в торговле с ЧСР превосходили вместе взятые показатели Великобритании (366 826 и 547 145 млн крон), Франции (375 732 и 318 119 млн крон) и США (399 501 и 615 263 млн крон)[3571]. В 1937 году в ЧСР было добыто 17 млн тонн каменного и 18 млн тонн бурого угля, 600 тыс. тонн железной руды, 170 тыс. тонн серебряной, цинковой, свинцовой руды, произведено 1,7 млн тонн чугуна, 2,3 млн тонн стали[3572]. В 1932–1936 гг. в республике собирали в среднем 1,6 млн тонн пшеницы, 1,75 млн тонн ржи, 1,2 млн тонн ячменя, 1,3 млн тонн овса. Золотой запас Национального банка равнялся 23 млн фунтов[3573]. Для экономики Германии, не имевшей достаточного количества качественного каменного угля и вообще небогатой сырьевыми и продовольственными ресурсами, это были весьма значительные цифры.

Итак, ЧСР была далеко не монолитным в этническом плане государством. По данным переписи 1930 года в этой стране проживало 14,73 млн чел., из них 9689 тыс. – «чехословаки», 3232 тыс. – немцы, 692 тыс. – венгры, 549 тыс. – русины, 357 тыс. – евреи, 81 тыс. – поляки[3574]. При этом само единство «чехословацкого народа» оказалось мифом – католическое и преимущественно крестьянское население Словакии было весьма далеко от буржуазной и протестантской по духу, а скорее – секуляризованной культуры чехов. В Праге привыкли смотреть на Братиславу как на бедного родственника и объект культуркампфа. Равноправие чешского и словацкого языков, провозглашенное Конституцией 1920 года, осталось на бумаге. Провозглашенный «чехословакизм» на деле оказался версией чешского централизма[3575]. В результате с 1930-х в Словакии начало усиливаться недовольство своим неравноправным положением в республике. Немцев в ЧСР проживало больше, чем словаков, и республику можно было бы назвать Чехо-немецко-словацкой, но вторая этническая группа страны оказалась в ущербном положении[3576].

Глава 31

Великобритания и Франция в первой половине 1930-х гг. Убывание силы

Тем временем мощь победительниц в Первой Мировой войне постоянно убывала. Германия быстро развивалась и к 1935–1938 гг. заметно и существенно обошла Великобританию и Францию по добыче угля, выплавке стали, потреблению электроэнергии и т. д[3577]. В Британии в 1920-е годы шло постоянное сокращение военных и военно-морских бюджетов. Если в 1918–1919 годах расходы на флот составили 356 млн фунтов, в 1919–1920 годах – 188 млн, то в 1923 году – уже 52 млн. В 1933, 1934 и 1935 годах траты составили: на армию 37,5 – 39,6 – 44,6; на флот 53,5 – 56,5 – 64,8; на ВВС 16,7 – 17,6 – 27,4 млн фунтов[3578]. Казалось, что в условиях финансового кризиса и Великой депрессии 1929–1939 годов не могло быть и речи о повторении гонки вооружений образца 1905–1914 гг. Британская экономика перестала развиваться. Некоторые её показатели явно ухудшались. Добыча угля в 1913 году составила 387 млн тонн, в 1937 г. – 240 млн тонн. В 1913 году на долю Англии приходилось 73 % мирового экспорта хлопчатобумажной ткани, в 1937 – только 36 %, в 1913 году 58 % всех судов в мире было построено на британских верфях, в 1937 – только 30 %. Удельный вес Великобритании в мировом производстве в 1913 году равнялся 14 %, в 1937 – уже 9 %[3579]. Доля Англии в мировом экспорте в 1913 году равнялась 15 %, в 1937 – 10 %. В 1929 году Лондон свел бюджет с доходом в 103 млн фунтов, в 1930 – 39 млн фунтов, но в 1931 году образовался дефицит в 104 млн фунтов, и положительное сальдо надолго исчезло[3580].

В 1926 году ген. Джордж Милн возглавил Имперский Генеральный штаб, в 1928 г. он стал фельдмаршалом. Милн был сторонником механизации армии, он организовал «Экспериментальный отряд» – прообраз бронетанковой дивизии. «Для нас хватит», – заявил он старшим офицерам[3581]. Бригада представляла собой сочетание средних танков «Виккерс» и легких танкеток, транспортируемой бронированными тягачами артиллерии и мотопехоты, вооруженной пулеметами и автоматическим оружием. Бригада должна была самостоятельно решать сложные задачи прорыва неприятельской обороны и действий на коммуникациях противника[3582]. Предполагалось, что наступавшие будут подавлять огнем оборону. Это было весьма прогрессивное видение картины будущей войны. 13 ноября 1928 года была организована демонстрация членам парламента и правительства. Все были впечатлены, но выделять средства отказались. Бронетанковое соединение было распущено, техника ушла в пехотные дивизии[3583].

Не лучше обстояло дело и с флотом. Лондон постоянно стремился удержать положение в Мировом океане путем уступок и соглашений, в том числе и с Германией. В 1933 году, после прихода к власти нацистов, в столицу Великобритании с неофициальным визитом прибыл Иоахим фон Риббентроп – доверенное лицо Гитлера. Визитер встретился с лидером консерваторов лордом-председателем Совета Стенли Болдуином (фактическим премьером во время болезни Джеймса Рамсея Макдональда) и изложил ему взгляды Гитлера на перевооружение и установление «прочных дружественных отношений с Англией». «У меня сложилось впечатление, – вспоминал Риббентроп, – что моя информация весьма заинтересовала Болдуина. Чисто по-человечески я с первого момента почувствовал приятный контакт с этим типичным представителем английских консерваторов»[3584]. Это взаимное понимание продолжилось в 1935 году.

На выборах 1935 года победили консерваторы. Они получили 53,5 % голосов и большинство в Палате общин – 243 депутатских мандата[3585]. Болдуин после этого уже и формально возглавил правительство. Оказавшегося под критикой парламента Джона Саймона во главе Министерства иностранных заменил Самуэль Хор. За его спиной был опыт управления министерством авиации, Хор был и государственным секретарем по делам Индии. Кроме того, в 1916–1917 гг. он возглавлял резидентуру политической разведки в Петрограде и усвоил весьма скептический взгляд на Россию[3586]. Хор пришел в Форин-офис, когда даже среди консерваторов не было единства относительно внешней политики[3587]. Он начал с диалога с Германией. 18 июня 1935 года в Лондоне министром иностранных дел Великобритании Хором и послом по особым поручениям Гитлера Риббентропом был заключен германо-английский морской договор. Решением Версальской конференции 1919 года Германия была лишена права иметь современные военно-морские силы и подводные лодки. Теперь Лондон соглашался на соотношение германского и британского флотов как 35:100[3588].

Реакция Лондона на восстановление массовой армии в Германии и морской договор убедили Гитлера в поддержке со стороны Англии[3589]. Берлин получал право построить корабли общим тоннажем 420,6 тыс. тонн, но обязался не иметь подводного флота, превышающего 45 %. от британского. Между тем сэкономить не удалось. В 1935 году Военно-воздушные силы Англии занимали 5-е место в мире, но в 1936 году Германия обошла Лондон[3590]. В 1937–1938 гг. расходы на армию выросли с 77,8 до 122,3; на флот – с 101,9 до 127,2; на авиацию – с 82,2 до 133,8 млн фунтов[3591]. В мае этого года правительство Невила Чемберлена приняло решение выделить на оборону империи и метрополии на ближайшие 5 лет 1,5 млрд фунтов[3592]. Реальное финансирование несколько запаздывало от потребностей, но страна вооружалась. В 1937 году были созданы 3 бронетанковые бригады, и к 1939 году Великобритания сумела создать только 2 танковые дивизии (у немцев их было уже 6)[3593]. Дневник главнокомандующего Восточным командованием ген. Эдмунда Айронсайда за 1937 год наполнен жалобами на неспособность армии вести военные действия. Ей не хватало оружия, боеприпасов, обученного резерва, волонтеров. Примером может послужить запись от 26 июня 1937 г.: «Нам нечем воевать – в буквальном смысле нечем, и не будет чем в течение еще двух лет»[3594].

Положение Франции также было не блестящим. В Первую Мировую республика потеряла 1 324 тыс. чел. убитыми, 2 800 тыс. чел. ранеными, 600 тыс. стали инвалидами[3595]. В результате войны Париж потерял сразу трех крупных должников – погибли Российская, Австро-Венгерская и Оттоманская империи. В 1918 году национальное богатство Франции сократилось на 25 %, франк потерял 2/3 довоенной стоимости. Государственный бюджет за этот год составил 7,6 млрд франков доходов и 41,4 млрд расходов[3596]. Из мирового кредитора Франция превратилась в должника. Военный долг Парижа Вашингтону в 1926 г. составил 6,487 млрд долларов[3597]. В начале 1930-х годов положение финансов и экономики во кризиса также было далеко не блестящим. Постоянно рос дефицит бюджета Республики. В 1930–1931 гг. он составил 2,638 млрд франков, в 1931–1932 – 5,508 млрд франков[3598]. 13 декабря 1932 года Франция была вынуждена приостановить выплату непосильных долгов Америке. Основанием был отказ Германии от выплаты репараций, который поддержали США[3599]. Это весьма непривычное для Парижа решение не исправило положения. В 1933 году дефицит бюджета вырос до 7,036 млрд франков, в 1934 году дефицит составил 6,418 млрд франков[3600].

С таким состоянием финансов сложно было проводить массовое внедрение в армию и флот новой техники. Правительство вынуждено было сократить свои расходы, в том числе и военные[3601]. Проблемы Третьей Республики, конечно, не исчерпывались плачевным состоянием её финансов. Еще в январе 1928 года советский военный обозреватель отмечал, что гегемония Франции на континенте «далеко не долговременна и крайне неустойчива» и что с 1935 года «наступает величайший кризис французского империализма»[3602]. В 1935 году должен был начаться призыв молодых солдат, рожденных в годы Первой Мировой. Ожидалось, что количество новобранцев снизится с 250 тыс. чел до 145 и 112 тыс. чел. Единственным источником, который мог заменить недостаток, по мнению советского журнала, были колонии[3603]. Впрочем, если верить французским данным, их возможности не стоило переоценивать. Безусловно верным было то, что огромные потери в Первой Мировой войне надломили французов и общественное мнение страны категорически не желало рисковать новыми военными конфликтами[3604]. Население страны сокращалось (41,34 млн в 1930 г. и 40,69 млн в 1940 г.). Численность мужчин призывного возраста (1914–1920 гг. рождения) в Германии равнялась 3,172 млн, а во Франции – 1,574 млн[3605].

В 1930 году французская армия в Европе, Африке и других колониях насчитывала 564 тыс. чел[3606]. В 1933–1935 годах для усиления армии во Францию было переведено 11 северо-африканских туземных батальонов[3607]. В северо-африканских войсках числилось 87 тыс. чел, из них во Францию смогли перевести 22 тыс. чел.; в колониальных войсках – 109 тыс. чел., из них во Францию перевели только 25 тыс. чел. В Иностранном Легионе числилось 16 тыс. чел[3608]. Возможности резкого увеличения числа этих войск не было[3609]. Перевод «цветных частей» в метрополию был паллиативным решением, которое не могло исправить положения. Каждый призыв 1935–1939 гг. давал недобор по 140 тыс. чел[3610]. Армия, по мнению маршала Филиппа Петена, нуждалась в 280 тыс. призывников ежегодно минимум. Призыв 1937 года дал 117 тыс. чел., 1938 – 126 тыс. чел., 1929 года – 146 тыс. чел. Попытки военных преодолеть кризис принятием экстраординарных мер, которые могли бы сохранить структуру армии при таком недоборе, не были поддержаны правительством[3611]. При этом численность армии постоянно приходилось увеличивать. С 1935 по 1938 год она выросла с 577 до 875 тыс. чел[3612].

Возглавивший правительство в 1935 году Лаваль, исходя из сложного финансового положения, начал тормозить финансирование перевооружения. В принципе политика экономии на обороне началась раньше. В 1932 году оборонный бюджет Франции составил 5,904 млрд, в 1933 году – 5,266 млрд, в 1934 г. – 5,293 млрд, в 1935 – 5,607 млрд франков[3613]. В 1935 году премьер даже сократил ассигнования военного бюджета на перевооружение на 270 млн франков, как следствие – оно было заморожено. Между тем в это время обсуждалась возможность заказа на 200 средних танков S-35 Сомуа (первые выпуски начались только в 1936 г.) и дополнительного выпуска противотанковых 25-мм пушек[3614]. В 1935 году на вооружение были приняты новые длинноствольная 107-мм пушка системы Шнейдера и 47-мм противотанковое орудие. Только в 1936 году финансирование обороны превысило показатели 1932 года, достигнув 6,026 млрд франков[3615]. В результате перевооружение французской армии началось с сентября 1936 года, но в полную мощь оно заработало только со второй половины 1938 года[3616].

Глава 32

Эфиопия – первая жертва агрессии фашистских стран

В октябре 1935 года в Эритрее было собрано 111 тыс. итальянцев и 53 тыс. аскари при 580 орудиях, 4,2 тыс. пулеметах, 112 танках и бронемашин, 126 самолетов, 3,7 тыс. автомобилей, а в Сомали – 24 тыс. итальянцев и 29,5 тыс. аскари при 117 орудиях, 1,6 тыс. пулеметах, 45 танках и бронемашинах, 38 самолетах,1850 автомобилях[3617]. Хайле Селассие I имел более скромные силы. Его армия делилась на императорскую гвардию (5 тыс. чел., гвардия имела единообразную форму и вооружение и проходила обучение при помощи бельгийских и шведских инструкторов) и правительственные войска (20 батальонов), распределенные по гарнизонам[3618]. В случае войны эти силы могли быть подкреплены ополчением, которое собирали вожди – около 600 тыс. чел. В Абиссинии имелось около 500 тыс. винтовок разных систем, из них только 10 % были магазинными, 200–300 пулеметов, также разных систем, 50 полевых орудий, несколько зенитных – системы «Эрликон», 7 старых пассажирских самолетов[3619]. Наличие артиллерии ни о чем не свидетельствовало, потому что в этой армии не было подготовленных артиллеристов. Собственные летчики также отсутствовали, итальянская авиация еще до начала военных действий безнаказанно господствовала в небе. Слабой стороной Абиссинии были межплеменные противоречия. Итальянцы наладили чеканку талеров Марии-Терезии и широко использовали их для подкупа местной знати[3620].

2 октября Муссолини выступил с речью в Риме, смысл которой сводился к словам: «Мы терпели Эфиопию 40 лет. Больше не будем». 3 октября Верховный комиссар итальянской Восточной Африки генерал де Боно отдал приказ о начале военных действий. Итальянские войска перешли пограничную реку Мареб[3621]. Формального объявления войны не было, так как Италия отказалась от войны как от средства национальной политики[3622]. За первый день итальянцы без боев прошли 20 километров. Негус приказал отвести войска от границы на 30 километров, о чем и сообщил в Лигу Наций[3623]. Это не смогло спасти его страну от нападения. «Немного войн когда-либо отбрасывали так ясно тень перед собой, как Итало-Эфиопский конфликт, который начался 3 октября 1935 г., – вспоминал государственный секретарь США. – Агрессор протянул свою длинную руку к своей жертве за много месяцев до того, как нанес удар»[3624]. Наступало новое время. По мнению некоторых английских политиков, оно привело к решениям, трагически подорвавшим дух Локарно. Англия перестала интересоваться исключительно бельгийско-французско-немецкой границей[3625].

СССР настоял на созыве чрезвычайной сессии Лиги Наций 4 октября 1935 года. Начались дискуссии[3626]. 7 октября Совет Лиги признал Италию агрессором и призвал членов Лиги к ее экономической и торговой блокаде. При этом санкции не распространялись на нефть, руду, уголь, то есть на все то, в чем остро нуждалась экономика Италии[3627]. 10 октября министр иностранных дел и представитель Италии в Лиге Наций барон Помпео Алоизи выступил в Женеве с пространной речью, в которой говорилось о гуманном и справедливом характере войны со стороны Италии, стремящейся освободить народы Абиссинии от жестокого варварского правления[3628]. Представитель Рима весьма своевременно вспомнил о гуманизме. На кону был вопрос о санкциях, а самым уязвимым местом итальянской экономики была ее сырьевая база[3629]. Обсуждение носило весьма бурный характер. Представители стран Латинской Америки, Швейцарии, Румынии, Австрии, Албании и Венгрии отказались от осуждения итальянской политики. Воздержались от этого делегаты и от Ирана и Афганистана[3630]. Но несмотря на это, 11 октября за введение санкций проголосовали представители 50 государств и только 4 – против[3631]. 19 октября Большой Комитет по санкциям Лиги принял решение о бойкоте итальянских товаров и о запрете ввоза в Италию с 18 ноября товаров, имеющих военное значение. В список не были включены нефть, уголь, металлические изделия, машины. Из государств – членов Лиги отказались от участия в бойкоте Австрия, Венгрия и Албания; а Уругвай, Иран и Перу согласились, но с оговорками[3632].

1-3 ноября министры иностранных дел Англии, Франции и Румынии провели встречу в Женеве с Алоизи, в результате переговоров было достигнуто соглашение о значительном понижении уровня военного противостояния в Средиземном море. Великобритания переводила два дредноута с базы на Мальте в Гибралтар, а Италия обещала вывести одну дивизию из Триполи. Позже Муссолини отказался от этого обещания, но Лондон, Париж и их младший партнер Бухарест, поставлявший нефть Риму, не изменили своей позиции[3633]. Румыния к концу 1920-х годов вышла на 6-е место в мире по нефтедобыче, а Италия занимала первое место в нефтяном экспорте этой страны – в 1928 году он составил 401 тыс. тонн и после этого постоянно рос[3634]. Осенью 1935 года Лаваль сделал все возможное, чтобы затянуть рассмотрение вопроса об Абиссинии в Лиге Наций – до 12 декабря 1935 года этот вопрос не обсуждался[3635].

Начало войны, к удивлению дуче, не вызвало воодушевления у итальянцев[3636]. Война оказалась серьезным испытанием для итальянских финансов. С декабря 1934 по декабрь 1935 года золотой запас королевства сократился с 5 441 млн до 3 390 млн лир. Курс лиры немедленно пошел вниз. На фоне инфляции правительство призывало к мерам широкой экономии, введены ограничения на потребление ряда продуктов, автотранспорт стал переводиться на эрзац-бензин[3637]. Собственное производство и добыча Италии покрывали потребности – по шерсти на 25 %, по углю на 5 %, по меди на 0,6 %, а по нефти, железной руде, олову, никелю, каучуку, хлопку – на 0 %[3638]. Военные санкции против Рима вообще не обсуждались. По данным экспертов Лиги Наций, с ноября 1935 по март 1936 года вывоз из Италии уменьшился в 3,5 раза, а ввоз – в 3 раза. Особенно впечатляли цифры британской и французской торговли. Английский экспорт в Италию уменьшился с 2,79 млн золотых долларов до 0,08 млн, а импорт с 2,62 до 0,22 млн. У Франции экспорт в Италию сократился с 2,18 до 0,16 млн золотых долларов, а импорт – с 2,87 до 0,73 млн[3639]. Одновременно французы заблокировали военные грузы, заказанные Абиссинией, тем не менее из Джибути в Аддис-Абебу по железной дороге до конца декабря 1935 года было перевезено 4 тыс. винтовок, 36 орудий, 15 млн патронов и снарядов[3640].

Особенно важным для Италии было отсутствие санкций на нефть. В октябре 1935 года её запасов хватило бы лишь на два месяца, при введении режима чрезвычайной экономии – не более чем на четыре[3641]. В 1935 г. Румыния поставила в Италию 25 % своей годовой добычи нефти на сумму в 2621 млн лей – больше, чем в Англию (1615 млн лей) и Францию (689 млн лей)[3642]. Самые важные для воюющей Италии продукты практически не были затронуты санкциями. Осуждение Рима фактически ограничилось словесами. Великобритания даже не закрыла Суэцкий канал для итальянского флага, а этого было бы достаточно, чтобы сделать развитие итальянской агрессии невозможным. Прямой путь через Суэц от Неаполя до порта Массауи в Эритрее (совр. Массауа, находился в 80 км от границы с Абиссинией, имел неплохую портовую инфраструктуру, от него шли дороги к границе, поэтому в ходе войны порт использовался в качестве основной базы снабжения итальянской армии) равнялся 2,1 тыс. миль, а до Могадишу в итальянском Сомали (совр. Могадишо) – 3,7 тыс. миль. При закрытом для итальянцев канале, те вынуждены были бы наладить линию снабжения, которая огибала бы Африканский континент через Атлантику. Расстояния выросли бы примерно в четыре раза, а состояние итальянского транспортного флота и запасов ГСМ исключало возможность эффективной эксплуатации столь протяжённой линии[3643].

США, Германия, Австрия и Венгрия отказались присоединиться к санкциям вообще. Перед войной на эти страны приходилось 33,8 % импорта и 28,3 % экспорта Италии[3644]. Они поставляли Риму железо, целлюлозу, продовольствие, лесоматериалы, уголь, нефть. Объем продаж американской нефти в Италию вырос за время войны с 12 до 451 тыс. долларов[3645]. Во время войны уже только на немцев приходилось 27 % всего экспорта и 29 % импорта Италии, на американцев – 17 % итальянского экспорта и 13 % импорта[3646]. В 1935 году, когда поставки нефти Риму выросли втрое, Рузвельт внес на рассмотрение Конгресса законопроект, разработанный Государственным департаментом, – он предлагал ввести запрет займов правительствам воюющих стран, а также предоставить президенту право ограничивать поставки материалов военного назначения (нефть, железный лом и т. д.). Законопроект не прошел[3647]. Зато 31 августа 1935 года был принят первый акт о нейтралитете[3648].

В беседах в своем близком кругу президент США открыто высказывался за жертву агрессии. Когда началась война, он находился на борту тяжелого крейсера Houston в Мексиканском заливе. Рузвельт любил ловить рыбу. Получая сообщения и газеты, он всегда ставил отметку «Хорошо», когда речь шла в пользу Абиссинии. При этом президент отнюдь не был еще столь авторитетен, чтобы продиктовать свои условия Конгрессу[3649]. Впрочем, администрация и не предпринимала каких-либо усилий, чтобы изменить позицию законодателей[3650]. Большинство американцев было настроено против действий в защиту Абиссинии (мнение черного меньшинства не учитывалось)[3651]. Действия Вашингтона ограничились декларацией 5 октября 1935 года. Она гласила, что правительство не одобряет торговлю с воюющими странами, и ведущие её фирмы таким образом действуют на свой страх и риск. Это, конечно, не было санкциями, но лишь намеком на них[3652]. В результате эмбарго оказалось особенно действенным в отношении Абиссинии. Вашингтон отказался продавать ей не только оружие, но и медицинское оборудование, просьба продать два медицинских самолета также была отклонена[3653].

3 октября 4 итальянские и 2 эритрейские дивизии начали наступление. Оно не было особо успешным. В результате де Боно потерял доверие Муссолини, и тот в середине октября принял решение назначить новым главнокомандующим в Африке начальника Генерального штаба итальянской армии маршала Пьетро Бадольо[3654]. Итальянская армия наступала скачками, до 20–40 км в сутки, после чего останавливалась для того, чтобы привести в порядок тылы, провести дороги и организовать безопасное движение по ним[3655]. Военный корреспондент «Дейли мейл», а им был сам генерал Фуллер, отметил, «…что главная борьба ведется с горами, равнинами и пустынями, и лишь редко дело доходит до столкновения между ружьями, танками и пушками»[3656]. «Война в Абиссинии, – вторил ему корреспондент газеты «Ле Тамп» французский полковник П. Жентизон, – это борьба с природой»[3657]. Итальянцы радовали француза: «Итальянская армия многочисленна, хорошо снаряжена, богато снабжена техникой. Дух ее высок, а физическая сопротивляемость выдерживает всякие испытания»[3658].

Техника требовала хорошего снабжения и организованного тыла. Итальянцы сумели в кратчайший срок построить 3 шоссе от Массауа к фронту и 2 шоссе, параллельных линии границы. Одно из них было асфальтированным и позволяло обеспечить насыщенное двустороннее движение[3659]. 3,5 тыс. грузовиков за 3–4 дня перевозили от Массауа к фронту до 10 тыс. тонн боеприпасов[3660]. Этого было мало. Командование требовало поднять объем грузов до 4 тыс. тонн в день[3661]. Огромное значение имело преимущество в авиации. Regia Aeronautica (Королевские ВВС) в 1934 году имели в Эритрее и Сомали 8 небольших аэропортов и 45 посадочных полос (24 кв. км). К войне было организовано 6 баз ВВС, 18 аэропортов (64 кв. км), 84 посадочные полосы (50 кв. км), топливо-заправочные возможности увеличились с 80 до 4315 тыс. литров. В результате стало возможным использовать 500 самолетов, из которых 8 было сбито, 259 получили разного рода повреждения. Потери личного состава составили 86 убитых и 150 раненых[3662]. В первых же сражениях абиссинцы начали нести серьезные потери от действий итальянских самолетов. Которые обеспечивали огневую поддержку войскам и часто решали проблему снабжения[3663].

Авиация была ударной силой итальянской армии. Пленив одного из пилотов, африканцы обезглавили его. В ответ в Италии началась кампания за использование против «дикарей» химического оружия. С 20 декабря 1935 по 5 января 1936 года из Италии в Эритрею было перевезено 53 тонны отравляющих веществ[3664]. Ввиду сложностей на новом этапе наступления Бадольо запросил разрешение на их использование. Оно было дано, и итальянские войска начали использовать иприт. У абиссинцев резко выросли потери (противогазов у них не было)[3665]. С января 1936 года использование газов стало систематическим[3666]. Италия впервые подписала договор о запрете на использование химического оружия на Вашингтонской конференции 1922 года. В нем подтверждался запрет Гаагской конвенции от 29 июля 1895 г., а применение осуждалось «в тех целях, дабы это воспрещение было принято всеми, как часть международного права, связующая в равной мере нравственное сознание и практику наций…» (Ст. 5.)[3667] Лига Наций ограничилась напоминанием о необходимости соблюдать Протокол 17 июня 1927 года о неприменении отравляющих веществ[3668].

Техника играла исключительно важную, если не решающую роль в боях. Броневики и танкетки с противопульной броней оказывались неуязвимыми для абиссинцев, которые в лучшем случае были вооружены стрелковым оружием[3669]. Впрочем, и это вооружение, как правило, было устаревшим. Британский корреспондент скептически оценил взятые итальянцами трофеи: «Это была жалкая коллекция древностей…»[3670] Огромное значение имело превосходство итальянцев в артиллерии. Де Боно и Бадольо постоянно старались создать орудийные кулаки при наступлении и обороне. При группировке орудий до 108 у ополченцев не было шансов прорвать вражескую оборону или удержаться на позициях[3671]. Бадольо был уверен в своих силах. Он писал Муссолини: «Где бы негус не атаковал и где бы не ожидал мою атаку, его судьба теперь решена»[3672]. Основным противником итальянцев на этом этапе стала природа и дороги страны[3673]. Абиссиния была обречена. В Европе никто не собирался мешать итальянцам в чем-либо.

Лаваль относился к колониальным планам Муссолини с пониманием, а Хор – даже с одобрением. Итальянский флот постоянно рос и достиг уровня, с которым приходилось считаться и Франции, и Англии, на глазах возрождался германский флот, а сила японского была такова, что в Адмиралтействе считали, что весь королевский флот потребуется для борьбы с ним. В Лондоне предпочитали перенаправить потенциальную угрозу в сторону от своих интересов. 8 декабря 1935 года Хор подготовил соглашение с Лавалем об уступках со стороны Эфиопии в пользу Италии, которая предоставила бы Аддис-Абебе выход к морю в районе южной Эритреи[3674]. Италия обнаружила готовность к переговорам после того, как возникла угроза приостановки нефтяного импорта со стороны 10 государств, обеспечивавших 74,6 % ввоза нефти и нефтепродуктов в королевство. 12 декабря условия соглашения просочились в прессу. Критика во Франции и Англии была чрезвычайно острой. Особенно жестко реагировали английские газеты: «Секретный план наградить Муссолини», «Вопиющее предательство Лиги», «Мир с бесчестьем», «Коридор для верблюдов»[3675]. В результате кабинет Лаваля пал, а Хор уже 18 декабря 1935 года вынужден был подать в отставку. Форин-офис возглавил Иден.

Глава 33

Успехи Берлина и Рима. Рейнская область и завершение итало-абиссинской войны

С осени 1935 года французские представители в Германии и Швейцарии начали сообщать в Париж о готовящемся вводе немецких войск в Рейнскую область. Долина реки и её восточный берег были лишены укреплений и гарнизонов, что давало возможность Парижу в случае необходимости быстро занять эти территории и вторгнуться в промышленное сердце Германии – Рур. Пока Франция удерживала это ограничение суверенитета соседа, её влияние в Восточной Европе оставалось весьма значительным. С другой стороны, в Варшаве со времени Локарно – Польша будет выполнять свои союзнические обязательства перед Францией только в случае нападения на её территорию[3676].

Впрочем, для Парижа прежде всего было важно то, как в кризисной ситуации поведёт себя Лондон. Понимая это, поляки предпочитали занимать двусмысленную позицию при консультациях по вопросу о возможной реакции на действия Берлина. Сотрудничества не получилось[3677]. 7 марта 1936 года Гитлер решил ввести в войска в Рейнскую область. Что стало очередным нарушением условий Версальского договора, и в первую очередь это касалось интересов Парижа. В тот же день Париж и Брюссель возобновили договор о военном сотрудничестве[3678]. Германская армия была не готова даже к войне с Францией, не говоря уже о ситуации, при которой Париж поддержали бы союзники – Польша и Чехословакия. Но Прага, естественно, не могла действовать изолированно, что касается Варшавы – глава внешнеполитического ведомства Польши то частным образом заверял французов в том, что его страна в данном случае (!) готова выполнить свой союзнический долг, то вслед за этим публично заявлял, что соглашение Франции, Чехословакии и Советского Союза вызвало естественную реакцию Берлина[3679]. В конечном итоге польское полуофициальное агентство «Искра» опубликовало коммюнике о правах Берлина на занятие Рейнланда[3680]. С такими партнерами Парижу трудно было рассчитывать на поддержку на востоке Европы.

Оценивая ситуацию, генерал-лейтенант (в 1936 г.) Кейтель вспоминал: «Наши соседи могли в любую минуту, без более или менее серьезных боев и вновь осуществленного вооружения, продиктовать нам свои условия! Армия не имела ни полного комплекта вооружения, ни танковых войск и тяжелой артиллерии; военно-морской флот никакой серьезной роли не играл, а люфтваффе пока находилась в процессе мучительных родов. Любая иностранная интервенция оказалась бы для противника детской игрой»[3681]. Немецкие военные с тревогой ожидали, какой будет реакция Англии, Франции и её союзников. Военный министр генерал-фельдмаршал Вернер фон Бломберг предложил отвести германские войска, но Гитлер не счел необходимым прислушаться к этому совету[3682]. Бронетанковые части вермахта не были использованы для движения в Рейнланд. Гитлер не хотел раньше времени нервировать соседей[3683]. Сам он очень беспокоился, сомнения в первую очередь вызывало поведение англичан[3684].

В случае выступления французских войск германские получили категорическую инструкцию – отступать. Но в целом Берлин был уверен – Франция не выступит. И он не ошибся. «Идя на подобный риск, – отмечал де Голль, – он мог проиграть все разом. Он выиграл в этой игре все»[3685]. По оценкам французов, возможности германской армии были еще весьма скромными: имевшихся в полиции, войсках СС и СА кадров было достаточно для формирования от 21 до 22 дивизий. В случае мобилизации, Берлин мог увеличить армию до 1,2 млн чел., но к всеобщей мобилизации он еще не был готов[3686]. Впрочем, французское правительство также не было готово к активным действиям. Всего за два месяца до выборов в Палату представителей оно не решилось пойти на военные меры, которые могли привести к необходимости мобилизации. Все, что позволила себе республика, – это ратификация 12 марта 1936 г. Сенатом договора с СССР 1935 года (231 против 52 голосов)[3687]. Немцы были гораздо более убедительны в своих действиях – 23 августа 1936 года срок службы в армии был продлен с 1 до 2 лет, по всей стране развернулось строительство стратегических дорог и аэродромов[3688]. Единственным способом остановить Гитлера, по мнению Идена, была организация международного выступления в защиту существующего порядка вещей: «Но никто не был готов к действиям. Растущая тенденция найти объяснение этому была удобрена провалом в Абиссинии»[3689].

Война в Абиссинии весной 1936 года подошла к концу. Большая часть европейских инструкторов покинула страну, с негусом остался только его личный советник – бывший русский военный летчик полковник Ф.Е. Коновалов. По его словам, армия императора была полностью лишена дисциплины и, ввиду отсутствия организованного тыла, была неспособна к длительным действиям[3690]. 30 марта – 2 апреля произошло генеральное сражение у Май-Чоу. Итальянская радиоразведка перехватила сообщение о подготовке атаки противника. Бадольо получил возможность подготовиться и максимально использовать преимущества в обороне[3691]. 37 тыс. абиссинцев, включая императорскую гвардию, атаковали и были разбиты итальянскими войсками в составе 2 туземных и 3 итальянских дивизий – до 40 тыс. чел[3692]. Вновь сказалось господство итальянцев в воздухе.

С 31 марта по 5 апреля 150 самолетов сбросили 73 тонны бомб и расстреляли 27 тыс. пулеметных патронов. Потери атакующих были очень велики[3693]. Поражение при Май-Чоу имело не только военное значение. Армией Абиссинии здесь командовал её император. Его авторитет был серьезно поколеблен. «Итальянская стратегия в течение нескольких месяцев метила больше по негусу, – отметил британский наблюдатель, – чем по его армии, – в этом нет сомнения»[3694]. Предложение о перемирии образованного Лигой Комитета 13 не вызвало интереса, дискуссий не было. Итальянский представитель заявил, что «единственным условием перемирия была бы оккупация всей страны»[3695]. Сессия Лиги Наций закончилась безрезультатно, к глубокой радости Рима. Там не скрывали как удовлетворения, так и своих планов завершить войну в ближайшее время, до 11 мая. На этот день была назначена очередная сессия Лиги[3696].

29 апреля 1936 года император обратился к мировой общественности: «Неужели народы всего мира не понимают, что, борясь до горестного конца, я не только выполняю свой священный долг перед моим народом, но и стою на страже последней цитадели коллективной безопасности? Неужели они настолько слепы, что не видят, что я несу ответственность перед всем человечеством? Если они не придут, то я скажу пророчески и без чувства горечи: Запад погибнет…»[3697] Остатки абиссинской армии отходили к столице. 30 апреля негус прибыл с ними в Аддис-Абебу. Среди его окружения возникла мысль использовать сезон дождей для поездки в Европу для того, чтобы найти там поддержку[3698]. 30 апреля император решил покинуть страну, и 2 мая отправился поездом в Джибути. Управление страной негус передал Временному правительству во главе со своим двоюродным братом расом Имру[3699]. 3 мая он прибыл в этот порт, где его вместе со свитой и частью казны погрузили на два английских корабля, взявших курс на Палестину[3700], откуда на крейсере HMS Enterprise отправился в Европу[3701].

Тем временем итальянцы преследовали разбитую под Май-Чоу армию. Единственной защитой столицы Абиссини стали теперь плохие дороги. Итальянские саперы шли на острие наступления и строили мосты и шоссе. За ними шла передовая часть итальянской армии – 10 тыс. эритрейских аскари и 10 тыс. европейских солдат и 1600 грузовиков[3702]. 5 мая итальянцы заняли Аддис-Абебу, в город на своем форде-лимузине въехал Бадольо[3703]. Маршал отправил Муссолини телеграмму: «Сегодня в 16:00 победоносные войска вошли в Аддис-Абебу»[3704]. Двумя часами позже Муссолини в Риме обратился к толпе, собравшейся перед его резиденцией с речью – он объявил войну оконченной. 9 мая был издан декрет о присоединении Абиссинии к Итальянской империи, король Виктор-Эммануил III присоединил к своему титулу императорский «для себя и своих наследников» (Ст. 1)[3705]. 10 мая этот декрет был вручен итальянским представителем в Лиге Наций её генеральному секретарю[3706]. Первым генерал-губернатором итальянской Эфиопии был назначен маршал Бадольо[3707].

30 июня 1936 года Хайле Селассие прибыл в Женеву, чтобы выступить с трибуны Лиги. Как только он появился в зале, итальянский консул покинул дипломатическую трибуну, а итальянские журналисты начали «кошачий концерт»[3708]. Сохраняя спокойствие, негус обратился к Великим Державам, обещавшим защиту малым странам с вопросом – что они предприняли для защиты его страны?[3709] Ответа не было, если не считать за таковой свист итальянской делегации и журналистов и предписание покинуть Женеву в течение 4 часов после своей речи[3710]. Многие в зале Дворца Наций смеялись. Изгнанный монарх попытался посетить США, чтобы обратиться к американской общественности, но ему отказали в получении визы[3711]. При этом Вашингтон отказывался признавать титул императора Эфиопии за итальянским королем[3712]. До 1939 года Хайле-Селассие с семьей прозябал в эмиграции в Лондоне[3713].

4 июля 1936 года Лига Наций постановила отказаться от дальнейших санкций против Италии[3714]. Итальянцы потеряли 2313 чел. убитыми, умершими от ранений и болезней, что составило 0,66 % из числа задействованных сил. Потери колониальных войск были сравнимы в общих цифрах – 2493, но при этом достигали почти 3 % из их общего числа аскари. Затраты на военные действия к 20 мая 1936 года составили гигантскую для Италии сумму в 12 111 млн лир[3715]. При этом по первоначальным планам на экспедицию должно было быть потрачено 4 850 млн лир[3716]. Формально война в Абиссинии была окончена, и в Риме началось головокружение от успехов. Уже в ноябре 1935 года Муссолини дал распоряжение губернатору Ливии Итало Бальбо готовиться к нападению на Египет и Судан. Тот подготовил план сосредоточения для атаки 5 дивизий, 300 орудий, 256 танков и 3500 грузовиков. 71 тыс. итальянцев должна была атаковать 75 тыс. британцев, численный перевес потенциального противника планировалось должны компенсировать превосходством в технике. Уверенность в собственных силах также была результатом опыта войны в Абиссинии[3717]. Между тем сопротивление в этой стране продолжалось и приняло характер партизанской войны. Несмотря на то, что здесь была размещена 200-тыс. итальянская армия, 10 тыс. грузовиков, 300 самолетов, а интенсивность боевых вылетов которых в «мирное время» была выше, чем в период войны, – полностью поставить страну под контроль так и не удалось[3718].

Интервенты контролировали не более 40 % завоеванной территории. 28 июля 1936 года несколько партизанских отрядов вошли в Аддис-Абебу с четырех сторон. Одновременно в городе началось восстание. Для его подавления пришлось использовать все наличные силы, включая авиацию[3719]. Активные боевые действия с применением химического оружия продолжались до декабря 1936 года, когда был окружен и вынужден сдаться рас Имру[3720]. Эта победа не принесла спокойствия. С мая 1936 по декабрь 1937 года итальянцы потеряли больше убитых в Абиссинии, чем во время активных военных действий. Резко упали цифры итальянского ввоза в Абиссинию – за тот же период 1936–1937 гг. он дал дефицит в 3,5 млн лир, при том что каждый месяц оккупации обходился Риму в 1 млрд лир.

19 февраля 1937 года в Аддис-Абебе произошло покушение на маршала Родольфо Грациани, сменившего Бадольо на посту вице-короля после формального окончания войны. Резиденция Грациани представляла из себя настоящую крепость и охранялась несколькими линиями из колониальных и итальянских войск и карабинеров. Во время празднования рождения наследника престола принца Виктора-Эммануила Неаполитанского происходила раздача милостыни нищим во дворе бывшего императорского дворца. Здесь собралось около 3 тыс. чел. Грациани сказал речь, после чего в толпу начали бросать талеры, люди бросились вперед. Воспользовавшись этим два молодых эфиопа – Абрахам Дэбоч и Могэс Асгэд – бросили бомбы в группу официальных лиц. Многие, включая Грациани, получили осколочные ранения. Его немедленно отвезли в госпиталь. Покушавшиеся были убиты на месте, началось избиение людей. Сначала были убиты стоявшие во дворе, потом в т. н. «кругу смерти» вокруг резиденции, а потом убивать эфиопов стали и по всему городу. На улицы были выведены танкетки и бронемашины, над пригородами барражировали итальянские боевые самолеты. За три дня было убито от 17 840 до 20 538 чел. Вслед за этим власти развернули репрессии против служителей православной церкви. 20 мая 1937 года произошли массовые убийства монахов и священников. С 1938 года начался рост партизанского движения. Все, что мог сделать Советский Союз в этот период, – это морально осудить репрессии интервентов в прессе[3721].

В декабре 1937 года Грациани был смещен генералом авиации герцогом Амедео д’Аоста. Новый вице-король Эфиопии зафиксировал следующее состояние дел на завоеванной территории: «Положение поистине ужасное, влияние итальянцев распространяется лишь в радиусе пушечного выстрела, но никак не дальше»[3722]. Впрочем, Лига Наций и европейская дипломатия не имела к этому никакого отношения. Крушение основ послевоенного устройства мира стало очевидным, и малые государства, даже, казалось бы, прочно прикрытые системой англо-французских гарантий, почувствовали себя в опасности. Надежда на вмешательство международного права и Лигу Наций исчезла. «Политические институты Лиги продолжали существовать как администрация, но они более не были хранителем моральной власти»[3723].

5 июля 1936 года Начальник Генерального штаба РККА маршал А.И. Егоров подал Наркому обороны доклад о результатах своей поездки в Чехословакию и беседах с начальником Генерального штаба ЧСР генералом армии Людвигом Крейчи. Переговоры проходили в отдаленном отеле в окрестностях Праги[3724]. Изменения в Европе и, в частности, занятие вермахтом Рейнланда весьма беспокоили Крейчи. Было очевидно и другое – он не особенно надеялся на помощь французов. Генерал сообщил своему советскому коллеге о начале масштабного строительства пограничных укреплений. За 3–5 лет предполагалось выделить на них 10 млрд крон. Неукрепленным оставался участок границы с союзной Румынией. Ожидалось, что именно через него придет помощь Красной армии[3725]. Чехословацкая дипломатия проводила работу в Бухаресте, надеясь получить согласие на это[3726]. Надежды чехов отражались опасениями в Берлине. А их, в свою очередь, развеивали поляки. 19 июня 1937 года Липский в разговоре с Герингом успокоил рейхсмаршала на предмет Бухареста – Красная армия не пройдет через территорию королевства. «Я заметил, – торжествующе сообщал он в Варшаву, – что наше сотрудничество с Румынией направлено на то, чтобы укрепить эту страну против России»[3727].

Что касается Парижа, то надежды на него постепенно растаяли не только в Праге. Бельгия, страна, имевшая важнейшее значение для безопасности Франции и Англии, вышла из системы Локарно[3728]. 14 октября 1936 г. король бельгийцев Леопольд III выступил на заседании Совета министров королевства. Ввиду того, что было названо «крушением основ международной безопасности», и «невозможности в нынешних обстоятельствах принять положения устава Лиги Наций» – было принято решение отказаться от Локарнского договора и вернуться на путь «абсолютного нейтралитета»[3729].

Глава 34

Гражданская война в Испании. Начало

Испания была отсталой страной, раздираемой противоречиями в аграрном, рабочем, национальном вопросах, с которыми не могла справиться монархия. В Первую Мировую войну начался мощный рост экономики. Традиционные импортеры стали заказчиками испанского экспорта. Вывоз промышленной продукции вырос с 251,31 млн песет в 1913 году до 492,91 млн песет в 1918 году. В 1919 году грюндерство закончилось[3730]. С 1914 по 1917 гг. золотой запас Испании вырос с 600 млн до 2,1 млрд песет. К 1920 году он поднялся еще на 400 млн и на этом его рост практически закончился. В 1920-е годы темпы роста экономики были уже весьма скромными, и она фактически переходила в застой, что делало более сложными старые противоречия в городе и деревне. Особенно остро стоял аграрный вопрос: 2 % землевладельцев (около 50 тыс. чел.) принадлежало 67 % земель королевства, остальная земля принадлежала приблизительно 2 млн владельцев, латифундия и минифундия противостояли друг другу[3731].

Весьма неудачно для королевства шла война в Марокко. По договору, заключенному 27 ноября 1912 года, Франция и Испания поделили между собой султанат Марокко на зоны влияния. Франция получила 154 054 квадратных мили. До 1912 года на марокканском побережье Испания владела только городами Сеутой и Мелильей с небольшой территорией вокруг, теперь её зона влияния выросла до 7 700 квадратных миль. Между зонами влияния оставалась нейтральная полоса с портом Танжер. Испанская оккупация была жестокой и сопровождалась грабежом и насилием. Недовольство накапливалось. Холодная зима 1920–1921 гг. привела к низкому урожаю. Он стал последней каплей терпения. Весной 1921 года началось восстание. Его возглавил вождь клана района Риф – Мухаммед-бен-Абд-эль-Керим. В испанской армии царили злоупотребления и воровство, она плохо снабжалась и плохо обеспечивалась. Вовремя отреагировать на события испанцы не сумели[3732]. В результате уже летом 1921 года они понесли здесь серьезное поражение. Их 15-тысячный корпус был разбит под городом Ануаль. Его командир генерал Мануель Фернадес Санчес погиб вместе со штабом, В плен попал другой генерал – Фелипе Наварро, пытавшийся исправить положение. Образовалась республика Риф, Абд-эль-Керим был провозглашен её амиром[3733]. Его армия выросла до 60 тыс. чел. и угрожала взятием опорного пункта испанцев в Марокко – Мелильи. Горожане в панике бежали из города через море в Испанию. Мадрид был вынужден усилить армию в колонии до 150 тыс. чел[3734].

В 1924 году последовали новые поражения колониальной армии. Территория испанского Марокко, находившаяся под контролем военных, резко сократилась. Испанские гарнизоны временно утратили способность вести наступательные действия. В дело вмешалась Франция, опасавшаяся за контроль над своей частью Марокко. К осени 1925 совместные действия французов и испанцев привели к ухудшению положения повстанцев[3735]. Большое значение имел технический перевес европейских армий, особенно наличие самолетов и танков. На финальном этапе боев верховное командование французскими войсками возглавил маршал Петен. 27 мая 1926 г. Абд-эль-Керим вынужден был сдаться. Республика Риф была уничтожена, её вождь сослан на остров Реюньон[3736].

Кризисные тенденции в экономике и неудачи в войне привели к установлению в Испании в 1923 г. диктатуры генерала Мигеля Примо де Риверы. Диктатору с помощью внешних займов и копированию приемов фашистской Италии удалось на время стабилизировать положение, но уже к концу 1929 года оно вновь ухудшилось[3737]. Генерал организовывал публичные работы, строительство дорог и мостов, укреплял армию и флот, добился перелома в войне в Африке, но оставался непопулярным в стране[3738]. Диктатура имела еще одно последствие. После принятия Конституции 1876 года армия довольно долгое время держалась в стороне от политики. Теперь она стала привыкать к управлению страной[3739]. Мировой кризис обострил старые противоречия, так как основными инвесторами испанской экономики были Англия, Франция и Германия[3740]. Кризис добил диктатуру – в январе 1930 года Примо де Ривера подал в отставку и уехал во Францию, где вскоре скончался. Его преемник генерал Дамасо Беренгер вынужден был идти на уступки. Военные не смогли удержать под контролем страну[3741].

12 апреля 1931 года в Испании началась революция, король бежал, и утром 15 апреля все было кончено. Страна стала республикой. Это не принесло спокойствия. Республика не решила ни одну из важнейших проблем бывшего королевства – рабочий, крестьянский, национальный вопросы. Она находилась в постоянном кризисе, разрываемая противоречиями между левыми и правыми. Показателем конфликтов может послужить рост забастовок: в 1930 году их было 567, в 1931 – 710, в 1932 – 830 и в 1933 – уже 1500. Столкновения начали сопровождаться вооруженными стычками[3742]. Положение было тяжелым. По официальным данным в январе-марте 1934 года в Испании числилось 666 628 безработных. Правительство во главе с лидером радикальной республиканской партии Алехандро Лерусом активно и жестко подавляло забастовки, используя для этого все меры – от армии и штурмовой гвардии до тюремных заключений и штрафов[3743].

Обстановка, по словам корреспондента газеты «Paris-Midi», «раскалилась добела». Пиком волнений стала «октябрьская революция» 1934 года. 4 октября в Испании началась всеобщая забастовка. В столице прекратилась подача воды и электричества, не работал общественный транспорт, в рабочих районах была организована вооруженная милиция. Половину столичного гарнизона – два полка – пришлось разоружить по причине ненадежности. В шахтерской Астурии началось восстание, шахтеры и рабочие взяли под контроль город Трудия с военным заводом и арсеналом. 8 октября горняки захватили столицу провинции город Овьедо[3744].

Революция была подавлена по приказу премьера военными и Иностранным легионом. Карательными действиями руководил генерал Франсиско Франко – крайне популярный в армии военный[3745]. Он был героем войны в Марокко, в 1926 году он стал самым молодым генералом испанской и европейских армий (ему было 33 года), в 1926–1931 гг. возглавлял Военную Академию, в 1931–1936 гг. – Генеральный штаб[3746]. Подавление восстания носило исключительно жестокий характер, использовалась артиллерия и авиация, широко практиковались внесудебные расправы. По официальным данным по всей Испании было убито 1435 чел. (из них в Астурии 829), ранено 2956 чел. (в Астурии 2091), повреждено бомбами, снарядами, пожарами и т. п. 1032 здания (в Астурии 829). Уже после прекращения боев к суду было привлечено 7347 чел[3747]. Не удивительно, что после всего этого наметился спад забастовок в стране. Впрочем, успокоение было кажущимся, и это было очевидно[3748].

Все события, которые происходили после свержения короля, доказывали лишь одно – традиционные для страны консервативные и либеральные партии не были настоящими представителями страны, они представляли две тенденции образованного и состоятельного класса и не более того[3749]. Это делало неизбежным усиление радикальных партий правого и левого флангов. Постепенно шел процесс их консолидации[3750]. В 1933 году под влиянием успеха нацистов в Германии была создана местная фашистская партия – «Испанская фаланга», основателем которой был сын бывшего диктатора Хосе Антонио Примо де Ривера[3751]. Политическое масонство, позиции которого традиционно были сильны во Франции и Испании, было явно обеспокоено ростом правого радикализма м ослаблением влияния центристских партий. В результате было принято решение последовать примеру северо-восточного соседа и объединить левоцентристов и левых в Народный фронт[3752]. В феврале 1936 года прошли выборы в кортесы. Победил Народный фронт, получивший 283 места из 473. При этом около 30 % избирателей уклонилось от участия в выборах. В парламенте нового созыва правые партии получили 132 места, центристы – 42, баскские сепаратисты – 10[3753]. По результатам выборов фашисты – не провели ни одного депутата, набрав по стране только 45 тыс. голосов. Испания разделилась почти поровну на сторонников и противников правительства и самой Республики. За Народный фронт проголосовало 4 654 116 чел., за правые партии – 4 503 524 чел., центр стал почти незаметен – 400 301 чел[3754].

Военные начали готовить переворот. Во главе его фактически встал генерал Эмилио Мола – один из выдающихся испанских военных, убежденный противник Республики и националист, блестящий организатор. Мола был взволнован тенденцией роста опасности «коммунизма», и эти его опасения разделяли многие офицеры[3755]. Начальник Генерального штаба испанской армии генерал Франсиско Франко знал о готовящемся перевороте[3756]. Для заговорщиков было крайне важно привлечь его к своим планам и не только по причине занимаемой им должности – Франко был популярен в армии. В конце февраля – начале марта правительство начало перемещать популярных и видных военных противников Народного фронта из Мадрида на командные посты в провинции. 19 февраля Военный министр Мануель Асанья назначил Франко капитан-генералом Канарских островов, его единомышленник генерал Мануель Годед на такую же должность на Балеарских островах, генерал Мола – командовать округом в Наварру. Несколько популярных военных были направлены в Марокко, этим все и ограничилось. Центрами заговора стали Наварра и Старая Кастилия, в которых были сильны позиции карлистов[3757] и традиционалистов соответственно, и Испанское Марокко, где располагались наиболее боеспособные части испанских Вооруженных сил – Африканская армия и Иностранный легион[3758].

10 мая кортесы избрали нового президента страны – им стал левый центрист Асанья, сторонник Народного фронта и бывший премьер-министр. Интеллигентный, высокообразованный человек, он явно не соответствовал этому посту в то время[3759]. В Испании началась открытая борьба левых и правых друг с другом – и те, и другие все чаще прибегали к оружию. Один из лидеров правых – Жиль Роблес, выступая 16 июня 1936 года, привел цифры, свидетельствующие о накале борьбы. За четыре месяца в стране было уничтожено 160 церквей, совершено 269 политических убийств, 1287 покушений, организовано 113 общих и 228 местных забастовок, разрушено 381 частных или политических клубов, проведено 146 взрывов бомб и 78 бомб обезврежено, 43 редакции газет и пресс-центра были разорены и т. п[3760]. «Страна может жить при монархии и республике, – заявил Роблес, – с парламентской или президентской системой, при коммунизме или фашизме. Но она не может жить при анархии»[3761]. Уже весной 1936 г. слухи о заговоре против Республики стали постоянными, но президент практически ничего не предпринимал[3762].

Франко пребывал на Канарах под негласным надзором верных Асанье офицеров и имитировал светскую жизнь, большую часть дней играя в поло и изучая английский язык. Еще 12 июля он колебался, или делал вид, что колебался, относительно возможности примкнуть к заговору, что все больше стало раздражать Мола, который стал планировать возвращение из эмиграции неудавшегося диктатора генерала Хосе Санхурхо. Какой-нибудь внятной программы у заговорщиков не было. Они ограничивались националистическими лозунгами и заявлениями о необходимости установить порядок. Беспорядка было много. 12 июля правые застрелили в Мадриде лейтенанта-штурмгвардейца Хосе Кастильо, известного своей симпатией к левым и обучавшего отряды милиции коммунистов и социалистов. На следующий день левые похитили и убили монархиста герцога Хосе Калво Кастело. Даже похороны обоих сопровождались столкновениями. Правительство отказалось ввести военное положение[3763].

Детали подготовки организации выступления на последнем этапе представитель заговорщиков корреспондент монархической газеты «АВС» Луис Болин обсудил с представителями MI-6 в Лондоне, в ресторане Симпсон на Стрэнде, в 400 метрах от резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит 10. Особую пикантность этому придавал тот факт, что сотрудники британской политической разведки таким образом приняли участие в заговоре против правительства союзного с Великобританией государства, каковой была Испанская республика[3764]. Болин был наполовину англичанином, работал военным корреспондентом во время Первой Мировой войны на Западном фронте, обладал хорошими связями среди британских консерваторов. Заговорщики опасались, что внезапный отлет Франко с Канарских островов может вызвать подозрения. Необходимо было закамуфлировать это как увеселительную поездку. Болину были нужны, по его словам, «две блондинки и достойный доверия парень»[3765].

Активно работала и германская военная разведка, которая помогала военным заговорщикам[3766]. Но англичане были впереди. Британская разведка была в курсе переговоров и помогала организовать полет самолета «Dragone rapide» с британским экипажем на Канарские острова, откуда губернатор этой отдаленной провинции был переброшен этим же самолетом в Марокко. Для прикрытия два сотрудника MI-6 и две девушки, изображавшие туристов, сопровождали генерала под видом прогулки на африканское побережье[3767]. После победы в гражданской войне Франко наградил британских участников полета испанскими правительственными наградами[3768]. Болин стал доверенным лицом и главой пресс-службы Франко, и именно он оказался одним из творцов версии разрушения баскского города Герники не франкистской авиацией, а «сепаратистами», которые наняли для этого астурийских шахтеров, имевших опыт работы с динамитом[3769].

16 июля многие высшие военные начальники Испании получили телеграмму «17-го в 17. Директор»[3770]. Под этим псевдонимом выступал генерал Мола, главный организатор готовившегося мятежа[3771]. Возглавить переворот должен был находившийся в эмиграции в Португалии генерал Санхурхо. В ночь с 16 на 17 июля в испанском Марокко начался мятеж – военные энергично и быстро расправлялись со сторонниками республики[3772]. 18 июля 1936 года радиостанция в Сеуте подала сигнал: «По всей Испанией безоблачное небо»[3773]. Эта наиболее распространенная и наиболее ранняя версия начала мятежа по всей республике не имеет документальных подтверждений[3774].

В любом случае заговорщики выступили по всей стране. 20 июля в авиакатастрофе в Португалии погиб Санхурхо. Формально армию возглавил самый старший из генералов – Мигель Кабанельяс, дивизионный генерал, считавшийся до июля 1936 года либералом. Но настоящим лидером военных стал Франко[3775]. В какой-то степени выступление правых было неизбежно. Один из виднейших военных лидеров Республики Висенте Рохо довольно точно отметил – мятеж 17 июля 1936 года был кульминацией того, что началось 15 апреля 1931 года[3776]. Пожалуй, только здесь он соглашался с таким своим визави, как Болин, который назвал мятеж «восстанием против пяти лет скверного управления и угнетения…»[3777] Против Республики достаточно единодушно выступили правые, в то время как её защитники не были едины.

Армия до начала Гражданской войны насчитывала около 200 тыс. чел., гражданская гвардия – около 22 тыс., карабинеры – около 16 тыс. чел[3778]. 80 % офицеров и 70 % частей регулярной армии и почти вся гражданская гвардия поддержали мятеж[3779]. В некоторых родах войск эти показатели были выше – в артиллерии за мятеж выступили почти 90 %[3780]. Разумеется, полностью поддержал заговор и Иностранный легион, созданный в сентябре 1920 г. Перед началом войны он состоял из 8 таборов (батальонов) и в 1936–1939 гг. вырос до 20[3781]. Большая часть авиации осталась под контролем республиканцев, они сохранили до 80 % самолетов, 35 % летчиков-офицеров и 90 % обслуживающего персонала сохранили верность Республике[3782].

Во флоте ситуация была похожей. 17 из 19 адмиралов и 202 из 224 капитанов 1-го, 2-го и 3-го рангов поддержали франкистов. Мятежникам с помощью гарнизона удалось захватить контроль над базой ВМФ на севере страны в городе Ферроль, в порту которого на ремонте стоял дредноут Espaсa, а в доках – два недостроенных тяжелых крейсера Baleares и Canarias, а также легкие крейсера Almirante Cervera и Republica, один эсминец и четыре канонерские лодки. Позже Италия продала мятежникам еще 4 эсминца[3783]. После взятия Картахены основные судостроительные и судоремонтные мощности страны оказались у мятежников. Испанские корабли редко выходили в море, команды были слабо обучены, а зенитная артиллерия – немногочисленная. Всё это делало испанский флот уязвимым от атак с воздуха[3784].

В Марокко, под руководством Франко, и на севере Испании, в Эстремадуре, Старой Кастилии и Наварре, под руководством Мола, сторонники переворота добились быстрого и решительного успеха[3785]. В центре страны, в том числе и в столице, мятежники были почти сразу же блокированы. Часть гарнизона Мадрида оказала сопротивление, но солдаты все же вынуждены были сдаться[3786]. В целом же поначалу очаги мятежа были разрозненными, единой территории в самой Испании восставшие военные не контролировали. Их положение в стране не было уверенным – значительная часть населения, кроме крестьян в Старой Кастилии и Наварре, где традиционно сильным было влияние церкви и карлистов, выступила против мятежа. Активное содействие ему, кроме карлистов, оказали военизированные отряды «Испанской фаланги»[3787]. «В эти дни июля, – вспоминал участник боев, – Испания раскололась на две части»[3788]. И обе части яростно сражались друг с другом.

На юге страны возникла чересполосица властей. 18 июля эсминец Churruca, команда которого не знала о начале мятежа, перевёз через Гибралтарский пролив первое подразделение Иностранного легиона в Кадикс. Город был захвачен. Отсюда мятежники могли действовать в направлении столицы Андалусии – Севильи[3789]. Город был традиционным центром рабочего движения, гарнизоном командовал генерал-майор Гонсало Кейпо де Льяно, имевший репутацию сторонника Республики. Положение здесь было чрезвычайно тяжелым. Гражданский губернатор отказался выдать оружие рабочим[3790]. Местные республиканские власти были дезориентированы. Премьер-министр Касарис Кирога с началом мятежа подал в отставку, категорически запретив перед этим выдавать оружие Народному фронту[3791]. В результате рабочим организациям, выступившим за Республику, в Севилье удалось захватить только 300 винтовок[3792]. Неожиданно для многих Кейпо поддержал мятеж. В его распоряжении поначалу было 600 офицеров и солдат местного гарнизона, 100 марокканцев и столько же добровольцев, 50 гражданских гвардейцев и 3 броневика[3793]. В Севилье шли бои, сопровождавшиеся актами чудовищной жестокости. Прибытие 20 июля первых частей Иностранного легиона стало причиной победы мятежников в центре города. Республиканцы сопротивлялись до 24 июля, но были разбиты. Начались массовые расправы, продолжавшиеся несколько месяцев[3794].

Военным удалось поставить под контроль Канарские и часть Балеарских островов, всего по стране их поддержали 6 из 8 военных округов[3795], и 44 из 51 провинциального гарнизона[3796] – но не повсюду это означало победу мятежников. Поначалу даже сторонники националистов приуныли – их планы явно не удались, а социальная революция, которую должны были предотвратить военные, стала развиваться в полную силу[3797]. В стране началась борьба между сторонниками и противниками республики, сопровождаемая актами террора – в зоне республиканцев жгли церкви и расстреливали монахов и священников, в зоне фашистов горели школы и «Народные дома», открытые профсоюзами, убивали учителей и сторонников Республики, настоящих и выдуманных. Между 18 июля и 1 сентября 1936 года было убито около 110 тыс. чел., в том числе 12 епископов, 283 монахини и 2 365 монахов, 4 184 священника. Количество убитых учителей и профсоюзных лидеров не поддается исчислению. Наиболее заметными жертвами террора с двух сторон были поэт Федерико Гарсиа Лорка, убитый фашистами под Гренадой, и расстрелянный республиканцами создатель Фаланги Хосе Антонио Примо де Ривера[3798]. Он не очень доверял Франко и недолюбливал его. Теперь генерал получил вместо влиятельного критика фигуру мученика[3799]. Огромное значение приобретали фактор времени и наличие организованной силы, готовой действовать жестко и решительно. У республиканцев ее не было[3800].

Армия в Марокко насчитывала 36 тыс. чел, из них 11 тыс. – Иностранный легион, 11 тыс. – Африканская армия и 14 тыс. – марокканские наемники. Все они практически без исключений поддержали мятеж[3801]. В Марокко энергичное сопротивление мятежникам оказали летчики[3802], перед взятием аэродрома в Тетуане они вывели из строя находившиеся там самолеты[3803]. В результате поначалу у мятежников осталась только пара устаревших Junkers и Br.19, с которыми они пытались бороться против кораблей Республики[3804]. Большая часть флота, включая 1 дредноут, 3 крейсера, 12 эсминцев осталась верной Мадриду. Проблема заключалась в том, что эти корабли практически лишились командного состава. Ряд судов, включая дредноут Jaime I, оказались под контролем анархистов, который поначалу исключал возможность выхода в море. Только 25 июля верный Республике флот блокировал Гибралтарский пролив и начал обстрел франкистских портов на марокканском побережье[3805].

Принципиальное значение для мятежников приобретала помощь из-за рубежа. С санкции генерального консула США в Танжере американская нефтяная кампания «Сонни Вакуум ойл» 21 июля отказалась продавать нефть республиканцам. Это решение было одобрено государственным секретарем. Отношение к мятежникам было совсем другим: для них довольно быстро был открыт кредит, что обеспечило начало масштабного снабжения лагеря противников Республики всем необходимым. В ходе Гражданской войны до 75 % потребностей националистов в нефти было компенсировано поставками из США[3806]. Если секретные операции на этапе подготовки переворота оставались неизвестны общественности, то поддержка Германии и Италии после начала мятежа сразу же стала явной и очевидной. Переворот армии не удался. Он все более явно превращался в войну между сторонниками и противниками правительства Народного фронта. Для успеха мятежников огромное значение имела возможность переброски армии из Марокко в Испанию.

21 июля Луис Болин, получивший звание капитана Иностранного легиона, прибыл в Рим. Его целью было добиться военной помощи со стороны Италии. Уже на следующий день его принял министр иностранных дел граф Галеаццо Чиано. Муссолини согласился поддержать испанских мятежников[3807]. 23 июля 1936 года Франко через немецкого военного атташе в Берлине обратился с просьбой прислать в Тетуан 10 военно-транспортных самолетов. 24 июля в столицу рейха прибыло уже личное письмо генерала. 26 июля было принято решение отправить вместо запрошенных десяти – двадцать Ju 52. Началась операция Feuerzauber – «Волшебный огонь»[3808]. Рим и Берлин организовали воздушный мост из Марокко в Севилью. Уже 27 июля в Тетуан прибыло 20 итальянских Savoia-Marchetti S.81[3809]. Первые переброски осуществили летающие лодки Dornier Do 16 испанского отделения Люфтганзы. Утром 28 июля к ним присоединились первые из 20 обещанных транспортных Ju 52. Они перебросили из Марокко в Севилью и Херес около 800 чел[3810]. 30 июля к ним добавились и другие итальянские и немецкие самолеты[3811].

Немецкие транспортники летели без посадок, а итальянские делали их в Алжире и во французской части Марокко, где получали дозаправку[3812]. Прибывшие машины делали по 4 рейса в день, между 29 июля и 5 августа каждый день по воздуху перебрасывалось не менее 500 человек из состава отборной Африканской армии[3813]. За короткий промежуток времени было переброшено свыше 2,5 тыс. марокканцев и солдат Иностранного легиона[3814]. Этот первый в истории воздушный мост обеспечил первые успехи мятежников на юге Испании. «Фактически это была первая интервенция Третьего рейха, – вспоминал статс-секретарь германского МИД Эрнст фон Вайцзекер. – Оказанная франкистам помощь казалась умеренной, но постепенно она возросла»[3815]. Уже в июле 1936 г. немецкие военные суда посетили порты, которые контролировали мятежники – это существенно укрепило безопасность франкистского побережья[3816]. 28 июля из Гамбурга вышел транспорт Usaramo с грузом для франкистов[3817], 5 августа он высадил в Кадиксе первые 85 немецких добровольцев вместе с пятью самолетами[3818]. Это были бипланы Heinkel He 51, устаревшие уже машины, но превосходившие по возможностям то, что было у Республики[3819]. Вслед за ними прибыли 24 итальянских истребителя Fiat CR.32, получившие в Испании прозвище Chirri («Сверчок»). Эти машины также были существенно лучше республиканских[3820].

Перед мятежом основу авиации Испании составляли устаревшие бипланы Nieuport 17 с одним пулеметом и скоростью в 150–160 км/ч, и легкие двухместные бомбардировщики Breguet 19 со скоростью в 120 км/ч с бомбовой нагрузкой в 80 кг[3821]. Парк ВВС Республики составил около 170 машин. До прихода немцев и итальянцев у мятежников было всего 44 самолета – это были те же устаревшие Ньюпоры и Бреге и т. п[3822]. Только лишь за первый месяц войны Франко получил 48 итальянских и 41 немецкий самолет[3823]. 1 августа 1936 года открылась летняя Олимпиада в Берлине. Ещё накануне Германия стала оказывать помочь франкистам, а на стадионе при ее открытии Гитлер принял решение сформировать и отправить на помощь мятежникам в Испанию легион «Кондор»[3824]. Его истребительная группа поначалу состояла из всего трех эскадрилий Heinkel He 51, но и этого хватало для борьбы с устаревшей авиацией республиканцев[3825]. Расклад сил в небе Испании ещё в июле был не в пользу мятежников. С появлением итальянских и немецких самолетов всё изменилось. Республиканские ВВС начали нести большие потери. Они даже вынуждены были использовать для бомбежек переделанные самолеты почтовой авиации[3826]. Фиаты к концу сентября практически полностью уничтожили республиканские истребители, потеряв при этом всего лишь одну машину из 36[3827].

4 августа итальянская авиация начала успешную борьбу с морской блокадой Марокко[3828]. Уже 5 августа их бомбардировщики серьезно повредили 250 кг бомбой Jaime I, линкор пришлось увести на ремонт. Поврежден был и крейсер Miguel de Cervantes[3829]. Довольно быстро франкисты заставили республиканцев снять блокаду Гибралтарского пролива. В августе-сентябре мятежники наладили прочную связь с Испанией и стали перебрасывать подкрепления на транспортных судах[3830]. Огромную помощь оказали им итальянские и германские военные корабли, которые оказались здесь под предлогом защиты эвакуации своих граждан из зоны конфликта[3831]. В начале мятежа под этим предлогом и Лондон сосредоточил здесь эскадру из 41 корабля (не считая вспомогательных). Они оказали серьезную помощь мятежникам[3832]. Кроме того, к концу 1936 года британские корабли эвакуировали около 50 тыс. иностранцев и 10 тыс. испанцев. [3833] Германия же отправила к берегам Испании практически весь свой боеспособный флот – новейший линейный крейсер Deutschland, легкий крейсер Köln и 2-ю флотилию миноносцев. Они, в свою очередь, вывезли 9300 иностранных граждан[3834]. В Средиземном море активно действовал и итальянский флот, с его помощью франкисты удержали под контролем остров Майорка[3835]. Появление на поле боя опытных армейских подразделений, Иностранного легиона, марокканцев быстро меняло положение на фронте. Республике поначалу попросту нечего было противопоставить этой силе. Созданные отряды республиканской милиции были неспособны бороться с армией.

Дисциплина, порядок и опыт брали верх над неорганизованными массами. Для мятежников было жизненно важно объединить свой южный плацдарм с территорией, которую контролировал на севере Мола. Для этого были организованы подвижные колонны под руководством командира Иностранного легиона подполковника Хуана Ягуэ. Пехота на грузовиках во взаимодействии с марокканской кавалерией, артиллерией, итальянскими и немецкими самолетами передвигалась быстро и действовала решительно. Вскоре здесь появились и итальянские танки, которые вызывали у республиканских ополченцев панику[3836]. Менее чем за неделю Ягуэ прошел более 200 километров, повсюду его ветераны громили республиканскую милицию, которая совершенно не могла противостоять регулярным войскам. Часто только обходного движения хватало, чтобы оборонявшиеся начинали бегство, в ходе которого их попросту истребляли. Солдаты Ягуэ не брали пленных, страх перед расправой стал дополнительным дезорганизующим фактором в лагере их противников[3837].

«Испанский народ, – отмечал британский свидетель этих событий, – оказался совершенно неподготовленным к современной войне. Не хватало опытных офицеров, дисциплина и организация в отрядах были далеко не на высоте»[3838]. 14 августа Ягуэ взял Бадахос, оседлав автостраду Мадрид – Лиссабон; 3–4 сентября – Талаверу, где была устроена страшная резня в захваченных госпиталях. Африканская и Северная армии объединились, возникла возможность для наступления на Мадрид[3839]. Все больше сказывалась иностранная поддержка мятежников. Немецкая авиация, в том числе истребительная и бомбардировочная, активно действовала на стороне франкистов уже с августа, 7 ноября 1936 года в Испании появился германский добровольческий легион[3840].

Британское правительство терпимо относилось к поддержке мятежников со стороны двух фашистских государств[3841]. Гораздо более принципиально Лондон относился к помощи, которая оказывалась Испанской республике. Положение усложнялось тем, что в 1935 году был заключен франко-испанский торговый договор, по условиям которого в случае необходимости Испания должна была покупать оружие у Франции. Правительство Республики рассчитывало на выполнение Парижем своих обязательств – и ошиблось[3842]. Надежда на Францию привела лишь к потере времени, она стала одной из причин того, что Мадрид обратился за помощью к Москве с опозданием[3843]. Армия Республики нуждалась практически во всем. Одной из проблем сухопутных сил республиканцев с самого начала была разномастность вооружения (на вооружении милиции находились винтовки 7 типов и пулеметы самых разных систем и стран[3844]), что крайне усложняло снабжение фронта боеприпасами.

Впрочем, любого оружия не хватало. С одной стороны, республиканцы удержали за собой основные промышленные центры и арсеналы, с другой – имевшиеся запасы и возможности были совершенно недостаточны. К началу 1937 года Республика имела около 70 млн патронов в запасе, при этом их производство за март 1937 года составляло всего лишь 500 тыс., при ежемесячной потребности фронта в 3,5 млн. Не производились противотанковые мины и мины для минометов, снаряды для орудий основных противотанковых калибров того времени (37–45 мм), для значительной части тяжелой артиллерии, даже гранаты производили только лишь кустарным способом[3845]. Имевшееся оружие часто было устаревшим. Например, два танковых полка, вооруженных устаревшими танками типа «Рено», разделились поровну, примерно по 40 машин, между сторонниками и противниками Республики. Её бронесилы усилились осенью 1936 года несколькими бронемашинами кустарного производства и 3 такими же бронепоездами[3846]. Уровень подготовки собранных из ополченцев частей был чрезвычайно низок, в армии сказывался недостаток специалистов (не хватало даже пулеметчиков) и командиров[3847], а боевая готовность немногочисленной артиллерии была крайне низкой, поначалу противотанковой артиллерии не было вообще[3848].

Испанское правительство возлагало большие надежды на помощь Франции, где в июне 1936 г. также победило правительство Народного фронта. Его возглавил лидер социалистов Леон Блюм. Он всегда был сторонником союза с реформаторами-радикалами и в 1924 году уже выступал идеологом такого союза на выборах[3849]. Совсем другое дело коммунисты. Блюм критиковал революцию в России, обвинял большевиков в том, что они обратили энтузиазм рабочих масс против социалистов, а их опыт считал совершенно не подходящим для Европы и прежде всего для западной ее части[3850]. Тем не менее после выступления фашистов в феврале 1934 года во Франции началось сближение блока социалистов и радикалов с коммунистами. Зримым символом этого стала единая демонстрация 14 июля 1935 года во главе которой встали лидеры социалистов, радикалов и коммунистов – Блюм, Эдуард Даладье и Марсель Кашен. Образованный Народный фронт и победил на выборах в мае и июне 1936 г[3851]. По сравнению с 1932 годом в парламенте резко увеличилось представительство коммунистов (с 10 до 72), укрепили свои позиции социалисты (со 131 до 147), ослабли позиции партий центра (со 120 до 76), радикалов (со 157 до 106). Не изменилось представительство правых (138 депутатов). В сложившейся ситуации судьбу левой коалиции решала позиция депутатов от Радикальной партии[3852]. Радикалы на выборах 1924 и 1932 годов составляли весьма продуктивный союз с социалистами. Лидер Радикальной партии Эдуард Даладье склонялся к идее сотрудничества с Народным фронтом[3853].

19 июля правительство Хосе Хираля обратилось к Франции с просьбой продать 20 бомбардировщиков Potez 540, 81 полевое 75-мм орудие, пулеметы, винтовки, гранаты и т. п. Поначалу глава правительства Леон Блюм и министр авиации Пьер Кот склонялись к отправке оружия, но вскоре они встретили серьезные сопротивление генералитета, офицерского корпуса, руководителей банков и промышленности. Правительство Народного фронта во Франции находилось у власти всего 1,5 месяца[3854]. И уже сразу после формирования оно столкнулось с огромной проблемой. Ещё 26 мая на авиазаводе Ньюпор-Астра в Париже началась забастовка. В ней приняло участие около 800 чел. В течение 24 часов к ней присоединились основные металлургические заводы страны, вскоре их поддержали 30 тыс. рабочих концерна Рено. В июне забастовка охватила всю республику. Требованиями стачки стали введение 40-часовой рабочей недели, повышение заработной платы и двухнедельный оплачиваемый отпуск[3855]. Она стала самой мощной за всю историю межвоенной Франции забастовкой. За месяц было зарегистрировано 12 142 стачки, в них приняло участие 1 830 936 чел[3856].

Вскоре начались захваты предприятий. К 7 июля число забастовщиков перешедших к активным действий составило 120 381, а захваченных ими предприятий – 1171. Блюм немедленно провел законы о реформах, которые требовали рабочие, и приступил к наказаниям против радикальной части забастовщиков. Это привело к тому, что 14 июля количество захваченных предприятий сократилось до 91, там находилось 4 365 рабочих[3857]. Одновременно Блюм успокаивал французских военных. В частности, он заверял, что им нечего опасаться экспериментов в области внешней политики[3858]. Представители радикалов в правительстве – Военный министр Даладье и глава МИД Ивон Дельбос поначалу поддержали проект продажи оружия. Представитель Испании в Лиге Наций Фернандо де лос Риос, находившийся тогда в Париже, передал 21 июля главе французского правительства чек на 11 млн франков. Присутствовавший посол Испании Хуан Франсиско де Карденас (убежденный монархист, вскоре перешедший на сторону Франко) организовал утечку информации. Германское правительство сообщило о готовящейся продаже в Лондон. Правительство Болдуина немедленно заявило свой протест. Разумеется, во имя мира[3859]. Лондон известил Париж – если в случае таких поставок начнется конфликт с Германией, то Англия будет считать себя свободной от всяческих обязательств по отношению к Франции[3860].

Немедленно под угрозой оказалась правящая во Франции коалиция. Радикалы требовали мирного решения внешнеполитических проблем. Их ведущий журналист Пьер Доминик заявлял, что партия всегда была партией мира любой ценой и именно этот принцип был положен в основу ее предвыборной программы[3861]. Их миролюбие поддерживали традиционно правая французская деревня, 600 тыс. вдов войны, десятки тысяч инвалидов и т. п[3862]. Кроме правых и центристов, на правительство Блюма давили союзники. Уже 25 июля 1936 года он принял решение соблюдать строгий нейтралитет[3863]. Еще до этого он принял решение не вмешиваться в гражданскую войну. Сразу же остановились поставки авиационной техники в Республику. Попытки министра авиации отправить самолеты были сорваны[3864]. Даладье и Дельбос резко изменили свои взгляды и уже выступали за невмешательство. 7 августа при обсуждении вопроса в узком составе правительства, 8 августа – при заседании полного состава правительства они пригрозили выйти из его состава в случае продажи оружия Республике[3865].

Даладье считал принципиально важным сотрудничество с Англией и Бельгией. Также он обеспечивал возможность диалога руководства правительства с высшими французскими военными. Для них у него имелся важнейший козырь – завершалась подготовка законопроекта о финансировании 4-летней программы перевооружения армии. Объем финансирования равнялся 14 млрд франкам[3866]. Сразу же возникли разногласия относительно будущего распределения заказов на новые легкие танки Renault R35 и Hotchkiss H35, бронемашины Panhard 178 (AMD 35) и возможную национализацию предприятий военной промышленности. Это была часть предвыборной программы Народного фронта, но Блюм отказался от планов по ее реализации. Национализировано было только 9 заводов[3867].

В сложившихся обстоятельствах новый премьер коалиционного правительства не мог рисковать потерей поддержки Военного министра или допустить его ухода из правительства. В результате под давлением внешних и внутренних факторов глава правительства пошёл на уступки[3868]. С планами направить властям Испанской республики помощь на сумму в 20 млн франков пришлось расстаться[3869]. 1 августа Франция обратилась к Великобритании и Италии с предложением присоединиться к позиции, занятой по отношению к гражданской войне в Испании[3870]. 15 августа премьер-министр Испании дал интервью «Юманите». Он протестовал: «Мы не требуем, что мы нам помогали. Мы требуем, что бы нас не карали за то, что против нас организовали мятеж. Почему, когда офицеры предали отечество и республику, законное правительство должно подвергаться исключительному режиму? Почему наши заказы во Франции, сделанные ещё до 18 июля, не должны выполняться лишь в силу того, что заговорщики на нас напали? Разве можно считать преступлением, если законное правительство стремится восстановить порядок?»[3871] В августе Блюм привлек к соглашению о невмешательстве 27 европейских государств, включая и СССР[3872].

Что касается Советского Союза, то Испания долгое время находилась вне особого интереса Москвы. Переговоры о возобновлении дипломатических отношений, прерванных в 1918 году, начались 8 апреля 1936 года по инициативе испанской стороны. Впрочем, шли они успешно, к 14 апреля, по признанию Литвинова, стороны вплотную приблизились к решению вопроса о кандидатурах первых послов[3873]. На самом деле этот вопрос затянулся. 22 августа 1936 года Политбюро приняло решение о назначении полпредом СССР в Испанской республике М.И. Розенберга[3874]. 31 августа он вручил верительные грамоты президенту Асанье[3875]. 21 сентября генеральным консулом в Барселону был назначен В.А. Антонов-Овсеенко[3876]. Москва присоединилась к «Декларации о невмешательстве в дела в Испании» 23 августа 1936 года. Условия были очень жесткими: запрещались любой экспорт оружия, военных материалов, воздушных судов в разобранном или собранном виде – прямой или косвенный, а также транзит и реэкспорт. Запрет касался и ранее заключенных соглашений о поставках вооружений. При этом Советское правительство объявило, что начнет применять Декларацию после присоединения к ней португальского, итальянского и германского правительств[3877].

15-24 августа 1936 года по франко-британской инициативе был создан Международный комитет по вопросам невмешательства в дела Испании. В него вошел и СССР[3878]. Поначалу в Лиге Наций надеялись на то, что эти меры сработают, и даже представитель Республики Хулио Альварес дель Вайо поддержал их принятие[3879]. Несмотря на это, уже 25 августа испанское правительство обратилось к СССР с просьбой о продаже оружия – Совнарком не дал своего согласия. В Москве надеялись, что при выполнении всеми странами условий «Декларации о невмешательстве» она начнет действовать в пользу Республики[3880]. Через несколько недель даже в Лиге стало ясно, что расчет на честное выполнение всеми странами декларированных правил не соответствует действительности. Мятежники получали помощь от фашистских режимов[3881].

15 августа, в первый день работы Комитета по невмешательству, генерал Мола начал наступление на столицу. Оно было энергичным, успешным и жестоким[3882]. С августа 1936 года Мадрид регулярно бомбила авиация мятежников[3883]. Она уверенно господствовала в небе, самолеты обрабатывали позиции республиканцев, как на учениях[3884]. К 1 сентября националисты контролировали 15 провинций с 7 млн населения, правительство – 18 провинций с 8 млн. 4 сентября 1936 года премьером и одновременно военным министром стал социалист Франсиско Ларго Кабальеро[3885]. Своё правительство он сформировал на следующий день и скромно назвал его «правительством победы»[3886]. Ключевые посты в нём заняли социалисты, два министерских портфеля – сельское хозяйство и общественные работы – получили коммунисты. Кроме того, в правительство вошли левые республиканцы и один представитель каталонских автономистов[3887]. Декларация от 5 сентября гласила: «Основой программы правительства является твердое решение ускорить победу над мятежниками, координируя силы народных масс посредством единства действий для обеспечения окончательного успеха. Этой цели подчинены все другие политические интересы, откладываются идеологические разногласия, ибо в настоящий момент не может быть иных стремлений, кроме стремления подавить мятеж»[3888]. Выполнить эту декларацию Кабальеро не удалось. Он – как вспоминал инспектор интербригад Луиджи Лонго – не был ни лично храбрым человеком, ни политиком, способным возглавить героизм масс и сделать народное ополчение действительно грозной силой, способной противостоять противнику[3889].

«В сентябре 1936 года было очевидно каждому грамотному наблюдателю, что война в Испании не была гражданской войной; она и не началась как гражданская война в обычном понимании этих слов, – вспоминал американский посол в Испании Клод Бауерс. – Задолго до её начала были подготовлены договоренности для военного вмешательства Гитлера и Муссолини, и они просто вливали свои силы в Испанию»[3890]. Возможно, этот современник и ошибался в чем-то, но в целом был прав. Военный переворот не состоялся, но началась гражданская война, в которой наложились друг на друга давно вызревавшие конфликты и противоречия. Это и религиозная война защитников католической церкви с воинствующими атеистами; война между различными вооруженными группировками, часто близких партий; война за реализацию собственного проекта переустройства страны; война соперничающих иностранных группировок между собой; война за независимость страны от вторжения иностранных наемников; социальная война между классами-антагонистами, национальные конфликты[3891]. Внешнее вмешательство имело чрезвычайно важное значение для этих конфликтов.

Расчет Москвы на международное сотрудничество с целью реализации декларированного невмешательства не нашел подтверждения на практике. Начавший заседать 9 сентября Комитет не имел полномочий и его работа ограничилась сотрясанием воздуха[3892] – каких-либо решений против Германии и Италии или активно поддерживавшей Франко с самого начала Португалии не было принято[3893]. В Комитете даже добились согласия Лиссабона на посылку 130 британских офицеров для контроля границы с Испанией, но дальше слов дело не пошло[3894]. Обсуждались различные формы контроля над наземными путями в Испанию и её береговой линией, был создан ряд подкомитетов и советов – к реальным действиям так и не приступили[3895].

Надежда советской дипломатии на локализацию конфликта и поиск пути скорейшего достижения мира рухнула. Невмешательство оказалось фарсом – фашисты поддерживали Франко напрямую и без особых стеснений[3896]. Республиканцы при помощи СССР закупали оружие повсюду, где можно[3897]. В Советском Союзе развернулась кампания поддержки Республики, поначалу не военной. За время войны добровольные пожертвования в её пользу составили 277 614 тыс. руб., что в переводе на франки составило 1 272 374 тыс[3898]. Два первых транспорта с продовольствием и одеждой, собранных советскими профсоюзами, пришли еще в сентябре 1936 года[3899]. Политика Франции и Англии, провозгласивших невмешательство в испанский конфликт, была de facto политикой скрытой, а иногда и не очень, поддержки фашистов. В результате за первые четыре месяца войны правительство Республики смогло приобрести только 14 истребителей Девуатин D.371 и 6 бомбардировщиков Потез. Это были устаревшие машины, но выбора не было[3900].

В сентябре Испанская республика отправила в поездку по ряду стран делегацию своих парламентариев, в число которых входила секретарь Коммунистической партии Испании Долорес Ибаррури. Первой была Франция. Левые и прежде всего коммунисты активно поддерживали Республику – в Париже прошли многотысячные демонстрации. Им противостояли местные фашисты[3901]. Вместе с ними забеспокоилась и русская правая эмиграция – там опасались, что талант Пассионарии (псевдоним Ибаррури) так повлияет на французских рабочих, что они заставят правительство Блюма изменить свою позицию и оказать помощь испанской Республике[3902]. Русские правые не отличались от остальных – они с самого начала поддержали мятежников[3903]. Страхи поклонников фашистов относительно Ибаррури сразу же подтвердились. «Если позволить фашистам продолжать преступления, которые они совершают в Испании, – заявила она 3 сентября 1936 года на митинге в Париже, – агрессивный фашизм обрушится и на другие народы Европы»[3904].

К этим словам никто не прислушался. На встрече с Блюмом она пыталась убедить его помочь Республике, тот заверял, что хотел бы сделать это, но не может, так как не хочет вовлекать Францию в войну. «Наша война, синьор, – это не простая гражданская война, – возразила Ибаррури, – это война в защиту мира и свободы всей Европы. Если вы не окажете помощи Испании, если вы позволите разгромить испанский народ, вам придется самим вести войну в крайне неблагоприятных для Франции условиях». Блюм закрыл лицо руками и сделал вид, что плачет. Он даже достал из кармана шелковый платок и утер им отсутствующую слезу![3905] Дальше этого спектакля дело не пошло. Во имя мира Блюм был готов пойти гораздо дальше. В сентябре 1937 года он объявил «паузу» в реализации программы Народного фронта[3906].

Франкисты продолжили наступление. Генерал Мола, командовавший им, заявил: «Четыре колонны со мной, а пятая[3907] – в Мадриде»[3908]. Важной победой противников Республики стало взятие 27 сентября древней столицы Кастилии Толедо. В центре города на холме, возвышающемся над равниной реки Тахо, находится старинный замок – Алькасар, в котором располагалась военная академия (аналог кадетского корпуса в дореволюционной России). С начала военных действий здесь были блокированы сторонники мятежа под командованием полковника Хосе Москардо. Его сын был взят в заложники республиканцами и позже расстрелян. Москардо рапортовал Франко: «В Алькасаре без перемен, мой генерал!» Именно эти слова: «Sin novidad» – «Без перемен» или «Нет новостей» были сигналом для выступления мятежников в Испании, который был отдан по приказу Мола. Оборона Алькасара стала символом героизма и победы среди мятежников. Войска Ягуэ, вошедшие в город, устроили резню республиканцев, в первую очередь марокканцами были уничтожены раненые, оставленные при отходе в городской больнице. 30 сентября совет военных провозгласил Франко вождем – «каудильо». Теперь он официально возглавил лагерь противников Республики[3909].

7 октября 1936 г. советский представитель в Комитете по невмешательству поверенный в делах СССР в Лондоне С.Б. Каган заявил энергичный протест против нарушения режима невмешательства. Он представил факты о транзите немецких военных грузов на территорию франкистов через Португалию, о воздушном мосте из Марокко в Испанию и т. п. Он передал предупреждение Советского правительства – если не будут прекращены нарушения, то и Москва будет считать себя свободной от обязательств[3910]. Заявление вызвало большую тревогу в Комитете, но последствий не было[3911].

12 октября Каган вновь обратился к председателю Комитета лорду Плимуту с протестами относительно снабжения мятежников через Лиссабон. 14 октября был получен ответ – председатель отметил, что ввиду отсутствия реакции португальского правительства и достаточных, с его точки зрения, доказательств советской стороны, он не считает целесообразным «в этой стадии» обсуждение данного вопроса в Комитете[3912]. На попытку Майского в тот же день уточнить обстановку, Плимут заметил, что без ответа правительств Португалии, Германии и Италии обсуждать проблему он не может, и не знает, когда ответ ожидается. Ситуация была ясна. Майский считал, что британское правительство просто тянет время, так как предполагает падение Мадрида неизбежным[3913]. По замечанию американского посла в Испании, «Комитет по невмешательству был бессовестным обманом, цинично бесчестным…»[3914] Все происходящее не могло не убедить Москву в бесполезности надежд на сотрудничество с Англией и Францией. Советский Союз, по мнению Бауэрса, начал продавать оружие Республике, «когда пакт (о невмешательстве – А.О.) стал омерзительным фарсом…»[3915]

Советский Союз не был намерен играть по правилам, которые были обязательны лишь для одной стороны. Ещё 29 сентября было принято решение Политбюро ЦК ВКП (б) об отправке в Испанию оружия и военных специалистов[3916]. Часть первых поставок советского оружия (бомбардировщики СБ) должны были быть проданы через Мексику[3917]. 12 октября 1936 года в Картахену пришел советский транспорт «Комсомол». Он доставил первую партию советских танков – 50 Т-26[3918]. «Передать, что делалось в Картахене, невозможно, – писал советский военный атташе в Испании комбриг В.Е. Горев Ворошилову. – Дело доходило до массовой истерики от радости. На митингах люди просто беснуются (для Мадрида все, что было в Картахене, секретом не осталось)»[3919]. Люди возлагали на новое оружие весьма большие надежды. Роль советских танков в обороне Мадрида зимой 1936 года была исключительно велика[3920]. Советские Т-26 и БТ-7 с 45-мм пушкой имели большой перевес над немецкими Т-1 и итальянскими Carro CV3/35, вооруженными пулеметами[3921]. 28 октября 1936 г. пароход «Карл Лепин» доставил из Севастополя в Картахену 25 разобранных И-15 и 15 советских летчиков[3922]. 3–4 ноября пароходы «Курск» и «Благоев» привезли разобранные И-16 и 31 летчика[3923].

До появления советских истребителей небо Мадрида прикрывали несколько батарей мелкокалиберных скорострельных пушек «Эрликон» и ружейно-пулеметный огонь войск. Это не могло обеспечить оборону на больших высотах[3924]. Уже через несколько дней после прибытия в Испанию собранные самолеты впервые столкнулись с авиацией фашистов. 4 ноября в первой большой схватке над Мадридом были сбиты 2 и повреждены, а потом потерпели крушение при посадке еще 2 Фиата[3925]. 2 из 12 Ju 52, шедших под охраной итальянцев бомбить город, были сбиты, остальные ретировались. [3926] 9 ноября итальянцы потеряли на подступах к испанской столице 2 бомбардировщика и 2 истребителя. Бои с немецкими He 51 были еще успешнее[3927]. Кризис в небе Мадрида был смягчен. Новые истребители И-15 («Chato» – «Курносый») и И-16 («Mosca» – «Муха») резко изменили положение в воздухе[3928].

Ранее итало-германская авиация безнаказанно господствовала в воздухе[3929]. Теперь это время закончилось. Франкисты начали нести большие потери и вынуждены были временно отказаться от воздушных рейдов[3930]. Даже командование легиона «Кондор» признало полное техническое превосходство советской авиации[3931]. Благодаря передышке прибывшие советские специалисты смогли развернуть артиллерийскую оборону ПВО испанской столицы[3932]. В небе Испании появились и советские бомбардировщики СБ («Катюша»). Уже 27 октября 1936 г. они совершили первые вылеты. Атаке подвергся вражеский аэродром в Талавере[3933]. Советские бомбардировщики произвели шоковое впечатление на франкистов. При полной бомбовой нагрузке (500 кг) они могли развить скорость до 400 км/ч, что позволяло легко уйти от любого истребителя фашистской авиации. Приличное вооружение – четыре пулемёта ШКАС – обеспечивало хорошую оборону самолёта в воздухе[3934]. С начала 1937 года в Испанию стали поставлять и легкий разведчик-бомбардировщик Р-Z («Наташа»)[3935].

14 октября 1936 года правительство в Мадриде издало декрет о формировании первых шести бригад новой республиканской армии. Она активно готовилась к бою в чрезвычайно тяжелых условиях. Прежде всего – не хватало времени и специалистов[3936]. Декларируя принцип реализма при создании армии, Кабальеро и его преемник на посту министра обороны социалист Инаделесио Прието (в правительстве Кабальеро он был морским министром и министром авиации) не поддерживали единоначалие в армии, и пытались лично руководить всем. В результате Кабальеро так и не удалось создать Генеральный штаб республиканской армии, что негативно сказалось на уровне управления ею[3937].

13 октября советское руководство начало обсуждать возможность смягчения кадрового голода путем использования добровольцев из числа бывших офицеров-белогвардейцев, которые готовы были участием в войне на стороне Республики «искупить свою вину перед советской страной». Впрочем, речь шла о готовности принять на службу несколько десятков человек, не более[3938]. Основой создания наиболее дисциплинированных подразделений новой армии стал коммунистический Пятый полк. Его командиром был Энрике Листер, а комиссаром – Карлос Контрерас (этот псевдоним взял итальянский коммунист Витторио Видали), начальником штаба – Хуан Модесто. Название было символическим – раньше в гарнизоне Мадрида было четыре полка старой армии, пятый должен был стать символом начала новой. Основой полка были ударные части коммунистов, созданные для действий на Гвадарраме. Это была и воинская часть, и школа для подготовки – поначалу бойцов, а затем командиров и комиссаров. Летом 1936 года бойцов готовили за 2 дня, затем за 8–9 (считалось, что требуется не меньше 17). Полк был построен на основе жесткой дисциплины и твердого порядка, он имел до 50 % коммунистов среди личного состава и вскоре стал насчитывать до 50 тыс. чел[3939]. Тем временем Прието, по собственным свидетельствам, погружался в борьбу с интригами русских и коммунистов[3940].

Огромную роль в обороне Республики сыграли интернационалисты. 21 сентября 1936 года первым предложение оказать военную помощь испанской Республике сделал глава французских коммунистов Морис Торез[3941]. 10 октября 1936 г. первая группа из 500 добровольцев прибыла в город Альбасете, где их разместили в казармах, переданных Пятому полку. Здесь была создана база интернациональных бригад[3942]. Ибаррури назвала Испанию «магнитом для героев». С каждым месяцем гражданской войны их становилось все больше. Под знаменами интернациональных бригад приехали воевать против фашизма добровольцы из 54 стран мира[3943].

Высший военный совет интербригад возглавил представитель Коминтерна Андре Марти, штаб – Виталь Гайман. 59,7 % интербригадовцев были коммунистами, 6,8 % социал-демократами и представителями других антифашистских партий. За время войны через бригады прошло 8,5 тыс. французов, около 5 тыс. немцев, столько же поляков, 4 тыс. итальянцев, свыше 3 тыс. граждан США, 2 тыс. англичан, 2 тыс. австралийцев, 2 тыс. бельгийцев, 1,6 тыс. югославов, 1,3 тыс. чехословаков, 1 тыс. венгров, 850 кубинцев, около 700 швейцарцев, 500 шведов, 400 норвежцев, 300 болгар и т. д[3944]. Общая их численность оценивалась по-разному. По данным франкистских властей 1940 года интербригадовцев было 125 тыс. чел. Позже эта цифра у зарубежных авторов стала понижаться, пока не достигла 39 495 (максимум) и 31 779 (минимум) чел[3945]. В отечественной историографии называются более скромные цифры. Гражданская война в Испании стала если не мировой, то уж во всяком случае европейской гражданской войной. Если интернационалисты ехали помогать Республике, то их идейные противники – Франко. Правая часть русской эмиграции увидела в движении националистов продолжение «белого дела»[3946]. Впрочем, массового движения «белых» в войска националистов не было[3947].

Общее руководство работой резидентуры в Испании поначалу осуществлял майор госбезопасности А.М. Орлов («Швед»)[3948], атташе советского посольства и руководитель аппарата НКВД в Испании[3949]. После его бегства в июле 1938 года (В США через Францию и Канаду[3950]) в связи с опасением попасть под репрессии в связи чисткой НКВД, аппарат возглавил заместитель Орлова майор госбезопасности Н.И. Эйтингтон («генерал Котов»)[3951]. Орлов и Эйтингтон прежде всего помогли реорганизовать испанскую контрразведку, затем военную и заграничную разведку, а также охрану лидеров КПИ[3952]. Кроме того, при помощи инструкторов из СССР при Втором отделе Генерального штаба Республики были созданы и части специального назначения, которые занимались организацией партизанского движения и диверсий в тылу противника. Этим в первую очередь занимались подполковники Ксанти (Х.Д. Мамсуров) и Вольф (И.Г. Старинов). Позже организованные таким образом партизаны получили название XIV корпуса республиканской армии[3953]. Были созданы и специальные школы по подготовке специалистов и передаче опыта по действиям на железных дорогах и мостах, накопленного советскими частями особого назначения в ожидании возможного нападения со стороны западных соседей СССР. Советские специалисты принимали и непосредственное участие в операциях в тылу франкистов[3954].

23 октября 1936 г. Майский, ссылаясь на отсутствие действий со стороны Комитета по отношению к нарушителям «Декларации о невмешательстве» после декларации, сделанной представителем СССР 7 октября, заявил, что в связи с систематическими нарушениями и бездействием Комитета, Советское правительство выходит из соглашения по невмешательству[3955]. Ответ последовал незамедлительно. 25 октября Берлин и Рим заключили соглашение, по которому договаривались о совместных действиях в Комитете. Германия признала аннексию Абиссинии Италией, обе страны официально договорились признать правительство Франко[3956]. 1 ноября, выступая в Милане, Муссолини впервые назвал сотрудничество двух стран «осью Берлин – Рим»[3957]. 18 ноября Гитлер и Муссолини признали правительство мятежников, разорвав отношения с Республикой[3958]. Валенсия (там временно находилась столица Республики) выступила с инициативой созыва Совета Лиги Наций для обсуждения агрессии Италии и Германии. 12 декабря Совет был созван. Его заседание ничем не кончилось[3959].

Союзники оказали огромную поддержку Франко – финансами, поставками оружия и посылкой воинских частей. Муссолини открыто говорил, что отправил на Пиренейский полуостров армию, которая освободилась в Абиссинии. Уже в декабре 1936 года в Кадиксе высадилась дивизия итальянского экспедиционного корпуса – около 6 тыс. чел[3960]. К началу 1937 года численность этого корпуса (4 дивизии) в Испании составила почти 50 тыс. чел[3961]. В ходе боев в Испании итальянцы потеряли 6 тыс. чел. убитыми и до 20 тыс. ранеными[3962]. Всего же в 1936–1939 гг. на стороне националистов воевало около 300 тыс. иностранных солдат, включая до 50 тыс. немецких, 150 тыс. итальянских, 20 тыс. португальских и т. п. Германия отправила сюда 650 самолетов, 200 танков, 700 орудий; Италия – около 2 тыс. орудий, 241 тыс. винтовок, 950 танков и бронеавтомобилей, 1000 самолетов, 7 663 автомашины, 2 подводные лодки и 4 эсминца[3963]. Общая сумма поддержки со стороны Берлина составила 1,5 млрд марок[3964]. Интервенция в Испании обошлась фашистскому правительству в 14 млрд лир, что равнялось 2/3 бюджета Италии в 1936–1937 гг[3965]. Значительную поддержку мятежникам оказали и США – прежде всего, поставками нефти и автомобилей в долг[3966]. Наиболее важными были поставки моторов и автомобилей, особой популярностью у франкистов пользовались американские грузовики[3967]. Администрация Рузвельта ограничилась введением «морального эмбарго» – производителям и экспортерам оружия и военной продукции рассылались письма Государственного департамента[3968].

Сам Рузвельт на этом этапе европейского кризиса думал лишь о том, чтобы локализовать конфликт пределами Пиренейского полуострова[3969]. Моральное эмбарго распространялось на всех участников войны[3970]. Оно приняло вид закона только в начале 1937 года, когда соответствующий проект прошел через Конгресс и 8 января был подписан президентом. В реалиях этого времени он, прежде всего, работал в пользу франкистов и их союзников, которые приветствовали его. Посол США в республиканской Испании Клод Бауерс назвал эту политику «сотрудничеством с державами «оси» в войне за уничтожение демократии в Испании»[3971]. За время войны Техасская нефтяная кампания предоставила Франко кредит без гарантийного обеспечения. Фашистам на льготных условиях было продано и доставлено 1 886 тыс. тонн горючего. Последовало «суровое» наказание – штраф в 25 тыс. долларов[3972]. В другом крупнейшем экспортёре нефти – Румынии была развернута пропагандистская кампания в пользу франкистов, «Железная гвардия» направила в помощь мятежникам 7 своих активистов, двое из них были вскоре убиты, их тела с почестями доставлены назад, в стране проводились многотысячные демонстрации в честь «павших за Христа». В церемонии похорон приняли участие послы фашистских стран и стран, чьи правительства симпатизировали фашистам, – Германии, Италии, Португалии, Японии, Польши. Поставки горючего Республике задерживались и срывались[3973]. С другой стороны, Румыния направила Франко получал также значительные поставки нефтепродуктов (66 278 тонн в 1936 г.; 229 351 тонн в 1937 г.)[3974].

Фактически законному правительству Испании на государственном уровне оказали помощь только СССР и Мексика (в 1936 году она поставила Республике 20 тыс. винтовок «Маузер» и 20 млн патронов к ним[3975]), причем, конечно, мексиканская поддержка не могла ни в коей степени сравниться по объемам с советской. 26 октября обстановка под Мадридом стала чрезвычайно опасной, правительство призвало население выйти на строительство полевых укреплений под городом[3976]. Генеральный секретарь Коммунистической партии Испании Хосе Диас провозгласил лозунг «Сделаем Мадрид Петроградом Испании!» и «Они не пройдут!» – эти призывы были с энтузиазмом встречены горожанами[3977]. 28 октября танковая рота капитана П.М. Армана – 15 Т-26 – со смешанными советско-испанскими экипажами, подошедшая накануне к столице, атаковала франкистов. Успех был полным, но его не удалось закрепить из-за отсутствия поддержки пехоты[3978]. 29 октября 1-я бригада под командованием Энрике Листера была введена в бой под Мадридом[3979]. Экипажи сопровождавших её танков не имели достаточного времени для подготовки, что сказалось в ходе сражения за столицу Испании[3980].

Уже в начале ноября обстановка стала столь опасной, что правительство решило покинуть Мадрид. Колебания вызвал лишь вопрос, куда перенести центр управления[3981]. 6 ноября правительство покинуло столицу страны, его сопровождали и президент Мануэль Асанья, и автомобили советского посольства. По дороге колонну остановили для проверки отряды милиции анархистов, бойцы которой угрожали бегущим руководителям страны[3982]. Временной столицей Республики на несколько месяцев стала Валенсия[3983]. В Мадриде царил полный беспорядок. Выезды из города были забиты автомобилями и грузовиками, на которых эвакуировались министерства[3984]. Перед отъездом Ларго Кабальеро назначил командира мадридской дивизии генерала Хосе Миаха главой Хунты обороны Мадрида. Никто не знал, где находится генерал, – вручить ему письмо с уведомлением о назначении поначалу не удалось[3985]. Здание Военного министерства было брошено, в него спокойно прошел советский журналист М.Е. Кольцов[3986]: «Анфилада комнат: широко раскрыты все двери, сияют люстры, на столах брошены карты, документы, сводки, лежат карандаши, написанные блокноты. Вот кабинет военного министра, его стол. Тикают часы на камине. Десять часов сорок минут. Ни души»[3987].

Начальником штаба Миахи стал подполковник Висенте Рохо – один из лучших офицеров испанской армии. Кризис был налицо – войска республиканцев были плохо обучены и подготовлены, плохо снабжались. Фактически это все еще было ополчение со скверной дисциплиной, резервов не было[3988]. 7 ноября 1936 года франкисты начали генеральный штурм Мадрида[3989]. Его падение в день Октябрьской революции должно было стать символической победой фашистов, значение которой выходило за пределы Испании. Это понимали все[3990]. В критический момент боев в город вошли две первые интернациональные бригады, составленные из добровольцев, – 11-я и 12-я. В боях у Касо дель Кампо, Вильяверде, под Университетским городком они приняли удар отборных частей франкистов и ценой больших потерь (1,8 тыс. из 3,4 тыс. чел.) продемонстрировали республиканцам пример стойкости и способность побеждать. Мужественно сражалась и еще не полностью сформированная 1-я бригада республиканской армии, имевшая в своих рядах большой процент коммунистов. С 7 по 13 ноября в бой под городом были введены и оставшиеся пять новых бригад. Хорошо проявила себя и подошедшая 11 ноября колонна анархистов (3 тыс. чел.) под командованием Буэнавентура Дурутти. Советские летчики на истребителях проводили штурмовые рейды по передвигавшимся по дорогам колоннам мятежников, приводя в беспорядок коммуникации Франко, 11-дневные бои вымотали силы как защитников, так и врагов Республики[3991]. Наступление франкистов выдохлось – они потеряли инициативу[3992].

В боевых действиях возник перерыв, который можно было использовать для усиления Республики. Кабальеро продолжил осуществление реформу по созданию регулярной армии. Военному министерству помогал созданный с опозданием Генеральный штаб, а консультативным органом стал Высший Военный совет. Основу армии составили дивизии, состоявшие из трех бригад, каждая из которых должна была иметь пехоту, артиллерию и танки[3993]. Для выполнения этой программы нужно было оружие. «Начали приходить суда с самолетами, танками, но всего было мало, – вспоминал корреспондент «Известий» И.Г. Эренбург, – наша помощь не могла сравняться с той, которую оказывали Франко итальянцы и немцы: дело решала география»[3994]. Географический фактор действительно играл огромную роль. Переход из Неаполя в Барселону при обычных условиях занимал не больше суток. При переброске итальянского экспедиционного корпуса рейс из порта Гаэта на юге Италии до Кадиса под охраной судов ВМФ Италии в ордере занимал 4 суток[3995]. В первые два месяца мятежа Муссолини отправил к франкистам 66 транспортов с войсками и техникой[3996]. Из СССР переходы были гораздо длиннее и гораздо опаснее. Транспорты с оружием в Испанию получили шифрованное название «игреки». Первоначально они шли из портов Черного моря, затем из Ленинграда и Мурманска[3997]. Ко второй половине декабря 1936 года «игреки» доставили 106 Т-26 и 60 бронеавтомобилей разного типа, 40 истребителей И-15 и 31 И-16, 30 бомбардировщиков СБ, большое количество винтовок и пулеметов, артиллерийских орудий и боеприпасов (только патронов русского калибра – 7,62 мм – 78 535 665)[3998].

В сентябре 1936 года в строй франкистского флота вступил тяжелый крейсер Canarias, в январе 1937 года – однотипный Baleares. Они начали активно действовать в Средиземном море. Франкистам помогали итальянские и немецкие корабли, которые должны были способствовать политике невмешательства[3999]. Республиканский флот был слабо готов к активной современной войне на море, даже его основная база – Картахена – не имела надежной противовоздушной и противолодочной обороны[4000]. Между тем необходимо было решать весьма сложные задачи. В октябре 1936 года Советский Союз ответил согласием на предложение испанского правительства принять на хранение золотой запас Республики[4001]. В сложившихся условиях Мадрид платил за все золотом. Испания обладала четвёртым по тому времени золотым запасом – 2 367 млн песет или 783 млн долларов[4002]. 27,4 % золота – 174 тонны – ушли во Францию в оплату поставок из этой страны[4003]. 13 сентября 1936 года часть оставшегося золотого запаса была переведена республиканским правительством в Картахену, где хранилась в особой пещере[4004]. Кроме того, здесь же хранились и 1100 тонн серебра. Так как Картахена фактически стала прифронтовым городом, эсминцы перевезли часть драгоценного запаса (серебро) в Барселону[4005].

Золото отправили в СССР. Негрин, по словам Прието, не мог отправить его ни в США или Англию по причине враждебной позиции этих государств к Республике, ни во Францию, в которой дружественное социалистическое правительство могло быть легко сменено другим, хорошо относившимся к Франко[4006]. Организацией перевозок занимался Орлов. Необходимо было секретно перевезти и погрузить 7 900 ящиков с драгоценным металлом[4007]. Золото перевозилось в режиме строгой секретности в начале ноября 1936 года на пароходах «Нева», «КИМ», «Кубань», «Волголес» и принималось на хранение только в советском порту. Его общий вес составил 510 тонн. Для прикрытия рейса республиканская эскадра вышла на линию Алжир-Картахена. Погрузка и отправление осуществлялись в режиме полной секретности[4008]. Груз был доставлен в Одессу 6 и 9 ноября и принят в присутствии посла Республики в Советском Союзе и служащих Государственного банка Испании[4009].

Насколько это было небезопасно, можно судить по судьбе теплохода «Комсомол», который шел из Поти в Гент с грузом марганцевой руды. 14 декабря 1936 г. он был расстрелян крейсером Canarias, а команда в течение 11 месяцев находилась в плену у франкистов[4010]. В октябре 1937 года команды «Комсомола» и захваченного в мае с грузом продовольствия парохода «Смидович» были переданы франкистами представителям Германии и доставлены теми на немецком пароходе в Вильгельмсхафен. Оттуда их перевезли в СССР[4011]. Позже франкисты потопили еще несколько советских пароходов («Катаяма», «Цурюпа», «Макс Гельц»)[4012]. Их команды в количестве 96 человек были освобождены весной 1939 г. по просьбе итальянского правительства, которое выступило с инициативой по обмену моряков советского торгового флота на 17 своих подданных, арестованных в СССР, а также двух жен итальянцев – советских гражданок (с лишением их гражданства)[4013]. Свою роль сыграла и германская сторона, которая выступала посредником и также настаивала на освобождении арестованных в СССР 7 германских граждан[4014].

С июля 1936 по 1937 год в испанских водах было потоплено 125 судов, из которых 48 под английским, 30 – испанским, 9 – французским флагом[4015]. Нападения часто совершали «неизвестные» подводные лодки. На самом деле это были корабли итальянского флота. У берегов Испании, по признанию Муссолини, уже в конце 1936 года действовало 7 субмарин. Протесты СССР игнорировались. Но после того, как 31 августа 1937 года итальянцы торпедировали британский эсминец Havock, вынуждена была вмешаться Великобритания – уже 10 сентября в Нионе (Швейцария) была созвана конференция[4016].

На её открытии Литвинов призвал к принятию мер по защите судоходства от международного пиратства в Средиземном море[4017]. Фашистские государства не были бы фашистскими, если бы они не прибегли к привычной уже демагогии. Советский нарком не прошел мимо этого приема: «Есть, правда, шутники, которые настолько низкого мнения об интеллектуальном уровне своих слушателей и читателей, что утверждают, что торговые суда с ценным грузом, а иногда с экипажем пускаются на дно мифическими подводными лодками тех государств, которым эти торговые суда принадлежат, ради одного лишь удовольствия выступать против кого-то жалобщиками. Великий русский писатель Гоголь в своей бессмертной комедии «Ревизор» вызывает гомерический хохот рассказом о том, как в ответ на жалобу одной унтер-офицерской вдовы ревизору, что ее высек местный полицмейстер, последний оправдывался тем, что эта вдова сама себя высекла ради того, чтобы принести на него жалобу. Гоголь, писавший сто лет тому назад сатиру на нравы тогдашней темной России с невежественным, коррумпированным чиновничеством, вряд ли мог думать, что его смехотворный персонаж полицмейстера воскреснет сто лет спустя в Западной Европе»[4018].

Так или иначе, но отшутиться Италии не удалось – было принято решение об уничтожении пиратских судов, после чего количество нападений «неизвестных» подводных лодок резко сократилось[4019]. Тем не менее итальянцами и франкистами было потоплено 3 и захвачено 3 советских парохода – все без военных грузов и шедших не в испанские порты. Всего в Республику было отправлено 66 «игреков» – 52 в 1936–1937 гг., 13 в 1938 г., и 1 в 1939 г[4020]. Падение активности советских морских перевозок совпало с ростом поставок франкистам из Германии и Италии. С марта 1937 года Берлин начал массовое производство и поставки в Испанию нового истребителя – Мессершмитт Bf. 109[4021]. Их появление резко усложнило положение республиканской авиации[4022].

Первые же бои показали значительное преимущество новой машины над другими самолетами этого класса[4023]. 29 мая у острова Ивиса (Ибица) произошел неприятный для Республики инцидент. Два бомбардировщика СБ республиканской авиации (с советскими экипажами) атаковали крейсер Deutschland, приняв его за Canarias. Опознавательные знаки не помогли. Две 50-кг бомбы попали в цель, пробили палубу корабля и вызвали взрыв 150-мм снарядов. 31 моряк был убит, 110 ранено, крейсер был уведен на ремонт в Германию. На дежурство заступил однотипный Admiral Scheer. Под предлогом нанесения удара по Jaime I он обстрелял город Альмерия. Линкор находился под прикрытием береговых батарей в Картахене, и немцы ограничились расстрелом неприкрытого порта, выпустив 91 – 283-мм, 100 – 150-мм и 48 – 88-мм снарядов. Международная реакция была столь острой, что немецким и итальянским кораблям пришлось покинуть зону патрулирования[4024]. В 1938 году итальянцы начали поставлять мятежникам новый истребитель Fiat G-50 («Freccia» – «Стрела»), моноплан с убирающимся шасси и более мощным вооружением[4025]. К началу 1938 года франкисты добились прочного превосходства в воздухе, что было важной составляющей их побед на земле[4026].

Обратно из портов Республики советские транспорты возвращались, как правило, порожними. Исключением была эвакуация тех, кому в случае прихода фашистов грозила расправа. К концу ноября 1938 года в СССР было вывезено 2848 испанских детей[4027]. Республиканский флот не смог удержать контроль над морем, и к концу 1937 года обеспечение безопасности «игреков» стало невозможным[4028]. Для того, чтобы ослабить активность флота франкистов, советскими советниками был разработан ряд ударов[4029]. В феврале 1938 г. бомбардировщики совершили налет на Балеарские острова и повредили легкий крейсер Almirante Cervera[4030]. 6 марта 1938 года эскадра республиканцев встретилась с крейсерами противника и весьма существенно повредила Baleares в артиллерийском бою. Вслед за этим эсминцы атаковали его торпедами и тоже добились попаданий. К ужасу советника Н.А. Питерского командующий республиканским флотом увел корабли на базу и не стал добивать поврежденный крейсер[4031]. Дело завершила авиация, лётчикам пришлось дважды совершать налёт[4032]. В результате СБ потопили Baleares и серьезно повредили Canarias[4033]. Крейсер пришлось буксировать в Италию и ставить там на ремонт[4034].

Поставки оружия из СССР начали осуществлять через Шербур, и их бесперебойность зависела исключительно от капризов французского правительства[4035]. Но поставки из СССР все же были немалыми. Большая часть оружия, приобретенного для республиканской армии в 1936–1939 гг., была поставлена именно из нашей страны. Общие поставки составили 648 самолетов, 347 танков, 60 бронемашин, 1 186 орудий, 20 486 пулеметов, 497 813 винтовок, а также патроны, снаряды, порох и т. д[4036]. Кроме того, с самого начала войны Советский Союз поставлял нефтепродукты и продовольствие[4037]. Германия поставила Франко 593 самолета и 250 танков, Италия – 1 тыс. самолетов и 950 танков и бронемашин[4038]. Советские военные специалисты и добровольцы были представлены в авиации, флоте, танковых частях, артиллерии, пехоте и частях специального назначения[4039]. Общее число советских граждан, воевавших на стороне Республики, большинством исследователей оценивается в 2–3 тыс. чел., что, конечно, не идет ни в какое сравнение с количеством иностранцев, воевавших за Франко[4040].

Кроме воинских частей из Германии и Италии, в Испании на стороне противников Республики сражались наемники и добровольцы из разных стран – около 100 тыс. марокканцев, 20 тыс. португальцев, ирландцы, венгры, финны, русские[4041]. Самыми стойкими и организованными противниками фашистов проявили себя коммунисты, что обусловило и рост влияния и численности партии. В марте 1936 года в рядах КПИ тогда состояло 30 тыс. чел., в середине июля – уже 102 тыс., а в марте 1937 года – 249 140 чел[4042]. Наиболее боеспособные части республики – интербригады – к лету 1937 года почти на 60 % состояли из испанцев[4043]. Распыление кадров добровольцев привело к снижению боевых качеств бригад, а общее положение на фронте вызвало к этому времени и потерю уверенности в конечной победе у бойцов[4044]. Тем не менее они продолжали стойко сражаться. С интербригадами могли сравниться лишь подразделения созданные коммунистами.

После Мадрида интербригады сыграли огромную роль в феврале 1937 года в битве в долине реки Харама[4045], а в следующем месяце – при разгроме итальянского наступления под Гвадалахарой[4046]. Здесь с севера на юг проходило 5 дорог, 3 из которых контролировали националисты. Качество шоссе было хорошим и позволяло использование колесной и гусеничной техники. Именно поэтому итальянцы решили добиться именно здесь решительной и быстрой победы. Командующий Добровольческим корпусом генерал Марио Роатта[4047] построил наступление в узкой полосе 10–12 км по 2 шоссе. 8 марта корпус пошел вперед. Он был глубоко эшелонирован и двигался перекатами. Скоро загруженность дорог станет ахиллесовой пятой наступавших[4048]. Итальянское командование создало невиданное тогда в Европе механизированное соединение, все передвигалось и перевозилось исключительно на механической тяге. Ставка делалась на мобильность[4049].

Роатта обещал через три дня после начала наступления войти в Мадрид. Выполнить это обещание ему не удалось[4050]. Скорость движения итальянцев не превышала 12 км в день. Дороги были быстро разбиты, итальянские автомобили использовали литые шины, которые не допускали скоростного режима, быстро выходили из строя и вообще не обеспечивали хорошей проходимости[4051]. 11 марта резко испортилась погода, пошел дождь. Эффективная эксплуатация неасфальтированного шоссе колесным транспортом в этих условиях стала невозможной. Очень быстро образовалась гигантская пробка. С другой стороны, республиканцы быстро создали на опасном направлении ударную авиагруппу. С 10 марта против 90 итальянских и немецких самолетов было собрано 72 истребителя, 20 двухместных штурмовиков и 10 бомбардировщиков. 12 марта к ним присоединились еще 12 истребителей и 12 бомбардировщиков[4052].

12 марта танковый взвод республиканцев (у них были приняты нормы РККА, где во взводе числилось 5 танков[4053]) прорвался в тыл итальянцев и расстрелял 20 танкеток, заправлявшихся из 7 бензовозов. Пожар уничтожил все. Этот успех очень сильно повлиял на пехоту итальянцев. Лишившись поддержки брони, она остановилась[4054]. 12 марта авиация республиканцев, несмотря на низкую облачность, провела несколько атак на забитые войсками и техникой шоссе. Французский летчик-доброволец вспоминал: «Это “стадо“ из 1000 машин и было застигнуто правительственными самолетами»[4055]. Итальянцы понесли огромные потери. Их тыл был дезорганизован. Наступление остановилось, зато почти сразу же началась контратака республиканцев[4056].

Группы подрывников провели диверсии на железной дороге в тылу франкистов. Самым большим успехом стало уничтожение эшелонов с боеприпасами и с марокканской кавалерией, которая была отправлена на помощь итальянцам. Успешно подготовленные диверсионные группы республиканцев действовали и против автомобильных перевозок противника[4057]. 16 марта командир одной из итальянских дивизий отдал приказ о повышении морального состояния своих подчиненных, которое он считал недопустимо низким для 15-го года «фашистской эры». Генерал Манчини (это был псевдоним Роатта) убеждал подчиненных не бояться интербригадовцев, которые уже понесли большие потери, а также советских танков, которые, хотя и вооружены артиллерией, все же не так страшны; призывал объяснять, почему в последнее время республиканская авиация находится постоянно в воздухе, а итальянская – нет, и т. п[4058]. В этот момент фронт итальянского корпуса был прорван и войска Роатта начали отступать. Авиация действительно сыграла весьма важную роль в сражении.

20 марта 1937 года истребители советского производства произвели весьма эффективную штурмовку транспортных колонн на марше, что привело к большим потерям и панике среди фашистов, а бомбардировщики разгромили железнодорожную станцию в тылу итальянцев, откуда осуществлялось снабжение боеприпасами и горючим[4059]. Итальянцы бежали, республиканцы шли вперед, почти не встречая сопротивления[4060]. На этом этапе весьма результативно работала и пропаганда – радиовещательная установка на автомобиле, с помощью которой антифашисты-итальянцы призывали своих соотечественников сдаваться[4061]. Было оставлено большое количество штабных документов, которые были захвачены победителями и составили основу документов, представленных правительством Республики в качестве доказательства итальянского военного вмешательства в Гражданскую войну Лиге Наций[4062], а также правительствам Франции, Великобритании и СССР[4063]. Роатта был смещен, его заменил генерал Этторе Бастико, а затем Марио Берти. Им удалось восстановить дисциплину и значительно повысить боеспособность экспедиционного корпуса[4064].

Успех под Гвадалахарой был существенно обесценен в результате побед Франко в стране Басков и Астурии и событий в Барселоне. Авторитет советских дипломатов – Розенберга и Антонова-Овсеенко – поначалу был очень велик. Но они израсходовали его во внутренних конфликтах. Попытки Розенберга повлиять на назначения в армии привели к тому, что Ларго Кабальеро попросту выгнал его из своего кабинета в январе 1937 года[4065]. Что касается Антонова-Овсеенко, то он был бывшим троцкистом, который сумел учесть веяния времени и еще в 1927 году успел раскаяться перед партией. 24 августа 1936 года завершился процесс над троцкистско-зиновьевской оппозицией. 16 обвиняемых были приговорены к высшей мере наказания – расстрелу. Среди них были ведущие деятели партии, советского государства и Коминтерна – Л.Б. Каменев, Г.Е. Зиновьев и др[4066]. Пресса рапортовала о всенародной поддержке приговора[4067], призывала к принципиальности, бдительности и жестоким расправам над троцкистами[4068]. Антонов-Овсеенко снова публично заявил о том, что кается за свои старые грехи и призвал добить троцкистов: «И вся эта банда должна быть истреблена и будет истреблена… Международный пролетариат ясно видит в стане своих злейших врагов рядом с Гимлерами и Кабанельясами – палачами трудящихся – их агента для особо подлых контрреволюционных дел Троцкого. Международный пролетариат сумеет свести счеты со всей этой мразью»[4069]. После такой демонстрации лояльности Овсеенко был назначен представлять интересы СССР в Барселоне.

Троцкий весьма внимательно следил за процессами и весьма критически реагировал них («В основе московских процессов заложен абсурд»[4070].; «Полное отсутствие улик есть самая грозная улика против Сталина!»[4071] и т. п.). Не удивительно, что он заметил это выступление своего бывшего сторонника и назвал того «бывшим революционером»[4072]. Генеральный консул СССР в Барселоне был принят с большим воодушевлением – в Каталонию был направлен организатор штурма Зимнего дворца[4073]. Антонов-Овсеенко вскоре полностью занял сторону местного правительства в его конфликте с центральным. Он даже выступил против переброски каталонских отрядов под Мадрид и считал возможным поддержать требования местных партий, включая анархо-синдикалистов, о создании Испанской Федеративной республики. В частности, местные власти бесконтрольно пользовались возможностями филиала Банка Испании.

В начале февраля 1937 года дело дошло до публичной схватки советского генконсула с министром финансов Республики – Хуаном Негрином. Она произошла во время их встречи в здании генконсульства. Когда министр заметил, что Антонов-Овсеенко «больший каталонец, чем сами каталонцы», тот довольно грубо ответил, «что он революционер, а не бюрократ». Негрин был явно задет и заявил, что подает в отставку, так как не хочет «воевать с СССР». Когда об этом узнали в Москве, генконсул получил взыскание[4074]. Розенберг, наоборот, поддерживал Мадрид. Своими действиями полпред и генконсул фактически углубляли политический раскол республики. Как революционер, генконсул вмешивался в самые разные дела и симпатизировал анархистам и ПОУМ – Рабочей партии марксистского единства. Это были троцкисты[4075].

«В течение 1926–1939 годов в Испании шла, в сущности, не одна, а две войны, обе не на жизнь, а на смерть, – вспоминал выдающийся советский разведчик ген.-м. П.А. Судоплатов. – В одной войне схлестнулись националистические силы, руководимые Франко, которому помогал Гитлер, и силы испанских республиканцев, помощь которым оказывал Советский Союз. Вторая, совершенно отдельная война шла внутри республиканского лагеря»[4076]. Это была война коммунистов с троцкистами. Сам Троцкий все происходившее в Испании приписывал своим врагам, и далеко не фашисты были главными из них: «Армия Франко создана под прямым покровительством Асаньи, т. е. Народного фронта, включая социалистических и сталинских, а затем и анархистских властей. Затяжной характер войны есть прямой результат консервативно-буржуазной программы Народного фронта, т. е. сталинской бюрократии»[4077]. Их руководителя – Андреу Нина – Антонов-Овсеенко знал еще по работе в Москве[4078].

По мнению Троцкого, Нин был недостаточно революционным[4079]. Позже Троцкий заявил, что поддерживал дружескую переписку с Нином[4080], но ПОУМ он не считал по-настоящему троцкистской партией, так как она лишь опиралась на формулу перманентной революции[4081]. Еще ранее Троцкий отмечал: «Но нас интересует не победа сама по себе, а победа революции, т. е. победа одного класса над другим. Всеми силами надо помогать республиканским войскам, но победа армии Кабальеро над армией Франко еще вовсе не означает победы революции»[4082]. Разумеется, Сталин был виноват в непонимании этой логики – по мнению Троцкого, он предал дело Ленина уже тем, что пошел на сделку с буржуазией в рамках Народного фронта[4083]. Первенство интересов революции над интересами борьбы с фашизмом – вскоре этот теоретический тезис проявит себя на практике в Барселоне. Столица Каталонии погружалась в анархию. Немалую роль во внутренней войне в тылу Республики играли и анархисты.

2 мая 1937 года президент республики Асанья говорил по телефону с главой Женералидада – местного правительства – Луисом Кампанисом. Разговор грубо прервал телефонист-анархист, который заявил, что линии нужны для более серьезных дел, чем разговор между двумя президентами. Местная полиция попыталась восстановить порядок, вмешались анархисты, в итоге в городе появились баррикады, начались бои. Анархисты и троцкисты снимали части с фронта и перебрасывали их в Барселону. То же вынуждено было сделать и правительство. 6 мая было достигнуто перемирие. Было убито 600 и ранено 1000 чел.

Наступление Арагонского фронта под гор. Уэска было сорвано. Между тем именно в апреле-июне 1937 года происходили решающие бои на этом направлении – франкисты добивали изолированные Астурию и Страну Басков, которым так и не была оказана помощь[4084]. Республиканская армия не смогла перейти в запланированное наступление в Арагоне – бои в Барселоне затронули и фронт, где прошли волнения военных частей под влиянием троцкистов и анархистов. В ходе мятежа республиканская контрразведка смогла провести ликвидацию большого количества анархистов[4085]. По окончанию кризиса служба безопасности Республики под руководством представителя НКВД развернула кампанию по дискредитации ПОУМ[4086]. Троцкисты были обвинены в подготовке диверсий, шпионаже, контактах с разведкой франкистов и гестапо[4087]. 20 июня франкисты взяли Бильбао, страна Басков была завоевана. На севере у республиканцев остался лишь Сантандер. Для оказания помощи Астурии республиканцы решили начать наступление под Мадридом. 5 июля его начали лучшие части, сведенные в V корпус. 6 июля была взята небольшая испанская деревушка Брунете. Возникла угроза тылам противника, которой, правда, не сумели воспользоваться[4088].

На фоне первых успехов своей армии республика начала наступать и на внутреннем фронте. По обвинению в заговоре и в связях с националистами в барселоне было арестовано около 270 чел. 16 июля 1937 года были арестованы 40 лидеров ПОУМ, включая главу партии Андреу Нина, троцкистские подразделения были расформированы, их газета «Баталия» закрыта. Нин был подвергнут допросам с пристрастием и ликвидирован, официально было объявлено о его исчезновении[4089]. Что касается боев под Мадридом, то первым успехом не смогли воспользоваться. Франко остановил наступление на Сантандер и стал спешно перебрасывать войска и технику под столицу. 13 июля республиканцы перешли к обороне, а уже 18 июля наступать начали националисты. 25 июля они отбили Брунете. 26 июля бои здесь остановились. Спасти Астурию не удалось, её агония была всего лишь оттянута. Уже 24 августа Сантандер был взят фашистами[4090].

Гражданская война в Испании привела и к активизации радикального правого крыла белой эмиграции. «Всем ясно, – заявлял редактор «Возрождения», – что бунт испанских генералов есть реакция здоровых сил нации, восставших против политики Коминтерна установить в Испании советский строй со всеми его последствиями. Вот продукт международной политики Коминтерна и его органа – советской власти»[4091]. Руководитель РОВС ген. Е.К. Миллер и до начала войны публично заявлял о непримиримости[4092]. Генерал называл борьбу Франко прямым продолжением белого движения со всеми вытекающими отсюда выводами для членов своей организации[4093]. С большим воодушевлением эмигранты приняли и новость о московских процессах. Впервые прозвучали заявления о том, что Гитлер, которого некоторые поклонники СССР считали врагом России, на самом деле гораздо менее опасен, чем советская власть[4094]. В Германии профашистские организации эмигрантов издавали брошюры, в которых излагались рецепты будущего России: «национальная диктатура, подготавливающая всенародное религиозно-национальное отрезвление»[4095]. Появление в эмиграции людей, считавших, что Отечество остается Отечеством, несмотря на то, кто находится у власти в Москве, вызывало раздражение в РОВСе, лидеры которого по-прежнему надеялись на войну как на способ освободить народ от «московских тиранов».

Творец мифа о блестящем царствовании Николая II С.С. Ольденбург заявлял, что главной задачей русской эмиграции является разоблачение антигерманских мифов, создаваемых советской пропагандой. На самом деле, утверждал он, Германия является примером, правдивой информации о котором так боятся большевики, а Гитлер, Муссолини и Салазар – образцами политиков, заботящихся о своих странах. Единственным врагом русской эмиграции по-прежнему объявлялся коммунизм. Перспективы были неплохи: «Антикоммунистический фронт крепнет и усиливается. Скоро он охватит весь мир. И мы верим – и мы знаем – что не последнее место в этом фронте займет и русский народ, стряхнувший – пусть и с чужой помощью или без нее – иго Сталина и его приспешников»[4096]. Интервенция не пугала поклонников нацистов, тем более что, как отмечал позже Ольденбург, «…коммунисты органически неспособны создать реальную военную силу»[4097]. Эмиграция, утверждали её руководители, не будет защищать советскую родину, но она «может всеми силами разъяснять иностранцам, насколько опасно для всего мира было бы порабощение русского народа на этот раз внешними завоевателями…»[4098]

Действия белогвардейцев на испанском направлении привели к ответным ударам со стороны СССР. 22 сентября 1937 года в нескольких шагах от резиденции РОВС в Париже был похищен Миллер[4099]. Он отправился на встречу с ген.-м. Н.В. Скоблиным, бывшим участником Ледяного похода и командиром Корниловского полка, а затем и Корниловской дивизии. Он должен был организовать встречу Миллера с немецким офицером – атташе в одной из пограничных с СССР стран и советником германского посольства во Франции. Очевидно, Миллер засомневался в чем-то и оставил записку о планируемой встрече[4100]. 5 октября на пост председателя РОВС вступил ген.-л. Ф.Ф. Абрамов[4101]. Миллера привезли в Москву, где он содержался в спецтюрьме под именем Петра Васильевича Иванова. 1 декабря 1938 года он был приговорен к расстрелу, и 11 мая 1939 года приговор был приведен в исполнение[4102].

Подозрения сразу же вызвало поведение быстро исчезнувшего после скандала Скоблина. Вскоре выяснилось, что именно он заманил в ловушку Миллера. Видный деятель Белого движения и РОВС, Скоблин работал на советскую разведку. Результаты собственного внутреннего расследования РОВС были опубликованы[4103]. Скоблину удалось бежать, его супруга – известная певица Плевицкая – была арестована и за сотрудничество с советской разведкой была осуждена французским судом на 20 лет[4104]. Эффект покушения, расследования и его обсуждения в прессе был сокрушительным. Нельзя не отметить, что действия НКВД оказались успешными – скандал вызвал давно назревавший кризис в РОВС. Его центральное издание призывало; «Надо идти дальше и спасать русский Обще-Воинский Союз. Мы смело заявляем «спасти», ибо то положение, в котором он сейчас находится, напоминает состояние агонии»[4105].

Глава 35

Ближний Восток. 1936–1938 годы

Наметившаяся ревизия наследия Первой Мировой войны в Западной Европе не замедлила сказаться и на Юго-Востоке[4106]. Правительство Турции также мечтало о мирном решении проблем, возникших в Азии и в Европе в 1918–1920 гг. Непосредственными гарантами нового порядка были победители в Мировой войне. Ослабление их позиций в Европе неизбежно должно было отразиться и на Ближнем Востоке.

Еще в 1931 году президент Турции Мустафа Кемаль заявил: «Версальский договор не устранил ни одну из причин, которые вели к Первой Мировой войне. Совсем наоборот – он углубил разлом между бывшими противниками»[4107]. При этом турецкая политика была основана на прочном понимании необходимости сохранения мира для преодоления последствий периода бесконечных войн 1911–1922 гг[4108]. Это, разумеется, не означало курса на внешнеполитическую пассивность. В 1928 году, после двух лет переговоров, Анкара вынуждена была согласиться на выплату Оттоманского долга. За первые семь лет после 1928 года республика обязалась выплатить первые 38 %, а погашение долга должно было закончиться в 1951 году. Первая оплата была проведена в марте 1929 года бонами[4109]. Вместе с невыплаченными процентами в 1928 году долг составил колоссальную сумму 104,6 млн золотых лир. В 1929 году в связи с мировым кризисом Анкара приостановила выплаты и в 1933 году ей удалось добиться согласия кредиторов на это. В целом, за исключением частных платежей в 1928–1931 годах, выплаты не проводились – и в конечном итоге долг был списан[4110].

Советско-турецкий договор 1925 года был пролонгирован 17 декабря 1929 г. в Анкаре сроком на два года Караханом и Тевфик-Рушди-беем[4111]. Оба дипломата накануне подписания выступили с заявлениями о прочности дружбы и добрососедских отношений[4112]. Срок действия договора был сокращен, но советско-турецкие отношения продолжали развиваться в дружественном направлении. 16 марта 1931 года в Москве был подписан договор о торговле и мореплавании, который должен был обеспечить торговле двух стран режим наибольшего благоприятствования[4113]. Президент Турции не симпатизировал коммунистам, хотя и старался поддерживать дружественные отношения с СССР[4114]. На следующий день в разговоре с советским полпредом Я.З. Сурицем Мустафа Кемаль выразил чувство глубокого удовлетворения соглашением, так как считал, что политические контакты между двумя странами отстают от экономических. Ататюрк снова заверил советского дипломата, что «для него дружба с нами вечна…»[4115].

Между тем положение на советско-турецкой границе было далеко не спокойным и иногда могло поставить под вопрос сотрудничество Москвы и Анкары. 7 августа 1931 года, например, произошла весьма длительная винтовочно-пулеметная перестрелка между турецким и советским пограничными отрядами при попытке прорыва группы из 15 чел. на советскую территорию[4116]. Это был не единственный случай столкновений на границе[4117]. Основную часть проблем на границе, кроме достаточно традиционной контрабанды, создавали эмигранты из Закавказья и Кавказа, пытавшиеся продолжать борьбу с Советской властью[4118]. Несмотря на это, советско-турецкие отношения, как это в очередной раз подтвердил в октябре того же года Литвинов, оставались дружественными[4119]. Слова не расходились с делами. Глава НКИД прибыл с советской делегацией на празднование восьмой годовщины образования Турецкой республики. В ходе торжеств в Анкаре сроком на пять лет был пролонгирован советско-турецкий договор[4120].

С 1933 года Турция несколько раз пыталась поставить вопрос о ревизии положений Лозаннской конференции 1923 года о демилитаризации зоны Проливов[4121]. Тогда попытки турецкой дипломатии добиться этого были поддержаны только советской делегацией. Именно это вызвало подозрения англичан и американцев. Представитель США Ричард Вошборн Чайлд пытался убедить Исмет-пашу быть осторожнее: «Вы построите форт на Дарданеллах, и все будет хорошо, пока вы владеете им, но что случится, если кто-то другой возьмет его? Не лучше ли остаться вообще без форта, но получить взамен международное соглашение?»[4122] В Лозанне турецкая делегация вынуждена была согласиться с этой логикой, но через 13 лет все изменилось. 11 апреля 1936 года Анкара вновь потребовала пересмотра этой конвенции[4123]. Кстати, в качестве причины своего предложения турецкая дипломатия использовала нападение Италии на Абиссинию[4124]. Причины для беспокойства были весьма серьезными – во второй половине 1930-х годов резко усилилось итальянское военное присутствие на принадлежащих тогда Риму островах Додеканеза. Это было встречено в Анкаре с явным неудовольствием[4125].

У турок имелся негативный опыт итало-турецкой войны 1911–1912 гг., только финансовый и внутриполитический кризис удержали Италию от участия в войне 1919–1920 гг. на стороне Греции, кроме того, с ноября 1926 года итальянский Генеральный Штаб разработал план нападения на Турцию путем вторжения в Анатолию[4126]. Вряд ли в Анкаре знали об этом плане, но логика турецкой политики требовала не только хороших отношений с мощным континентальным соседом, каковым был Советский Союз, но и с морской державой, каковой оставалась Великобритания. Активизация Рима, которая воспринималась как опасность, усиливала необходимость в сближении с Лондоном. Эта линия наметилась еще во время личных переговоров Ататюрка с британским послом в Турции в 1934 г[4127]. Свою роль в обеспокоенности турецкого правительства сыграл и рост военно-морских вооружений в мире. «В настоящий момент нельзя утверждать, – гласила нота турецкого правительства от 11 апреля 1936 г., – что безопасность проливов продолжает обеспечиваться реальной гарантией, и нельзя требовать от Турции, чтобы она оставалась безразличной к возможности опасного бездействия»[4128].

Поэтому МИД республики предлагал обсудить и «достигнуть в краткий срок заключения соглашений, предназначенных урегулировать режим проливов в условиях безопасности, необходимых для неприкосновенности турецкой территории, и в наиболее либеральном духе в смысле постоянного развития мореплавания между Средиземным и Черным морями»[4129]. Первой на международной арене эту инициативу поддержала Москва[4130]. Из Великих Держав только Франция пыталась отстоять неизменность существовавшего режима, Великобритания и СССР готовы были поддержать Турцию, правда, каждая из этих стран – по своему. Греция и Югославия были не против перемен, возражения Болгарии не имели значения[4131]. Новый режим Проливов был выработан на конференции в Монтрё, которая начала свою работу 22 июня 1936 года[4132].

В конференции приняли участие Великобритания, Франция, Япония, СССР, Болгария, Румыния, Греция и Югославия. Попытки Италии и Германии, не участвовавших в переговорах, оказать влияние на их ход, были проигнорированы[4133]. Советский представитель – М.М. Литвинов – с самого начала работы поддержал предложения Турции и заявил о готовности принять за основу предложенный турецкой дипломатией проект[4134]. Собственно вопрос о ремилитаризации Проливов не вызывал сомнения у участников конференции. Главным вопросом стал режим прохода через Босфор и Дарданеллы военных кораблей[4135]. Уже 25 июня нарком иностранных дел сформулировал задачи СССР следующим образом: «Советское правительство не добивается ничего иного, как того, чтобы принятый Лозаннской конвенцией принцип ограничения тоннажа нечерноморских держав в Черном море был развит до таких пределов, чтобы для черноморских держав не создавалась угроза и необходимость чрезмерного увеличения их морских сил в Черном море. В то же время советская делегация не может не возражать против попыток ограничения прохода через проливы военных судов черноморских держав, ограничения, которого в настоящее время по Лозаннской конвенции не существует. Советскому Союзу свобода прохода необходима для визитов вежливости, для сообщения между его морскими базами в разных морях и ни для чего иного»[4136].

Следует отметить, что в ходе конференции Анкара попыталась занять позицию, которая бы устроила Лондон, – ограничить выход в Средиземное море кораблей для РККФ и расширить возможности входа в Черное море для Royal Navy[4137]. Причины этой позиции легко объяснимы – турецкая дипломатия всё же нуждалась в поддержке Лондон в таком чувствительном вопросе, как ремилитаризация Проливов. Кроме того, существовали планы (пусть официально и не озвученные) ограничить размер флота черноморских стран тем тоннажем, который имелся у Турции[4138]. Предложенные ограничения внешне носили формальный характер – по принципу водоизмещения, что резко ограничивало возможность использования продукции судостроительной базы нашего флота вне пределов Черного моря. Первоначально турецкая делегация предлагала норму в 25 тыс. тонн. Эта позиция вызывала удивление Наркомата иностранных дел[4139]. Но британский представитель предлагал ограничение в 15 тыс. тонн, что ставило под вопрос возможность свободы передвижений уже существующих кораблей. Линкор «Парижская коммуна» в 23 тыс. тонн рисковал навсегда оказаться запертым в Черном море[4140].

Определенные разногласия наметились между британской делегацией, заявлявшей о принципе открытости морей и японской, которая не возражала против жестких ограничений, но для всех стран. Япония явно не хотела в перспективе столкнуться с кораблями, которые Советское правительство могло перевести из Черного моря на Тихий океан[4141]. Положение усугублялось и тем, что турецкая делегация в этот момент полностью солидаризировалась с британской[4142]. Положение ухудшалось, и у советской делегации возникло ощущение того, что Анкара начала блокироваться с Лондоном против Москвы[4143]. В конечном итоге полпред СССР в Англии недвусмысленно дал знать представителю Форин-офис, что советская делегация может быть вынуждена покинуть конференцию[4144]. Угроза срыва конференции привела к тому, что в последний момент Турция отказалась от поддержки британского проекта. Договаривающиеся стороны пошли на уступки. Турция восстановила право укрепления Проливов. Черноморские державы получили право провода своих кораблей через Проливы без серьезных ограничений[4145].

20 июля 1936 года была подписана новая конвенция о режиме Проливов. Подтверждался принцип свободы мореплавания (Ст. 1), торгового судоходства в мирное время, для прохода через Проливы не требовалось обязательно прибегать к услугам лоцманов и помощи буксиров (Ст. 2), вспомогательные военные суда (топливные) пользовались свободой прохода, но должны были проходить Проливы по одиночке (Ст. 9). Прибрежные черноморские страны имели право провода линейных кораблей свыше 15 тыс. тонн под эскортом не более 2 эсминцев (Ст. 11). Подводные лодки должны были уведомлять о своем проходе и совершать его только в надводном положении (Ст. 12). Для военных судов нечерноморских стран вводились значительные ограничения по тоннажу: всех судов нечерноморских держав вместе взятых – не более 30 тыс. тонн, для одной страны – не более 20 тыс. тонн, максимальное водоизмещение одного корабля – не более 15 тыс. тонн и максимальное пребывание в Черном море – не более 21 дня (Ст. 18)[4146]. «Конференция признала, правда, в недостаточной еще степени, – заявил при ее закрытии Литвинов, – особые права черноморских стран в Черном море и в пользовании проливами, а также особое географическое положение Черного моря, к которому не совсем должны быть применимы общие понятия об абсолютной свободе морей»[4147]. Советская делегация, по словам Литвинова, «…не полностью, но в весьма значительной степени этих своих целей добилась…»[4148].

Политика Анкары после заключения конвенции в Монтрё стала гораздо более активной. Прежде всего это сказалось на отношениях с Францией. Мандат Франции на управление Александреттой формально истек в 1935 году, сирийские чиновники не смогли обеспечить эффективного контроля над населением санджака. Прежде всего проблемы создавали местные курдские племена, на действия которых жаловались пограничные турецкие власти[4149]. Курдский вопрос стал уже весьма острой проблемой для Турецкой республики, которая вынуждена была несколько раз прибегать к силе оружия для успокоения курдского населения. В 1936–1937 годах армия была использована для подавления курдского восстания во главе с 82-летним шейхом Сейид-Резой. Центром его стал город Дерсим (совр. Тунджели), боевые действия сопровождались массовым террором против местного населения, а также депортациями оставшихся в живых. Анкара обвинила в участии в подготовке восстания Сирию и Иран[4150].

9 сентября 1936 года был заключен франко-сирийский договор, по которому через 3 года Сирия должна была обрести независимость и вступить в Лигу Наций. Александретта с санджаком должна была стать частью Сирии. Последовал протест Анкары, заявивший о нарушении договоров 1921–1923 гг[4151]. 25 октября 1936 г. президент Мустафа Кемаль отправил в отставку главу правительства. Новый премьер республики Мустафа Джемаль Баяр, ссылаясь на отмену в будущем французского мандата, потребовал коррекции сирийско-турецкой границы, а именно передачи Турции Александретты, округ которой имел значительное (до 40 %) турецкое население. Лондон, опасавшийся противоречий с Турцией ввиду положения дел в Ираке и Египте, поддержал Анкару[4152]. Турецкую дипломатию явно вдохновляло и создание Балканской Антанты, и Саадабадский пакт Турции, Ирака, Афганистана и Ирана 1937 г., который декларировал неприкосновенность границ этих государств[4153], и явное улучшение отношений с Лондоном. В сентябре 1937 года был заключен контракт на строительство в Англии 26 кораблей для ВМФ Турции, в мае 1938 года – гарантийное соглашение между двумя странами. Лондон открыл кредит на 16 млн фунтов для Турции для покупки оружия у Великобритании[4154].

В другое время Франция проигнорировала бы требования Турции, но теперь и она, и Англия нуждались в спокойствии на Ближнем Востоке и дружбе с Анкарой. Позиция французских клиентов в регионе, выступавших против передачи его под контроль Турции, – армян и арабов – была проигнорирована[4155]. Париж заявил о согласии передать спорный вопрос на рассмотрение Лиги Наций, переговоры шли с трудом, в начале 1937 года возникла даже угроза разрыва, что немедленно сказалось на внутренней стабильности санджака[4156]. Весной 1938 года французские власти уже не контролировали положение в районе Александретты: здесь начались столкновения между различными общинами[4157].

3 июля 1938 года было заключено соглашение между Генеральными штабами Турции и Франции о вводе войск (по 3,5 тыс. чел.) на спорную территорию для поддержания на ней порядка. 4 июля был подписан франко-турецкий договор о дружбе – два государства обещали друг другу поддержку в случае нападения третьей стороны[4158]. В сентябре 1938 года в Александреттском санджаке было создано марионеточное государство Хатай, в его парламенте турецкие делегаты получили 22 места из 40. Остальные поделили между собой арабы – алавиты, сунниты, православные и армяне. Формально в государстве было два государственных языка – турецкий и арабский, но присягу депутаты парламента давали на турецком. Хатай находился под сюзеренитетом Сирии, но соблюдение этой формальности зависело не от Дамаска, а от готовности Парижа удержать Александретту[4159].

По мере приближения войны в Европе улучшались отношения Англии и Франции с Турцией. Анкара старалась избежать при этом противостояния с Советским Союзом, министр иностранных дел Шукрю Сараджоглу заранее предупредил советского полпреда о предложении со стороны Парижа и Лондона заключить «некоторого рода союз» и заявил, что его страна будет добиваться участия в нем СССР[4160]. На самом деле Анкара не настаивала на реализации этого условия, но явно не хотела, чтобы сближение с одними её партнерами было бы враждебно воспринято другим. Любезность турецкой стороны, информировавшей Москву о ходе переговоров с Англией и Францией, была положительно встречена, и в ответ Анкару проинформировали о ходе англо-франко-советских переговоров[4161]. Президент Турции Исмет Иненю был глубоко убежден, что после уничтожения Чехословакии и Албании в Париже и Лондоне пришли к выводу о необходимости изменения политики по отношению к агрессору, как и в том, что без участия Советского Союза прочной системы безопасности не будет. Сотрудничество с Великими Державами давало возможность Турции активизироваться без угрозы столкновения с ними[4162].

12 мая 1939 года была подписана англо-турецкая декларация о сближении, а 23 июня – Анкарское соглашение между Францией и Турцией, которое передавало Хатай Турции, в тот же день в Париже была подписана декларация по англо-турецкому образцу[4163]. 5 июня Турция и СССР продлили до 7 ноября 1945 года действие договора 1935 года о дружбе и нейтралитете[4164]. Анкара прикрыла все наиболее важные для себя направления и смогла активизироваться в направлении Александретты. 29 июня 1939 года республика Хатай была аннексирована Турцией[4165]. Анкара вовсе не была заинтересована в вовлечении в намечавшийся в Европе большой конфликт – особенно, когда он начался.

25 сентября 1939 года в Москву прибыл Сараджоглу[4166]. 26 сентября министр был принят Молотовым и Калининым[4167]. Последовали формальные визиты, посещения театра и разного рода объектов соцстроительства. 2 октября Сараджоглу был принят Молотовым и Сталиным. Беседа продолжалась около 4 часов[4168]. Гость представил для ознакомления проект англо-франко-турецкого соглашения и ответил на вопросы относительно того, как далеко зайдет сотрудничество его страны с союзниками. Сталин рекомендовал Турции воздержаться от расширения зоны ответственности на Балканский полуостров, учитывая возможные изменения границ Румынии. Сараджоглу понял все. Он хотел и обеспечить одновременное сближение своей страны с англо-французским блоком и СССР, и избежать при этом противостояния с Германией. Молотов заверил гостя – Москва поддержит Анкару в случае агрессии Берлина, но не поддержит, если инициатором конфликта выступит сама Турция[4169]. 3 октября Сараджоглу был принят Ворошиловым и Микояном[4170]. 18 октября министр покинул Москву. Сараджоглу и Молотов обменялись дружественными телеграммами. Переговоры в Москве явно прошли удачно[4171]. В известной степени этот успех способствовал и успеху других переговоров.

Ввиду обстановки, складывавшейся в Европе, Лондон и Париж предпочли заключить 19 октября 1939 года союзный англо-франко-турецкий договор[4172]. Следует отметить, что англо-франко-турецкий договор имел дополнительный Протокол № 2, исключавший возможность использования этого соглашения для вовлечения в войну против СССР[4173]. СССР беспокоил только лишь вопрос о том, как поведет себя Турция в случае конфликта между Советским Союзом и Румынией[4174]. На очереди стояло возвращение Бессарабии. В ответ на запросы советской стороны Сараджоглу заверил советского полпреда, что конвенция в Монтрё «будет применяться скрупулезно», а Турция не намерена ухудшать отношения с СССР, но при этом воздержался от предложения заключить пакт о взаимопомощи и обсуждать вопрос о режиме Проливов в случае, если в войну вступит одно из черноморских государств[4175].

Советско-турецкие отношения начали ухудшаться. Рост политического влияния Парижа и Лондона в Турции был вполне видимым успехом. Англо-франко-турецкий договор был заключен на фоне укреплявшихся турецко-германских экономических связей. В апреле-июне 1938 года вывоз из Турции в Германию достиг 6 186 017 фунтов, что составило 26,75 % общих показателей экспорта страны (18,78 % у Италии, 8,55 % у Чехословакии, 5,62 % у Франции, 4,22 % у Великобритании, 2,73 % у США и 2,16 % у СССР); а в апреле-июне 1939 года турецкий экспорт в Германию вырос до 11 860 968 млн фунтов, что составило 43,75 % (14,24 % у Италии, 5,13 % у Чехословакии, 5,03 % у Франции, 3,7 % у США, 3,36 % у Великобритании и 2,93 % у СССР). Что касается импорта Германии в Турцию, то в апреле-июне 1938 года он достиг суммы в 19 450 207 фунтов или 45,51 % ввоза (14,2 % у Великобритании, 11,99 % у США, 5,26 % у Чехословакии, 3,33 % у Италии, 1,96 % у СССР и 1,27 % у Франции); а за тот же период 1939 года – уже 20 946 837 фунтов или 55,3 % (8,71 % у США, 8,18 % у Италии, 6,46 % у США, 2,52 % у СССР, 1,73 % у Чехословакии и 1,71 % у Франции)[4176].

Экономическое значение Германии для Турции явно превышало рамки обычного партнерства, но тем не менее оно не определяло политических преференций Анкары. В конце 1939 года, оценивая позицию, занятую правительством этой страны, советский полпред А.В. Терентьев сообщал в Москву: «…Турция полностью включилась в орбиту англо-французской внешней политики, сошла с позиций нейтралитета и готовится принять участие в войне на стороне англо-французского империализма»[4177]. Советский представитель с опасением докладывал о росте военных контактов между Турцией и англо-французским блоком – поставках авиации, артиллерии, танков и т. п[4178]. Этот вектор развития политики Турции продолжался вплоть до военных успехов Гитлера во Франции и на Балканах, которые вывели вермахт на границы Турции. После этого начался дрейф Анкары в сторону Берлина, который стал особенно заметен в 1940–1943 гг.[4179]

Глава 36

1937 год. Новый курс нового правительства Великобритании

25 ноября 1936 года Германия и Япония заключили Антикоминтерновский пакт. Он обязывал его участников к сотрудничеству против коммунистической идеологии и фактически был союзом о возможных совместных действиях против СССР[4180]. Секретное приложение к договору предполагало, что в случае «неспровоцированной агрессии» со стороны СССР Германия и Япония должны «не предпринимать каких-либо мер, которые могли бы способствовать облегчению положения Союза Советских Социалистических Республик» (Ст. 1); «Договаривающиеся стороны на период действия настоящего соглашения обязуются не заключать с Союзом Советских Социалистических Республик каких-либо политических договоров, которые противоречили бы духу настоящего соглашения» (Ст. 2)[4181]. При ратификации этого соглашения министр иностранных дел Японии Хатиро Арита заявил: «Отныне Советская Россия должна понимать, что ей приходится стоять лицом к лицу с Германией и Японией»[4182].

В Москве поняли это сразу же. 26 ноября 1936 г. с разъяснениями советской внешней политики выступил Литвинов: «Становясь оплотом демократизма и свободы, Советский Союз не призывает однако, к созданию международного блока для борьбы с фашизмом, отрицающим демократию и свободу. До внутреннего фашистского режима тех или иных стран нам, как государству, дела нет. Наше сотрудничество с другими странами, наше участие в Лиге Наций основаны на принципе мирного сосуществования двух систем – социалистической и капиталистической, причем мы считаем, что в последнюю укладывается и фашистский строй. Но фашизм теперь перестает быть внутренним делом исповедующих его стран»[4183].

Эта активизация фашизма была встречена с пониманием в Лондоне. Антибольшевизм заслонил разногласия между фашизмом и капиталистической демократией. «Вера, что Германия является бастионом против коммунизма, – отмечал А.Дж. Тэйлор, – привела бывших победителей к тому, что они стали относиться к Германии с меньшим недоверием и делать ей больше уступок, чем это могло быть в противном случае»[4184]. 28 мая 1937 года новым премьер-министром Великобритании стал Невилл Чемберлен. Это был, по словам Черчилля, упрямый и самоуверенный человек, мечтавший войти в историю как «великий миротворец»[4185]. Как политик и администратор он сумел достичь немалых успехов в возглавляемых им министерствах. «Что еще важнее, – отмечал консервативный депутат Леопольд Эмери, – он точно знал, чего хочет, и умел добиваться своего»[4186].

Некоторые однопартийцы премьера тем не менее думали, что на него можно повлиять. 26 июня 1937 года Айронсайд записал в своем дневнике: «Черчилль убеждает Чемберлена придерживаться более жесткой линии с Германией и Италией. На бумаге Чемберлен обещает быть сильнее Болдуина. Один и тот же вопрос не покидает мою голову – можем ли мы позволить себе говорить с позиции силы с кем бы то ни было»[4187]. На самом деле и Чемберлен, и его ближайшие сотрудники – лорд Эдуард Галифакс и Самуэль Хор – были сторонниками диалога с Германией и Италией и уступок фашистским государствам[4188]. 22 ноября 1935 г. Галифакс стал лордом-хранителем королевской печати. До этого назначения он занимал ряд постов в правительстве, в 1925 году был назначен на пост вице-короля Индии[4189]. На субконтиненте в это время проживало около 160 тыс. европейцев и 270 млн «туземцев», 80 млн из них были подданными около 600 местных правителей. Это были традиционные реалии британского мира Индии – раджа (Rag)[4190]. Феодализм и средневековые неограниченные монархии соседствовали с современным расизмом и набирающим силу антиколониальным индийским националистическим движением. Порядок традиционно охранял индийский солдат под командованием британского офицера[4191].

Но Галифаксу пришлось столкнуться и с новыми реалиями. В декабре 1919 года сроком на 10 лет был введен Акт об управлении Индией, вводивший элементы разделения властей и парламента в колонии. Индия получила налоговую автономию, стала одним из учредителей Лиги Наций[4192]. В Индии Галифакс привык к решительным административным действиям и масштабному взгляду на проблемы государственного управления. По другому и быть не могло. В 1920-е годы постоянно росла активность Индийского Национального конгресса, который колебался между требованием независимости или прав доминиона[4193], начинались забастовки индийских рабочих, выступления Махатмы Ганди[4194]. Все это сопровождалось волной насилия – с 1923 по 1927 гг. было убито 450 и ранено несколько тысяч человек. В 1929 году Акт об управлении Индией прекратил действие[4195].

12 марта 1930 г. Ганди покинул свой ашрам[4196] и в сопровождении последователей отправился к побережью. 6 апреля он достиг моря и демонстративно выпарил соль из воды. Это было нарушение закона о соляной монополии. 19 апреля группа индуистов совершила нападение на арсенал в Читтагонге. 4 мая Ганди был арестован[4197]. После этого ареста ИНК во главе с Джавахарлалом Неру начал кампанию неповиновения. Галифаксу все же пришлось договариваться с Неру на условиях амнистии арестованных. Правда, последовавшие затем переговоры, в которых ИНК настаивал на предоставлении Индии статуса доминиона, не были удачными[4198]. Британский радж менялся – даже в англо-индийскую армию стали проникать антибританские идеи, возникали подпольные политические организации[4199].

Британская администрация в Индии еще с XIX века производила наиболее антирусски настроенных политиков, но теперь к этой традиции добавилось опасение экспорта идей «обр. 1917 г.». Очевидным было влияние Октябрьской революции на ход дел в Европе, как и активизация коммунистов с конца 1920-х годов[4200]. Не менее очевидным было сокращение влияния традиционных партий Великобритании. Прежде всего это касалось либеральной партии, которую вытесняли лейбористы. Чемберлен называл их «дикими зверями»[4201]. Новый британский премьер заявил, что если бы ему удалось «сесть с Гитлером за один стол и с карандашом в руках пройтись по всем его жалобам и претензиям, то это сильно бы прояснило отношения»[4202]. В Галифаксе Чемберлен нашел прекрасного посредника для подготовки такого рода обсуждений[4203]. Его внешнеполитическая программа была весьма категоричной – ради борьбы с коммунизмом он готов был продлить гарантии по образцу Локарно на восток, чрезвычайно важной считал задачу подрыва советско-французского соглашения и отмечал, что в случае нападения СССР на Германию (!!!), Берлин должен был бы почувствовать поддержку со стороны Франции[4204]. Галифакс был давно и по-дружески знаком с Хором[4205]. Тот был немногословен и предпочитал находиться в тени.

Выступление Гитлера в рейхстаге 21 мая 1935 г. о восстановлении германской авиации и готовности при этом вступить в переговоры об ограничении вооружений Галифакс на следующий день назвал «замечательной речью»[4206], он уже тогда говорил о готовности к диалогу с «герром Гитлером»[4207]. В декабре 1935 года Галифакс защищал в Палате лордов Хора, который вынужден был подать в отставку после соглашения с Лавалем по Абиссинии. Эта отставка, по его словам, была сделана для того, чтобы «укрепить заново моральное лидерство этой страны перед миром…»[4208] В ответ на ввод войск в Рейнскую область Галифакс разразился длинной речью, смысл которой можно свести к этим словам: «Мы не хотим окружения Германии. Мы не хотим привилегированных союзов. Мы хотим построить сотрудничество в Европейском обществе, в котором Германия сможет свободно примкнуть к нам и играть роль хороших европейцев для европейского блага»[4209]. Галифакс был исключительно удачным кандидатом для переговоров с Берлином. Со своей стороны и Гитлер был настроен на поддержание живого диалога с Англией, в ходе которого можно было не только договариваться, но и выяснять намерения партнера[4210].

Между тем британо-германские отношения и так были уже неплохи. Британское политическое сообщество раскололось, в правительство вошли сторонники широкого сотрудничества и союза с Германией[4211]. В 1935 году с помощью Иоахима фон Риббентропа в Лондоне было создано «Общество англо-германской дружбы», председателем которого стал лорд Маунт Темпл, а почетными членами – руководители важнейших британских банков и предприятий. Общество начало активную пропаганду в Англии национал-социалистических идей и успехов политики Гитлера, а также распространяло призывы к единому фронту борьбы с мировым коммунизмом[4212]. Не чурались симпатий к нацистам и члены британской королевской семьи. В 1936 году Риббентроп был назначен послом Германии в Англии. На придворном приеме он приветствовал короля Эдуарда VII, известного своими симпатиями к гитлеровской Германии, фашистским салютом[4213]. Посол Германии неоднократно отмечал приверженность короля к новому режиму в его стране[4214]. Гитлер знал об этом и относился к Эдуарду с особой теплотой[4215].

Впрочем, в Англии нацистская Германия и ее вождь становились все более популярными. Под очарование Гитлера попал и Ллойд Джордж[4216]. Уже тогда Риббентроп охотно делился с лондонским политическим бомондом своими взглядами относительно будущего. Идеальным, с его точки зрения, был бы англо-германский союз, при котором Германия обрела бы жизненное пространство на востоке Европы – в Польше, Белоруссии и Украине – и оберегала бы интересы Британской империи[4217]. Исключением в правительстве Чемберлена был глава Форин-офис – Антони Иден, который с неодобрением относился к политике уступок в отношении Германии[4218]. Эти разногласия вскоре переросли в открытую вражду премьер-министра и министра иностранных дел[4219]. Очевидно, долго так продолжаться не могло. Но в начале 1937 года они еще оба были настроены поддерживать диалог с Берлином.

Это, в частности, отразилось и на назначении в январе 1937 года нового посла в Германию. Им стал Невилл Гендерсон. Перед ним поставили задачу добиться понимания и сотрудничества с нацистскими лидерами, завоевать «их доверие и даже симпатию»[4220]. Он воспринял эту задачу весьма серьезно. «Немногие в двадцатом веке будут отрицать, – писал дипломат осенью 1939 г., – что со всеми ужасами и бедами Наполеоновской эпохи, Французская революция оставила за собой теории и системы, которые принесли длительную пользу человечеству. Национальный Социализм является не меньшей революцией, и, какой бы одиозной его идеология не казалась большинству из нас, так же, как идеология Французской революции казалась нашим предшественникам в конце восемнадцатого века, было бы глупо предполагать, что на ней нечему учиться или что она исчезнет во всех своих формах с лица земли “без скорби, почести и славы[4221]”»[4222].

Уже в 1936 году многим начинало казаться, что Германия достигла апогея престижа – гитлеровская дипломатия мирным путем покончила с версальскими ограничениями, перевооружение, жилищное, дорожное и индустриальное строительство способствовало созданию сбалансированной экономики, проведенная Олимпиада значительно укрепила международный авторитет режима[4223]. На самом деле картина была вовсе не столь радужной. Ненавидевший фюрера Франц Тиссен язвительно заметил: «Гитлер – абсолютный невежда в экономике»[4224]. Причиной этого замечания было несогласие с экономической политикой нацистов. Рост немецкого военного бюджета достиг весьма значительных показателей: в 1934–1935 годах военные расходы составили 1,953 млрд марок, в 1935–1936 годах – 2,772 млрд марок, в 1936–1937 годах – 5,821 млрд марок и в 1937–1938 годах – 8,273 млрд марок[4225].

Экономика рейха не могла далее нести столь тяжелую нагрузку. Особо тяжелым положение Германии было в 1936–1937 гг., новая армия только строилась и еще не была готова к войне, экономическое напряжение постоянно росло, золотой запас сокращался, экспорт не оправдал возлагавшихся на него надежд[4226]. «Автострады, обмундирование, перевооружение, крупномасштабное строительство и роскошный образ жизни руководителей, – вспоминал Тиссен, – требовали огромных расходов. Из-за сокращения немецкого экспорта в стране было недостаточно иностранной валюты для обеспечения немецкого народа продовольствием, а промышленности – сырьем»[4227].

Доходы от внешней торговли не могли компенсировать рост военных затрат. Более того, они начали сокращаться. В 1935 г. экспорт достиг суммы в 4,3 млрд марок, а импорт – 4,2 млрд; в 1936 г. эти показатели составили 4,8 и 4,2 млрд; в 1937 г. – 5,9 и 5,5 млрд; и в 1938 г. – 5,3 и 5,4 млрд марок. Золотовалютный запас сократился с 529 млн марок в 1933 году до 76,2 млн марок в 1938 году[4228]. Кажущимся было и внешнеполитическое спокойствие, «тихая осень 1937 г.»[4229]. К этому времени, после поддержки в Абиссинии и сотрудничества в Испании, резко изменилось отношение Муссолини к Гитлеру. Переломной стала поездка дуче в Германию с 25 по 29 сентября[4230]. Муссолини впервые покидал границы Италии после 1925 года, и это был весьма знаменательный визит[4231].

Банкеты в Мюнхене, маневры в Мекленбурге, визиты на заводы в Руре, бесконечные парады, на которых войска шли прусским или «гусиным» шагом, триумфальная встреча в Берлине, собравшая около 900 тыс. чел[4232]. Гитлер лично встречал гостя на вокзале, после чего они вместе проследовали в открытой машине по улицам германской столицы на стадион «Майфельд», где оба выступили под проливным дождем перед многотысячной аудиторией[4233]. Муссолини был под большим впечатлением от увиденного[4234]. По возвращении он ввел в армии обязательное фашистское приветствие (ранее «римское приветствие» практиковалось только в фашистской милиции), новый, «гусиный» шаг при маршировке. Так как гуси спасли Рим, шаг этот назвали «римским»[4235]. Муссолини взял курс на военно-политическое сближение с Берлином. Это означало, что Вена теряла своего покровителя.

5 ноября 1937 под руководством Гитлера было собрано секретное совещание военно-политического руководства Третьего рейха. В нем приняли участие глава МИД Константин фон Нейрат, рейхсминистр авиации генерал от инфантерии Герман Геринг, министр обороны генерал-фельдмаршал Вернер фон Бломберг, главнокомандующий сухопутными войсками генерал-полковник барон Вернер фон Фрич, главнокомандующий кригсмарине адмирал Эрих Редер. Перед его участниками была поставлена задача подготовки Германии к большой войне с целью сокрушения заклятых врагов – Франции и Англии и завоевания «жизненного пространства» в Европе. Страна должна была предпринять ряд мер по усилению экономической независимости от поставок из-за рубежа (хотя и признавался тот факт, что полная автаркия недостижима)[4236]. «Для решения германского вопроса, – отмечал Гитлер, – может быть только один путь – путь насилия, а он всегда связан с риском»[4237].

Все надежды Берлин связывал с наступающим 1938 годом: «Если социальные противоречия во Франции приведут к такому внутриполитическому кризису, который охватит и французскую армию и её нельзя будет использовать для войны против Германии, то это будет означать, что наступил момент для выступления против Чехии»[4238]. Что касается Австрии, то после недавнего визита дуче явно казалось, что сопротивление Италии ушло в прошлое. Успех на австрийском направлении во многом зависел от того, будет ли ко времени аншлюса жив Муссолини, на чешском – от скорости немецких операций[4239]. Совещание подвело итог достигнутым результатам в области военного строительства. Был сделан вывод о том, что Германия завершает свое перевооружение и обладает наиболее передовыми образцами оружия, и, следовательно, долгий период мира, который может обесценить эти достижения, ей не выгоден. Первыми и обязательными целями были названы Австрия и Чехословакия[4240]. Против этих планов выступили фон Фрич, фон Бломберг, и Редер – армия и флот еще не были готовы к выступлению. Гитлер успокоил своих военных, сказав, что Франция и Англия не будут вмешиваться, а время для более тщательной подготовки у Германии еще имелось[4241].

В ноябре 1937 года началась и разработка военного плана вторжения в ЧСР – «Грюн»[4242]. Но имевшийся временной запас Гитлер использовал не только для подготовки вооруженных сил, но и для того, чтобы освободиться от слишком независимых военных. В германской армии и до революции 1918 года царил дух корпоративизма, дисциплины, беспрекословного подчинения приказам. При Веймарской республике все эти военные добродетели были возведены в культ[4243]. Рейсхвер консервировал традиции императорского периода. Новое правительство вынуждено было заняться слишком независимой армией. Начали с верхов.

Одним из первых был смещен первый начальник Абвера – разведки и контрразведки германского Военного министерства – капитан цур зее (капитан 1 ранга) Конрад фон Патциг, который не скрывал своей неприязни к национал-социалистам. 1 января 1935 года его сменил капитан цур зее Вильгельм Канарис, вскоре получивший звание контр-адмирала[4244]. Генерал-фельдмаршал Фон Бломберг был назначен на свой пост еще Гинденбургом, и именно в противовес ультраправому генералу Курту фон Шлейхеру. Генерал-полковник Фон Фрич также был назначен ещё старым главой государства. С этим нельзя было не считаться – их нельзя было просто отправить в отставку[4245]. Фельдмаршал постоянно публично говорил о своей преданности фюреру, но это ему не помогло[4246]. В результате женитьбы Бломберга на девушке с весьма сомнительной репутацией Гитлер сместил Военного министра, заступившись за честь вермахта. Фон Фрич был смещен по ложному обвинению в гомосексуализме. Это было явным следствием совещания 5 ноября[4247].

6 ноября 1937 года к Антикоминтерновскому пакту присоединилась Италия. В правительствах Великобритании, Франции и США этот договор вызвал значительное одобрение[4248]. Расширение Антикоминтерновского пакта вызвало самые теплые надежды на будущее среди руководства РОВС[4249]. Впрочем, к тому моменту правые эмигранты уже привычно связывали свои надежды с дуче и фюрером[4250]. В Германии получали достаточно репрезентативную информацию о настроениях британской политической верхушки, и позиции Галифакса не составляли для нацистского руководства секрета. Именно его хотели видеть в Берлине для установления личного контакта между правительствами двух стран. Иден не подходил для этой роли. К тому же 3 ноября в Брюсселе открывалась конференция по вопросам положения на Дальнем Востоке, в которой он как глава министерства иностранных дел должен был принять участие[4251].

В начале ноября Галифакс – уже лорд-председатель Тайного Совета – получил приглашение от главного лесничего Германии – Геринга – посетить охотничью выставку в Берлине и съездить потом на охоту на лис в Восточную Пруссию, Магдебург или Саксонию[4252]. Этой поездке в британском правительстве придавали особое значение и именно с Галифаксом связывали надежды на достижение диалога. Маркиз Чарльз Лондондерри, лорд-хранитель печати и видный германофил, предупредил об этом Риббентропа[4253]. Цель диалога также была ясна – Лондон надеялся отложить обсуждение вопроса о колониях сроком на 10 лет, предлагая взамен поддержку мирного решения спорных европейских проблем[4254]. 15 ноября Галифакс отбыл в Германию. Перед отъездом он встретился с Риббентропом.

«Галифакс, – докладывал посол в тот же день в Берлин, – выразил свою радость по поводу представившейся возможности лично познакомиться с фюрером и рейхсканцлером, которым он восхищается, и провести с ним открытую беседу информационного характера»[4255]. В этой встрече, по мнению британского политика, была заложена надежда на будущее сотрудничество. Риббентроп излагал мысли Галифакса: «…предстоящая беседа будет началом, за которым, возможно, последуют дальнейшие переговоры. Он надеется, что будет возможным подключить и наших друзей[4256]. Если удастся достичь соглашения между четырьмя державами, будет сделан большой вклад в дело обеспечения мира в Европе»[4257]. Завершением речи британского политика в изложении германского посла были именно те слова, которые хотели бы услышать в Берлине: «Галифакс подчеркнул, что Англия и Германия не должны противостоять друг другу. Конфликт между обеими странами, независимо от его исхода, означал бы конец цивилизации»[4258].

В тот же день, когда защитник цивилизации отбыл на встречу с Гитлером, Майский встретился с Черчиллем. Тот считал, что поездка не приведет к укреплению мира в Европе и даже наоборот, «она способна создать лишь впечатление слабости и трусости Англии». Единственное, что могло успокоить при таких обстоятельствах – это убежденность Черчилля в порядочности лорда, который никогда не пойдет на бесчестные действия – предательство Чехословакии, развязывание рук Германии на Востоке и т. п. Черчилль подчеркнул свою приверженность идее коллективной безопасности[4259]. Уверенность в порядочности однопартийца была ошибочной. Объяснить её можно, в частности, тем, что перед отъездом в Германию Галифакс получил инструкции от Идена: в случае возникновения беседы по вопросам внешней политики предупредить немцев о невозможности изменения существующего порядка[4260]. Но советский дипломат оказался более трезвым в оценках. «Из разных источников я получаю сообщения, – заканчивал донесение Майский, – что визит Галифакса в Берлин является делом рук Чемберлена, поддерживаемого Саймоном, Хором и самим Галифаксом. Эта «четверка» старается и сейчас в противовес Идену, поддерживаемому некоторыми «молодыми» консерваторами, сделать «генеральную попытку» договориться с Германией и Италией»[4261].

17 ноября лорд-председатель прибыл в Берлин, где встретился с главой МИД фон Нейратом, посетил выставку, фабрику граммофонных записей и т. п[4262]. Острые на язык берлинцы прозвали Галифакса «Halali» – это немецкий охотничий клич, эквивалент русского «Ату»[4263]. Британский посол в Германии не без юмора заметил, что Галифакс был главным экспонатом охотничьей выставки[4264]. Впрочем, Гендерсон был очень доволен тем, как проходил визит[4265]. Единственное, что мешало этому триумфу – отсутствие в столице рейхсканцлера[4266]. Гитлер не очень интересовался спортом и не любил охоту, к увлечениям Геринга относился почти с издевкой[4267]. С другой стороны, он не хотел прерывать отдыха и предпочитал, чтобы британский гость, если, конечно, подтвердится его репутация, сам прибыл бы к нему в Баварию. После приезда Галифакса состоялась его первая встреча с Герингом в резиденции рейхсмаршала под Берлином – Каринхалле – гостеприимный хозяин и его гость дружественно и доверительно обсудили вопросы внешней политики. Геринг признался – каждое германское правительство будет добиваться исправления несправедливостей Версаля и объединения немцев в одном государстве. В ответ Галифакс пустился в рассуждения о том, что эти изменения обязательно должны быть проведены мирным путем[4268].

В результате гость получил предложение встретиться с «вождем германской нации». 19 ноября специальный поезд доставил его в Баварские Альпы[4269]. В поезде фон Нейрат и Галифакс провели откровенный обмен мнениями по всем вопросам внешней политики[4270]. Из Альп британского визитера привезли на автомобиле в резиденцию Гитлера в Берхтесгадене – Бергхоф[4271]. Переговоры прошли в атмосфере согласия[4272]. При встрече гость заявил, что прибыл без предложений, исключительно с целью узнать планы хозяина[4273]. Разумеется, Гитлер ни словом не обмолвился о совещании 5 ноября под своим председательством и о том, какие выводы были сделаны относительно желательности войны в ближайшем будущем[4274]. Протокольную часть Галифакс начал с заявления о том, как важно улучшение отношений между двумя странами: «Это будет иметь величайшее значение не только для обеих стран, но и для всей европейской цивилизации»[4275]. Немецкая сторона заверяла, что в любом случае желала бы избежать конфликта с Англией[4276].

Со своей стороны Галифакс, по собственному признанию, заявил Гитлеру: «Несмотря на то, что есть многое в нацистской системе, что раздражает британское мнение (отношение к Церкви; в меньшей степени, пожалуй, отношение к евреям, отношение к профсоюзам), я не был слеп к тому, что он сделал для Германии, и к достижениям с его точки зрения сдерживающим коммунизм вне его страны и, как он чувствовал, блокирующим движение [коммунизма] на Запад. И беря Англию в целом, существует гораздо большая степень понимания всей его работы в этом направлении, чем было раньше»[4277]. Следует отметить, что в протокольной записи встречи упоминание о евреях отсутствует, зато есть слова о том, что «Германию по праву можно рассматривать оплотом Запада против большевизма»[4278]. Галифакс предложил сотрудничество четырех Великих Держав – Англии, Германии, Франции и Италии – ради прочного мира. Гитлер ответил, что формально заключение договоренности не будет сложным, но есть неприятная реальность, которую следует учитывать. В качестве примера была названа острота Польского вопроса. Париж и Лондон должны «смириться с мыслью» о том, что Германия уже более 50 лет перестала быть географическим понятием. Для достижения прочного доверия, по мнению рейхсканцлера, необходим был отход от Версаля и признание Германии Великой Державой. Последняя мысль вызвала у лорда удивление. По его словам, никто и не думал относиться к Германии по другому[4279].

Более того, британский гость заявил: «Англичане являются реалистами и, может быть, больше, чем другие, убеждены в том, что ошибки Версальского договора должны быть исправлены»[4280]. В немецкой версии изложения беседы было сказано об ошибках «Версальского диктата»[4281]. Лорд-председатель действовал в противоположенном направлении относительно полученных от Идена инструкций о необходимости сохранения европейского порядка. Его партнер по переговорам уже принял решение в отношении Австрии и Чехословакии, но возможность мирного достижения задач не могла не вызвать интереса[4282].

Это не удивительно. Галифакс заявил: «С английской стороны не думают, что статус кво должен при всех условиях оставаться в силе. Там признают, что надо приспосабливаться к новым условиям, исправлять старые ошибки, иметь в виду ставшее необходимым изменение существующего положения». Условием такого взгляда стало бы мирное решение спорных вопросов[4283]. Переводчик Гитлера вспоминал: «Галифакс заметил, что Англия готова рассматривать любое решение, если оно не базируется на силе»[4284]. Представитель Лондона сам и назвал спорные вопросы – Данциг, Австрия и Чехословакия. Разумеется, все изменения должны были произойти «путем мирной эволюции»[4285]. Перспективам мира и разоружения угрожали, по мнению Гитлера, только соглашения между Францией, Чехословакией и Советским Союзом[4286].

Германский канцлер был доволен – результаты встречи с представителем Чемберлена произвели на него ободряющее впечатление[4287]. Как Гитлер отметил лично в беседе с Гендерсоном – ему особенно пришлась по душе открытость гостя[4288]. Были намечены и возможные способы решения проблем – плебисцит в Австрии, защита интересов и прав немецкого населения Чехословакии и т. п. Со своей стороны, Берлин готов был гарантировать сохранение status quo на Западе[4289]. Задача, стоявшая перед Прагой, по мнению Гитлера, была весьма проста – хорошо относиться к проживающим на её территории немцами[4290]. Определенные разногласия все же были артикулированы английской стороной, но на них никто не хотел останавливаться[4291]. Действительно, а зачем были такие подробности, если при завершении встречи Галифакс напомнил Гитлеру: «Лишь одна страна – Советская Россия – может в случае общего конфликта выиграть»[4292]. Рейхсканцлер не протестовал, он явно был удовлетворен беседой. Из Бергхофа Галифакс направился в Каринхалле, где на следующее утро он разделил завтрак с райхсмаршалом. Настроение было прекрасным[4293].

22 ноября фон Нейрат известил германских послов в столицах Великих Держав: «Беседа между фюрером и Галифаксом, в которой я принимал участие, проходила в непринужденной обстановке, была частично информационной и без каких-либо сенсаций»[4294]. Тем не менее руководители Германии имели все основания для более позитивной оценки этой встречи. Общение с британским послом в Германии также должно было действовать ободряюще. Чехословакию Гендерсон считал искусственным образованием, а чехов называл «свиноголовой расой» (pig headed race)[4295]. Не скрывал своего скепсиса к чехам и его коллега в Праге. Отношение Чемберлена к Чехословакии формировалось в том числе и на основании донесений этих дипломатов[4296]. Галифакс вернулся из Германии с очень хорошими впечатлениями от поездки. Гитлер показался ему искренним и заслуживающим доверия политиком[4297]. Отчет вызвал серьезное недовольство Идена – он ожидал других результатов от этой поездки[4298].

Противостояние в британском правительстве достигло пика. 2 декабря 1937 года Иден известил Берлин, что Лондон не протестует против пересмотра границ в Восточной Европе, но считает необходимым избежать при этом войны. Франция поддержала эту идею накануне[4299]. Фон Папен, тайно посетивший Париж для переговоров в конце 1937 года, пришел к выводу, что правительство республики готово пойти на большие уступки для того, чтобы «добиться франко-германского урегулирования». 13 декабря эти переговоры были продолжены в Берлине, куда прибыл бывший премьер-министр Франции Фланден. Тот тоже отстаивал идею двустороннего соглашения как гарантии мира[4300]. В январе 1938 года Имперский Генеральный штаб подготовил доклад, в котором сравнивались военные возможности Англии и её потенциальных противников. В качестве таковых назывались Германия, Италия и Япония. В документе подчеркивалась крайняя желательность «любой политической акции, которая может быть предпринята для сокращения числа наших потенциальных врагов, чтобы приобрести поддержку наших потенциальных союзников»[4301]. Чемберлен верил, что никто не догадается, если ценой уступок и даже потери уважения других стран «мы будем стараться подкупить одну из трех наций покинуть другие две»[4302].

Эта политика существенно расходилась с курсом Идена, который выступал в том числе и за укрепление связей Великобритании и США для ужесточения британской политики в Европе. Чемберлен не верил в перспективу такой политики, в том числе и по причине сильного влияния изоляционистов на политику Вашингтона[4303]. Иден уже ничего не мог предпринять – его влияние в правительстве постоянно уменьшалось. По прогнозам советского полпреда необходимо было ожидать дальнейшего сотрудничества Англии с Муссолини и Гитлером[4304]. Майский был прав – с начала февраля 1938 года Чемберлен и Муссолини установили доверительные контакты, которые способствовали сближению двух стран[4305]. Все говорило о готовности Парижа и Лондона идти навстречу планам фашистских государств по переустройству Европы[4306]. 4 февраля 1938 года Риббентроп был назначен министром иностранных дел, при назначении он получил задание Гитлера решить дипломатическим путем четыре задачи: Австрия, Судеты, Мемель, Данциг с коридором[4307]. Положение противников диалога с Германией в Англии ослаблялось.

20 февраля 1938 г. в отставку с поста главы Форин-офис был вынужден подать Иден[4308]. Формально причиной отставки были объявлены разногласия министра и главы правительства по вопросу сотрудничества с Италией[4309]. При этом не уточнялось, что по наиболее острым вопросам – о выводе итальянских войск из Испании и сохранении независимости Австрии – сотрудничество исключалось. Чемберлену явно был не нужен такой министр[4310]. 21 февраля Идена сменил лорд Эдуард Галифакс, лидер консерваторов и сторонник диалога с Берлином[4311]. Новый глава Форин-офис, в отличие от Идена, не вмешивался во внутреннюю политику, не критиковал премьера и полностью поддерживал курс Чемберлена на достижение договоренности с Италией[4312]. Замена Идена Галифаксом была письмом надежды к Берлину. Как, впрочем, и решение Гитлера. Министерства иностранных дел Англии и Германии возглавили сторонники диалога и сотрудничества этих стран. Руководство НКИД однозначно оценило эти перемены в Лондоне – «решительный поворот в пользу соглашения с агрессорами»[4313]. Как показали события – оценка была верной.

Со своей стороны Гитлер в 1938 году действовал по программе Галифакса[4314]. 21 февраля 1938 года глава британского кабинета – Невилл Чемберлен открыто заявил: «Мир в Европе должен зависеть от позиции главных держав – Германии, Италии, Франции – и нашей собственной». Вывод был очевиден – малые государства даже не упоминались, а их судьбы таких членов клуба «главных держав», как Англия и Франция, не интересовали. Это понимали и в столицах малых государств. Французская политика вызывала опасения у её бывших клиентов. Наметился распад Малой Антанты. Попытки лавировать предприняла и Чехословакия. Бенеш в октябре 1936 года уверял германского посланника в Праге, что сотрудничество Праги и Москвы зависит от Румынии, и если румыно-советские отношения ухудшатся, то же самое произойдет и с чехословацко-советскими[4315]. Президент убеждал не принимать как опасность союзы его страны, так как ЧСР никогда не присоединится к антигерманской политике. Кроме того, военной конвенции между тремя союзниками не существует[4316].

Это была правда, но лишь частичная. Бенеш осенью 1936 года предложил своим союзникам заключить новое соглашение, по условиям которого государства Малой Антанты должны были оказать помощь друг другу в случае любой агрессии. Ничего не получилось. Когда Антонеску в качестве демонстрации дружбы с Советским Союзом доверительно показал Литвинову секретный протокол обсуждения министрами союза проекта, тот иронически заметил, «что политическая дружба имеет свою ценность лишь тогда, когда она не скрывается»[4317]. В справедливости этого утверждения вскоре придется убедиться Праге. С весны 1937 года пропаганда Третьего рейха развернула столь активную кампанию в защиту соотечественников в ЧСР, что направленность этих действий уже не вызывала сомнений[4318].

Успехи фашистов в операциях против испанской Республики также были замечены на востоке и юго-востоке Европы[4319]. В апреле 1937 года Румынию посетил Бек, затем президент Польши Игнаций Мосцицкий. Поляки предлагали серьезное изменение системы международных связей королевства, которое привело бы к соглашению, исключившему Чехословакию из системы обязательств по защите от внешней опасности. Взамен они обещали гарантию поддержки со своей и немецкой стороны в отношении границы с Венгрией. Это было весьма болезненное для румын направление[4320]. Сближения с Германией требовали и румынские нацисты, которые начали позволять себе резкие выходки в отношении короля и Лупеску, которая присутствовала на параде и приеме в честь высокого польского гостя[4321].

В начале июля 1937 г. Кароль II посетил Варшаву с ответным дружественным визитом. Накануне Бек известил Берлин, что предпримет все, от него зависящее, для того, чтобы добиться от короля обещания не подключать Румынию к системе договоров между Францией, Чехословакией и СССР. В ходе визита была подтверждена решимость монарха укреплять взаимоотношения с Польшей. Польские и румынские представительства в знак этого сближения были подняты до уровня посольств, королю было присвоено звание почетного полковника польской армии. Вскоре за этим последовал визит начальника Генерального штаба польской армии дивизионного генерала Вацлава Стахевича в Бухарест и совместные совещания генеральных штабов армий. Они завершились соглашением о взаимопомощи и на предмет восстания в одной из стран[4322].

В Белграде и Бухаресте начали задумываться о возможности переориентации на Берлин. Наиболее верной внешне казалась позиция ЧСР, хотя и в Праге с тревогой смотрели в будущее. Еще в начале 1938 года Бенеш заявил послу Франции в ЧСР: «После Австрии наступит наша очередь… Что намерена в связи с этим предпринять Франция?» Внятного ответа не было. Ничего хорошего не ждал от будущего и Айронсайд. 2 января 1938 года он записал в своем дневнике: «Газеты утверждают, что 1938 год подает хорошие надежды и что Германия стала более миролюбивой. Хотел бы я верить, что это близко к правде»[4323].

Глава 37

Аншлюс. Активизация Германии, Польши и Венгрии

В начале 1938 года тональность германской прессы в отношении Чехословакии стала мягче. Это, разумеется, не означало отказа от курса на присоединение Судетского края к Германии. Готовилась другая акция[4324]. Временной перемене внешнеполитического курса Гитлера предшествовало зримое улучшение контактов Берлина и Варшавы. 5 ноября 1937 года была подписана польско-германская декларация о национальных меньшинствах, которая должна была закрыть эту крайне болезненную для двух стран проблему. В день подписания Гитлер заверил Липского, что не считает Данциг проблемой Германии, так как этот город связан своими интересами с Польшей[4325]. Разумеется, эти посылы были весьма благосклонно приняты Беком, который в январе 1938 года посетил столицу Третьего рейха и на встречах с Гитлером в присутствии Нейрата и Липского обсудил сложившуюся ситуацию в Европе. Слова в отношении Данцига были вновь повторены[4326].

Очевидно, глава польского МИД принял их за позицию, но во всяком случае позицией было приглашение к антисоветскому сотрудничеству, разумеется, исходя из интересов европейской безопасности и не без обоюдных интересов: «Коммунизм на западе становится все больше угрозой, потому что есть страна, граничащая с Германией, которая все больше и больше попадает под влияние Москвы. Эта страна – Чехословакия»[4327]. Гитлера, по словам польского министра, откровенно удивляла политика Праги, которая испортила отношения с Германией, Венгрией и Польшей и ведет себя таким образом, будто является монолитным, единым, как Польша, государством, между тем она совсем не похожа на Польшу. Разумеется, эти разглагольствования не вызвали возражений у Бека[4328]. Особо важной была часть беседы, касающаяся Австрии – Гитлер прямо сказал, что в случае каких-либо волнений он направит войска в эту страну. Поляки и немцы должны были сотрудничать против коммунизма. Надежды фюрера на генералов Красной армии, которые, по его словам, должны были похоронить коммунизм, не оправдались. Генералы были мертвы[4329]. Контуры польско-германского сотрудничества были намечены. Детали были, конечно, неизвестны, но само оно стало достаточно очевидным. Польша и Венгрия, отмечал советский журнал в январе 1938 года, до известной степени сотрудничают с Германией «в осуществлении её внешнеполитических замыслов»[4330].

В начале 1938 г. Германия усилила давление на Австрию. Лидеры рейха не особо скрывали свои взгляды. Уже в 1936 году в рабочем кабинете Геринга в Каринхалле Австрия была отмечена на карте как часть Германской империи[4331]. В 1936 году Вена вынуждена была амнистировать австрийских нацистов. Амнистия, несмотря на негативное отношение полиции, началась 14 февраля[4332]. Под запретом по-прежнему оставались такие нацистские печатные органы, как «Фелькишер беобахтер» и «Штурмер», тем не менее остальные газеты и журналы из Германии свободно распространялись по Австрии, а пять крупных австрийских газет – «Винер Цайтунг», «Нойес Винер Журнал», «Фольксцайтунг», «Грацер Тагепост» и «Линцер Тагепост» стали активно сотрудничать с нацистами. К июлю 1936 года было освобождено 17 045 арестованных и осужденных ранее национал-социалистов[4333]. К концу 1936 года их количество выросло до 18 648[4334]. В заключении остался только 151 член НСДАП – все активные участники захвата резиденции Дольфуса и убийства канцлера[4335]. Преемник Дольфуса на посту канцлера вспоминал: «Австрия выстояла штормовой 1934 год в тесном политическом и экономическом единстве с великим итальянским соседом»[4336]. Итало-австрийское сотрудничество казалось прочным. На встрече с Муссолини во Флоренции Шушниг получил заверения в том, что получит просимое им оружие для австрийской армии – 15 танков, 9 самолетов, артиллерию и стрелковое оружие[4337]. Уже в 1936 году все резко изменилось.

11 июля 1936 Шушниг согласился на подписание австро-германского соглашения, по условиям которого Берлин признавал независимость Австрии, обе страны обязались воздерживаться от вмешательства во внутренние дела друг друга, но Вена обязалась вести себя по отношению к Германии, как «немецкое государство». Согласно условиям секретного протокола это означало обязательство проводить консультации с Берлином по вопросам внешней политики – т. е. фактически подчинение[4338]. Берлин сменил Рим в качестве протектора Австрийской республики. В апреле 1937 года Шушниг отправился на встречу с Муссолини в Венецию. Переговоры были краткими. Дуче заявил, что не заинтересован в австрийских делах, так как полностью занят испанскими, и прервал беседу под предлогом необходимости встретить германский пассажирский корабль общества «Сила через радость»[4339]. В мае 1937 года незаинтересованность Италии в австрийских делах подтвердил во время встречи с министром иностранных дел Венгрии его итальянский коллега Чиано[4340]. После поездки Муссолини в Берлин в сентябре 1937 г. все было ясно. 13 января 1938 г. Италию с 10-дневным визитом посетил Геринг. В ходе переговоров с Муссолини выяснилось, что дуче окончательно решился пойти на уступки в австрийском вопросе[4341].

12 февраля 1938 года на переговоры в резиденцию Гитлера в Альпах прибыл Шушниг. Австрийскую делегацию встретили рейхсканцлер, министр иностранных дел и три генерала – начальник Верховного Главнокомандования вермахта Вильгельм Кейтель, бывший командующий Военным округом в Мюнхене, только что переведенный в Лейпциг Вальтер фон Рейхенау и бывший командующий легионом «Кондор», а теперь командующий округом ВВС в Баварии Хуго Шперле. Их присутствие означало недвусмысленную угрозу[4342]. Как таковых переговоров не было. Гитлер излагал гостю свои взгляды и претензии: «Австрия не сделала ничего, чтобы помочь германскому рейху. Вся её история есть один непрерывный акт предательства расы. Так было в прошлом, так есть и сейчас. Но это историческое противоречие сегодня должно быть приведено к его давно назревшему выводу»[4343].

От австрийского гостя требовали проведения плебисцита по вопросу о присоединении к Германии, тот пытался сопротивляться, но в конце концов вынужден был подписать соглашение, по условиям которого австрийская независимость по сути дела становилась фикцией[4344]. Узнав об уступках Шушнига, шеф германской разведки адмирал Вильгельм Канарис иронически заметил: «Идиот, он подписал себе смертный приговор»[4345]. Прибыв утром 12 февраля в Берхтесгаден, Шушниг на следующее утро был уже в Вене. 15 февраля он заявил о формировании нового кабинета, в котором значительно увеличилось представительство явных нацистов и их скрытых сторонников. Министерство внутренних дел возглавил освобожденный по амнистии лидер австрийских нацистов Артур Зейсс-Инкварт, он стал фактическим лидером нового правительства[4346]. Тем не менее большое количество австрийских нацистов, бежавших после неудачного переворота, по-прежнему находилось в Германии и не могло вернуться назад. Они были настроены очень решительно[4347].

Одновременно с изменениями в правительстве Гитлер назначил и ландеслейтера Австрии – организацию НСДАП в масштабе страны возглавил ген.-м. Хубер Клауснер. Были назначены и гауляйтеры областей[4348]. Возникала параллельная администрация под прикрытием официальной власти. 16 февраля генерал Айронсайд оценил случившееся следующим образом: «Я вижу в этом мирный захват Австрии, и следующей будет атакована Чехословакия. Это означает, что Гитлер выстраивает свой тыл до того, как он предъявит претензии к Франции и нам? Я не вижу, как избежать войны в следующие два года»[4349]. 20 февраля Зейсс-Инкварт впервые получил возможность выступить на австрийском радио. Он начал с обращения «Мои германские соотечественники»[4350]. Он и Шушниг публично и заочно вели словесную дуэль. Канцлер, в частности, был убежден, что свастика должна быть запрещена в Австрии, а Зейсс-Инкварт придерживался другой точки зрения[4351].

25 февраля Зейсс-Инкварт и Шушниг провели совещание начальников полицейских управлений земель. Хотя канцлер ориентировал их на всемерную защиту суверенитета республики, министр фактически готовил аншлюс[4352]. Международное положение республики также ухудшалось. В феврале 1938 года Геринг посетил Варшаву. 28 февраля он провел две беседы с Беком в Присутствии германского посла в Польше фон Мольтке и польского посла в Германии Липского. Геринг сообщил главе польского МИД, что германское правительство узнало о планах Вены сблизиться с Прагой, что грозит вовлечением Австрии в орбиту «чехословацкой-советской политики». Разумеется, Берлин был настроен действовать и не допустить реализации таких коварных замыслов[4353]. Со своей стороны Бек заверил Гитлера, что у поляков нет интересов в Австрии, но они серьезно заинтересованы в определенном районе Чехословакии и возможном международном решении Чешской проблемы[4354]. Взаимопонимание было достигнуто.

3 марта Гитлер встретился с Гендерсоном в присутствии Риббентропа. Британский посол предлагал откровенный обмен мнениями по вопросам внешней политики, который мог бы «установить основу для искренней и сердечной дружбы с Германией». Посол ссылался на слова своего премьера – изменения в Европе возможны, если они продиктованы «высшим разумом»[4355]. Этот разум готов был проявиться и в решении проблем в Австрии и Чехословакии, и в колониальном вопросе[4356]. Со своей стороны, Гитлер явно благосклонно принял эти мысли и заявил о самом умеренном отношении Берлина к нападкам британской прессы, а вооружение Германии объяснил военной опасностью, исходящей от России[4357]. Вскоре в Лондоне прозвучал голос «высшего разума», от имени которого делал предложения Гендерсон. 7 марта 1938 года Чемберлен выступил в парламенте с речью, в которой он фактически отказался от всякого рода обязательств по отношению к Чехословакии. Это было воспринято в Берлине с явным удовлетворением[4358]. 10 марта на переговоры в Лондон прибыл Риббентроп. На вокзале и перед зданием Форин-офис он был встречен враждебно настроенными демонстрациями, что вызвало у министра возмущение. Он заявил своему коллеге – Галифаксу – о недопустимости такого приема «в столице дружественного государства», сказав, что в Берлине подобные встречи британскому министру иностранных дел не угрожают. Разумеется, Риббентроп не мог не добавить к этому рассуждения об опасности коммунизма[4359]. Галифакс оставался невозмутим. Не повлиял на него и призыв гостя обуздать британскую прессу[4360]. В начале марта в столице Австрии проходили массовые собрания, и Шушниг до конца пытался опереться на правый Отечественный фронт, по-прежнему очищая улицы от левого элемента. 9 марта канцлер заявил о проведении плебисцита по вопросу о независимости[4361]. Свое выступление он закончил призывом «За свободную и немецкую, независимую и социальную, христианскую и единую Австрию, за хлеб и свободу на земле!» Этот призыв и стал вопросом, на который должны были ответить сограждане Шушнига[4362].

Немедленно началась активная пропаганда противников и сторонников этих принципов. 10 марта Зейсс-Инкварт приступил к вооружению штурмовых отряды, а Шушниг на совещании высших командиров армии не получил от них поддержки[4363]. В Англии в это время увеличились нападки на курс правительства – левые упрекали Чемберлена в том, «что он продает демократию и добивается соглашения с фашизмом». Все это начало беспокоить немецкую дипломатию, но на доверительной встрече 10 марта советник правительства Гораций Вильсон успокоил советника германского посольства Эриха Кордта – волноваться нет причин, так как «премьер-министр справится с подобными нападками и будет проводить свою линию на осуществление соглашения с Германией и Италией»[4364]. Между тем на переговорах в Лондоне Галифакс опять обратил внимание на необходимость применения в Австрии плебисцита и не получил ответа на это свое предложение. Во всяком случае, Риббентроп дал знать, что в случае, если в Австрии «будет пролита немецкая кровь», в дело вмешаются германские войска[4365]. Галифакс сообщил коллеге, что он провел встречу с 80 представителями британской прессы и объяснил им, как серьезно относится правительство к публикациям на тему о внешней политике. По словам главы Форин-офис результаты беседы уже успешно проявились на тональности британских газет. Сам министр заверял, что готов к сотрудничеству с Берлином по австрийскому и чехословацкому вопросам[4366]. Оно очень скоро понадобилось.

11 марта германское правительство представило ультиматум Вене. Фактически смысл его сводился к уничтожению австрийской независимости. Шушниг должен был отменить плебисцит[4367]. Германо-австрийская граница была перекрыта, телеграфная и телефонная связь прервана. Накануне австрийский генконсул в Мюнхене успел отправить в Вену телеграмму: «Лео готов путешествовать». Шушниг понял – агрессия вот-вот начнется. В армию были призваны резервисты 1915 г.р. В австрийской столице проходили демонстрации местных нацистов. Они обвиняли Шушнига в… связях с Москвой. Полиция не препятствовала, так как подчинялась Зейсс-Инкварту[4368]. 11 марта Берлинское радио заявило, что в Вене начался коммунистический мятеж, жертвами которого стали уже сотни мирных граждан[4369]. Католики, евреи, социал-демократы и легитимисты – сторонники свергнутой династии Габсбургов – все они были против присоединения к Германии, все они вместе взятые представляли большинство политически активной Австрии, но все эти силы не были едины и часто враждебно относились друг к другу[4370]. 10 марта в Германии началась частичная мобилизация. В тот же день Гитлер известил Начальника Генерального штаба сухопутных сил генерала Франца Гальдера о том, что принял решение начать вторжение в Австрию. 8-я армия состояла из двух армейских и одного танкового корпуса, численность должна была составить около 105 тыс. чел. Её возглавил ген.-л. Федор фон Бок[4371].

Утром 11 марта Вена еще производила впечатление города, который контролирует канцлер. Над ней летали самолеты, разбрасывавшие листовки с призывом голосовать за Шушнига и его политический курс. Но днем все изменилось[4372]. Шушниг, убедившись, что армия ему не поможет, подал в отставку. Его последними словами на этом посту были: «Боже, защити Австрию!» Временно пост канцлера занял Зейсс-Инкварт[4373]. Немецкая дипломатия почти не участвовала в решении австрийской проблемы, для Гитлера она была «расово-политическим вопросом», то есть подлежала скорее внутренней, а не внешней политике. Крови, о которой говорил Риббентроп Галифаксу, не было, но уже вечером 11 марта немецкие войска начали переходить границу с Австрией. Они вводились под предлогом защиты граждан германского происхождения[4374]. Сопротивление не оказывалось[4375]. Вслед за патрулями двинулась 27 дивизия, а за ней основные силы 8-й армии. Началась операция «Отто»[4376].

12 марта командующий 8-й армией обратился к старшему по званию офицеру в австрийской армии генерал-инспектору генералу от инфантерии Сигизмунду фон Шилхавски, приветствуя его «в память о нашем старом товариществе по оружию» и извещая его о начале движения германской армии и о надежде вскоре встретиться в Вене[4377]. В этот же день в Вену самолетом прибыли германские официальные лица в сопровождении офицеров гестапо. Перед ними была поставлена задача организовать захват еврейской собственности и аресты политических деятелей Австрии, враждебных аншлюсу. Никто не сопротивлялся[4378]. Некоторые старшие офицеры австрийской армии пытались организовать вооруженное сопротивление, но их подчиненные не хотели стрелять[4379]. Между тем под ружьем находилось 30 тыс. солдат и офицеров и в первой линии запаса – еще 60 тыс. чел[4380]. К утру 12 марта аэродром Асперн принял около 200 транспортных самолетов Junkers, которые доставили сюда 2 тыс. солдат[4381]. Войска и население не скрывали своей радости[4382].

В ужасе от перспективы прихода нацистов были евреи (300 тыс. чел. – 5 % населения Австрии, из которых 200 тыс. проживали в её столице – 11 % венцев). Они понимали, что ничего хорошего ждать не приходится и до последнего момента поддерживали независимость и Шушнига, но тот подал в отставку, призвав всех сохранять спокойствие[4383]. Перед переходом границы немецкую военную технику украсили, придав ей максимально мирный характер. Это было верное решение. «Украшение танков флажками и зеленью, – вспоминал участник марша генерал-лейтенант Гейнц Гудериан, – вполне оправдало себя. Население видело, что мы идем, имея мирные намерения, и повсюду радостно нас встречало. На дорогах стояли старые солдаты – участники Первой Мировой войны с боевыми орденами на груди и приветствовали нас. На каждой остановке жители украшали наши автомашины, а солдат снабжали продуктами. Повсюду можно было видеть рукопожатия, объятия, слезы радости»[4384]. Все это задерживало движение.

Дорога к австрийской столице была долгой и для Гитлера – его колонне постоянно приходилось останавливаться «из-за восторженных толп народа в каждой деревне и каждом населенном пункте…»[4385] Противники аншлюса бежали к венгерской и чехословацкой границам. Пересечь их удавалось не всем. Прага и Будапешт постоянно вводили ограничение для перехода своих границ лицам с австрийскими паспортами[4386]. Разумеется, таких ограничений у немецких колонн не было. Поначалу Гитлер остановился в своем родном городе Браунау, а затем в Линце, где провел детство[4387]. Здесь его ждала 2-я танковая дивизия, войска приветствовали Верховного главнокомандующего. В Вене в это время проходило факельное шествие[4388]. Венское радио с радостью сообщало об успешном движении вермахта и вождя германской нации[4389].

12 марта Липский встретился в Берлине со вторым лицом в нацистской иерархии. «Геринг сказал мне, – докладывал польский посол Беку, – что он рассчитывает, что позиция Польши по австрийской проблеме останется такой же, какую занял министр Бек в разговоре с Герингом в Варшаве. Он добавил, что канцлер обязан Польше за такую позицию. Я ответил, что наши позиции неизменны, и что мы имеем только экономические и транзитные интересы в Австрии. Геринг ответил, что германское правительство будет еще более стремиться учесть эти польские интересы»[4390]. Тем временем из-за встреч по дороге Гитлер задержался и прибыл в австрийскую столицу с небольшим опозданием. Факельного шествия он не застал, но венцы хотели приветствовать своего вождя. 15 марта на Площади Героев и прилегающих улицах собралось свыше полумиллиона человек. С балкона Нового замка фюрер всех немцев произнес речь, которую окончил словами: «Возвещаю немецкому народу о возвращении моей австрийской родины в Великогерманский рейх». Вслед за этим прошел парад немецких и австрийских войск. Счастливые венцы вопили от восторга[4391]. «Прием, оказанный Гитлеру в Вене, – вспоминал отвечавший за обеспечение безопасности оберштурмфюрер СС Вальтер Шелленберг, – был его большим личным триумфом. Никогда, кроме, пожалуй, визита в Италию, не видел я такой огромной, ликующей и преисполненной энтузиазма толпы»[4392].

Газета русской эмиграции «Возрождение» убеждала своих читателей: только еврейские круги Вены и социалисты были против единения с Германией, остальные приветствовали аншлюс[4393]. 14 марта военнослужащие австрийской армии были приведены к присяге на верность Германскому рейху и его фюреру. Согласно отчету фон Бока из австрийских солдат и офицеров только 126, из которых 123 были евреями, отказались присягать новой власти. Впрочем, вскоре новые власти приступили к чистке армии – 17 % всего офицерского состава было отправлено в отставку, в том числе 55 % генералов и 40 % полковников[4394]. Население Третьего рейха увеличилось на 7 млн чел. 6 бригад австрийской армии стали частью вермахта, как и подготовленный резерв этой страны[4395]. Вермахт получил 1600 подготовленных офицеров, в которых он очень нуждался[4396]. При этом новые власти сразу же приступили к созданию новых соединений и ротации офицерского состава и чиновников. Австрийцев отправляли служить в Германию, немцы из севера страны получали должности в Австрии. На основе австрийского хаймвера было сформировано два армейских корпуса вермахта[4397].

Гитлеровцы приступили к организации продовольственных поставок в Австрию, около 20 тыс. детей было направлено на отдых в Германию за счет государства[4398]. 10 апреля в обстановке нацистского террора и пропаганды был проведен плебисцит, на котором за аншлюс проголосовало 95 % выборщиков[4399]. После присоединения Австрии армия Германии могла увеличиться на 500 тыс. чел., промышленность – на 4–5 %. Впрочем, это не исчерпывало экономической пользы аншлюса. Австрия могла дать рейху лес, целлюлозу, выгодные стратегические подступы к Чехии и Балканам. Её золотой запас равнялся 200 млн рейхсмарок, вместе с ним был получен контроль и над внешними вкладами Австрии[4400]. Бывший уже канцлер Шушниг был арестован и поначалу заключен под домашний арест. Уже 26 марта он был передан гестапо[4401]. Одним из ценных трофеев аншлюса стал барон Луи Натаниель Ротшильд, который был схвачен в Австрии и удерживался для обмена. Выкупом послужила собственность клана Ротшильдов в Австрии и Чехословакии[4402].

Впрочем, небо над Германией было не безоблачным. Берлину нужно было время для того, чтобы освоить приобретенные территории и сделать выводы из проведенной операции. Тыл немецких колонн, идущих на австрийскую столицу, был безобразно организован. Техника снабжалась горючим из австрийских бензоколонок. Выяснилось, что имевшиеся на вооружении танки плохо подготовлены к длительным маршам. Из строя по техническим причинам вышло до 30 % бронетехники[4403]. Эти провалы в организации движения техники меркли по сравнению с тем эффектом, который произвел марш вермахта на Вену. Довольно искренне его описал орган РОВС: «Если вспомнить истекшие годы и ту кампанию, которую вела пресса всех демократических стран по поводу возможности «аншлусса» («Аншлусса» не будет… Мы не допустим… Мы гарантируем… Мы торжественно заявляем), то становится просто смешно. В двухдневный срок германские войска заняли Австрию, а на третий день в ней все позабыли, что существовала австрийская независимость. «Оккупация» Австрии при том была произведена так, что от самой границы до Вены автомобиль Адольфа Гитлера двигался среди несметных толп народа, проявлявшего, по свидетельству иностранных журналистов, самый искренний восторг»[4404]. Современникам очевиден был вывод – время переговоров и трактатов прошло, впереди будущее, в котором все решает «только сила, основанная на народной поддержке»[4405].

11 марта рейхсмаршал авиации Герман Геринг заявил послу ЧСР в Берлине В. Мастному, что происходящее, несомненно, является «германским семейным делом» и ничем не грозит Чехословакии. Более того, у Берлина нет претензий к Чехословакии, а германские войска в Австрии получили приказ остановиться в 15 километрах от новой германо-чешской границы. 12 и 13 марта германский МИД передал Мастному заверения фюрера в теплых чувствах, а также подтвердил неизменность действия германо-чехословацкой арбитражной конвенции 1935 года, предусматривавшей решение спорных вопросов мирным путем[4406]. Обещание остановить войска на подступах к границе ЧСР весьма энергично приветствовал Галифакс, особо отметивший его значение в обращении к Палате лордов[4407]. 13 марта Геринг сообщил Риббентропу, находившемуся в Лондоне, что германские войска прибыли в Австрию вовремя – коммунисты вот-вот готовились захватить часть страны под лозунгами «Да здравствует Москва» и т. п[4408]. Риббентроп отвечал: он уже встречался с Чемберленом и Галифаксом, оснований для беспокойства нет – британцы все поняли верно, впечатление от бесед – «превосходное»[4409]. После войны Шушниг с особенной обидой комментировал выступление главы британского дипломатического ведомства, который весьма двусмысленно отнесся к аншлюсу – он отрицал тот факт, что Лондон поощрял это движение, а с другой стороны говорил о том, что в британской столице всегда понимали невозможность постоянного существования независимой Австрии. Не поддерживая на словах свершившегося факта, Галифакс тем не менее считал, что нет необходимости обсуждать случившееся в Лиге Наций[4410].

В Москве смотрели на будущее не так оптимистично. Литвинов публично заявил, что потакание Берлину будет иметь продолжение: «Не подлежит никакому сомнению, что Германия в более или менее близком будущем практически приступит к тому, чтобы восстановить свои довоенные границы…»[4411] Нарком отмечал: «Азарт одних, запуганность других, в свою очередь, разжигающая этот азарт, несомненно создают очень тревожное международное положение»[4412]. 14 марта 1938 г. в докладе И.В. Сталину Литвинов отмечал чрезвычайную важность случившегося и предлагал принять следующие меры: мобилизовать пацифистов Англии для давления на правительство Чемберлена, укрепить правительство Народного фронта во Франции, приободрить Чехословакию, что должно повлиять и на другие малые государства – потенциальные жертвы фашистов[4413]. 18 марта Москва предложила созвать конференцию для обсуждения проблемы. СССР был единственной страной, которая сделала это, и, разумеется, эта инициатива не была поддержана[4414]. Набор действий был невелик, но своевременен.

После окончания аншлюса пресса нацистской Германии опять вернулась к теме защиты немцев Чехословакии[4415]. Прага очень быстро почувствовала, что перерыв античехословацкой пропаганды был временным явлением[4416]. Ответ на вопрос о том, кто будет жертвой новой агрессии, был очевиден. 16 марта 1938 г. чехословацкий посланник в Москве, присутствовавший на встрече М.М. Литвинова с представителями прессы, докладывал в Прагу: «На вопрос американских журналистов, что намерен предпринять СССР в случае нападения на ЧСР, Литвинов вчера заявил, что, само собой разумеется, СССР выполнит свои союзнические обязательства. На дальнейший вопрос, как СССР может оказать помощь, он ответил, что уж какой-нибудь коридор найдется»[4417]. Как показали дальнейшие события, сказать это было проще, чем сделать. Нарком явно переоценил уровень влияния Парижа на партнеров. 30 марта на запрос Франции о согласии на пропуск Красной армии, Бухарест ответил, что намерен сохранить нейтралитет, а решение по такому вопросу должен предварительно согласовать с Варшавой[4418]. Фактически это был отказ. В ходе той же встречи Литвинов призвал американское и британское правительства обратить внимание на польско-литовские отношения[4419].

Во Франции ожидали такого развития событий, после Рейнской области не произошло ничего неожиданного для Парижа[4420]. Также ожидаемой была реакция – ничего не было сделано. Муссолини приветствовал аншлюс, отправив телеграмму в Вену: «Я поздравляю Вас с тем, как Вы решили австрийскую проблему». Гитлер был в восторге. Он отправил в Рим телеграмму: «Муссолини, я никогда не забуду этого!»[4421] 2 мая 1938 года глава Германии посетил Италию с официальным визитом. Встреча была триумфальной, дружба двух фашистских диктаторов – демонстративной[4422]. Теперь уже Муссолини демонстрировал Гитлеру достижения Италии, в том числе и войска, маршировавшие «римским шагом»[4423].

Во внутренней политике Италии это сближение отразилось принятием ряда расовых законов[4424]. 14 июля 1938 г. в «Пополо д’Италия» было опубликовано письмо ученых Римского, Флорентийского, Падуанского, Болонского университетов с призывом к защите чистоты «итальянской расы»[4425]. Этот «Манифест расы» стал активно распространяться в итальянской прессе[4426]. В конечном итоге 6 октября 1938 года Большой Фашистский Совет принял решение о введении расовых законов, существенно ограничивавших права лиц не арийского происхождения, в первую очередь – евреев[4427]. Успехи германской политики явно вдохновляли и Будапешт, который активно и горячо поддержал действия Берлина. 15 марта 1938 г. Хорти, обращаясь к соотечественникам по радио, заявил: «С нашей точки зрения, объединение Австрии с Германией означает только то, что один из наших старых друзей, поставленный мирными договорами в совершенно невыносимое положение, объединился с другим нашим старым добрым другом и верным соратником по оружию»[4428]. Основой дружбы был общий враг.

В ЧСР при создании республики оказалось до 1,2 млн венгров, но их число в 1921 сократилось до 750 тыс. чел., а в 1930 году до 680 тыс. чел. [4429] Разумеется, в период венгерского владычества шла жесткая политика мадьяризации и не все записанные венграми были таковыми. После освобождения многие бывшие меньшинства смогли вернуться к собственной идентичности. Тем не менее сокращение численности венгров было слишком большим. В 1937 году венгерская община ЧСР подала в Лигу Наций жалобу, в которой доказывала, что «Декларация военного положения», официально действовавшая только в первый год провозглашения Чехословакии, неизменно продолжала применяться по отношению к венграм и на момент составления жалобы. В ней перечислялись факты дискриминации: ограничение свободы передвижения членов общины, цензура, увольнение государственных служащих по национальной принадлежности, конфискация земельного имущества без компенсации, фальсификация переписей, аресты лиц, получавших литературу из Венгрии, исполнявших венгерский гимн и т. п[4430]. Было очевидно, что эта акция была предпринята в согласии с Будапештом.

После аншлюса активизировалась и Польша. Вся польская пресса, за исключением оппозиционной, приняла изменения весьма положительно, польское посольство в Вене сразу же было преображено в генконсульство. Страной после кончины Пилсудского в 1935 г. все более явно и более активно управляла армия, что неизбежно сказывалось на её внешней политике. Получивший из рук президента в ноябре 1936 года маршальский жезл и особые полномочия Рыдз-Смиглы явно хотел подтвердить их внешнеполитическим успехом[4431]. 16 марта 1937 года посетивший Варшаву Геринг заверил его в том, что Гитлер является сторонником сближения с Польшей и с германской стороны нет территориальных претензий. Геринг убеждал собеседника, что Германия нуждается в сильной Польше, которая смогла бы защитить ее от соседства с СССР, и что естественным общим врагом двух стран является Россия. Все это явно понравилось Рыдз-Смиглы, который заверил своего гостя в том, что продолжит польско-германское сотрудничество, начатое его предшественником[4432].

Теперь наступило время для использования этого сотрудничества. Так, во всяком случае, казалось руководителям Польши. Опыт Гитлера вдохновил польское правительство на действия[4433]. Интересы Берлина и Варшавы также пересекались в Литве. С 1933 года в «Клайпедском крае» усилилось влияние нацистов – партии, ратовавшей за возвращение немецких земель в состав единого германского государства[4434]. В Мемеле весной и летом 1934 года активировались сторонники национал-социалистов. В результате литовские власти перешли к репрессиям[4435]. Руководители местных нацистов были арестованы, вслед за чем Каунасс начал управлять автономным краем на основе введенного там военного положения[4436]. Обострение положения в Мемеле совпало с завершением кризиса в Саарской области и воссозданием германской армии. Судебный процесс над активистами немецкого движения в Литве начался 14 декабря 1934 года и закончился 23 марта 1935 года. Успехи новой власти в Берлине привели к тому, что в Каунасе решили пойти на мягкие приговоры – часть привлеченных к суду была оправдана[4437]. Если литовско-германиские отношения были проблемными, то литовско-польские неизменно находились в состоянии «холодной войны».

Внутреннее положение в Польше было сложным, вдобавок политический курс, избранный Беком, вызывал сильное недовольство – его открыто обвиняли в том, что он фактически поставил страну в положение вассала Германии[4438]. Внешнеполитический успех мог компенсировать репутационные потери. В середине марта 1938 года в Варшаве и Вильно начались антилитовские демонстрации с требованием защитить польское население Литвы[4439]. Положение на польско-литовской границе было постоянно напряженным, в феврале 1938 ее посетил приехавший в Польшу Геринг, вслед за этим укрепления инспектировали высшие государственные чиновники. Весьма своевременно произошел очередной инцидент[4440]. 11 марта на польско-литовской границе погиб солдат польской пограничной стражи Станислав Серафина[4441]. По заверениям литовских властей, польский военнослужащий получил смертельное ранение, находясь на литовской территории, причем в результате ответного огня литовского полицейского[4442].

Во всяком случае, тело погибшего оказалось в руках литовских властей, и они передали его полякам с воинскими почестями. Правительство Польши, собравшееся на совещание 12 марта, приняло решение начать действия. Их останавливало только отсутствие в стране Бека – он находился с визитом в Италии. Пока что было принято решение активизировать прессу. Так как в Польше печать была «независимой», то она немедленно и единодушно начала раздувать антилитовскую истерию[4443]. Бек торопился назад, проезжая через Вену он поприветствовал наместника Остмарк (как теперь стала называться Австрия) Зейсс-Инкварта. Через бывшего польского посла в Австрии министр запросил встречу с Гитлером. Она состоялась 15 марта 1938 г. в отеле «Империал». 16 марта Бек был в Варшаве[4444]. 17 марта 1938 года польский поверенный в делах в Эстонии передал представителю Литвы требование своего правительства: признать особые права польского населения в Литве, отменить статью Конституции, провозглашавшую Вильно столицей и т. п[4445]. В какой-то степени это был беспрецедентный документ – одно соседнее государство требовало от другого, среди прочего, установить с собой дипломатические отношения. Ответ требовался в течение 48 часов, Варшава предупреждала, что ни дискуссий, ни отсутствия ответа не потерпит и сама защитит свои интересы[4446]. Польша грозила осуществить «марш на Ковно» в 24 часа[4447].

Польские требования Литве не были согласованы с Берлином, но были сразу же поддержаны там. Вернувшийся из Варшавы Геринг встретился с Липским 17 марта и сразу же поддержал акцию Варшавы. Он отметил, что у Германии есть свои интересы в Литве, и главным из них был Мемель. Геринг предупредил, что возможна негативная реакция со стороны СССР, но это не беспокоило польского дипломата[4448]. Польская антилитовская пропаганда приобрела совершенно бешеный характер. Газеты призывали убивать литовцев, по городам проходили демонстрации под шовинистическими лозунгами[4449]. Отпуска польских военных были приостановлены, в Виленский край и на границу с Литвой стали стягиваться войска, на особое положение была переведена военно-морская база в Гдыне[4450]. Рыдз-Смиглы прибыл в Вильно, где провел смотр гарнизона и принял парад. В городе также прошло шествие сторонников наказания Литвы[4451].

В Москве, а значит, и в Советском Союзе в марте 1938 года больше всего внимания уделяли двум событиям. 2 марта начался процесс над 21 участником «право-троцкистского блока» (Н.И. Бухарин, А.И. Рыков, Г.Г. Ягода и др.). Пресса пестрила призывами расправиться с обвиняемыми[4452]. 13 марта они были приговорены к смертной казни[4453]. Второй новостью было возвращение участников экспедиции дрейфующей станции «Северный полюс» во главе с И.Д. Папаниным, которые провели на льдине в Северном Ледовитом океане 274 дня. 15 марта ледокол «Ермак» прибыл в Ленинград с четырьмя папанинцами[4454]. Их ждал горячий прием, сам Папанин выступил с речью о готовности служить Родине, партии и её вождю и, конечно же, вместе со всей страной призвал к расправе над «мразью и разбойниками»[4455]. «Фашистские шпионы» были расстреляны 16 марта[4456]. 17 марта папанинцы были приняты в Кремле Сталиным[4457].

Но и польско-литовский конфликт на этом фоне не был игнорирован. Позиция СССР была изложена сразу же и однозначно: «Как бы то ни было, сообщения из Варшавы и Берлина говорят о том, что положение, складывающееся в результате польской провокации, внушает сильную тревогу»[4458]. 17 марта Риббентроп в ответ на запрос литовского посланника посоветовал принять польские требования[4459]. Тем временем в Польше на фоне воинственной истерии, разжигаемой правительством, началось нечто непредвиденное властями. Население стало осаждать банки, снимая деньги с текущих счетов и т. п. Национальное единение не состоялось[4460]. 18 марта Литвинов встретился с послом Польши в СССР Вацлавом Гжибовским. Тот поначалу изворачивался и попытался отрицать сам факт существования ультиматума. Глава НКИД был категоричен – дело, по его словам, принимало серьезный оборот[4461]. В тот же день Англия и Франция предприняли совместный демарш в Варшаве с целью предотвратить демонстрацию силы со стороны Польши и отказаться от ультиматума со сжатыми сроками по вопросу Вильно[4462]. Советское правительство пошло на весьма серьезные меры, вплоть до предупреждения Варшавы о возможной денонсации договора о ненападении в случае польской агрессии против Литвы[4463].

20 марта Литвинов вновь встретился с Гжибовским. Тот по-прежнему пытался использовать обычные демагогические приемы польской дипломатии – что на самом деле ультиматума Литве не было, а была нота, содержащая угрозу и т. п. «Я ответил, – заметил наркоминдел, – что такие тонкости меня не интересуют, и что обыкновенно требование, предъявленное с установкой краткого срока для ответа и сопровождающееся угрозой применения силы, называется ультиматумом, и что все эти отличительные признаки заключались в польской ноте. Во всяком случае, весь мир истолковал ее как ультиматум»[4464]. Вмешательство СССР охладило воинственные настроения Варшавы, которая ограничилась только одним требованием – восстановления дипломатических отношений[4465]. Литва пошла на эту уступку. 19 марта Литовское телеграфное агентство сообщило о готовности своего правительства установить дипломатические отношения с Польшей[4466].

По мнению Литвинова, это было правильное решение. Литовский посол в Москве на встрече с наркомом сообщил ему о разговоре с германским атташе. Генерал-лейтенант Эрнст-Август Кестринг «заверял, что слухи о германской поддержке Польши в конфликте с Литвой ни на чем не основаны. Польша является клячей, которую Германия впрягла в свою упряжь на время»[4467]. Военные часто бывают настолько недипломатичны, что даже говорят правду… Но состояние Польши пока что не предполагало ничего хорошего. 20 марта в Вильно был проведен парад. На польско-литовской границе по-прежнему было неспокойно[4468]. Для того, чтобы продемонстрировать, что кризис уже позади, Бек при полете в Ригу распорядился сделать посадку на полчаса в Каунасе. Формально – для дозаправки[4469]. На самом деле это была демонстрация силы. Министр, практически не имевший информации о состоянии дел в Советском Союзе после массовых репрессий против польского населения СССР в 1937–1938 гг., был уверен, что ненавистный сосед на востоке находится в состоянии полураспада. Начальник референтуры «Восток» польской военной разведки Ежи Антоний Незбжицкий не без основания называл МИД своей страны «гнездом снобов и дегенератов»[4470].

Определенного успеха на литовском направлении достигла Германия. 25 марта 1938 Берлин потребовал от Каунаса освободить арестованных нацистов Мемельского края, что и было сделано[4471]. Советский военный атташе в этой стране полковник П.С. Рыбалко докладывал: «”Победа над Литвой” ничего Польше не дала и внутренней обстановки не разрядила, надвигается промышленный кризис, кризис в сельском хозяйстве не прекращался и не ослабевал, сегодня в Польше много деревень и уездов буквально голодает. Об этом пишут даже польские газеты, несмотря на наступающую весну, безработица не уменьшается, а увеличивается, целые села и волости не имеют семян, чтобы засеять и не имеют, чем обработать (прошлый год был большой неурожай почти во всей Польше). Промышленность находится далеко не в блестящем состоянии. Внутреннее положение крайне напряжено, развязываются фашистские устремления и в недавней воскресной речи президент заявил, что возможно Польша вынуждена будет стать на тоталитарный путь дальнейшего своего развития. И по всем признакам она ищет выхода в авантюре войны. На этот раз поляки готовят авантюру более серьезную, чем польско-литовский конфликт. Сейчас развита бешеная античешская кампания, кое-что предпринимается на польско-чешской границе (возможно, готовится убийство еще одного серафима)»[4472]. Эти оценки очень скоро оправдаются на практике.

Глава 38

Весна 1938 года. Начало чехословацкого кризиса

Военные успехи союзников Гитлера и быстрый рост германской армии – все это не могло не обратить на себя внимания. На поле боя в Испании неплохо показала себя советская военная техника. 15 апреля 1937 года Чехословакия и СССР подписали договор о военно-техническом сотрудничестве – Москва уступала Праге лицензию на производство бомбардировщика СБ-2 (в ЧСР он получил название Avia B-71), кроме того, чехи покупали 61 СБ-2 самолет советского производства. Со своей стороны чехи уступали нашей стране лицензии на производство противотанковых и горных орудий R-3 и C-5 и учебных самолетов Avia Ba-122[4473]. Было ли это сотрудничество искренним? 16 февраля 1938 года германский посол в ЧСР докладывал в Берлин: разговоре с ним Бенеш заявил, что «…пакт с Россией – это пережиток прошлой эпохи, но он не может так просто выбросить его в корзину для бумаг». Вряд ли стоит сомневаться, что в столице рейха эти слова были встречены с одобрением.

С другой стороны, надежды Москвы получить поддержку в Лондоне, основанные на контактах с Иденом в 1935 году, явно устарели весной 1938 года. Полпред в Великобритании И.М. Майский, встретившись с новым послом США в этой стране, а это был не кто иной, как Джозеф Кеннеди (старший), 22 марта докладывал в Москву о своей беседе: «Политика Чемберлена, по словам Кеннеди, – это политика сделки с Германией и Италией за счет уступок со стороны Англии, и от нее он не собирается отступать. Пожимая плечами, Кеннеди воскликнул: «Я не знаю, есть ли на свете что-либо такое, за что премьер готов был бы драться»[4474]. Впрочем, драться было нечем. Во всяком случае, по мнению британских военных. В тот же день, 22 марта, Айронсайд записывает в своем дневнике: «Нет армии и не будет армии, даже на уровне четырех [пехотных] дивизий и мобильной дивизии до конца 1940 г»[4475]. К справедливому суждению американского посла в Великобритании стоит добавить только одно уточнение – Лондон предпочитал делать уступки за счет других государств. В Берлине понимали это. Руководители американской политики, со своей стороны, декларировали свою приверженность международному закону и порядку в противовес милитаризму и агрессии и одновременно придерживались политики невмешательства. Они – во всяком случае, декларативно – заявляли, что мир делится только между странами, придерживающимися правил, и теми, кто этого не делает, а не между демократиями и диктатурами[4476]. Это было весьма неоднозначное заявление.

В Третьей республике, как докладывал 4 марта 1938 г. посланник ЧСР в этой стране, с начала 1938 года все явственнее и сильнее становилось «противодействие мысли о том, что Франция ради Чехословакии должна вести войну против Германии»[4477]. Советский полпред в Париже В.П. Потемкин 4 апреля отправил в Москву следующее описание этого курса: «Несмотря на крайнюю напряженность международной обстановки, французское правительство не изменяет своей позиции нерешительности, бездеятельности и легковерия перед лицом событий, создающих непосредственную угрозу для общего мира и прямую опасность для самой Франции. Ни захват Австрии Германией, ни критическое положение Чехословакии, ни польский ультиматум Литве, ни появление новых германских и итальянских войск на самой испано-французской границе, ни, наконец, вызывающие заявления Муссолини, грозящего Европе великой войной, – не заставили французов встрепенуться, одуматься и что-либо предпринять, хотя бы для самозащиты. По-прежнему, словно некое заклинание, твердят они свою формулу «невмешательства». Как и раньше, не отрывают глаз от Англии, в которой видят единственную надежную защиту»[4478]. Впрочем, объективности ради следует признать – Франция была слаба и слабела дальше. Из осознания слабости своих позиций вытекала слабость французского правительства. В Лондоне понимали это, и это давало Чемберлену возможность диктовать условия[4479]. В британском правительстве росло влияние сторонников соглашения с Германией, в том числе и в чехословацком вопросе[4480].

Во Франции и Англии опасались, что война начнется с массовых налетов германской авиации на города с использованием отравляющих газов и зажигательных бомб[4481]. Французские военные оценивали численность Люфтваффе в 2,5–3 тыс. самолетов. По плану 1935 года первая линия собственно авиации Франции должна была составить 1,5 тыс. машин (600 из них бомбардировщики). Эту задачу решили, но вторую линию – по плану 1938 г. резерв в 2,4 тыс. машин, с большим количеством истребителей – создать не удалось вплоть до 1939 года[4482]. По оценкам британских экспертов в случае начала военных действий в течение первых двух месяцев возможные потери среди мирного населения могут достигнуть 600 тыс. чел. (за все время войны в 1939–1945 гг. погибло 60 тыс. чел.). Британское командование вдвое переоценило численность люфтваффе, на самом деле превосходство Германии в самолетах над Англией равнялось 60 %, а достаточного количества дальних бомбардировщиков в распоряжении Берлина попросту не было[4483]. Существовала еще одна проблема – подготовки личного состава. В августе 1938 года в Люфтваффе числилось 1400 экипажей для бомбардировочной авиации, но подготовлено к полетам было только 378[4484]. Что касается материальной части, то даже к сентябрю 1939 года ВВС Германии имели только 2916 самолетов всех типов[4485].

В 1938 году Берлин не обладал еще достаточным количеством авиации и летчиков, но это было не важно. «Англичане, – писал английский историк, – были напуганы призраком, который сами создали»[4486]. То же самое можно было сказать и про французов. Пресса двух стран требовала найти мирное решение любым путем[4487]. 24 марта 1938 года, выступая в парламенте, Чемберлен озвучил нежелание своего правительства сотрудничать с СССР или гарантировать границы Чехословакии[4488]. Складывающееся положение дел не могло вызвать доверие к французской и английской политике. Остается только удивляться проницательности советских дипломатов того времени, а также стилю изложения ими своих точных оценок и прогнозов. Игра немецкой дипломатии также была понятной. Конечный вариант плана «Грюн», т. е. возможной войны с Чехословакией был подписан Гитлером только 30 мая[4489]. Он содержал весьма важное положение: «Нейтралитет Англии, являющийся необходимой предпосылкой плана «Грюн», есть та цель, к которой всеми силами стремится руководство германской политикой»[4490]. Берлин боролся за достижение этой цели всеми доступными средствами.

Вскоре после аншлюса положение в Судетах резко обострилось и вслед за этим ухудшились отношения между Германией и Чехословакией[4491]. 27 марта 1938 года временный поверенный в делах СССР в Германии Г.А. Астахов дал в НКИД телеграмму с предельно точным прогнозом действий германской дипломатии в судетском вопросе. Германия, по его словам, будет действовать через Генлейна и его партию, не проявляя своих намерений и формально ограничиваясь миролюбивыми заверениями. Некоторое время затем Берлин будет выжидать. «Предстоящее вооружение Венгрии и растущая агитация словаков ослабят положение Чехии на юге, поставят правительство Бенеша-Годжи перед рядом трудностей, в результате которых оно вынуждено будет капитулировать перед генлейновцами, удовлетворив полностью их требования и введя их в состав правительства. Далее в Чехословакии начнется «хаос» который даст основание немцам вкупе с венграми и поляками ввести туда войска без особого нарушения международного декорума, во всяком случае в форме, которая считается приемлемой для Лондона и, быть может, для Парижа. Нетрудно понять, что расчеты немцев построены на таком приблизительно варианте захвата Чехословакии или, по крайней мере, ее судетских частей – без войны и без острого международного конфликта, к каковому Германия пока, по всем признакам, не готова и которого желает пока что избегнуть»[4492].

Cоветский дипломат предупреждал Москву – готовится фон для будущей освободительной миссии Гитлера, «повторяю, немцы делают всю ставку на «безболезненный» захват Чехии силами внутреннего взрыва и не особенно лицемерят, когда говорят о своем нежелании войны»[4493]. Астахов с грустью иронизировал: «Чехословацкий посланник, понятно, пытается бодриться, но я не могу забыть, что и местный австриец бодрился до последней минуты»[4494]. Эти прогнозы начали подтверждаться буквально на следующий день. 28 марта Гитлер встретился с Генлейном и заявил ему, что проблема судетских немцев будет решена в «ближайшем будущем»[4495]. В тот же день в Праге глава делегации РККА командарм 2-го ранга Г.И. Кулик встречался с начальником Генерального штаба Крейчи. На вопрос чехословацкого генерала, поможет ли СССР его стране в случае войны с Германией, последовал утвердительный ответ[4496].

В то же самое время советский полпред в Париже встретился с премьер-министром Франции Леоном Блюмом и зачитал ему телеграмму И.В. Сталина о необходимости заключения советско-французской военной конвенции. Предложение осталось без ответа[4497]. Еще в октябре 1936 года Блюм изложил свою концепцию в доверительном разговоре с де Голлем – успехи Гитлера ничего не значат, пока Франция не разбита, а этого не произойдет, так как она блестяще защищена. Австрия, Чехословакия – с бедствиями этих стран Блюм готов был смириться[4498]. Следует отметить, что Блюм не испытывал симпатий к Москве – на страницах газеты социалистов «Популлер», главным редактором которой он был, постоянно шли нападки на СССР[4499]. Это был далеко не самый надежный союзник, и в его уклончивости от обязательств военной конвенции нельзя было не заметить последовательную линию. Между 1935 и 1937 годами Советское правительство неоднократно предлагало и даже настаивало на проведении консультаций между Генеральными штабами, поставке военной продукции и т. п. Французские правительства обещали, но не сделали ничего[4500].

Чехословацкая армия с февраля 1938 года последовательно готовилась к отражению нападения. В ответ на угрозы из Берлина Крейчи заявил: «Мы знаем о возможности нападения на нашу республику без объявления войны, и наша армия вполне подготовлена к тому, чтобы такая война не захватила нас врасплох». Генерал был настроен решительно и был готов пойти даже на вмешательство в австрийский кризис, но президент Бенеш даже и не думал о возможности наступления[4501]. Но весной 1938 года он был готов к обороне. На встрече с советским представителем президент категорически заявил – он не собирается предоставлять немцам автономию и менять Конституцию республики. Германия, по его мнению, не была еще готова к войне и необходимо проявить твердость[4502]. Тем временем немецкие войска начали концентрироваться на границах Чехословакии. Официально Берлин готовился к маневрам[4503].

После встречи Гитлера и Генлейна вопль в немецких газетах о тяжелой судьбе соотечественников, изнывающих под гнетом чехов в Судетах, только усилился[4504]. Большое значение в пропаганде приобретал мотив политической связи Праги с Москвой. Чехов называли «кучкой гуситов, склонных к коммунизму»[4505]. Помощник советского военного атташе в ЧСР докладывал – в Судетах местные власти дезориентированы и деморализованы. Открыто идет националистическая пропаганда, жандармерия не рискует вмешиваться. Чиновники, полицейские, жандармы, преподаватели немецкого происхождения открыто вступали в партию Генлейна, многие из них – под воздействием террора штурмовиков. Реальной властью в Судетенланде стали именно генлейновцы. В пограничной полосе отсутствовали чехословацкие войска[4506].

Во время кризиса у начальника Гестапо группенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха возник план организовать на границе вооруженные столкновения, которые могли бы стать предлогом для вторжения и не дать возможности обвинить Германию в неспровоцированной агрессии[4507]. С весны 1938 немецкие военные работали с организацией Генлейна, подготавливая кадры для диверсионно-подрывной деятельности[4508]. Проходившие подготовку на лесной базе вермахта под Берлином учились производить взрывчатку, изготавливать гранаты, запалы, бикфордовы шнуры и т. п[4509]. Организационно эти кадры были сведены в Судетен-Фрайкор[4510].

29 марта на совещании в МИД Германии Риббентроп заявил: «1) Судетские немцы должны знать, что за их спиной стоит 75-миллионный народ, который не потерпит дальнейшего угнетения немцев чехословацким правительством.; 2) Делом судетонемецкой партии является предъявление чехословацкому правительству таких требований, выполнение которых она считает необходимым для достижений желаемых привилегий»[4511]. Была принята и программа требований, которая через несколько недель станет Карлсбадской программой СДП[4512], а также выработан план действий для судетонемецкой партии[4513]. Теперь она именно она, а не имперское германское правительство, должна была стать главной действующей силой преобразований в ЧСР. Особое внимание уделялось взаимодействию с другими национальными группами, «параллельный образ действий которых может показаться целесообразным»[4514].

Параллельный образ действий уже разворачивался. Схожая с гитлеровской Германией пропагандистская и организационная кампания началась в Польше. С весны II отдел Генерального штаба Войска Польского – т. н. «двуйка» – приступил к подготовке вооруженного восстания в Тешинской Силезии. На территории Польши стал формироваться «Тешинский легион», бойцы которого также проходили подготовку к диверсионно-подрывной деятельности[4515]. Практически с самого основания нового польского государства его военное руководство начало подготовку раздела РФСР, а затем и СССР по национальному признаку и отбрасывания России к границам XVI века и создания федерации из прибалтийских государств, Литвы, Белоруссии и Украины во главе с Польшей[4516].

Следует отметить, что уже с 1936 года в Варшаве активизировали подготовку использования национальных меньшинств в борьбе против СССР. Наработки были существенными[4517]. Теперь оставалось действовать по лекалам. Пресса накачивала националистическую истерию, формировались добровольческие бригады, происходила военизация студенческих организаций[4518]. 29 марта чехословацкий посланник в Москве обратился к советскому правительству с просьбой обратить внимание прессы на то, что Варшава постоянно выступает с призывами к защите 80 тыс. поляков, проживающих в Чехословакии, в то время как в Польше без каких-либо автономных прав живет около 7 млн украинцев[4519]. Впрочем, подобного рода факты, а также рассуждения о природе польского государства, уже не имели значения. Германия готовила решительные действия.

Генлейновцы активизировались, проблема всё явственнее приобретала международный характер. Прага обратилась за поддержкой к Франции и Англии. Но на демарш её посланника в Великобритании 5 апреля последовал совет – «было бы своевременно начать переговоры с Генлейном, а не только с членами его партии»[4520]. На самом деле это был не простой совет, это была политика Лондона. Уже 17 апреля заместитель наркоминдела сообщал советскому полпреду в Китае: «Нам достоверно известно, что готовится англо-французское «посредничество» между Чехословакией и Германией, посредничество, которое, вероятно, сведется к совместному нажиму на Чехословакию с тем, чтобы заставить ее идти на далеко идущие уступки Германии»[4521]. Все было решено задолго до того, как Гитлер решил пригласить премьеров Англии и Франции в Мюнхен. Тем не менее 23 апреля на совещании в Кремле советское руководство приняло решение оказать все меры для помощи Чехословакии[4522].

20 апреля на праздновании дня рождения Гитлера он обратился к своим гостям с речью. По его словам, Чехословакия представляет собой смертельную опасность для Германии, трамплин для Красной армии и её авиации и т. п[4523]. 24–26 апреля судетонемецкая партия провела съезд в Карлсбаде (совр. Карловы Вары)[4524]. Делегаты маршировали по городу в колоннах и пели: «Теперь наша маленькая родина принадлежит нам самим»[4525]. В это время население города было преимущественно немецким. На съезде было принято решение из 8 пунктов – так называемая Карлсбадская или Карловарская программа: 1) полное равноправие немцев с чехами; 2) признание немцев Судетенланда самоопределяющейся единицей; 3) создание специальных немецких районов и полное их самоуправление; 5) юридическая защита прав немцев, проживающих за пределами этих районов; 6) устранение несправедливостей, причиненных немцам с 1918 года и компенсация их потерь; 7) администрация немецких районов должна состоять исключительно из немцев: 8) немецкая община должна получить право исповедовать национал-социалистическую идеологию[4526]. Естественно, эти призывы были поддержаны прессой Третьего рейха и стали информационным поводом для новых нападок на политику Праги[4527].

В апреле 1938 года Блюм, не сумевший принять закон о выделении 16 млрд франков на нужды обороны и 6,8 млрд франков на общественные работы, также преимущественно оборонительного характера, вышел в отставку. Его сменил лидер радикалов Даладье[4528]. Это мало что меняло в политике республики. Противоречия между расчетами Франции на помощь со стороны Англии и понимание того, что у Лондона нет обязательств перед Прагой требовали от любого французского правительства прислушиваться к пожеланиям союзника. В конечном итоге это привело к тому, что Блюм позже назовет проектом нейтрализации Чехословакии[4529]. 28 апреля британский военный министр провел доверительную закрытую встречу с руководителями американской прессы. Политик призывал создателей общественного мнения готовиться к неизбежным переменам в Центральной Европе – «судьба Чехословакии предрешена»[4530].

В США такая позиция была встречена с пониманием. 28–29 апреля 1938 года в Лондоне прошли англо-французские переговоры по вопросам внешней политики. Чемберлен опасался, что его французский коллега, под влиянием общественного мнения пойдет на «необдуманные шаги», то есть выполнит союзнические обязательства перед Прагой[4531]. Это были напрасные страхи. Во Франции среди буржуазии все больше набирал силу лозунг «Лучше Гитлер, чем Народный фронт». Премьер, недавно выходивший на демонстрации вместе с коммунистами, не мог игнорировать настроения «200 семейств» – хозяев страны[4532]. «Председатель совета министров Даладье, – вспоминал советский полпред в Лондоне, – был по своему характеру похож на тростник, окрашенный в цвета стали. В случае каких-либо затруднений или опасностей он обыкновенно начинал с высоких нот и угрожающих жестов, но очень быстро выдыхался и постепенно опускался до трусливого минора»[4533].

Даладье трудно было упрекнуть в личной трусости. Он встретил Первую Мировую войну сержантом в Авиньонском полку под Реймсом, а потом был переведен во 2-й полк Иностранного Легиона, где велика была нужда во французских унтер-офицерах. В 1915 полк принял участие в наступлении в Шампани. Даладье по окончанию боев перевели в 209-й полк, где он дослужился до лейтенанта[4534]. Вряд ли это свидетельствовало о трусости, но на совещаниях в Лондоне Даладье вел себя именно так, как его описал Майский. Центральным вопросом повестки дня англо-французских переговоров было отношение к чехословацкому кризису. Они открылись докладом лорда Галифакса, который заявил, что Англия не сможет взять на себя «каких-либо новых военных обязательств». Возможная помощь со стороны СССР, по мнению лорда, не имела значения – он был убежден, что РККА не имеет ценности как военная сила[4535]. Даладье поначалу протестовал и категорически настаивал на оказании поддержки ЧСР, но в дискуссию вступил Чемберлен. По его утверждению, если Германия «действительно решила уничтожить Чехословакию, то он не видит, каким образом это может быть предотвращено». После этого Даладье начал сдавать первоначальные позиции[4536]. В результате было принято решение вместе добиваться от Праги уступок судетским немцам[4537].

Тем временем ЧСР обратилась за помощью к своим союзникам по Малой Антанте. Еще в июне 1936 года на конференции начальников Генеральных штабов стран, входивших в этот союз, была зафиксирована готовность Румынии сотрудничать с СССР, если он выступит вместе с Францией[4538]. Положение Бухареста было особенно щекотливым. С одной стороны здесь не хотели портить отношения с Германией, а с другой – уже с 1934 года румынские политики начали понимать, что если Германия вместе с Польшей, а возможно и Венгрией разделит Чехословакию, затем может настать и черед Румынии, у которой также были территориальные проблемы в Добрудже с Болгарией и в Трансильвании с Венгрией[4539].

Но и советско-румынские отношения оставались весьма сложными. Советское правительство категорически отказывалось возвращать вывезенный в 1916 году в Россию на сохранение золотой запас королевства. Бессарабия наряду с золотом была одним из самых болезненных пунктов диалога между Румынией и СССР. Срыв переговоров о заключении советско-румынского военно-политического соглашения, пролонгация польско-румынского союза и медленная, но неуклонная фашизация Румынии – все это негативно воспринималось в НКИДе. Бухарест был недоволен Москвой, а Москва – Бухарестом. Советско-румынская граница оставалась весьма неспокойной. Здесь нередки были столкновения с применением оружия, инициатором выступала румынская сторона[4540]. В 1936–1937 гг. наметился рост количества переходов на советскую территорию жителей оккупированной Бессарабии[4541]. Германия также не собиралась упускать из виду союзников Чехословакии по Малой Антанте. Практически все без исключения балканские правительства пытались проводить политику модернизации своей экономики – все эти попытки следует назвать неудачными. Огромную роль в этих неудачах сыграл кризис 1929 года. Одним из его проявлений в регионе стали ценовые ножницы между низкой стоимостью сырья и высокой – промышленных изделий.

К началу 1930-х годов стало ясно, что местные программы индустриализации провалились, что привело к росту зависимости экономик всех балканских стран от торговли Германией, Австрией и Чехословакией. Германия в этом списке лидировала[4542]. К 1938 году на Германию приходилось 57,9 % болгарского импорта и 63,6 % экспорта, 31,1 % греческого импорта и 43,2 % экспорта, 48,5 % румынского импорта и 35,9 % экспорта[4543]. Товарооборот между Румынией и Германией в 1933–1937 гг. резко вырос – в 1937 году он достиг 300 млн марок. 9 декабря 1937 года был подписан германо-румынский договор о поставках оружия в обмен на нефтепродукты[4544]. В течение первых 9 месяцев 1938 года Румыния получила право импортировать из Германии продукцию на 8 млрд лей. 5 млрд из них должны были быть потрачены на закупку германского оружия. Эта сумма составила 1/6 часть всего государственного бюджета королевства. Румыния в ответ должна была поставить на 8 млрд лей нефть и нефтепродукты немецким подразделениям в Испании. Между тем уже в 1937 году королевство поставило в Испанию и Германию до 40 % от годовой продукции своей нефтедобычи и 45 % зерна и других продовольственных товаров[4545].

Влияние Третьего рейха отразилось и на политическом спектре страны. В середине 1937 года был издан указ «О румынизации промышленных предприятий и учреждений и о переаттестации рабочих и служащих», который копировал положения гитлеровского рабочего законодательства. Теперь румын среди рабочих и мелких служащих должно было быть не менее 75 % на предприятиях и учреждениях, и не менее 60 % на административных должностях[4546]. К концу 1937 года наметились признаки финансового кризиса, начались инфляция и рост цен. Фашисты обвиняли в случившемся еврейский банковский капитал, который разоряет страну. На выборах декабря 1937 года железногвардейцы получили 15,8 % голосов, а другие фашистские партии – 10,55 % голосов. Это был заметный успех сторонников Германии[4547].

Берлин укреплял свои позиции не только в Румынии. Германский импорт в Болгарию по ряду статей занимал господствующее положение. В 1935–1939 гг. по химической продукции ввоз в царство составил 59,8 %, по дубильным веществам – 58,2 %, по лекарствам – 74,6 %, по металлическим изделиям – 57,2 %, по средствам транспорта – 66,3 %. Мощным оружием германской торговли были выгодные ставки финансовых кредитов[4548]. Укрепление германских позиций в экономике Болгарии шло за счет сокращения показателей британской торговли[4549]. То же самое наблюдалось и в Югославии. Только за первую половину 1938 года было организовано 10 германо-югославских кампаний с капиталом в 500 млн динаров[4550].

Уже в 1930 году 57,7 % всего экспорта Югославии направлялось в Германию, Австрию и Италию. В 1936 году Германия прочно заняла первое место в списке внешнеэкономических партнеров королевства – 36 % экспорта и 32,5 % импорта. После аншлюса эти показатели выросли до 42 % и 39,5 %[4551]. Вместе с экономическими показателями росло и политическое влияние Берлина в стране. Югославские дипломаты ставили в известность своих немецких коллег о подробностях встреч представителей Малой Антанты по чехословацкому вопросу[4552]. Аншлюс и отсутствие внятной на него реакции в Англии и Франции было замечено и в Софии. Здесь начали укрепляться позиции германофилов. В июне 1928 года, разговаривая с новым британским представителем в Болгарии Джорджем Ренделом, царь Борис III признался – перед ним стоит простой выбор: Германия или Россия, так как Западной Европе явно не до Болгарии[4553]. Влияние Германии в этой стране резко выросло после Мюнхенского раздела Чехословакии[4554].

Правительство Румынии поначалу отказывалось от каких-либо обязательств по отношению к пропуску советских войск через свою территорию, сославшись на союз с Польшей, но потом заявило о готовности изменить свою позицию в зависимости от действий Парижа и отношения к чехословацко-германскому кризису Варшавы[4555]. Несмотря на весенне-летнее сближение с прогитлеровской Польшей, король пытался сохранить свободу политического выбора и маневра. В конце 1937 года Кароль II лично заверил генерала Гамелена, что Румыния пропустит советские войска через свою территорию[4556]. Впрочем, это не означало окончательного решения. Тогда же король провел чистку верхов армии. В отставку было отправлено 400 старших офицеров и генералов, которые придерживались антигерманской ориентации. Кароль II открыто готовился к перевороту. На весну 1938 года была намечена еще одна чистка[4557]. В марте 1938 года во время австрийского кризиса Румыния провела частичную мобилизацию своих войск на западной границе. После этого, как оказалось впоследствии, преждевременного решения Бухарест предпочитал уже не торопиться[4558]. 18 марта 1938 года король встретился с германским посланником и заявил ему, что давно считал аншлюс неизбежностью и относится к случившемуся положительно[4559].

Румыния находилась в глубочайшем политическом кризисе. В 1930–1940 годах здесь сменилось 25 глав правительств и 390 перемещений министров. Парламентские выборы в декабре 1937 года в очередной раз доказали невозможность формирования правительства на основе парламентского большинства. Ни одна из 13 партий и 53 мелких политических группировок не набрала большинства, формирование коалиции также исключалось. В результате 29 декабря 1937 г. монарх решил сформировать правительство во главе с Октавианом Гогой, лидером ультраправой национал-христианской партии, получившей 1/10 голосов. Его союзником стал другой тяготеющий к фашистам политик – Александр Куза[4560].

В начале года советский полпред в Румынии встретился с новым премьером – Гога убеждал дипломата в том, что хочет добрососедских отношений с СССР и что стремится защитить румынского крестьянина от евреев, не имеющих прав на румынское подданство[4561]. Неудивительно, что уже 1 января 1938 года Гога в поздравительной телеграмме Гитлеру заявил о своей «непоколебимой решимости поддерживать хорошие и сердечные отношения с Германией». [4562] В начале года Кароль II в интервью «Дейли мэйл» заявил: «Слово «диктатура» меня не пугает»[4563]. Уже 10 февраля кабинет Гоги-Кузы был распущен, и Кароль II сформировал «личное правительство» во главе с патриархом Мироном Кристей. Король не нуждался в кандидатах в диктаторы, он хотел установить режим личной власти[4564]. Одной из первых в поддержку переворота выступила Варшава. Заявление польского МИД гласило: «Историческая эволюция Румынии находит в Польше сердечный отклик»[4565]. Конституция 1923 года была отменена, 21 февраля был опубликован проект новой, а уже 24 февраля она была принята на референдуме. Вся полнота власти переходила к монарху. За нее проголосовали 4 283 395 чел., против – всего 5 413. В мае 1938 года был организован процесс над лидерами «Железной гвардии». Кодряну и его сторонники получили по 10 лет каторжных работ[4566].

Разгром руководства железногвардейцев был вызван исключительно претензиями Кодряну и его окружения на высшую власть в стране, но низовые организации, а также радиостанция легионеров были оставлены. Правительство не хотело портить отношения с Германией[4567]. Идя по пути создания фашистской диктатуры в Румынии, её монарх вовсе не хотел тесно связать себя с одной из противостоящих друг другу в Европе сил. Тем более при весьма непрочном контроле над все более радикализирующимися румынскими политиками. В этой обстановке Кароль II опасался сделать неверный выбор и постоянно колебался.

В ночь с 5 на 6 февраля 1938 года советский полпред в Румынии Ф.Х. Бутенко оставил свой пост и бежал, опасаясь обвинений в шпионаже. Предатель добровольно давал показания румынским спецслужбам по всем вопросам, которые касались его служебной деятельности, после чего был переправлен в Италию, где активно сотрудничал с фашистами, пропагандируя идеи Гитлера[4568]. Эта история не могла не сказаться на взаимоотношениях СССР и Румынии. 12 марта 1938 румынский представитель в Москве обратился к главе своего правительства с отчетом о состоянии советско-румынских отношений, которые, по его мнению, были «не самыми дружественными». Предлагалось пойти на ряд мер, которые могли бы поднять уровень доверия, в том числе снять проблему мелких инцидентов на Днестре и решить вопрос о переговорах по проблеме воздушного моста из Москвы в Прагу[4569]. Максимумом уступок Бухареста относительно возможной помощи Чехословакии в этот момент было разрешение на пролет 40 самолетов СБ-2, купленных Прагой в Советском Союзе, но не советской авиации[4570]. 4 апреля 1938 года эти самолеты совершили перелет из Киева в Ужгород[4571]. 4–5 мая 1938 г. прошло заседание Постоянного совета Малой Антанты в румынском курорте Синайя. Представители Югославии и Румынии рекомендовали Праге пойти на уступки Германии. Союзные обязательства Белград и Бухарест готовы были признать только в случае выступления Венгрии. Результатом этой встречи стало усиление внешнеполитической изоляции Чехословакии и укрепление польско-румынского союза[4572].

9 мая о результатах совещания в Синайе на встрече в Женеве поставил в известность Литвинова министр иностранных дел Румынии Николае Петреску-Комнен. Он настаивал, что королевское правительство настроено на дружбу с СССР и нуждается в советском представителе, говорящем по-французски, который мог бы получать информацию о постоянно меняющейся обстановке. «Говоря прозой, – иронично заметил Литвинов, – это значит, что мы должны иметь в Бухаресте человека, который мог бы выслушивать заявления и предложения Румынии, когда та сочтет нужным их делать нам. Отсюда вывод, что в данный момент Румыния ничего еще нам не предлагает»[4573]. 18 мая он сообщил представителю СССР, что Малая Антанта гарантировала Праге поддержку на случай выступления Венгрии[4574]. Бенеш предпочел истолковать результаты встречи в Синайе как успех. Президент явно лукавил.

7 мая 1938 года Галифакс уполномочил британского посланника в Чехословакии Бэзила Ньютона довести до сведения министра иностранных дел ЧСР Камила Крофты, что общественное мнение Британии не потерпит ставок, проигрыш в которых приведет к войне[4575]. 10 мая советский полпред в ЧСР сообщал в Москву, что британский и французский натиск на чехословацкое правительство постоянно усиливается. От Града требовали уступок[4576]. По сообщениям главы французского МИД Жоржа Боннэ, французы ожидали, что такое же давление Берлин окажет на Генлейна. Верили в это в Париже или нет, но точной была другая информация, которой глава МИД Республики поделился с Литвиновым, – ни Варшава, ни Бухарест не собираются пропускать советские войска через свою территорию[4577].

12 мая в Лондон по приглашению лорда Ноэля Бекстона прибыл Конрад Генлейн[4578]. Лидер судетских немцев приезжал в столицу Великобритании уже не в первый раз – он был здесь в декабре 1935, в июле 1936 и в октябре 1937 г. С помощью Роберта Ванситарта Генлейну была предоставлена возможность прочитать публичные лекции в Чатам-Хаус (The Royal Institute of International Affairs)[4579]. Здесь он получил возможность не только высказать свое мнение, но и встретиться с журналистами и политическими публицистами. В Лондоне Генлейн называл себя лояльным гражданином ЧСР, который заботится о перспективах немецкого меньшинства республики, на британцев это производило весьма положительное впечатление[4580]. В мае 1938 года Генлейн был уже «маленьким фюрером» судетских немцев, его встречали как второго Гарибальди или Кошута – он был лидером освободительного движения. Чехословацкий посланник в Великобритании Ян Масарик энергично протестовал против встреч с этим гостем, и его не принял ни один из членов правительства[4581].

Тем не менее визит был весьма продуктивным. Лорд Бекстон был лейбористом и пацифистом, знатоком Балкан, он организовал встречи Генлейна с видными британскими политиками[4582]. Особо важной частью встреч было общение с политическими консультантами Чемберлена, а также с главными редакторами «Таймс» и «Обсервер», предоставившими чехо-немецкому политическому деятелю возможность выступить на страницах своих газет. Среди тех, с кем встречался Генлейн, были и противники уступок Берлину – Антони Иден, Уинстон Черчилль, Арчибальд Синклер[4583], Роберт Ванситарт. Генлейн убеждал их, что Карлсбадская программа – не ультиматум Праге, а программа для переговоров с ней[4584]. Ванситарт опасался будущей войны, потому что считал, что она будет не войной народов, а войной идеологий[4585]. Гейнлейн тщательно изображал из себя лояльного чехословацкого гражданина, в частности – посетил именно чехословацкого посланника, а не немецкого посла, и настаивал на том, что осуществление предложений его партии – возможность избежать войны[4586].

В ходе доверительных бесед лидер судетских немцев изложил свое видение ситуации. В центре этой картины, разумеется, находилось то, что в Лондоне приняли с пониманием – борьба с красной опасностью[4587]. Формально Генлейн действовал самостоятельно, без связи с Берлином. Карлсбадская программа вызвала в Англии отрицательную реакцию, и ему необходимо было смягчить этот эффект. Британская сторона точно и ясно дала понять, что хочет избежать силового решения проблемы, которое неизбежно приведет к войне[4588]. Визит в целом был продуктивным. Чтобы в Праге ни у кого не осталось иллюзий относительно характера случившегося, 16 мая глава Форин-офис сообщил посланнику в ЧСР, что именно он – лорд Галифакс – организовал эту поездку Генлейна[4589]. Со своей стороны, в Берлине сделали вывод о том, что данный визит был успешным, а успех требуется постоянно развивать. Для этого учреждался пост постоянного неофициального посредника судетских немцев при германском посольстве, которым стал журналист немецкой газеты «Die Zeit», издаваемой в Праге[4590].

А чешские политики так и не хотели понять того, что происходит. 18 мая Бенеш в беседе с Ньютоном изображал верность принципам периода Версаля: «Отношения Чехословакии с Россией всегда были и будут второстепенным фактором, зависящим от позиции Франции и Англии… Если Западная Европа потеряет интерес к России, Чехословакия также утратит к ней интерес»[4591]. Очевидно, Бенеш так и не мог догадаться, что Париж и – гораздо важнее – Лондон потеряли интерес к Чехословакии. Ньютон в переписке с Чемберленом называл эту страну «искусственным созданием, не имеющим настоящих корней в прошлом»[4592]. Вслед за немцами активизировались и поляки в Тешине. 18 мая Прага вынуждена была согласиться с тем, чтобы польская община в этом районе получит те же права, что и немецкая в Судетах[4593].

Обстановка на чехословацко-германской границе была постоянно напряженной. Там начались перестрелки, появились первые жертвы. По донесениям Генерального штаба, было убито 12, из них 2 гражданских, и ранен 61 человек[4594]. Получив информацию о том, что со стороны Саксонии группируются значительные силы вермахта, 21 мая Прага вынуждена была приступить к частичной мобилизации[4595]. Перехват телефонных разговоров генлейновцев и данные разведки свидетельствовали о том, что готовится выступление, в которое может вмешаться не менее 10 дивизий вермахта[4596]. Сценарий был известен – волнения во время выборов должны были перерасти в столкновения с кровопролитием, после чего немецкое население могло обратиться в Берлин с просьбой о защите. Чехословацкие военные предлагали призвать пять возрастов запаса, но столкнулись с сопротивлением в правительстве. В течение пятичасовой дискуссии генералу Крейчи, срочно прибывшему в столицу с охоты, удалось добиться согласия на призыв одного возраста для армии и нескольких для технических частей[4597]. Армия сразу же должна была увеличиться на 360 тыс. чел[4598].

Гитлер был в ярости. В ответ он приказал привести вермахт в боевую готовность и начать возведение укреплений на западной границе. За 1,5 года планировалось завершить гигантское строительство[4599]. При этом глава Германии вовсе не хотел рисковать войной и вынужден был остановиться на время[4600]. Разумеется, менее воинственной стала и германская пропаганда – немецкие газеты уже не угрожали, а призывали к принципам гуманизма и защите мирных немцев от «чешских банд»[4601]. С другой стороны, развитие кризиса явно испугало Чемберлена[4602]. Уже 25 мая Галифакс встретился с чехословацким посланником Масариком и заявил ему, что введение в Судетах автономии по образцу Швейцарии будет самой малой ценой, которую, как ожидается, заплатит Чехословакия. Глава МИД убеждал дипломата, что Праге нет смысла полагаться на союзы с Францией и СССР, а лучше выбрать нейтралитет[4603]. 29 мая Айронсайд записал в дневнике: «Мы никогда больше не будем действовать армией в пользу иностранного государства. Нашим вкладом будут военно-морской флот и королевские военно-воздушные силы»[4604]. Поддержка Лондона настраивала Берлин на положительный лад. С 30 мая резко увеличилась организационная и финансовая помощь партии Генлейна из Германии[4605].

Тем временем Литвинов начал понимать, что проблема коридора в Чехословакию, несмотря на его собственные эффектные заявления, не может быть решена исключительно силами СССР. 25 мая он сообщил об этом советскому полпреду в Праге[4606]. Особенно удивляла позиция союзной ЧСР Румынии. Впрочем, Бухарест, при решении вопроса о помощи одному союзнику, должен был учитывать угрозу со стороны другого – Варшавы. Опасаясь того, что Румыния пропустит советские войска в Чехословакию, Польша начала концентрацию армии на своей румынской границе[4607]. В случае согласия Бухареста на проход РККА, линия снабжения наших войск оказывалась под польской угрозой. В конечном итоге в мае 1938 года на запрос о пропуске советских войск, сделанный Парижем в Бухаресте, последовал отказ. 30 мая Румыния формально известила об этом решении своего чехословацкого союзника[4608]. К лету Бухарест уже постоянно игнорировал приглашения принять участие в переговорах об организации даже воздушного моста из Москвы в Прагу[4609].

1 июня в городке Хеб (нем. – Эгер) на чешско-германской границе произошел инцидент, в результате которого в местной пивной получили легкие ранения два немца. Это незначительное происшествие немедленно вызвало новый всплеск античешской пропаганды в прессе Германии[4610]. Риббентроп отреагировал на новости из Судет новыми угрозами. В беседе с британским послом он заявил, что в случае войны будут уничтожены все чехи, включая женщин и детей. Несмотря на такие заявления, Германия не была уверена в успехе своих действий и вынуждена была отложить реализацию своего судетского проекта. Берлин возлагал надежды на миролюбие Парижа и Лондона и не ошибся в своих ожиданиях. Франция и Англия даже и не думали сдерживать Гитлера. Они давали ему дружеские советы. Немецкий посол в Англии сообщал в МИД, что влиятельный английский политик просил передать в Берлин следующую рекомендацию: «Не стреляйте в Чехословакию, душите её»[4611]. Впрочем, добрые друзья и сами не сидели без действий. Ближайшие пять месяцев британский и французский послы в ЧСР делали все, от них зависевшее, чтобы склонить Бенеша к уступкам.

Тем временем Испанская республика несла одно поражение за другим. К концу 1937 года она создала почти 600-тысячную прилично вооруженную армию, но только 5 тыс. из них были солдатами старой армии. Из примерно 20 тыс. иностранных добровольцев до 90 % не имели боевого опыта или военной подготовки. Армия постоянно испытывала недостаток офицеров и унтер-офицеров. Дисциплина и боеспособность её оставались слабыми. У анархистов на барселонском фронте практиковалась ежедневная смена командиров. Франко к концу 1937 года создал примерно 500-тыс. армию. Качество её вооружения было сопоставимым с республиканской, но кадры её были гораздо лучшими. К мятежникам присоединилось до 80 тыс. солдат старой армии, 15 тыс. гражданской гвардии (преимущественно офицеры и унтер-офицеры). После неудачной попытки взять Мадрид штурмом Франко немедленно развернул в своем тылу сеть школ для подготовки младших командиров. Качественными кадрами националистов обеспечивали и итальянцы, немцы и марокканцы[4612].

В конце 1937 года республиканское правительство попыталось переломить положение на фронте, срезав франкистский выступ на Арагонском фронте в районе небольшого города Теруэль (ок. 20 тыс. чел.) – центра одноименной провинции. 15 декабря республиканцы перешли в наступление без артиллерийской подготовки. Их противники были захвачены врасплох. Сказывалось превосходство в танках – у республиканцев их было 92 (1 августа 1937 года в Картахену пришел транспорт «Сан-Аугустин» с 50 танками БТ-5), а у франкистов ни одного. Националисты готовились к новому наступлению на Гвадалахаре и были захвачены врасплох. 21 декабря 1937 г. город был взят, но остатки гарнизона сопротивлялись в центре Теруэля до 8 января 1938 г., когда они вынуждены были сложить оружие.

Теруэль стал единственным городом, отбитым республиканцами. Впрочем, ненадолго. Республиканское командование весьма неудачно использовало танки, бросая их в уличные бои в городе, где они несли большие потери. Между тем уже 17 января началось контрнаступление франкистов. Республиканские части выдохлись и утратили стойкость. Свежих резервов не было, помощь этому участку фронта не была оказана вовремя. 17 февраля националисты вышли к городу и взяли его в кольцо. 20 февраля 1938 года все было кончено, при прорыве из окружения республиканцы понесли огромные потери в живой силе и технике. Авиация была переброшена на другие участки, и в воздухе господствовали франкисты[4613].

В гражданской войне очевидным стал стратегический перелом в пользу Франко. Республика оказалась не в состоянии создать равноценную с противником по организации военную силу. Всем стало ясно – не за горами время, когда территория противников фашизма на полуострове будет рассечена на две части, франкисты выйдут к средиземноморью между Валенсией и Барселоной[4614]. Уже 9 марта 1938 года они прорвали Восточный фронт Республики. На 250 километров у республиканцев имелось 12 дивизий, вытянутых в ниточку практически без резервов. Фронт был плохо укреплен, на ряде участков непрерывной линии обороны не было. Франкисты обладали двукратным превосходством в танках и шестикратным в самолетах. 15 апреля они вышли к побережью Средиземного моря, захватив Арагон, часть Каталонии и Испанского Леванта[4615]. Это был переломный момент в гражданской войне. Восточная армия Республики потеряла до 30 % личного состава, около 100 тыс. винтовок, 3 тыс. пулеметов, до 50 орудий, большое количество автомашин. К 20 июля 1938 года республиканцы удерживали под контролем два района: часть Каталонии и территорию от Мадрида до Валенсии – которые разделяло около 200 километров. Республика в последний раз попыталась переломить ход войны в свою пользу. По плану её армии должны были последовательно перейти в наступление с рубежей на реках Эбро и Сегре с целью восстановить связь с Каталонией по суше. Для этого были выделены лучшие соединения – XV и V корпуса и 42-я дивизия – всего 7 дивизий, 45 тыс. чел., 224 орудия, 62 танка, 97 бронеавтомобилей, 49 истребителей и 21 бомбардировщик. Это создавало прочное преимущество в живой силе и технике на направлении главного удара. В пехоте республиканцы превосходили противника в 2 раза, по артиллерии – в 12, превосходство в бронетехнике было абсолютным.

Противник сохранял превосходство в воздухе – у франкистов было около 100 истребителей и 120 бомбардировщиков. Подготовка и сосредоточение были проведены в полном секрете – все перемещения проводились только ночью. Большой проблемой республиканцев был недостаток инженерных частей – у них имелся только 1 мостовой и 1 понтонный батальон. Имелась возможность наведения мостов для пехоты, но для переброски тяжелой техники средств не хватало (1 паром на 30 тонн, 1 на 20 тонн и 2 на 6 тонн). Для первой волны имелось всего 300 весельных и 6 моторных лодок. Тем не менее в 2:30 25 июня 1938 года республиканцы форсировали Эбро. Удар был абсолютно внезапным, сразу же был захвачен плацдарм, потери были ничтожны – 3 убитых и 10 раненых. Командовал операцией полковник Хуан Модесто. На острие наступления шли отборные части – V корпус – коммунисты генерала Листера, 14-я и 15-я интербригады. Они первые успешно форсировали реку Эбро и устремились вперед. 25–28 июля республиканцы поставили под контроль свыше 600 квадратных километров. Националисты несли большие потери, но для развития успеха их противникам не хватало техники. Только на 6 день наступления удалось переправить через Эбро танки. К тому же штабы наступавших утратили управление над своими войсками. Началась неразбериха, которая привела к остановке республиканцев. Ошибку совершил и Мадрид, вовремя не поддержавший успех резервами.

Франко успешно использовал предоставленную ему передышку, собирав лучшие свои части отовсюду, откуда мог. В воздухе с 25 июля господствовала франкистская авиация, штурмовавшая и бомбившая позиции республиканцев и переправы на реке. В ходе воздушных боев франкисты потеряли 117, их противники – 64 самолета. При материальной поддержке Германии и Италии фашисты преодолели кризис и остановили последнее наступление Республики. 4 августа начались встречные бои, уже 6 августа франкисты перешли в контрнаступление, которое вылилось в тяжелейшие столкновения. Попытка республиканского командования оттянуть сколько-нибудь значительные силы от Эбро путем организации наступления у побережья успеха не имела. 8-30 октября наступило затишье, а затем последовал новый и на этот раз успешный контрудар. В ночь на 16 ноября республиканцы отошли за Эбро. 12 ноября войска Республики перешли в наступление на реке Сегре, но было уже поздно. Изменить обстановку оно не могло. После 16 ноября Франко перебросил сюда освободившиеся резервы и 21 ноября республиканцы отошли на исходные позиции[4616].

13 июля 1938 года, в самый разгар боев на Эбро, правительство Даладье прочно закрыло границы Франции с Испанией, лишив республиканцев возможности получения помощи добровольцами и оружием[4617]. Испанская республика потерпела поражение в последней попытке переломить ход военных действий в свою пользу. После этого было принято решение о выводе интернациональных бригад, предложение сделать это было сделано еще летом – потери интернационалистов были велики, боеспособность интербригад понизилась[4618]. В бригадах к этому времени оставалось не более 10 тыс. бойцов[4619]. В октябре 1938 года Лига Наций отправила в Испанию Международную военную комиссию во главе с бывшим Военным министром Финляндии генералом Бруно Яландером. Два его заместителя (британец и француз) и 9 подчиненных (по два шведа, норвежца, британца, а также датчанин, ирландец и иранец) должны были обеспечить идентификацию и контроль над добровольцами[4620]. В ответ на их вывод Франко должны были покинуть 10 тыс. итальянских солдат и офицеров[4621].

Правительство Республики не сумело обеспечить прочного тыла ни на одном из этапов войны. Франко победил не только грубой силой, но и организацией. «Продовольственное положение Испанской республики крайне тяжелое, – гласил доклад Сталину 28 августа 1938 г. – Не хватает хлеба, мяса, овощей, сахара, молока. Уже ряд месяцев городское население, особенно в Мадриде, полуголодает; нередки случаи обмороков рабочих у станков вследствие истощения. За последнее время недостаток продовольственного снабжения начинает сказываться и в армии. Увеличивается с каждым днем заболеваемость как среди гражданского населения, так и армии центрального района на почве систематического недоедания»[4622]. Дальше становилось только хуже. А вот Франкисты сумели наладить распределение продовольствия и топлива, за колоннами их войск шли грузовики с хлебом, который раздавали голодавшим людям[4623].

28 октября состоялась церемония прощания с воинами интербригад в Барселоне. Они покидали Испанию. «Вы сама история, – обратилась к ним Ибаррури, – вы – легенда!»[4624] Добровольцы в большинстве случаев выходили через границу с Францией, где значительная их часть (свыше 6 тыс. чел.) подверглась заключению в фильтрационные лагери с весьма тяжелым режимом содержания[4625]. Республика была обречена, 23 декабря 1938 г. началось наступление на Каталонию. Франкисты имели 500 самолетов против 124 у республиканцев, 120 танков против 50, в 2 раза превосходили оборонявшихся по живой силе. Уже 25 декабря оборона развалилась[4626]. Тем не менее Советский Союз продолжал оказывать помощь Республике до конца. 12 января 1939 г. в Барселоне был подписан договор о предоставлении Испании займа в 50 млн долларов для текущих закупок в СССР[4627]. Эта помощь уже не могла ничего изменить. Остановить наступление националистов не удалось и утром 26 января 1939 года войска Ягуэ вошли в пригороды Барселоны. Днем франкисты просочились в центр города, танкисты-республиканцы оказывали сопротивление вплоть до полуночи, после чего отошли. Столица Каталонии пала[4628]. В январе 1939 года Испанию посетил глава абвера адм. Канарис. Он провел переговоры с Франко о присоединении Испании к Антикоминтерновскому пакту. Генерал не возражал, но просил время – он надеялся получить назад золото, вывезенное республиканцами во Францию, и не хотел торопиться[4629]. 10–12 февраля 1939 года франкисты поставили под контроль всю линию границы с Францией. В этой стране укрылись многочисленные беженцы и почти 63 тыс. солдат республиканской армии. Всех их ждали фильтрационные лагеря[4630].

Глава 39

Мюнхенский раздел Чехословакии. Подготовка

Находясь под постоянным давлением своих союзников, требовавших уступок, власти ЧСР с явным недоверием смотрели на Москву. Французские и британские военные атташе постоянно извещали свои столицы о низком военном потенциале СССР. Британский представитель был особенно убедителен для своей государственной традиции: «Русские сейчас еще больше азиаты, чем во времена Петра». В этом правиле были свои исключения – французский военный атташе в Москве полковник Мандр в начале 1930-х годов исключительно высоко оценивал возможности Красной армии[4631], но уже в 1935–1937 гг. его преемник подполковник Л. Симон придерживался противоположных взглядов. Он крайне критически отзывался о увиденных им больших маневрах, а также считал, что, несмотря на значительный рост технического перевооружения, неразвитость инфраструктуры РККА и низкий уровень культуры управления понижают ценность такого союзника. Последовавшие вслед за этим репрессии также негативно сказались, по мнению Симона, на её боеспособности. Новый атташе полковник О. Паласс в 1938 году был уже менее критичен в этом вопросе[4632].

В высшем военном руководстве Франции наиболее последовательно выступали против сотрудничества с СССР генералы Луи Морин[4633], Луи Колсон[4634] и Виктор-Анри Швейсгут[4635]. Они считали, что Красная армия слишком отсталая и ослабленная после репрессий и не может быть полезной Франции. К этой оценке тяготел и Гамелен[4636]. Гораздо более серьезно оценил РККА в 1937 году Гудериан: «Россия обладает сильнейшей в мире армией как в отношении численности, так и в отношении современного вооружения и экипировки. У русских также имеется крупнейшая в мире авиация, и они стремятся довести свой военно-морской флот до того же уровня. Транспортная сеть все еще не отвечает требованиям, но они напряженно работают в этом направлении»[4637].

По общему мнению ситуация изменилась вследствие массовых репрессий в армии, которые начались после заседания Военного совета в присутствии членов правительства. Оно состоялось 1–4 июня 1937 года, с докладом о разоблачении заговора среди высшего руководства армии выступил нарком обороны. Среди изменников Ворошилов назвал имена Гамарника, Тухачевского, Примакова, Путны, Фельдмана и др. Выходит, что заговорщиками были 4 командующих военными округами, 2 заместителя наркома обороны, начальник Военной Академии им. М.В. Фрунзе и др[4638]. Трудно переоценить то впечатление, которое должен был произвести этот доклад. Армия и флот узнали о его содержании и выводах из особого приказа наркома обороны. Последовала чистка и выявление единомышленников заговорщиков. Подобного рода события никогда не способствуют укреплению боеспособности армии – ведь любой поступок командира мог быть истолкован недоброжелателем как вредительство. В конце 1937 года Ворошилов был вынужден отметить, что командованию все еще не удавалось преодолеть ряд проблем армии: «Недочеты в боевой учебе, хозяйстве, быту войск, неоднократно отмечавшиеся в приказах за прошлые годы, имеют место и до сего времени. Многие из этих недочетов и недоделок стали хроническими»[4639]. Между тем речь шла об упущениях в боевой подготовке пехоты, кавалерии, танковых войск, авиации и тыла[4640].

В сентябре 1938 года, накануне Мюнхена разведывательное отделение Генерального штаба французской армии дало анализ состояния РККА, который явно свидетельствовал о том, что режим секретности в СССР был весьма успешным. Точной информации о структуре армии и темпах её возможной мобилизации у французов не было – многие вопросы относительно боеспособности советских Вооруженных сил решались достаточно гадательно[4641]. Обеспечение техникой и живой силой оценивалось французской разведкой весьма высоко, правда, в обзоре упоминалось, что армию ослабили репрессии[4642]. Предполагалось, что первую линию РККА в случае войны составят 6 тыс. танков и 3 тыс. самолетов, при этом отмечалось, что большее количество техники будет представлено легкими танками с броней около 25 мм и устаревшими самолетами[4643]. Следует отметить, что основная часть танкового парка Франции, Италии, Англии и Германии в это время была представлена также легкими машинами.

На 1 января 1938 года удельный вес родов оружия в Вооруженных силах СССР представлял собой следующую картину: стрелковые войска – 41 %; конница – 13 %; артиллерия – 12 %; автобронетанковые войска – 6 %; авиация – 14 %; ВМФ – 10 %; инженерные, химические войска, войска связи и другие виды специальных войск – около 4 %[4644]. В абсолютных цифрах сухопутные войска Красной армии в начале 1938 года состояли из 27 управлений стрелковых корпусов, 96 стрелковых дивизий (60 кадровых, 2 смешанных и 34 территориальных); 7 управлений кавалерийских корпусов, 32 кавалерийских дивизий, 2 кавалерийских бригад; 4 управлений механизированных корпусов, 25 механизированных, 4 тяжелых и 3 запасных танковых, 2 мотоброневых, 3 моторизованных стрелково-пулеметных бригад и 23 артиллерийских полков резерва главного командования. Советские ВВС (сухопутные и морские) включали в себя 1 авиационную армию особого назначения, 77 авиационных (24 тяжелобомбардировочных, 18 среднебомбардировочных, 1 минно-торпедную, 6 легкобомбардировочных, 10 штурмовых, 14 истребительных и 4 разведывательных) и 6 авиадесантных бригад. В Красной армии насчитывалось 1 582 057 человек (из них 1 232 526 – в сухопутных войсках, 191 702 – в ВВС и 157 829 – в частях вне норм), на вооружении она имела 26 719 орудий и минометов, 18 839 танков и 8607 боевых самолетов (из них 1417 – в составе ВВС ВМФ)[4645].

Приток значительного количества современной техники привел к другой проблеме. 4 мая 1935 года, выступая на встрече с окончившими Академию командирами РККА, Сталин сказал: «Теперь все признают, что имеем уже мощную и первоклассную промышленность, мощное и механизированное сельское хозяйство, развертывающийся и идущий в гору транспорт, организованную и прекрасно оснащенную Красную Армию. Это значит, что мы изжили уже в основном период голода в области техники. Но, изжив период голода в области техники, мы вступили в новый период, в период, я бы сказал, голода в области людей, в области кадров, в области работников, умеющих оседлать технику и двинуть ее вперед»[4646]. В высшей степени характерно, что именно на встрече с военными прозвучали эти слова: «Вот почему старый лозунг – «техника решает все» и являющийся отражением уже пройденного периода, когда у нас был период голода в области техники, – должен быть заменен теперь новым лозунгом, лозунгом о том, что «кадры решают все». В этом теперь главное»[4647]. Этот лозунг энергично поддержала партийная пресса[4648].

На практике реализация абсолютно верной и своевременной задачи столкнулась с огромными трудностями. Следует признать, что уровень обученности красноармейцев и командиров, а также способность штабов Красной армии руководить крупными операциями действительно были низкими. Проведенные в 1935 году Киевские и в 1936 Белорусские маневры были скорее постановкой, чем реальными учениями[4649]. Традиционно в советской историографии, начиная от периода Н.С. Хрущева, этот невысокий уровень объясняется репрессиями середины 1930-х гг. Единственная на настоящий момент научная работа на эту тему – книга А.А. Смирнова – убедительно опровергает этот тезис. Сравнение документов инспекторских проверок и разного уровня штабов РККА показывает, что подготовка предрепрессионной и послерепрессионной армии находилась на одном уровне, и он не был высоким. Основными причинами этого были: быстрый рост численности РККА в 1930-е гг., ограниченные финансовые возможности государства, которые заставляли командование экономить на учениях, низкий уровень культурной и общеобразовательной подготовки личного состава[4650].

На фоне заверений о низкой ценности союза с Москвой Британия прощупывала возможность диалога с гитлеровцами и выясняла цену этого диалога. Разумеется, оплатить его должны были другие. В середине июля 1938 года Берлин посетил Чарльз Стюарт, маркиз Лондондерри. Доверительные встречи с Гитлером, Герингом и Риббентропом были весьма продуктивными. Их результатом было личное послание Гитлера Чемберлену, которое привез в Лондон адъютант рейхсканцлера капитан Фриц Видеман[4651]. 18 июля его принял Галифакс. Посланник Гитлера энергично убеждал собеседника, что Германия не имеет планов насильственного решения судетской проблемы[4652]. 19 июля британская королевская чета посетила Париж. Сопровождавший их Галифакс на встрече с Даладье и Боннэ обсудил предложения Гитлера – и уже 22 июля Англия потребовала от Праги принять решительные меры для «умиротворения Европы». За этим последовал очередной натиск на ЧСР с требованиями принять карлсбадскую программу Генлейна[4653].

Галифакс настаивал на приглашении в ЧСР миссии из Англии во главе с лордом-президентом Совета Уолтером Ренсименом. Он должен был стать посредником между судетскими немцами и чехословацким правительством. 23 июля Прага согласилась[4654]. Ренсимен был доверенным лицом британского премьера, и именно его Чемберлен направил в Чехословакию со специальной миссией[4655]. Её целью, по словам Галифакса, было удовлетворение прав немецкого меньшинства на самоуправление без разрушения целостности чехословацкого государства[4656]. Франция согласилась с отправкой миссии, правда, Блюм считал, что Ренсимен должен был только давать советы местным политикам и официальным лицам[4657]. Сам Ренсимен был не в восторге от данного ему поручения. «Вы сажаете меня в маленькую лодку посреди Атлантики», – сказал он Галифаксу. Тот ответил: «Так оно и есть»[4658]. Генерал Крейчи был возмущен уступчивостью своего правительства и на встрече в здании советской дипмиссии обещал, что чехи дадут всей Европе пример упорного сопротивления[4659].

В своей статье в «Правде» от 1 августа 1938 года Эрнест Хемингуэй писал: «Фашисты успевают до тех пор, пока они имеют возможность шантажировать страны, которые их боятся. Преступления, совершенные фашизмом, восстановят против них весь мир»[4660]. Но время этого единства еще не пришло. 3 августа в Прагу парижским поездом прибыл Ренсимен. На Главном вокзале его встречали представители правительства, мэр города, британский посланник. Чуть поодаль стояла делегация судетских немцев. Ренсимен поздоровался со всеми[4661]. Он шутил о своей роли – «нечто меньшее, чем диктатор, и большее, чем советник»[4662]. 4 августа его миссия приступила к работе[4663]. Начались поездки по Чехословакии[4664]. «Миссия Ренсимена, – отметил 12 августа 1938 года Айронсайд, – это отчаянная попытка прийти к компромиссу – а мы чемпионы мира по компромиссам. Я полагаю, что любое выигранное время – это хорошо, но я не вижу, что мы можем выиграть много времени нашими методами… Немцы против любого компромисса. Я думаю, что немцы начнут действовать, когда захотят»[4665]. Между тем Чемберлен ждал от своего коллеги быстрых результатов. Виконт Ренсимен оф Доксфорд не был экспертом по Европе, но он несколько раз входил в разные составы правительства Великобритании. Во время путешествия по Судетам для изучения обстановки лорд останавливался только в замках аристократии, которые собирали для него сторонников Генлейна[4666].

Гендерсон в это время заметил, что премьер-министр пошел на значительный риск, отправив Ренсимена в Чехословакию. Польский представитель в Германии докладывал в Варшаву 11 августа: «Посол (британский, т. е. Гендерсон – А.О.) специально отметил тот факт, что миссия Ренсимена воспринимается самым серьезным образом с британской стороны, потому что на кону стоит базовое урегулирование, а не краткосрочное поверхностное решение. Если лорд Ренсимен, несмотря на свое стремление, не сможет добиться соглашения, станет очевидным, что вина за это будет лежать на чешской стороне, и тогда немцы получат право заявить, что ввиду жесткого позиции чехов не остается ничего, кроме как действовать силой. Британский посол дал понять, что в таком случае британское правительство воздержится в будущем от всякой ответственности»[4667]. Таким образом, в случае срыва переговоров ответственность, вне зависимости от обстоятельств, возлагалась на Прагу со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Ренсимен не был особо активен, из местных дворян предпочитал общение с семьей Светлейших князей Кинских, богатейшего рода (кстати, чешского происхождения). Её глава князь Ульрик-Фердинанд-Адольф-Антуан-Бонаветура-Мария, 10-й князь Кински фон Вишниц унд Теттау был тесно связан с австрийской и венгерской аристократией[4668]. Симпатизировал он немцам. Его резиденция в Кульме (совр. Хлумец) находилась под охраной штурмовиков Генлейна[4669]. Впрочем, лорд был гостем и графов Зденко, и графов Ульрихов. Члены миссии вели не очень удачные переговоры с Генлейном в Мариенбаде и правительством республики в Праге[4670]. Кроме этого все было прекрасно. Собранные представители населения приветствовали посланца Лондона фашистским салютом, а он отвечал им тем же[4671]. Что это было – симпатии к нацистам или простая вежливость, а может, и то, и другое одновременно – сейчас уже не важно. Безусловно одно – поведение британской миссии убедило Генлейна в возможности ужесточения своей позиции, что он и начал делать, отвергая одно за другим предложения чехословацкого правительства[4672]. Миссия Ренсимена не привела к особым успехам. Он считал возможным предоставление самоуправления ряду немецких регионов Чехословакии, но эти уступки уже запоздали[4673].

17 августа генлейновцы отказались от переговоров с Прагой[4674]. 18 августа Ренсимен встретился с Генлейном в резиденции принца Макса Эгона фон Гогенлоэ-Лангенбурга в замке Ротенхаус под Горкау (совр. Червени Градек под Жирковым, Чехия). Богемские аристократы были австрийцами и, значит, немцами в реалиях 1938 года. Лидер Судетонемецкой партии не был настроен идти на уступки. После этого настала очередь погостить у принца де Клери[4675]. Чехи критиковали лорда за то, что он попал под влияние Генлейна, но было очевидно – немецкое население Судетенланда в массе своей поддерживало своего лидера, а его требования оставались неизменными[4676]. Ренсимен довольно быстро пришел к выводу о том, что предложения немецких партий и правительства невозможно привести под единый знаменатель[4677].

23 августа, после встречи с Вильсоном германский поверенный в делах в Англии Теодор Кордт докладывал в Берлин: «…англичане ясно представляют себе непрочность положения в Чехословакии. Они, несомненно, готовы также сделать всё, от них зависящее, чтобы удовлетворить наши желания, но, конечно, за плату: они хотят избежать военного разрешения вопроса, и, не последнюю роль играет здесь то, что они сами чувствуют, что должны будут бороться за безнадежное в сущности дело. Сэр Гораций говорил о возможности передать фюреру через особого уполномоченного британского правительства предложение о более широком мирном разрешении вопроса. Но одновременно он сказал, что всякие усилия в этом направлении бесполезны, если соответствуют действительности слухи, циркулирующие в Лондоне и на континенте, будто мы уже установили срок вторжения в Чехословакию»[4678].

Обстановка была непростой. Лондон не мог предпринять ничего на континенте – во всяком случае, так думали высшие военные[4679]. Британское правительство могло успокоить одно – влиятельные чешские военные вовсе не хотели получать помощь от Москвы. В августе 1938 года генерал-инспектор Вооруженных сил ЧСР генерал армии Ян Сыровы[4680] в доверительной беседе с британским историком и журналистом Джоном Уилером-Беннетом заявил: «Мы будем воевать с немцами – одни или вместе с вами и французами – но мы не хотим видеть здесь русских. Нам бы уже никогда не удалось вытеснить их отсюда»[4681]. Тем временем все явственнее стала перспектива немецко-венгерского сотрудничества. 22 августа в Германию приехал Хорти. [4682] Он присутствовал при спуске на воду тяжелого крейсера Prinz Eugen, военно-морском параде, посетил базу флота в Гельголанде и т. п[4683].

На переговорах была поднята проблема национальных меньшинств в Чехословакии. Хорти колебался, но его подталкивали к действиям, указывая на безопасность тылов Венгрии, – Риббентроп уверял регента, что Югославия не готова к действиям, а Румыния не выступит одна[4684]. Ее колебания постепенно преодолевались. Румынский военный атташе в Будапеште 29 июня дал понять – в случае совместных действий Венгрии и Германии против ЧСР, или в случае использования Германией территории Венгрии с той же целью, Бухарест воздержится от выполнения союзнических обязательств по отношению к Праге[4685]. Гитлер к августу был уже категорично настроен на то, чтобы в ближайшее время начать войну с Чехословакией. Накал страстей достиг пика именно в дни визита Хорти. Адмирал не хотел рисковать, он хотел избежать решения, за которым у Будапешта не будет выбора[4686]. Именно поэтому глава Германии был категоричнее своего министра иностранных дел в беседах с венгерским визитером: «Но тот, кто хочет принять участие в еде, должен участвовать в приготовлении пищи»[4687]. После этого Хорти с сыном были приглашены президентом Польши Мосцицским на охоту, где также были проведены переговоры о совместных действиях. Хорти был весьма расположен в пользу польско-венгерского сотрудничества[4688].

Германо-польско-венгерский блок оказал влияние на позицию Бухареста. Направленность дрейфа румынской дипломатии была очевидной, хотя она и пыталась сохранять видимость равноудаленности. 9 июля на очередной запрос французского МИДа последовал ответ: «Никто не может потребовать от Румынии, чтобы она заранее согласилась на пропуск советских войск. Румыния знает, на чьей стороне она будет в случае войны»[4689]. Летом 1938 года в составе Белорусского и Киевского военных округов были созданы управления шести армейских групп, а управления самих этих округов были реорганизованы в «особые». Тем самым фактически формировалось два скрытых фронтовых управления и в закамуфлированном виде воссоздавались обычные управления армий. Проведение всех этих организационных мер облегчило бы процесс мобилизационного развертывания советских вооруженных сил на западном театре военных действий[4690]. 11 августа 1938 года Варшава официально известила Москву, что не допустит прохода советских войск через свою территорию. На восточных границах Польши начались военные учения[4691]. Одновременно с концентрацией войск Варшава приступила к эвакуации гражданского населения из приграничной полосы[4692]. Схожей с Варшавой позиции придерживалась и Румыния – формально союзник Чехословакии по Малой Антанте[4693].

Следует отметить, что состояние советско-румынских отношений также не очень настраивало на позитив. На границе по Днестру с начала июля по конец августа шли бесконечные инциденты – румынские патрули обстреливали советский берег, рыбаков на реке и в лимане и т. п[4694]. 13 августа 1938 года румынское правительство все же сделало уступку – было заявлено, что румыны не будут обращать внимания на советские самолеты в случае, если те будут пролетать над её территорией на высоте в 3 тыс. метров и выше. Для отговорки перед немцами была сделана ссылка на отсутствие у противовоздушной обороны страны артиллерии, достаточно мощной для стрельбы по таким высотам[4695].

21-23 августа в небольшом югославском городе Блед прошло очередное совещание министров иностранных дел Малой Антанты, явно продемонстрировавшее, что конец этого союза уже не за горами. Впервые на совещание союзников были приглашены и представители Венгрии[4696]. Петреску-Комнен заявил о том, что в дальнейшем ухудшении советско-румынских отношений виновна советская сторона, хотя его правительство и старается сделать все для их нормализации[4697]. В результате Белград и Бухарест вновь признали союзнические обязательства в случае изолированного выступления Венгрии против Чехословакии, но совместное с Германией или Польшей выступление уже не признавалось союзниками Праги как casus foederis. С другой стороны, Бухарест снова уклонился от ясного ответа на вопрос представителей Града о возможном пропуске советских войск через свою территорию[4698].

23 августа 1938 г. союзники Праги по Малой Антанте пошли на подписание соглашения в Бледе с Венгрией. Они признавали пересмотр условий Трианона в отношении ограничения вооружений Венгрии. Будапешт получил равноправие в этом вопросе. Кроме того, венгерско-югославский и венгерско-румынский договоры о национальных меньшинствах признавали их особый статус. Чехословакия оказалась изолированной и в этом вопросе[4699]. Немецкий посланник в Румынии генерал Мориц фон Фабер дю Фор, который присутствовал на конференции в качестве наблюдателя, сделал вывод – Малая Антанта перестала быть фактором самостоятельной политики[4700]. Министр иностранных дел Италии Чиано, получив информацию из Бледа, был доволен – по его мнению, Чехословакия была блокирована, Малая Антанта разрушалась и это означало развал французской системы союзов[4701].

Глава 40

Дальний Восток, Монголия и Китай. 1935–1938 годы

Перед Советским Союзом возникла угроза войны на два фронта – против Германии и Польши (а возможно и Венгрии) в Европе и против Японии на Дальнем Востоке. Япония активно готовилась к войне и её промышленность все сильнее нуждалась в собственных источниках сырья. Уже в середине 1930-х явно наметилась тенденция интереса Токио к району «южных морей». Японцы вели переговоры с Нидерландами о предоставлении права на строительство авиабаз в Новой Гвинее, с Португалией – об уступке Макао и острова Тимор[4702]. Причина была проста – Маньчжурия была не в состоянии обеспечить потребности островной империи по ряду продуктов, необходимых для ее экономики (хлопок, шерсть, минералы, каучук, уголь, нефть). Цинк, никель, вольфрам, две трети потребностей железа – все это ввозилось из Китая и Индокитая[4703].

Заняв Маньчжурию, японцы быстро сделали невозможной работу советских учреждений на Китайско-Восточной железной дороге. В маньчжурской прессе открыто печатались статьи о том, что все это делается для того, чтобы заставить Москву пойти на уступки в вопросе о цене дороги[4704]. Протесты были бесполезны. Уже в апреле 1932 года СНК принял постановление о строительстве Байкало-Амурской железной дороги. Изыскания и строительство фактически стартовали одновременно, в 1933 году. Положение было исключительно тяжелым – по первоначальному плану в течение 4 лет с 1932 года предполагалось построить 2 тыс. км в чрезвычайно сложных условиях[4705]. Обстоятельства диктовали столь жесткие временные рамки. Длительные переговоры с Японией и Маньчжоу-го по КВЖД, которые сразу же продемонстрировали разницу в подходе к ценам (370–380 млн иен с точки зрения Москвы и 50 млн иен с точки зрения Мукдена-Токио), завершились серьезными взаимными уступками.

Уступки СССР были особенно велики и объяснялись в том числе и тем, что переговоры сопровождались нападениями на железную дорогу и советский персонал. Этого было мало – с 1934 года начался рост пограничных инцидентов[4706]. 23 марта 1935 года КВЖД пришлось продать Маньчжоу-го за 140 млн иен (46,7 млн выплачивалось наличными, остальное новая «империя» обязалась компенсировать поставкой товаров)[4707]. Отвечая на вопрос представителей японской прессы о значении договора, Литвинов заявил: «Мне кажется, что не может быть двух мнений о том, что соглашение о КВЖД должно рассматриваться, как разрешение одной из сложнейших дальневосточных проблем и в то же время как крупнейшее положительное событие в развитии советско-японских отношений»[4708].

Конечно, это была оценка дипломата, пытавшегося избежать адекватных определений. Формально это был договор между СССР и Маньчжоу-го, хотя гарантом его выполнения и выступала Япония. Таким образом Москва признала de facto созданное Токио в Маньчжурии государство. Это было немалым достижением японской дипломатии, которой этому времени удалось добиться только одного признания нового государства – со стороны Сальвадора[4709]. (Это произошло 3 марта 1934 года, и никто в Токио, включая американского посла, не смог вразумительно объяснить причин, вызвавших это решение. В качестве версии называлась перспектива увеличения импорта кофе в Японию[4710].) СССР терял одну из немногих дорог, связывающих Владивосток с Читой. Амурская ветка не была адекватной заменой КВЖД. Что касается БАМа, то ни использование труда заключенных, ни чрезвычайно жесткие требования к выполнению графика строительства не привели к его быстрому завершению. Закончить эту дорогу не удалось даже к 1941 году, когда по понятным причинам это строительство пришлось временно свернуть[4711].

Монополизация маньчжурского рынка дала немалые выгоды японской экономике. Если ввоз в Китай в 1929 году упал с 350 до 148 млн иен, то ввоз в Маньчжоу-го в 1935 году составил уже 426 млн иен[4712]. С начала 1930-х наметился значительный рост военного производства. В 1932–1933 была проведена перестройка старых арсеналов в Кокура, Осака, Нагоя, Сасебо, Ибавана, налажено производство алюминия, резко возросла мощность сталелитейной промышленности. Если в 1931 году выплавка стали составила 17 тыс. тонн, то в 1935 – уже 51 тыс. тонн. Японская промышленность значительно увеличила производство самолетов и моторов к ним, машин и разных видов бронетехники[4713].

Мировой финансовый кризис заставил Токио временно пойти на сокращение военных расходов. Прямые ассигнования на армию и флот сократились с 517,2 млн иен в 1928–1929 гг. до 442,8 в 1930–1931 гг. и 454,6 млн иен в 1932–1933 гг. После этого они начали резко расти, достигнув в 1936–1937 гг. 1 058,7 млн иен. Армия и флот делили эти расходы примерно поровну[4714]. Удельный вес военных расходов в ВВП страны вырос с 3,47 % в 1931 г. до 5,63 % в 1936 году. Значительно выросли тоннаж флота, авиация, но состав армии мирного времени оставался неизменным – 17 пехотных дивизий, 233 365 чел[4715]. В Маньчжурии началось активное и масштабное строительство новых железнодорожных линий, шоссе, аэродромов[4716]. Только за 1932–1933 годы проложено свыше 4 тыс. км грунтовых дорог. Корею и Маньчжу-го связали железнодорожным путём[4717]. Японцы явно стремились компенсировать упущенное во время кризиса время.

С 1932 по 1936 гг. было построено 2870 км новых железных дорог, 14 357 км автомобильных дорог, 15 тыс. шоссейных и улучшенных грунтовых дорог, большая часть дорог шла в направлении советской границы. Дороги модернизировались, в частности мосты строились с учетом веса тяжелой артиллерии и танков. Японцы построили 60 аэродромов и свыше 100 посадочных площадок, значительно усилили возможности портов. Грузооборот Дайрена вырос с 10 до 14,5 млн тонн в год. В северной Корее на месте рыбачьей деревни Расин возник новый порт и город с населением в 30 тыс. чел[4718]. Было очевидно – Япония готовится к войне против СССР и ищет для этого союзника на Западе[4719].

В 1934 году в Японии отмечали 30-летие начала русско-японской войны, Токио демонстративно налаживал отношения с Берлином и Варшавой[4720]. Японская делегация во главе с принцем Тсунемори Кайя посетила Польшу для того, чтобы приветствовать Пилсудского в память 30-летия его пребывания в Японии, куда была направлена миссия сейма во главе с авторитетным польским политиком Романом Дмовским. Тот, в частности, высказал свой восторг результатами японской политики в Маньчжурии[4721]. Правительство островной империи целенаправленно готовилось к войне. При этом армия считала необходимым нанести удар по Советской России, а флот – по США[4722]. Близкие к военным кругам журналисты готовили публикации, в которых рассматривалась возможные варианты действий. Их полуофициальный характер позволял допускать довольно энергичные предположения. Оборонительные вооружения СССР на Дальнем Востоке воспринимались как нечто абсолютно враждебное и угрожающее Японии[4723]. Германию эта политика устраивала. Идеология нацизма начала оказывать явное влияние на японских государственных мужей.

1 октября 1934 года Военное министерство Японии издало программный памфлет о государственной обороне. Он призывал подданных микадо готовиться к испытаниям и не бояться их: «Борьба есть отец творения, мать культуры»[4724]. Основными врагами Японии были названы две страны, одна из которых обладала огромным флотом (США), а другая – огромной армией (СССР). Советский Союз был опасен и по другой причине: «СССР имеет огромную Красную армию. Красная армия нужна ему для выполнения его политики мировой большевизации. Кроме того, поскольку в последнее время объектом гособороны СССР является Япония, империи необходимо усиливать мощь гособороны в пределах, достаточных для подавления и развития дальневосточной политики и политики большевизма»[4725]. В отличие от своих соперников и даже союзников Япония, по мнению составителей памфлета, была сильна национальным единством, так как в СССР «сильна национальная вражда», в Германии живут «евреи, являющиеся насекомыми на теле льва», а в США – негры. Япония не должна была допустить национального разделения[4726].

Пред правительством Страны Восходящего Солнца, по мнению военных, стояли и другие задачи – оно должно было развивать промышленность и обеспечивать её сырьем, а подданные императора должны были готовиться к будущей войне[4727]. Очевидно, поэтому Токио не терял времени даром в Китае. В 1933 году Япония захватила несколько территорий на границе с Маньчжоу-го. К началу марта была полностью захвачена провинция Жехэ. Японские войска двигались вдоль Великой Китайской стены. 31 мая 1933 года было заключено соглашение о перемирии между Китаем и Японией[4728]. Нанкин был вынужден согласиться с новыми захватами и требованиями Японии «демилитаризовать» подступы к Пекину. В начале 1930-х годов правительство Чан Кай-ши расширяло сотрудничество с западными странами. В 1931, 1933 и 1934 гг. были заключены договоры с США и Великобританией о предоставлении займов Нанкину.

Эти средства позволили Нанкину усилить борьбу с коммунистами и Красной армией Китая[4729]. В 1932 году она контролировала шесть крупных районов страны с общей территорией 150 тыс. кв. км, имея под ружьем от 65 до 70 тыс. чел. Советские и партизанские районы, как правило, находились в горных или труднодоступных местностях, удобных для обороны[4730]. Четыре карательных похода против коммунистов с сентября 1930 г. по февраль 1933 г. не увенчались успехом[4731], но пятый был подготовлен особенно тщательно и масштабно. Армия Чан Кай-ши в 1933 году состояла из 121 дивизии и 23 отдельных бригад (свыше 1,3 млн чел.). Было развернуто масштабное строительство дорог, годных для использования автомобильного транспорта. Резко увеличились правительственные закупки автомобилей в США. Особое внимание уделялось контролю над коммуникациями, на дорогах строились блокгаузы и бункера. Они концентрическими кругами окружали Советские районы, укрепления возводились на опасных для прорыва партизан направлениях, на глубину вплоть до 120 км от территории, которую контролировали коммунисты. Всего было построено четыре концентрические линии блокпостов, около 2900 укрепленных пунктов[4732]. В походе приняли участие 853 тыс. чел., 1381 орудие и 89 самолетов. План разработала немецкая военная миссия под руководством генерала Ганса фон Секта[4733]. В этот раз гоминьдановцы стремились разрезать территорию советских районов на отдельные участки и очистить их от советских войск и партизан.

Войска Чан Кай-ши имели десятикратное преимущество в живой силе и наступали одновременно по семи направлениям. Огневая мощь и господство в воздухе авиации противника делало сопротивление практически невозможным. Китайские коммунисты несли большие потери[4734]. В 1934 году Красная армия вынуждена была покинуть свои базы в Центральном и Восточном Китае. 16 октября она вырвалась из окружения и начала «Великий поход»[4735]. На вооружении имелось 33 243 единицы ручного огнестрельного оружия (включая 651 пулемет нескольких систем), 38 минометов, несколько горных орудий. В поход выступило около 86 тыс. красноармейцев и командиров[4736]. В колоннах шло и около 15 тыс. работников тыла, в обозе везли все, что можно было взять, включая станки и оборудование военных мастерских[4737]. В ходе боев в тяжелейших условиях армия продемонстрировала свои сильные качества – высокую мотивацию бойцов, комиссаров и командиров, дисциплину и готовность к жертвенному исполнению приказов. Все эти качества, делающие сильной любую армию, особенно важны в условиях гражданской войны. В немалой степени они обеспечивались высоким процентом коммунистов и комсомольцев в частях армии (свыше 50 % к 1934 году)[4738].

Во время похода для упрощения управления и снабжения Красная армия была разделена сначала на две, а затем и на три самостоятельные армии, которые должны были самостоятельно двигаться к единой цели. В результате они прошли с боями через 11 провинций по горам, лесам, болотам, часто через территории с враждебно настроенным населением. Суммарно пройденный путь составил 13 тыс. километров[4739]. Поход сопровождался гигантскими потерями, по большей части от голода и болезней[4740]. В боях и на маршах потеряно до 90 % численности армии и членов партии, были оставлены огромные территории[4741]. В песне, которую ежедневно пели бойцы, были слова: «Красная армия не боится смерти. Кто боится смерти – тот не красноармеец…»[4742]

Большая часть армии состояла из южан. По воспоминаниям командовавшего авангардом Линь Бяо, при переходе через замерзшие болота с тонким слоем льда многие умирали от холода. Дорога была усеяна телами погибших[4743]. На последнем этапе, при переходе через горные вершины, покрытые снегом и льдом, плохо одетые и плохо обутые красноармейцы несли особо значительные потери[4744]. Но в начале января 1935 года основные силы коммунистов все же вышли к своей новой базе. Ею стал район у города Яньань в провинции Шеньси[4745]. Это была победа. Мао Цзе-дун написал стихотворение «Великий поход»: «Красная армия не боится трудностей далекого похода. Тысяча вод, тысяча гор – все это пустяки… Рады увидеть: у горы Миншань[4746] снег на тысячу ли. После перехода у всех трех армий открытая улыбка»[4747].

Успех дорого стоил. Вышедшая из окружения армия насчитывала около 30 тыс. чел. (включая обозы, женщин и детей), в Особом районе под контроль было поставлено 18 уездов с населением в 1 млн чел[4748]. В этот момент, по признанию Мао Цзе-дуна, Красная армия «…численно мала, плохо вооружена и находится в чрезвычайно тяжелом положении в отношении снабжения продовольствием, обмундированием и другими материальными средствами»[4749]. Тем не менее она быстро пришла в себя. Была развернута чрезвычайно активная работа по обучению армии, созданию новых кадров, политической подготовке[4750]. «Учиться воевать в ходе войны – таков наш метод, – писал в конце 1936 г. Мао. – Люди, не имеющие возможности поступить в учебные заведения, также могут учиться воевать – учиться на войне. Революционная война – дело народное; в этой войне человек зачастую воюет не после того, как выучится воевать, а сначала воюет и уже потом учится. Воевать – это значит учиться»[4751].

Уже в 1936 году в Особом районе была развернута Военно-политическая школа – Военная Академия Красной армии Китая. Со всех сторон страны собиралась молодежь, командиры отрядов проходили курс в 6–8 месяцев, младшие командиры проходили ускоренные двухмесячные курсы[4752]. Особое внимание в военной работе уделялось налаживанию связей с местным населением и малыми народностями Китая. Главнокомандующий лично написал стихи, обращенные к местной народности иянь, которые распространялись в каждой деревне: «Рабоче-крестьянская Красная армия Китая несет свободу народам слабым и малым. Все простые ияне и ханьцы – родные братья». Чжу Дэ обещал, что его солдаты не отнимут у крестьян ни одного зерна и строго наказывал за нарушение приказа[4753]. Вскоре Красная армия снова начала активно действовать на коммуникациях гоминьдановцев и переходить в наступление против крупных гарнизонов противника[4754].

На новом этапе гражданской войны в Китае активизировалась японская дипломатия. 2 июля 1935 года Нанкин по требованию японцев вывел свои войска из провинции Хэбэй[4755]. В мае-июле 1935 года Япония захватила эту «демилитаризованную зону» и приступила к формированию «автономного» правительства провинции. Нанкин вынужден был согласиться с этими действиями[4756]. Токио явно взял курс на создание нового, федеративного Китая под опекой Японии. Новое правительство по образцу Маньчжоу-го должно было объединить территории нескольких провинций, включая Хэбэй и Шаньдун[4757]. Оно начало действовать с ноября 1936 г[4758]. В Китае постоянно росли антияпонские настроения, особенно среди студенческой молодежи. Чан Кай-ши уже не мог игнорировать общественное мнение[4759]. В октябре 1935 года Токио попытался вступить в переговоры с Нанкином. Министр иностранных дел Хирота Коки[4760] предложил соглашение послу республики Чан Цзо-иену.

Основой будущих японо-китайских отношений должны были стать три принципа: 1) признание Китаем независимости Маньчжоу-го; 2) ликвидация антияпонского движения; 3) подписание антикоммунистического соглашения с Японией. Китайская сторона выставила встречные условия, в которые, между прочим, входил отказ Токио от ряда неравноправных договоров с Китаем, а также – запрет полетов японской авиации над территорией Китая, невмешательство в борьбу Гоминьдана с коммунистами и т. п. Переговоры продолжились, и каждый раз Токио требовал от Нанкина признать Маньчжоу-го, прекратить поддержку антияпонского движения в Маньчжурии и Корее, предоставить таможенные льготы и т. п. Китайцы фактически отказывались, выставляя контрпредложения и т. п[4761]. Китайский МИД известил о ходе переговоров Москву, отметив при этом, что Нанкин не хотел бы, чтобы эти японо-китайские контакты негативно сказались на советско-китайских отношениях[4762].

Отношения с коммунистами у руководства Гоминьдана явно не ладились. Руководство Красной армии призывало к единству против агрессии, так как судьба Северного Китая скоро могла постигнуть и остальные части страны[4763]. В ноябре 1935 г. Чжу Дэ заявил о полной готовности партии «обеспечить полную поддержку любому правительству национальной обороны»[4764]. Начавшиеся в Москве переговоры между членом Политбюро КПК Ван Мином и военным атташе посольства Китая в СССР Дэн Вэньи не привели к успеху. Предложения Чан Кай-ши и его гарантии не вызывали доверия[4765]. Ван Мин как член Президиума ИККИ 23 марта 1936 года сделал доклад о сложившемся положении: «Чан Кай-ши нас провоцирует. Он проводит массовые аресты, террор против коммунистов, против сторонников антияпонского движения, но под таким лозунгом, как будто коммунисты являются предателями, национальными изменниками, потому что хотят устроить внутренний беспорядок»[4766]. При этом, по мнению Ван Мина, оставался шанс на достижение соглашения, и он был связан исключительно с действиями Японии. Советский район в Яньани, находившийся на окраине страны, не мог угрожать власти Чан Кай-ши – а вот японское наступление в центр Китая как раз могло поставить эту власть под вопрос. Докладчик считал, что усиление противоречий в Гоминьдане по вопросу о сопротивлении японской агрессии заставит его главу пойти на уступки в вопросе о сотрудничестве с КПК[4767]. Очевидно, что возможности для продолжения политики уступок у Чан Кай-ши были исчерпаны.

В результате поиск путей «мирного сотрудничества» с Токио (фактически дипломатической капитуляции Нанкина) к концу 1936 года зашел в тупик. Правительство Китайской республики не могло далее идти на уступки – а руководство Японии не могло уже остановиться. Положение островной империи исключало возможность мирного развития ситуации. Кризис привел страну в тяжелейшее положение: на севере Японии, который традиционно поставлял в армию самых стойких её солдат, свирепствовал голод; возродилась старая традиция продажи крестьянами девочек в город. В 1932 году было продано 12 108 детей, в 1933 – уже 58 173[4768]. Тем не менее японское правительство упорно добивалось исправления квот на военно-морские вооружения, принятых еще Вашингтонской конференцией 1922 года. Они определяли соотношение тоннажа флотов Великобритании, США, Франции, Японии и Италии в пропорциях 5: 5: 3: 1,75: 1,75. Вашингтонские положения формально должны были действовать до 31 декабря 1936 года[4769].

Возможное продление политики ограничений должна была решить Лондонская конференция, однако стороны не нашли общего языка и, несмотря на ратификацию договора в октябре 1930 года[4770], 29 декабря 1934 посол Японии в США вручил государственному секретарю Халлу ноту своего правительства, извещающую о денонсации Токио Вашингтонского соглашения[4771]. Разъяснительный ультиматум, прилагавшийся к ноте, начинался с заверений правительства микадо в готовности продолжать переговоры для достижения нового договора[4772]. «Будучи далекой от того, чтобы иметь малейшее желание увеличить свои вооружения, Япония стремится способствовать делу мира посредством установления принципа отказа от угрозы и нападения, путем упразднения или радикального сокращения наступательных средств войны»[4773]. В стране резко увеличились военные расходы, четверть японской тяжелой промышленности работала на нужды армии и флота[4774].

22 января 1935 года в японском парламенте выступил глава МИД. Хирота заверял: «Основным принципом нашей внешней политики является содействие мирным и дружественным отношениям Японии со всеми странами мира и дальнейшее развитие культурных и торговых связей». Было уделено внимание и Вашингтонскому соглашению – оно «стало в настоящее время несовместимым с нашей основной политикой»[4775]. Особенно подкупали заверения в миролюбии: «Именно в духе этой политики мы хотим строить наши отношения со всеми остальными странами, особенно с нашими соседями, с которыми мы стремимся развивать доброжелательность и братские чувства без каких-либо взаимных угроз»[4776]. Эти заверения не сулили ничего хорошего соседям.

Японские военные были постоянно недовольны темпами милитаризации страны. Уже в 1934 году в Токийском офицерском училище возник заговор. Во главе его стояли капитан Андо Тэрумицу и поручик Курихара Ясумидэ. В Военное министерство поступил донос, была проведена чистка училища, но большинство заговорщиков осталось в столице[4777]. В 1934–1936 гг. группа молодых офицеров – около сотни лейтенантов и несколько капитанов – подготовила выступление[4778]. В феврале 1936 года они предприняли попытку государственного переворота. В японской традиции эти события получили название «инцидент 26 февраля». Заговорщики вывели из казарм 1500 солдат (из 1, 2 и 3 гвардейских пехотных полков 1-й гвардейской дивизии), с помощью которых захватили здания Военного министерства и МВД, парламент, редакции крупнейших газет. Им удалось убить ряд высокопоставленных чиновников, к вечеру 27 февраля ряд старших офицеров начал колебаться и проявлять знаки симпатии к мятежникам, но против заговорщиков выступил флот, а затем и лояльные части армии. Императорская гвардия отбила попытки захватить дворец, было введено военное положение. Центр города начал походить на военный лагерь, были построены баррикады, с установленными на них пулеметами и артиллерией.

Военное министерство в первый день назвало выступивших «отрядом, поднявшимся на борьбу в защиту национального государственного строя», 28 февраля – «отрядом нарушителей порядка», а 29 февраля – «армией мятежников». Уже 28 февраля в Токио были введены танки и бронемашины. Их появление на улицах столицы окончательно решило судьбу выступления. Командование было готово пустить в дело и самолеты, но поначалу они просто разбрасывали листовки. По громкоговорителям зачитывался приказ императора сдаться. К вечеру все было решено. 29 февраля сдались последние участники мятежа. Два лидера восставших совершили самоубийство[4779]. Закрытые военно-полевые суды вынесли 17 смертных приговоров руководителям и активным деятелям мятежа. 14 из них были военными. 53 офицера получили различные сроки заключения[4780]. 12 июля смертники были расстреляны. Ещё 5 офицеров были приговорены к пожизненному заключению. Судебное разъяснение гласило, что смертные и пожизненные приговоры давались за использование частей императорской армии без санкции монарха (таким образом, убийства не были названы причиной наказаний). 18 июля было отменено военное положение в Токио[4781].

Обстановка на Дальнем Востоке становилась все более опасной. На XVII съезде партии нарком обороны открыто заявил, что Япония готовится к войне с СССР[4782]. Ворошилов особо отметил, что, в отличие от западной границы страны, где обстановка была относительно стабильной, «…Дальний Восток покрыт тучами. Оттуда может разразиться военная гроза»[4783]. Количество пограничных провокаций с 1934 по 1938 год увеличилось с 2 до 42 в месяц. Каждый мог развернуться в полномасштабный конфликт. В 1931–1935 гг. на Дальний Восток из центральных и западных округов было переброшено 4 стрелковых и 2 кавалерийских дивизии, десятки танковых батальонов, зенитные батареи, бомбардировочные и истребительные авиабригады[4784]. По данным японской разведки, с 1932 по 1935 год количество самолетов выросло с 200 до 950, танков и бронемашин – с 250 до 850, стрелковых дивизий – с 6 до 14. Этот рост продолжился дальше[4785].

Особое внимание Японии на XVII съезде ВКП (б) в своем докладе 26 января 1934 года уделил Сталин: «Нельзя не иметь также в виду отношений между СССР и Японией, которые нуждаются в серьезном улучшении. Отказ Японии от подписания пакта о ненападении, в котором Япония нуждается не меньше, чем СССР, лишний раз подчеркивает, что в области наших отношений не все обстоит благополучно. То же самое надо сказать насчет перерыва переговоров о КВЖД, происшедшего не по вине СССР, а также насчет того, что японские агенты творят недопустимые вещи на КВЖД, незаконно арестовывают советских служащих на КВЖД и т. п. Я уже не говорю о том, что одна часть военных людей в Японии открыто проповедует в печати необходимость войны с СССР и захвата Приморья при явном одобрении другой части военных, а правительство Японии вместо того, чтобы призвать к порядку поджигателей войны, делает вид, что это его не касается. Не трудно понять, что подобные обстоятельства не могут не создавать атмосферу беспокойства и неуверенности. Конечно, мы будем и впредь настойчиво проводить политику мира и добиваться улучшения отношений с Японией, ибо мы хотим улучшения этих отношений. Но не все здесь зависит от нас. Поэтому мы должны вместе с тем принять все меры к тому, чтобы оградить нашу страну от неожиданностей и быть готовыми к ее защите от нападения. Как видите, наряду с успехами нашей мирной политики мы имеем и ряд отрицательных явлений. Таково внешнее положение СССР. Наша внешняя политика ясна. Она есть политика сохранения мира и усиления торговых отношений со всеми странами. СССР не думает угрожать кому бы то ни было и – тем более – напасть на кого бы то ни было. Мы стоим за мир и отстаиваем дело мира. Но мы не боимся угроз и готовы ответить ударом на удар поджигателей войны. Кто хочет мира и добивается деловых связей с нами, тот всегда найдет у нас поддержку. А те, которые попытаются напасть на нашу страну, – получат сокрушительный отпор, чтобы впредь не повадно было им совать свое свиное рыло в наш советский огород. Такова наша внешняя политика»[4786].

В том же 1934 году Ворошилов заявил о том, что СССР готов отразить агрессию на Дальнем Востоке, – это было недвусмысленное и публичное предупреждение Токио: «Война, если нам её навяжут, будет большой, серьезной войной. Это будет война с большевиками и в наше время. Эта война будет дорого стоить инициаторам»[4787]. С 1936 года началась работа над составлением проекта третьего пятилетнего плана. Он предполагал дальнейший резкий рост оборонной промышленности, в том числе в Сибири и на Дальнем Востоке, где должна была быть создана промышленная база на случай войны с Японией[4788]. Еще в 1932–1935 гг. в Иркутске и Комсомольске-на-Амуре были построены авиационные заводы, которые с 1936 года приступили к производству военных самолетов[4789].

В отношении СССР политика Токио была однозначна. «Наши основные направления политики на континенте, – гласил доклад главы правительства, сделанный в августе 1936 года, – включают искоренение угрозы со стороны Советского Союза путем поддержки интенсивного развития Маньчжоу-го и усиления японо-маньчжурской оборонительной системы, подготовку к [противостоянию – А.О.] экономическому развитию Великобритании и Соединенных Штатов посредством налаживания тесного сотрудничества Маньчжурии, Японии и Китая»[4790]. Соответственно этим планам рассматривались и проблемы национальной обороны империи. На первом месте стояла следующая задача: «Пополнение сил армии будет нацелено на наращивание боеспособности для сопротивления тем силам, которые Советский Союз может задействовать на Дальнем Востоке. Гарнизоны в Маньчжоу-го и Корее будут пополнены для того, чтобы они могли нанести первый удар советским войскам на Дальнем Востоке в начале военных действий»[4791]. Доклад премьера предусматривал и вероятный ответ в случае предложения Москвы заключить пакт о ненападении – Токио мог согласиться, если будет решена проблема регулирования вооруженных сил на Дальнем Востоке, т. е. согласия СССР на ограничение военного присутствия на собственной территории[4792].

Особую роль в планах японцев приобретала Монголия. Овладев ей, Квантунская армия заходила в глубокий тыл Дальневосточной армии, откуда она могла угрожать Чите и единственной железнодорожной линии, связывающей Приморье с Европейской частью СССР. Начиная с 1935 года участились инциденты на маньчжурско-монгольской границе. Она не была демаркирована и у обеих сторон были свои взгляды на то, где и как её справедливо будет закрепить. По одной из версий, таким рубежом был Халхин-Гол, а по другой – река должна была находиться в глубине территории МНР[4793]. Претензии соседей провоцировало и то, что монгольские разъезды обычно действовали не у самой границы, а поодаль. Первые столкновения здесь произошли в январе 1935 года в районе монастыря Халха. Стычки затянулись до мая[4794]. С конца 1935 года резко ухудшилась обстановка и на советско-маньчжурской границе. Японские военнослужащие систематически нарушали её[4795], японские самолеты вторгались в советское воздушное пространство[4796]; организовывались похищения советских граждан, проживавших на маньчжурской территории, за этим следовали убийства «при попытке к бегству» и т. п[4797].

То же самое происходило и на монгольско-маньчжурской границе. 19 декабря 1935 маньчжуры и японцы вновь атаковали монгольский погранпост у монастыря Халха. Через несколько дней этот налёт удалось отбить, но с января 1936 года стычки возобновились. Использовались бронемашины, танкетки, авиация. На помощь монгольским пограничникам пришел советский бронеэскадрон, стоявший в Улан-Баторе[4798]. С 29 марта по 1 апреля 1936 года произошли бои в районе устья Халхин-Гола, у впадения одного из рукавов реки в озеро Буин-Нор. Японская пехота на грузовиках, баргутская[4799] кавалерия – всего около 500 чел. при поддержке броневиков и авиации вторглись на территорию Монголии, но были разбиты совместными усилиями советско-монгольского летучего отряда и вынуждены отступить[4800].

Поначалу правительства пытались сдерживать страсти, не давая возможности инцидентам разрастись в полномасштабный конфликт. 30 января японский посол в Советском Союзе Ота Тамэкити, после очередных претензий НКИД относительно того, что творилось на границе с Маньчжоу-го, и призывов принять меры с целью недопущения повторения инцидентов, попросту предложил вступить в переговоры об изменении границы[4801]. 13 августа 1936 года в Москву вернулся временно покинувший ее Ота. На следующий день он дал интервью представителям советской прессы. Японский дипломат отметил, что предложение СССР четырехлетней давности о заключении договора о ненападении по-прежнему остается в силе, подчеркнул, что у него есть свое мнение по этому вопросу, раскрывать которое он не имеет права. Что касается вооружений Японии – то они, по словам Ота, делались исключительно из соображений обороны, под влиянием усиления советского военного присутствия на Дальнем Востоке[4802]. Вопрос о договоре о ненападении не сдвинулся ни на йоту.

В 1935 и 1937 гг. на Маньчжурской конференции были предприняты попытки решения спорных пограничных вопросов. Особого успеха они не имели ни в первом, ни во втором случае. Стороны демонстрировали готовность к соглашению и готовились к войне[4803]. Советское правительство сразу же заявило о поддержке МНР и о своей уверенности в правоте и миролюбии монгольских властей[4804]. Во время переговоров в Японии произошли важные перемены. Премьер-министр адмирал Окада Кейсуке, спасшийся во время переворота 1936 года, был вынужден подать в отставку. Его сменил гражданский – Хирота, убежденный сторонник сближения с Германией и Италией и активных действий не только в Маньчжурии, но и в Китае. Все эти территории для нового главы правительства были всего лишь пространством для активности Японии[4805]. Не удивительно, что с 1936 г. пограничные столкновения стали приобретать все более серьезный характер[4806]. Советское руководство опасалось того, что будет нанесен удар по Монголии[4807].

Опасность не была умозрительной. Официально объявленные военные расходы выросли с 455 млн иен в 1931–1932 финансовом году до 1411 млн иен в 1937–1938 финансовом году[4808]. Реальные затраты были более высокими. В августе 1936 года новое правительство Японии провозгласило трехкратное увеличение военных расходов на 1937 год. На самом деле увеличенный военный бюджет 1936 года составил около 10 млрд иен или 47,7 % всех расходов страны. В 1937 году он должен был составить 33 млрд иен (более чем в 23 раза выше официальной цифры) или 69 % расходной части бюджета[4809]. К началу 1937 года Квантунская армия насчитывала 6 дивизий, 1200 орудий, 400 танков и 500 самолетов. Почти вдвое более сильную группу – до 12 дивизий – Токио развернул для действий против Китайской республики[4810]. Японские военные считали, что в МНР существуют благоприятные условия для вторжения.

27 июня 1929 г. в Улан-Баторе было заключено секретное советско-монгольское соглашение об основных принципах взаимоотношений между СССР и МНР. Стороны обязались придерживаться общей таможенной политики, СССР обязался оказывать Монголии помощь в развитии образования, культуры, транспорта, здравоохранения, подготовки кадров и т. п. Ввоз и вывоз товаров был безлицензионным. Советский Союз обязался закупать монгольские товары по ценам на 5 % выше мирового рынка[4811]. Незадолго до этого, в мае 1929 года, Пленум ЦК МНРП взял курс на ускоренный переход к социализму – конфискацию скота и имущества феодалов и массовое объединение общинников-аратов в кооперативы[4812]. Решение было принято под влиянием коллективизации в СССР. Позже эта политика получит название «левацкий эксперимент»[4813]. Еще в 1926 году в Монголии был принят закон об отделении церкви от государства, ликвидировались привилегии буддийского духовенства и монашества. Началось закрытие монастырей, практиковалось повышенное налоговое обложение духовенства и представителей знати, насильственный перевод лиц духовного состояния в светское и т. п. Часть лам и аристократии бежала за границу[4814]. Теперь давление на религию ужесточалось.

Реализация политики ускоренной коллективизации привела к хаосу и значительным потерям в сельском хозяйстве страны[4815]. Поголовье скота, которое составило в 1930 г. 23,5 млн голов, в течение 1931–1932 гг. сократилось на 32 %[4816]. Ситуация в Монголии была чрезвычайно запутанной и противоречивой. В 1930 г. был раскрыт заговор, в котором приняли участие высшие ламы, – последовали жестокие репрессии, а в 1932 году совокупность карательных мер, коллективизации, неудачной экономической политики привели к Хубсугульскому восстанию[4817]. Восстание не было стихийным, имело организационный и идеологический центр. Оно получило поддержку масс и было подавлено с большим трудом и потерями. Для подавления были использованы силы армии, безопасности, задействована советская помощь. Руководители восстания предстали перед судом и были казнены[4818].

Не удивительно, что японцы делали ставку на поддержку буддийского монашества (в республике было около 700 монастырей и 120 тыс. монахов), кроме того, в монгольской армии далеко не всем нравилась политическая ориентация Хорлогийна Чойбалсана на СССР. Среди недовольных был и военный министр Гэлэгдорджийн Дэмид[4819]. Положение в Монголии вызывало постоянное внимание Москвы. В 1932 г. была создана постоянная Монгольская комиссия Политбюро ЦК ВКП (б) во главе с Ворошиловым. Она рекомендовала ужесточить курс в отношении буддистского духовенства, что и было сделано. Монастыри были практически полностью уничтожены, масса лам подверглась репрессиям[4820]. В 1932 году была проведена чистка МНРП – количество членов партии сократилось с 40 до 11 тыс. чел. Одновременно политика правительства была смягчена, в 1933 году свыше 50 % хозяйств страны получило освобождение от налогов. Сталин с 1932 г. неоднократно встречался с главой правительства МНР П. Гэндэном (в декабре 1932 г., декабре 1933 г., ноябре 1934 г. и в декабре 1935 г.), и результатом этих встреч стало глубокое разочарование монгольским политиком в Кремле[4821]. Среди прочего в Москве были недовольны отказом Гэндэна проводить жесткую политику против буддийского духовенства. В итоге было принято решение поддержать его противника Чойбалсана[4822].

Противоречия между ними нарастали с 1935 года[4823]. 11 марта 1936 года начал работу Второй Пленум ЦК Монгольской Народно-революционной партии. На нем обсуждались многочисленные вопросы, но главным из них был как раз тот, который официально не стоял в повестке дня – снятие Гэндэна с поста премьера[4824]. 12 марта он успел подписать весьма важный документ. Речь идет о заключенном в Улан-Баторе «Протоколе о взаимопомощи». Фактически это был военно-политический союз, заключенный на 10 лет. Статья 2 обязывала договаривающиеся стороны в случае нападения «оказать всяческую, в том числе и военную помощь»[4825]. Это не помешало Чойбалсану вскоре после подписания договора обвинить Гэндэна в шпионаже в пользу Японии[4826]. К началу весны 1936 года на вооружении монгольской армии находилась 71 бронемашина и танкетка, было принято решение увеличить их количество к 1 мая 1936 до 101[4827]. 20 марта Пленум МНРП завершил свою работу. 22 марта Гэнден был снят со своего поста[4828]. Совнарком Монгольской Народной республики возглавил Анандын Амар, его заместителем и главой МВД стал Чойбалсан. Фактически именно он стал реальным лидером страны, постепенно отстраняя главу правительства на второй план. Одновременно с назначениями Чойбалсан и Дэмид получили звания маршалов[4829].

В конце 1936 г. Амар совершил поездку в Москву, в ходе которой поставил вопрос об увеличении советской помощи Монголии с 8 до 14 млн тугриков (деньгами и натурой) ежегодно. Это было необходимо для укрепления обороны республики. Просьба была удовлетворена[4830]. Что касается советско-монгольского договора, то первая реакция на него на международной арене пришла с несколько неожиданной стороны. 7 апреля 1936 г. последовал протест китайского правительства, все еще называвшего Монгольскую Народную Республику своей территорией – Внешней Монголией (что было признано Москвой договором 1924 г., глава 5[4831]). «Поскольку Внешняя Монголия, – гласил текст ноты, – является интегральной частью Китайской Республики, никакое иностранное государство не может заключать с ней какие-нибудь договоры или соглашения»[4832]. Ответ Литвинова последовал уже на следующий день. Нарком уклонился от обсуждения вопроса о принадлежности Монголии, но обратил внимание на то, что СССР уже заключал соглашения с Мукденским правительством в 1924 году и протестов тогда не последовало, а в данном случае речь идет исключительно о защите от агрессии третьего государства[4833].

Со своей стороны, японцы в 1937 году создали правительство Внутренней Монголии во главе с принцем Тэхом. Она стала центром для эмигрантов из МНР[4834]. С сентября 1937 года в МНР были развернуты репрессии, которые привели к массовой чистке армии и уничтожению монастырей и монахов. К апрелю 1938 года было арестовано 7 814 лам, 322 бывших феодала, 180 командиров армии, 300 чиновников, а также 408 китайцев, 1555 бурятов – всего 10 728 чел., из них 6 311 было расстреляно[4835]. В конце августа 1937 года в Улан-Батор прибыла комиссия во главе с заместителем наркома внутренних дел СССР комиссаром госбезопасности 3 ранга М.П. Фриновским. Его сотрудничество с Чойбалсаном привело к формированию троек по советскому образцу. Это и привело к волне репрессий в республике, направленных как против реальных, так и против вымышленных врагов нового строя[4836]. 25 августа Совет министров и Малый Хурал Монголии приняли решение, «учитывая тяжелую угрозу прямого нападения на нашу страну», обратиться с просьбой о вводе «в кратчайшие сроки» советских войск[4837]. 26 августа Совнарком принял решение удовлетворить эту просьбу. На следующий день последовал официальный ответ о согласии[4838].

Сталин лично составил директиву о том, какие причины побудили советское правительство принять это решение. Прежде всего, недопущение захвата японцами Монголии гарантировало СССР от опасности выхода японских войск в тыл советского Дальнего Востока и разрыва железнодорожной линии в районе Верхнеудинска. Советские бойцы должны были понимать: защищая Монголию они защищали свою страну[4839]. Тем временем Чойбалсан проводил чистку по образцу политических процессов в Москве и при поддержке из Советского Союза. Во время отдыха в Сочи осенью 1937 года был арестован Гэндэн. 26 ноября он был приговорен к смертной казни по обвинению в измене и шпионаже и в тот же день расстрелян. Дэмид был отравлен в поезде по пути в Москву, ряд высших государственных деятелей страны также был репрессирован[4840].

Продолжалось преследование духовенства. Амар пытался сопротивляться этому, но крайне неудачно. Чойбалсан придерживался мнения о необходимости усиления давления на лам[4841]. В августе 1938 г. из 771 монастыря 615 было разорено, открытыми остались только 26 храмов. Из 85 тыс. лам осталось только 17 338, остальные были или арестованы, или перешли в светское состояние. К 1940 году сословие лам практически перестало существовать[4842]. Народная армия была фактически обезглавлена – среди казненных были 16 министров, 42 генерала и старших офицера, 44 высших служащих[4843]. 7 марта 1939 года Пленум ЦК МНРП снял Амара с занимаемых должностей, он был арестован. С этого времени безусловным и единственным лидером страны стал Чойбалсан. Он же возглавил её правительство и партию. Амар был осужден и в октябре 1941 г. расстрелян[4844].

Несмотря на значительные успехи и траты, японская экономика была явна не готова к большой войне. Для этого необходимы были сырьевые ресурсы, которых не было. В 1934 году в Японии добывалась 431 тыс. тонн железной руды, в Корее – 570 тыс. тонн, в Маньчжурии – 1 134 тыс. тонн. Между тем в случае войны потребность островной империи увеличилась бы до 5,4 млн тонн. Более того, для производства 4,5 млн тонн стали требовалось от 160 до 180 тыс. тонн марганцевой руды, а в Японии её добывалось только 30–40 тыс. тонн в год. Импорт был определяющим и для меди, свинца, олова, алюминия, объёмы использования которых резко выросла[4845]. Весьма острой оставалась проблема нефти, в которой Япония нуждалась всё больше и больше. Если в 1913 г. её потребление составило 197 тыс. тонн, то в 1936 году уже 4080 тыс. тонн. Доля нефти в импорте выросла с 4,2 % в 1929 г. (1 198 тыс. тонн) до 6,2 % в 1935 г. (3 653 тыс. тонн). Даже в мирном в 1936 году примерно 38,6 % использованной Японией нефти приходилось на армию (300 тыс. тонн) и флот (800 тыс. тонн)[4846].

В военное время потребление нефти должно было вырасти более чем в два раза. Между тем в Японии нефти не было, на Тайване в начале 1930-х ее добывали от 200 до 300 тыс. тонн в год и в Фушуни (южная Маньчжурия) – около 75 тыс. тонн в год. Максимальная эксплуатация имевшихся источников могла довести общую добычу до 500 тыс. тонн, но это был максимум[4847]. В 1936 году собственная нефтедобыча Японии доросла до 332 тыс. тонн, учитывая концессию на советском Северном Сахалине и в голландской колонии на Борнео[4848]. Советские аналитики считали: состояние промышленности и сырьевых ресурсов Японии исключали для неё возможность успешного ведения затяжной войны, к середине 1930-х годов в планах Токио мог быть только ограниченный конфликт[4849].

Тем не опасность незапланированного конфликта с трудно предсказуемыми последствиями оставалась весьма немалой. Кроме японцев, на Амуре начала демонстрировать силу и флотилия Маньчжоу-го. Её бронекатера и канонерки демонстративно нарушали границу, вторгаясь в советские территориальные воды[4850]. А японские дипломаты заверяли советских представителей, что борьба с коммунизмом не тождественна борьбе с СССР[4851]. Тем временем обстановка на границе становилась все взрывоопаснее. 26 ноября 1936 года на участке заставы Турий Рог в Приморье произошли боевые столкновения между нашими пограничниками и японской армией[4852]. 30 июня 1937 года сосланная в Маньчжурию за участие в перевороте 1936 года 1-я дивизия при строительстве укреплений на берегу Амура обстреляла и позже доложила о потоплении двух советских бронекатеров[4853].

По данным советских пограничников, артиллерийским огнем был потоплен один бронекатер, канонерская лодка повреждена, при этом были убиты и ранены краснофлотцы. По приказу командующего Особой Дальневосточной армией маршала В.К. Блюхера Амурская флотилия была отправлена к месту затопления катера, чтобы проконтролировать его подъем и буксировку, а на опасном направлении было сосредоточено два батальона с батареей 152-мм орудий, которые в случае необходимости должны были прикрыть действия флотилии[4854]. Уже 30 июня наркомат иностранных дел заявил самый энергичный протест, обратив внимание на тот факт, что инициатором обстрела стала японская сторона, а советская получила только материальные потери и человеческие жертвы[4855]. В тот же день последовал визит японского посла. Он изложил другую версию событий, объявив причиной инцидента провокационные действия советских катеров у островов, которые Маньчжоу-го считает своими. Комментировать тот факт, что первыми огонь открыли японские войска, посол отказался, сославшись на позднее время визита…[4856] Обе стороны подтянули к району столкновения дополнительные силы, но так и не решились их использовать[4857].

Император Хирохито был крайне обеспокоен возможностью одновременной войны с СССР и Китаем и предлагал не торопиться с активными действиями[4858]. Тем не менее в руководстве императорской армии было немало людей, которые явно надеялись на достижение быстрого успеха. Слабой и богатой страной считался Китай. Основными продуктами его экспорта тогда были чай, шелк и соевые бобы[4859]. Большая, богатая, слабая в военном отношении, густо населенная страна была идеальным объектом для агрессии. Чан Кай-ши предлагал Японии соглашение о ненападении, которое предполагало сближение между двумя странами, в том числе и за счет признания изменения положения в Маньчжурии. Американская и особенно британская дипломатия с готовностью поддержали это предложение, которое при условии развития сотрудничества между этими странами могло привести к стабилизации региона, за исключением северной его части. СССР не должен был войти в соглашение. Но японская армия выступила против проекта[4860].

Неизбежность столкновения с Японией была очевидной для многих. Коммунисты выдвинули лозунг: «Китаец не должен воевать с китайцем. Они должны объединиться против Японии». Этот призыв становился все более и более популярным среди солдат Гоминьдана, они перебегали в Красную армию[4861]. Чжан Сюэ-лян призывал Чан Кай-ши объединиться с Мао, а затем восстановить отношения с СССР. Генералиссимус считал, что для начала необходимо полностью расправиться с «красными бандитами»[4862] и только потом идти на нормализацию связей с Москвой[4863]. Основой для соглашения с Мао глава Гоминьдана считал роспуск Красной армии и Советов и полное подчинение своей власти[4864]. Вряд ли кто-то мог сомневаться, что эта была программа углубления, а не преодоления гражданской войны.

Для того, чтобы показать свою силу, Чан Кай-ши бросил в наступление против коммунистов свои лучшие части. [4865] Ими командовал пользовавшийся особым доверием президента генерал Ху Цзун-нань. В боях 18 и 21 ноября его войска потерпели полное поражение[4866]. Между тем в августе и сентябре 1936 года в китайских города Ченду и Бэйхай произошли нападения на японских подданных. Были убиты японские журналисты и торговцы. Напряжение нарастало[4867]. С января 1936 года Чжоу Энь-лай начал переговоры с «молодым маршалом» Чжан Сюэ-ляном об условиях объединения против японской опасности. В июне-августе они обменялись визитами в Яньань и Сиань и согласились об основных принципах прекращения внутрикитайского конфликта, но глава Гоминьдана отказался принять их и потребовал от Чжан Сюэ-ляна начать наступление против Красной армии[4868]. Тот вовсе не собирался выполнять эту команду – в интервью американскому журналисту он заявил: «Истинное единство Китая может быть достигнуто лишь путем сопротивления внешней агрессии»[4869].

7 декабря 1936 года Чан Кай-ши прилетел в небольшой городок Литунь. Это был старинный водный курорт, который располагался в 20 километрах от города Сиань, где находилась ставка Чжан Сюэ-ляна и Ян Ху-чэна[4870]. Эти два генерала были сторонниками общенациональной борьбы с Японией[4871]. Большую часть их армии составляли выходцы из Маньчжурии, которые были очень обеспокоены новостями, приходившими оттуда. Они все сильнее и все более демонстративно требовали борьбы с японцами. Эти идеи активно поддерживало и местное население[4872]. 8 и 9 декабря в Ставке Чжан Сюэ-ляна проходили бурные совещания. Местные военные во главе с «молодым маршалом» отстаивали соглашение с коммунистами, на улицах проходили массовые демонстрации студентов и горожан с требованием прекратить гражданскую войну. 10 декабря Чан Кай-ши предупредил – через два дня он выступит по радио с объявлением о начале нового похода против «красных бандитов». Чжан Сюэ-ляну и его подчиненным нужно было определиться. Это был ультиматум: или они поддерживают это наступление, или их объявляют мятежниками.

Недовольство стало выходить из-под контроля, и утром 12 декабря гостиница, где отдыхал генералиссимус, была окружена солдатами, которые атаковали её[4873]. Чан Кай-ши принимал ванну и пытался бежать через окно, оставив в спешке свою вставную челюсть. В таком виде его и схватили[4874]. Чжан Сюэ-лян не планировал ареста, но события вышли из под его контроля[4875]. Группа офицеров, арестовавшая Чан Кай-ши, требовала от главы государства прекратить гражданскую войну и создать единый антияпонский фронт[4876]. Под охраной его перевезли в Сиань. Арестованный вел себя мужественно[4877]. Чан Кай-ши отказался вести переговоры с захватившими его военными под арестом[4878]. В телеграмме, извещающей о случившемся, Чжан Сюэ-лян изложил свою программу, которая включала в себя замирение с коммунистами, борьбу за освобождение Маньчжурии, союз с СССР. «Молодой маршал» заявил: «Поступая таким образом, я исключительно руководствовался желанием послужить своей стране»[4879]. Гоминьдановская пресса встретила новости из Сианя крайне враждебно[4880].

В штабе Красной армии новость об аресте главы Гоминьдана поначалу вызвала всеобщее ликование. Чан Кай-ши ненавидели больше, чем кого-либо. Был созван митинг, на котором Мао Цзе-дун, Чжу Дэ и Чжоу Энь-лай выступили с призывами расправиться с ним, как с предателем национальных интересов. Вслед за этим начались переговоры[4881]. Особенно жестко был настроен Чжу Дэ – он предлагал немедленно убить Чан Кай-ши[4882]. В Сиань прибыла делегация коммунистов во главе с Чжоу Энь-лаем. В отличие от однопартийцев, он не был настроен кровожадно и по-прежнему считал необходимым продолжение переговоров между КПК и Гоминьданом[4883]. Он предложил освободить Чан Кай-ши при условии его согласия с программой единого фронта[4884]. В начавшемся кризисе СССР выступил за преодоление внутрикитайских противоречий, которые могли бы привести к ужесточению гражданской войны[4885].

16 декабря 1936 года Коминтерн обратился к руководству КПК со срочной телеграммой, в которой рекомендовал занять следующую позицию: «Выступление Чжан Сюэ-ляна, какие бы ни были его намерения, объективно может только повредить сплочению сил китайского народа в единый антияпонский фронт и поощрить японскую агрессию в отношении Китая»[4886]. Было рекомендовано решительно выступить за мирное решение конфликта на основе следующей программы: реорганизация правительства путем включения в него представителей антияпонского движения и сторонников целостности Китая; обеспечение демократических прав народа; прекращение борьбы с Красной армией Китая и установление сотрудничества с ней; установление сотрудничества с теми силами, которые «сочувствуют освобождению китайского народа от наступления японского империализма». Для того, чтобы избежать возможных обвинений КПК, не рекомендовалось выставлять лозунг союза с СССР[4887]. Центральная советская пресса оценила случившееся как прискорбный и опасный внутрикитайский конфликт[4888], что было замечено и с одобрением принято китайским послом в Москве, который сразу же довел эти новости до своего правительства[4889].

22 декабря в Сиань прилетела супруга Чан Кай-ши Су Мэй-лин вместе со своим братом – финансистом генералиссимуса. Это был храбрый поступок. Исход событий был еще не ясен[4890]. В конце концов арестованный согласился с требованиями своих подчиненных, 25 декабря его освободили. Он немедленно покинул Сиань[4891]. Перед отъездом он выступил с заявлением о необходимости национального единения и преодоления во имя этой цели всех личных интересов[4892]. 26 декабря Чан Кай-ши прибыл в Нанкин вместе с супругой и Чжан Сюэ-ляном. Освобожденного главу Гоминьдана встречала 200-тысячная демонстрация с антияпонскими лозунгами. Чжан Сюэ-лян каялся[4893]. Он называл себя темным крестьянином и заявлял, что готов понести любое наказание[4894]. Это не помогло.

По возвращении в свой штаб Чан Кай-ши немедленно арестовал «сианских заговорщиков». Одновременно были сделаны заявления о новом курсе[4895]. Чэжан Сюэ-лян был предан суду военного трибунала и осужден на 10 лет заключения. Под домашним арестом он провел практически всю оставшуюся жизнь, до 1991 года (умер в 2001 году). Ян Ху-чен также был арестован, его казнили через 13 лет заключения[4896]. В начале 1937 года Коминтерн вновь обратил особое внимание на необходимость мирного разрешения Сианьских событий. В Исполкоме Коминтерна считали: китайские коммунисты взяли курс на раскол Гоминьдана, а не на сотрудничество с ним, что в сложившихся условиях было ошибкой, как и та точка зрения, что соглашение с Чан Кай-ши является капитуляцией перед ним[4897]. В результате коммунисты подтвердили готовность к сотрудничеству, если слова главы республики не будут расходиться с его делами[4898]. Со своей стороны коммунисты согласились временно отказаться от лозунгов конфискации помещичьей земли[4899]. В апреле 1937 года между КПК и Гоминьданом было подписано соглашение, Нанкин отказался от планов уничтожения Красной армии Китая и даже согласился выделить ей оружие[4900]. Время проверки слов и дел наступило быстро.

Японское правительство обратило внимание на произошедшие в Китае перемены. 16 апреля 1937 г. было принято следующее решение: «Япония займет честную и справедливую позицию по отношению к нанкинскому режиму и его движению за объединение Китая и одновременно попытается искоренить основные причины оскорбительной позиции Китая по отношению к Японии. В этом направлении должны быть приняты практические меры, чтобы заставить режим постепенно отказаться от прокоммунистических и прозападных принципов и стать ближе к нашей Империи. В частности, в Северном Китае Япония будет содействовать созданию организаций, необходимых для сотрудничества и взаимопомощи Японии, Маньчжоу-го и Китая»[4901]. Автор этой концепции премьер-министр принц Фумимаро Коноэ имел репутацию человека, который сумеет договориться с Китаем. Менее всего он хотел прийти к войне. Но на поиск форм сотрудничества ему было дано менее двух месяцев[4902].

Между тем готовность Японии «оказать помощь» Китаю быстро переросла в действия. В сентябре 1935 года Военное Министерство империи выпустило новую брошюру, призывающую сограждан готовиться к неизбежным переменам: «Теперь весь мир совершает грандиозный поворот и идеологии, и экономики, и политики под совершенно новым руководящим принципом»[4903]. Старое устройство мира исчерпало себя: «Теперь наступил момент падения либерализма, господствовавшего в мире последние несколько веков»[4904]. Разумеется, новый порядок не мог не беспокоить миролюбивых японских военных – ведь быстро меняющийся мир был заполнен угрозами Японии и её интересам со стороны Советского Союза, США и даже Китая. Сама же Япония, как утверждала пропаганда, несла народам лишь братскую любовь – в этом и заключалась высокая идея миссии Ямато – и потому была особенно уязвимой[4905]. Какие формы могла приобрести эта уязвимость, вскоре продемонстрировала практика.

В ночь с 7 на 8 июля 1937 года японская рота проводила маневры в районе моста Лугоуцяо (или моста Марко Поло, пригород Пекина). По донесениям офицеров, их подчиненные были обстреляны[4906]. В это время подозрительно и бесследно пропал один из японских солдат[4907]. Разумеется, по заявлениям японских военных и этот инцидент был для них неожиданностью, но и к ней они оказались готовы, как и в 1931 году в Маньчжурии[4908]. В ответ они немедленно атаковали пост китайской армии местного автономистского правительства ген. Су Че-юаня[4909]. Через два часа после начала инцидента откуда-то возник пропавший солдат – но это уже не имело значения. К месту столкновения японцы подтянули подкрепления из Тяньцзиня, где стоял их гарнизон, китайцы – из Пекина[4910]. Уже 8 июля ЦК КПК выступил с декларацией о борьбе всего китайского народа против японской агрессии[4911]. Руководство Китайской республики попыталось локализовать конфликт и распорядилось, чтобы местные военные власти немедленно вступили бы в переговоры с японцами[4912]. Американское посольство в Токио уже 8 июля информировало Вашингтон о том, что инцидент, судя по всему, будет скоро решен. Форин-офис был также настроен спокойно[4913].

Принц Коноэ поначалу был против расширения инцидента в масштабный конфликт, но общественность, газеты, армия достаточно единодушно выступили за примерное наказание китайцев[4914]. Тем временем под Пекином было заключено перемирие и начались переговоры по урегулированию. Японцы добивались наказания виновных, выплаты компенсаций и усиления борьбы с коммунизмом. Претензии к китайской стороне были явно бессмысленны, но представители японской армии постоянно ужесточали свои требования[4915]. 11 июля кабинет Коноэ принял решение о военных действиях (что не обязательно должно было вылиться в войну): «а. Направляя войска в Китай, мы стремимся путем демонстрации нашей мощи заставить китайское командование принести извинения и принять на себя ответственность за возможные будущие происшествия (выделено мной – А.О.); б. Мы атакуем китайские силы, только если станет ясным, что наши требования не примут;… д. Экспедиционные силы будут состоять из пяти дивизий, из которых пока достаточно трех»[4916].

В тот же день было принято заявление японского правительства относительно Китая: «Японские гарнизонные силы в Китае, которые терпеливо принимали следующие одно за другим оскорбления китайцев в адрес Японии, в полночь 7 июля были вынуждены столкнуться с 29-й армией, которая находилась на охранной службе вместе с нашими войсками; [столкновение произошло] из-за незаконной стрельбы последней в районе Марко Поло. Это создало значительное напряжение в районе Пекина-Тяньцзиня, в результате возникла серьезная угроза японским жителям этого района»[4917]. По версии Токио, 10 июля китайцы вновь атаковали японские войска, что, разумеется, было свидетельством их нежелания вести переговоры. Все это и послужило причиной принятия правительством Японии решения об отправке войск в Китай[4918]. Не удивительно, что переговоры быстро зашли в тупик, а 25 июля начались масштабные военные действия[4919]. Если ранее Токио призывал к японо-маньчжурско-китайскому сотрудничеству против коммунизма и западного влияния, то теперь эта идея явно устарела. Цель конфликта для Японии поначалу оставалась не ясной – но было очевидно, что начавшаяся война станет долгой[4920].

В Германии, до прихода к власти нацистов, Китай был весьма популярной страной. Берлин занимал третье место по величине инвестиций в китайскую экономику (300 млн американских долларов, 6,6 %) после Японии (1838,5 млн долларов, 41,8 %) и Великобритании (1486,5 млн долларов, 32,97 %), обходя США (295,2 млн долларов, 6,5 %) и Францию (192,4 млн долларов, 4,3 %)[4921]. В армию республики была направлена военная миссия во главе с генералом от инфантерии Александром фон Фалькенхаузеном[4922]. Немецкие военные пользовались большим доверием президента Китая. Они советовали ему всячески избегать крупных столкновений с японцами и чередовать короткие удары с отходами. Но Чан Кай-ши не смог принять эти рекомендации – их реализация привела бы к потере им доверия армии[4923]. Вскоре советы прекратились – в начавшейся войне Берлин занял сторону Токио. По распоряжению Гитлера из Китая была отозвана немецкая военная миссия, а из Германии высланы находившиеся при армии китайские офицеры, включая сына Чан Кай-ши[4924]. Это решение было принято 19 октября 1937 года, но уже 21 октября Геринг разрешил секретные поставки оружия в Китай[4925]. Впрочем, вскоре и они были прекращены. В своих донесениях немецкий посол в Японии Герберт фон Дирксен энергично поддерживал уверенность в победе среди японских правых. Действия Берлина были встречены в Токио с явным удовлетворением[4926].

Затем Берлин сделал следующий и весьма важный для Токио шаг – 20 февраля 1938 года Германия признала Маньчжоу-го de jure. Еще ранее это сделал Муссолини. 18 ноября 1936 года Рим назначил в Мукден генерального консула, еще через год пошел на полномасштабное признание «империи маньчжуров»[4927]. Примеру организаторов Антикоминтерновского пакта последовали и их младшие партнеры – в результате к началу 1940-х гг. Маньчжоу-го признали 23 страны[4928]. В первых числах января 1938 года Риббентроп сделал предложение установить более тесное сотрудничество между двумя странами японскому послу в Германии генерал-лейтенанту барону Хироси Осима. Ответ последовал в конце июня 1938 года – Токио соглашался, особое внимание должно было быть уделено возможным совместным действиям против СССР. Осима предлагал заключить консультативный пакт, Риббентроп выступал за более тесное сотрудничество[4929]. Переговоры затянулись, как и война в Китае.

Японская армия в 1937 году имела 17 полностью укомплектованных дивизий 3– и 4-полкового состава, флот – 4 линкора, 12 тяжелых и 16 легких крейсеров, 23 эсминца, 241 боевой корабль и военный транспорт, 280 самолетов морской авиации[4930]. Японские войска были хорошо вооружены и обучены, японская дивизия имели все необходимое для самостоятельных действий – 3 полка пехоты, полк артиллерии, полк кавалерии, отряд танков, каждый пехотный батальон имел взвод бронеавтомобилей. Это была грозная сила, опиравшаяся на развитую промышленную базу[4931]. Китай существенно уступал в экономическом развитии своему противнику. В его главном индустриальном центре – провинции Сычуань – находилось 44 % промышленных предприятий республики, в том числе и способных производить современное оружие. Но в целом китайская экономика оставалась отсталой и не могла обеспечить потребности своих вооруженных сил армии даже в вооружении и боеприпасах[4932]. К началу войны армия была многочисленной, по спискам – 1,91 млн чел. В её состав входили 176 пехотных дивизий, 20 отдельных бригад, 8 кавалерийских дивизий, 2 кавалерийские бригады[4933].

Уровень подготовки и обученности китайской пехоты был чрезвычайно низким. Ещё хуже дело обстояло в артиллерии и технических войсках[4934]. Это не удивительно. Новобранца-пехотинца готовили три месяца и очень слабо[4935]. При этом значительная часть армии существовала только на бумаге, а примерно половина управлялась губернаторами и подчинялась им[4936]. Вооружение армии было далеко не самым лучшим, авиация уступала японской по количеству и качеству самолетов. К началу войны на вооружении находилось 135 истребителей американского и 18 французского производства, 24 бомбардировщика разных типов. С 1934 года ВВС занималась итальянская миссия, но без особых успехов[4937]. В армии имелось 60 танков и 15 танков-амфибий[4938], на вооружении находилось всего около 1 тыс. орудий разных систем и калибров[4939]. Уже через неделю после начала войны глава правительства республики обратился к послу Советского Союза с просьбой об оказании военной помощи. Вскоре эта просьба была продублирована через посла Китая в Москве. С самого начала Чан Кай-ши просил прислать 350 самолетов, 200 танков, 256 тяжелых орудий, и, кроме того, ему нужны были пилоты и инструкторы. На просьбу был дан положительный ответ[4940].

В годы войны Китай стал крупнейшим получателем советского оружия наряду с Испанией. Поставки были чрезвычайно сложны. Китайские ВМФ – 10 крейсеров, 5 сторожевиков и 10 торпедных катеров практически сразу же были уничтожены. Японский флот блокировал побережье Китая[4941]. Единственная часть границы с СССР – в Средней Азии – была чрезвычайно проблемной. Она примыкала к Синьцзяну, «новой границе» или к Джунгарии и Кашгару. Это была крайне сложная местность с малочисленным населением – между горными плато были зажаты равнины с земледельцами, с юга к ним примыкали населенные кочевниками пустыни и полупустыни, в которых встречались небольшие плодородные оазисы[4942]. Основные группы населения к началу 1930-х – уйгуры (2,4 млн чел., 60 %), китайцы (480 тыс., 12 %), монголы (350 тыс., 8,7 %), казахи (310 тыс., 7,7 %), этнические китайцы-мусульмане – дунганы (240 тыс., 6 %)[4943]. Джунгария и Кашгар были завоеваны Маньчжурами в 1758–1759 гг. Завоевание сопровождалось массовой резней джунгаров и калмыков, жертвы были колоссальными. С XVIII века здесь неоднократно происходили восстания против власти Пекина. Продолжались они и в XIX веке – в 1826 и 1827, 1830, 1845. Все они были исключительно кровавыми и подавлялись чрезвычайно жестоким образом, после чего власть Китая в крае усиливалась.

В мае 1857 г. часть Кашгара охватило новое восстание против Маньчжурского владычества. После его подавления в августе 1857 г. казни продолжались вплоть до августа 1858 г[4944]. В 1862 г. в Синьцзяне началось очередное восстание мусульманского населения против цинских властей. На помощь восставшим вскоре пришли кочевники-киргизы, которые также попытались установить свою власть[4945]. В результате войны, которая длилась с перерывами несколько лет, Маньчжурские войска были разбиты и изгнаны, китайское население подверглось массовой резне, жертвами которой стало около 175 тыс. чел[4946]. В 1874 году Китай начал подготовку к подавлению восстания в Синьцзяне. 2 августа 1876 г. китайская армия добилась значительного успеха – перед ней капитулировал Урумчи, пленные были вырезаны. Вскоре, несмотря на упорное сопротивление, пал Манас[4947]. В 1877–1878 гг. Китай сумел подавить восстание в Синьцзяне[4948].

До 1912 года обстановка в регионе была относительно стабильной, но революции в Китае, а затем и в России не могли не повлиять и на этот край. Волнения происходили почти постоянно: в 1928 году поднялись дунганы, местные власти не смогли подавить движение, и оно стало расширяться; в 1931 году восстали уйгуры, опять началась резня китайцев[4949]. У этих двух восстаний были разные руководители, которые попытались объединиться, но не преуспели в этом[4950]. Тем не менее они всё же сумели поставить под вопрос контроль китайских властей над Синьцзяном[4951]. Глава дунган Ма Чжун-ин начал получать помощь зарубежных стран[4952]. Японские политики в этот момент начали декларировать необходимость возглавить антиколониальную борьбу исламских народов. Дело пошло дальше идеологической борьбы. Для работы в Центральной Азии в Японию был приглашен принц свергнутой династии Османов Абдул-Керим. В Токио на него возлагались особые надежды на случай войны с СССР. Впрочем, это сотрудничество не было длительным – оно решительно не понравилось властям Турецкой республики, успехов начинания принца не принесли, а в 1935 году он умер[4953].

Появление турецких, английских и японских инструкторов весьма обеспокоило Москву относительно перспектив победы восставших для советской Средней Азии[4954]. На Советский Союз приходилось до 80 % торгового оборота Синьцзяна, и в любом случае Москве не могло быть безразлично развитие событий в этой пограничной территории[4955]. Необходимо было решить вопрос о том, насколько дружественно СССР начавшееся движение. В случае положительного ответа рассматривалась даже возможность продажи оружия повстанцам. В небольшом объеме она была проведена летом 1932 г[4956]. Но после долгих колебаний Советское правительство решило все же поддержать китайцев. Было принято решение о неприемлемости поддержки лозунгов и политики отделения Синьцзяна от Китая, о поддержке Урумчинского правительства и автономии, в том числе в борьбе против Ма Чжун-ина, о мерах по развитию советской торговли в регионе и т. п[4957]. Прежде всего сюда были переброшены китайские войска из Маньчжурии, которые перешли границу и были интернированы в начале декабря 1932 года[4958].

В 1933 году Чан Кай-ши назначил губернатором Синьцзяна генерала Шэн Ши-цая, который управлял территорией вместе с местной феодальной верхушкой[4959]. Его подчинение Нанкину было номинальным, фактически это была самостоятельная республика, территория которой превышала территории Франции, Германии и Италии, вместе взятых[4960]. Немаловажное значение имел и тот факт, что контроль губернатора над территорией не был полным. В ноябре 1933 г. восставшие провозгласили Тюркскую Исламскую республику Восточный Туркестан и обратились за помощью к Турции и Великобритании[4961]. В конечном итоге Москва пошла на вмешательство: восстание было подавлено при помощи советских войск – т. н. Алтайской добровольческой армией, составленной из войск Красной армии и отрядов белоэмигрантов (таковых в Синьцзяне насчитывалось около 18 тыс. чел., и часть из них уже была призвана китайскими властями для обороны городов[4962]), которым за участие в боях было обещано советское гражданство. Лидер повстанцев бежал в СССР, где был интернирован, на просьбы китайских властей выдать беженца последовал отказ[4963]. Отношения Шэн Ши-цая с Чан Кай-ши улучшились только после начала войны с Японией[4964].

В 1934–1937 годах сотрудничество с Шэном позволило Советскому правительству развернуть торговлю с Синьцзяном, геологическую разведку его природных богатств с целью совместного их использования (олова, вольфрама, молибдена, золота, нефти)[4965]. В апреле 1937 года в Синьцзяне началось новое восстание, и после начала японо-китайской войны в дело опять вмешались советские военные – 16-я узбекская горно-кавалерийская дивизия и части НКВД. Вмешательство не было открытым – бойцы переодевались в китайскую форму, техника перекрашивалась. К сентябрю 1937 года восстание было подавлено[4966]. Через год губернатор провинции посетил Москву, где с ним встретились Сталин и Молотов. После того, как Шэн заявил о желании вступить в партию, его приняли в ВКП (б). Конечно, это была всего лишь игра, но она позволила использовать местные власти в Синьцзяне для поддержки китайских коммунистов на фоне укрепления сотрудничества с правительством Чан Кай-ши[4967].

Это соответствовало расчетам президента Китайской республики. Он поначалу явно пытался избежать полномасштабного конфликта с Японией, рассчитывая на то, что настоящей целью Японии является столкновение с СССР. Советский полпред в Китае докладывал: «Ставка на японо-советскую войну остается у Чан Кай-ши по-прежнему идеей фикс. В недавнем разговоре с т. Лепиным[4968] он опять высказал мнение, что с японской точки зрения основной проблемой является не китайская, а советская проблема. Этим объясняется пассивность Чан Кай-ши в переговорах с нами, и в этом заключается основная ошибка его внешней политики, так как, каковы бы ни были теоретические установки японских политиков, при принятии реальных решений они должны руководствоваться практическими соображениями: они не могут не учитывать роста мощи нашей Красной Армии, с одной стороны, и, с другой, почти полную незащищенность северных провинций Китая»[4969].

19 июля глава МИД Китая по поручению Чан Кай-ши сделал предложение советскому полпреду в Китае заключить советско-китайский договор о взаимной помощи[4970]. Это предложение не было принято, зато уже 21 августа 1937 года Советский Союз и Китай подписали договор о ненападении. Обе стороны договорились в случае войны с третьим государством воздерживаться от действий или соглашений, которые вели бы к невыгоде стороны, подвергшейся агрессии[4971]. Вместе с подписанием договора была достигнута и договоренность о предоставлении кредита Китаю в 500 млн долларов США в течение нескольких лет. Поставки оружия начались уже в октябре 1937 года, хотя первая часть кредита была предоставлена позже, в марте следующего года. [4972] 1 марта 1938 года СССР и Китай подписали межправительственное соглашение. Первая часть кредита составила 50 млн долларов, которые Китай должен был вернуть в течение 5 лет, начиная с 31 октября 1938 года под 3 % годовых (Ст. 2)[4973].

Договор с СССР вызвал значительный подъем духа в Китае и привел к временному изменению политики Чан Кай-ши. Он начал сближаться с коммунистами и 23 сентября 1937 года подписал соглашение с КПК о едином антияпонском фронте[4974]. По соглашению 1 марта 1938 г., Советский Союз брал на себя все расходы по доставке заказанных товаров к границе, оттуда оплачивал и обеспечивал их перевозку Китай (Ст. 7)[4975]. Китайская сторона предложила дорогу через Читу на Улан-Батор и далее через пустыню Гоби, но советская сторона предпочла Синьцзян. Полпред в Китае бывший вице-консул в Урумчи комбриг И.Т. Луганец-Орельский отстаивал маршрут через эту территорию, так как здесь можно было наладить обеспечение машин бензином[4976].

В 1934 году вопросы, связанные с Синьцзяном, обсуждались в Политбюро 22 раза[4977], в 1935 году – 15 раз[4978], в 1936 году – 15 раз[4979], и в 1937 году – 15 раз[4980]. Руководство организацией строительства и эксплуатации дороги осуществляло Разведывательное Управление Генерального штаба РККА[4981]. Подавление восстания в Синьцзяне дало возможность приступить к созданию такого пути. Начали с расширения старой, «мандаринской» дороги до Ланьчжоу и далее до Хеми. Её длина превышала 3 тыс. километров[4982]. Дорожная система Синьцзяна была самой примитивной, имелись лишь дороги для вьючно-колесного транспорта[4983]. На строительстве работало несколько тысяч советских граждан[4984] и около 100 тысяч чел. местного населения[4985]. По окончании строительства дорога на значительном участке была взята под охрану частями Красной армии[4986]. Автомобильная трасса начиналась от станции Сары-Озек на территории СССР, недалеко от Алма-Аты. Она продолжалась 230 километров до границы, откуда шла уже по китайской территории – 1530 км по Синьцзяну и 1165 км по провинции Ганьсу, на высоте 1,5–2 тыс. метров над уровнем моря, через перевалы, по горам и пустыне[4987]. На дороге было организовано 20 пунктов питания, заправки и ночевок. Теперь по новой дороге можно было пустить грузовики. Первая партия оружия была отправлена уже 17 октября 1937 года[4988].

Была сформирована особая воинская часть № 8285, в которую поначалу вошли 3 автобатальона и 1 отдельная авторота – 750 автомашин. В основном это были ЗИС-5 и ЗИС-6 и легковые автомобили, к которым позже добавились и специальные автомобили[4989]. На территории СССР использовалось свыше 5,5 тыс. железнодорожных вагонов, всего же синьцзянский тракт обслуживало около 5,2 тыс. грузовых автомашин ЗИС. Срочные грузы перевозились по авиалинии транспортными самолетами ТБ-3[4990]. На трассе постоянно работало несколько тысяч грузовиков[4991]. Условия были весьма тяжелыми. Зимой температура опускалась до -32, летом поднималась до +50–60. Территория была эпидемически опасной: в августе 1938 году санитарный отряд был отправлен в Ланьчжоу для борьбы с холерой, в сентябре 1939 – в Урумчи для борьбы с чумой[4992]. К лету 1938 года так было перевезено 6 тыс. тонн грузов[4993]. В 1937 году пробег по тракту занимал 24 суток, но в 1938 году его сократили до 18,5 суток[4994].

Боевые самолеты также перегонялись по среднеазиатскому маршруту. В 1937–1939 гг. их количество достигло 885[4995]. В 1938–1939 годах в Китай было перевезено 960 орудий, 2 млн снарядов к ним[4996], 8300 пулеметов. Уже в 1938 году большая часть китайской авиации была представлена истребителями И-15 и И-16 и бомбардировщиками СБ[4997]. Первый истребитель получил в Китае прозвище «Чиж», второй – «Ласточка»[4998]. Их появление было весьма своевременным – к концу 1937 года у китайцев в строю оставалось всего около 30 самолетов. В небе господствовала японская авиация, которая буквально терроризировала китайские войска и гражданское население[4999].

В первый год войны было переправлено 347 истребителей И-15, 216 И-16, 292 бомбардировщиков СБ, 24 ДБ и 6 ТБ[5000]. Эти цифры можно сравнить с поставками самолетов из Англии – в 1938 году китайцам удалось купить там 36 истребителей Глостер-Гладиатор, поставлено было 18[5001]. Правда, китайской республике удалось купить в Британской империи еще 800 тонн взрывчатки, а в США – 11 самолетов и 450 тонн пороха[5002]. 24 китайские дивизии были вооружены советским оружием, купленным на открытые для Китая кредиты[5003]. Кроме 13 тыс. орудий и 14 тыс. пулеметов, поставленных в 1937–1939 гг., Китай получил и 82 танка[5004]. Относительно небольшое их количество объясняется сложностью и опасностью перевозок по морю[5005]. Займы, предоставленные СССР Китаю, в 5 раз превысили таковые же США и Великобритании, вместе взятые[5006]. Кроме того, они представлялись на гораздо более выгодных условиях – из расчета 3 % годовых, в то время как британские и американские займы предоставлялись при 4 до 6,5 % годовых с учетом обязательных поставок стратегического сырья[5007].

Отдельной и весьма важной частью помощи было участие в войне советских военных специалистов – советников, летчиков и танкистов[5008]. С декабря 1937 г. по май 1940 г. через Китай прошло около 1800 советских летчиков и 200 инструкторов и техников[5009]. До их появления на «чижах» и «ласточках» единственным способом спасения китайцев в порту Ханькоу, например, было бегство к стенам иностранных сеттльментов, которые японцы, разумеется, не бомбили[5010]. В сентябре 1937 года посольство Китая в СССР обратилось с просьбой о помощи в НКИД – китайские дипломаты просили помощи против бомбежек тыловых китайских городов, санитарных учреждений и объектов Красного Креста. Они просили принять меры, «которые содействовали бы быстрому прекращению подобных бескультурных и бесчеловечных действий»[5011].

Советское правительство действительно сделало представление в МИД Японии против бомбежки Кантона[5012], но самым действенным способом было мастерство советских летчиков, наносивших существенный урон императорской авиации в небе Китая. Здесь же, в боях над Ханькоу, был впервые после Первой Мировой войны применен воздушный таран[5013]. К маю 1938 года наши летчики сбили и уничтожили на базах 625 японских самолетов, к концу того же года они потопили и повредили более 150 кораблей и транспортов противника. Главным военным советником в Китае был назначен военный атташе в этой стране комдив М.И. Дратвин. Японцы были упорным и опасным противником, в борьбе с ними погибло более 200 советских летчиков[5014].

«С тех пор, как началась война Сопротивления японским захватчикам, – отмечал 20 декабря 1939 года Мао, – ни одно из правительств империалистических государств не оказало нам подлинной помощи, и только Советский Союз помог нам военной авиацией и материальными ресурсами»[5015]. СССР поддерживал не только Китайскую республику. Большая помощь была целенаправленно оказана китайским коммунистам. С начала 1920-х годов КПК получала финансовую помощь, которая резко возросла со второй половины этого десятилетия. В 1927 году она составила 180 тыс., в 1928 и 1929 гг. – по 440 тыс., 1930 и 1931 гг. – по 450 тыс. китайских долларов. Со второй половины 1930-х годов объем помощи вырос до 300 тыс. американских долларов (приблизительно 1 млн китайских)[5016]. Кроме того, помощь оказывалась и через международные организации. Так, в 1937 году Китаю через общество Красного Креста СССР было передано 100 тыс. американских долларов «для закупки медикаментов в пользу пострадавших от военных действий Японии»[5017].

Торговля с США и Британской империей была жизненно важна для Японии. Основные поставки военного сырья и военной продукции в Японию шли именно из этих двух стран. Огромное значение имели и финансовые связи. Война с Китаем в 1894–1895 гг. стоила японским финансам около 200 млн иен, война с Россией в 1904–1905 гг. – около 2 млрд иен, оккупация Маньчжурии – около 1,5 млрд иен. К 1938 году военные расходы достигли уже 7,4 млрд иен. Общий долг страны вырос с 9,85 млрд иен в 1935–1936 финансовом году до 11,44 млрд иен в 1937–1938 финансовом году, расходы государства выросли с 2,26 млрд иен в 1935–1936 финансовом году до 2,95 млрд иен в 1937–1938 финансовом году. Расходы с 1936–1937 г. до 1937–1938 г. выросли: на армию – с 490 до 730 млн иен, на флот – с 530 до 680 млн иен. Траты на военных стали чрезвычайно тяжелым бременем для Японии, правительство которой вынуждено было приступить к мерам по финансовой экономии и вновь ограничило свободное обращение золота[5018].

Вашингтон предоставил Токио заем в 125 млн долларов, в основном потраченный на закупки оружия и военных технологий. Весьма значительной была и поддержка Лондона[5019]. Зависимость Японии от импорта в предвоенный год равнялась: по железной руде – 52 %, по горючему – 90 %, по чугуну и ртути – 98 %, хлопку и сырому каучуку – 100 % и т. д[5020]. Военные поставки из Америки в японском импорте в 1937 году составили 58 %, в 1938 – 66 %, в 1939 – 81 %. 60,6 % всей нефти, 92,2 % меди, 59 % железного лома приходили в Японию из США, 17 % всего военного импорта – из Британской империи[5021]. По сравнению с 1936 годом показатели ввоза из США в Японию выросли: по железному и стальному лому в 2,7 раза, по самолетам и запчастям в 2,5 раза, по металлообрабатывающим станкам в 3,5 раза, по сырой нефти в 2,5 раза, по бензину в 1,5 раза, по чугуну и стали в 16,3 раза, по меди в 2,4 раза[5022]. Показатели ввоза в Страну Восходящего Солнца постоянно увеличивались, но кроме того, отдельной строкой проходила отчетность прямых поставок из США в Маньчжурию. Их стоимость по нефти выросла со 130 тыс. долларов в 1936 г. до 1 372 тыс. долларов в 1938 г., по нефтепродуктам с 652 тыс. до 2 712 тыс., по автомобилям и станкам с 789 тыс. до 4 047 тыс[5023].

СССР оказывал помощь Китаю в том числе и из интересов собственной безопасности. С августа по октябрь 1937 года в связи с возможностью японского вторжения в Монгольскую Народную республику на территорию этого государства была введена мобильная группа РККА, составившую 57 корпус – около 30 тыс. чел., 280 бронемашин, 265 танков, 5 тыс. автомашин, 107 самолетов и т. п[5024]. Действия Москвы вызвали весьма серьезное беспокойство в Токио, японская пресса начала писать об опасной концентрации советских войск и авиации в Монголии[5025]. Тем временем японская армия продолжала активные действия против Китайской республики. Уже 28 июля 1937 года был окружен Пекин. Примерно 2/3 небольшой японской колонии города (380 чел.) стали жертвой китайских солдат, а 29 июля в город вошла императорская армия. 7 августа в бывшей столице Поднебесной империи победители устроили парад[5026]. Положение Китая было весьма сложным.

10 августа Токио отдал приказ занять Шанхай. На этот раз японское командование планировало справиться с задачей быстро. Гарнизон города насчитывал около 10 тыс. чел., в охране японского сеттльмента находилось около 2 тыс. чел., десант в 5–6 тыс. должен был решить дело до подхода направленных Гоминьданом двух дивизий[5027]. 11 августа начались бои за город. Японцы и здесь на всем протяжении боев значительно уступали китайцам в живой силе – поначалу против 9 тыс. японцев, преимущественно морских пехотинцев, действовало около 50 тыс. китайских солдат и офицеров, расположенных в городе и его пригородных районах[5028]. 12 августа в боях у Нанькоу японцы впервые применили отравляющие вещества, вопреки подписанной Токио конвенции об отказе от применения химического оружия[5029]. В тот же день была издана директива о создании в Китае подконтрольной Японии администрации – Токио рассчитывал использовать противоречия внутри Гоминьдана и в какой-то степени это ему удалось[5030].

Обе стороны конфликта начинали действовать таким образом, что возникали международные проблемы. 26 августа японские самолеты обстреляли колонну машин британского посольства в Китае, двигавшуюся из Нанкина в Шанхай, был ранен посол. 30 августа китайские самолеты по ошибке атаковали американское торгово-пассажирское судно «Президент Гувер». Китайское правительство немедленно взяло на себя всю ответственность за случившееся, принесло извинения и заявило о готовности компенсировать людские и материальные потери[5031]. На британский протест японцы дали разъяснения только 1 сентября. Они были приняты. Посол в Японии сэр Роберт Крейги был настроен примирительно[5032].

16 сентября 1937 года китайский представитель в Лиге Наций Веллингтон Ку заявил о призыве своего правительства о помощи жертве агрессии[5033]. После долгих дискуссий (от участия в которых уклонился германский представитель) 6 октября была принята резолюции о необходимости исследования положения, морального сочувствия Китаю, образования подкомитета Лиги по конфликту и т. п[5034]. Японцы надеялись сокрушить Китай и организовать его территорию в своих интересах. 31 августа 1937 года император Хирохито отдал приказ армии уничтожить волю противника к сопротивлению. Имелась в виду необходимость скорейшего окончания войны[5035]. С августа по ноябрь 1937 года японская армия, авиация и флот вели бои за Шанхай, на последних этапах сражения за город в нем участвовало уже около 300 тыс. японцев и 700 тыс. китайцев. Чан Кай-ши сосредоточил здесь свои лучшие силы, основу которых составили обученные немецкими инструкторами части[5036]. 12 октября в боях под Шанхаем японцы вновь применили химическое оружие. 3 ноября они высадили десант в тылу оборонявшихся и 10 ноября практически замкнули кольцо окружения[5037].

Весьма значительного успеха достигли в этот период коммунисты. Их отряды активно использовали партизанскую тактику. «Наш враг, – отмечал Чжу Дэ, – прекрасно вооружен. У него есть пушки, самолеты, танки, даже отравляющие вещества. Наше же вооружение далеко не так совершенно, как у противника. Особенно слабо вооружены партизанские отряды. Однако оружие не всемогуще». [5038] 23–27 сентября 1937 года 115-я дивизия Линь Бяо сумела запереть в Пинсингуанском ущелье японскую дивизию генерала Сейсиро Сакагаки и нанести ей сокрушительное поражение. Японцы поначалу двигались не встречая сопротивления. Это ослабило их бдительность, и войска Скагаки втянулись в горный район с единственной дорогой без надлежащей охраны коммуникаций, чем немедленно воспользовался противник. Потеряв около 300 человек, солдаты Линь Бяо убили около 3 тыс. вражеских солдат и офицеров. Трофеи были весьма велики. Последовало успешное контрнаступление, в котором Красная армия существенно потеснила японцев[5039].

12 октября Токио передал в Лондон для оглашения свои условия прекращения войны – они были обычными: признание Маньчжоу-го, создание экономического блока из Японии, Маньжой-го и Китайской республики, согласие Нанкина на присоединение Внутренней Монголии к Маньчжоу-го, назначение японских советников во всех местные региональные правительства, передача представителям Японии контроля над таможнями, пересмотр существующих таможенных тарифов в пользу вывоза из Китая в Японию сырья и ввоза в Китай оттуда готовой промышленной продукции, смена Чан Кай-ши на прояпонского политика, присоединение Китая к антикоммунистическому блоку, ограничение численности его армии, запрет содержать военно-воздушные силы и гражданскую авиацию (в мирное время должны были использоваться японские летчики и самолеты), обязательство Нанкина расширить права Японии в крупнейших торговых портах и на острове Хэнань, предоставление японцам права контроля над радиостанциями и газетами Китая[5040]. Разумеется, Чан Кай-ши не мог принять эту программу.

Осенью 1937 года особенно важным стало укрепление сотрудничества между КПК и Гоминьданом. 11 ноября 1937 года Сталин провел встречу с руководством Коминтерна и представителями китайской компартии. Глава ВКП (б) недвусмысленно заявил – в сложившихся условиях КПК должна сосредоточиться не на аграрной революции, а на борьбе с агрессором. Лозунгом в этих условиях может быть только «За свободный Китай против японских завоевателей»[5041]. Главной задачей Китая, по мнению Сталина, было создание новой армии и военной промышленности. «Если в Китае будет своя военная промышленность, – отмечал он, – то никто не сможет его победить»[5042]. Все, что можно было сделать, – было сделано. Руководство КПК согласилось на создание единого антияпонского фронта, коммунистические силы составили 8-ю армию Китайской республики, сохраняя при этом автономное командование. Поначалу эта армия была относительно немногочисленной – около 32 тыс. чел[5043].

Политический успех не привел к дальнейшим военным успехам. Китайская армия несла одно поражение за другим. 12 ноября её командование отдало приказ об отступлении от Шанхая. Выходить пришлось через «бутылочное горлышко» шириной около трех миль. Управление движением было утеряно, при отходе царил полный беспорядок. От действий армейской артиллерии, флота и авиации японцев отступавшие понесли значительные потери. Часть китайской армии была прижата к границе французского сеттльмента и интернирована там[5044]. В боях за Шанхай погибло до четверти миллиона китайцев, значительную часть из них составляли гражданские лица. Потери японцев составили 9 115 чел. убитыми и 31 257 чел. ранеными. Деморализованная армия Чан Кай-ши откатывалась к столице Китайской республики – Нанкину, который находился в 190 километрах от Шанхая верх по течению Янцзы[5045].

Германские советники китайского главнокомандующего предлагали оставить город, но Чан Кай-ши поначалу выбрал сопротивление. Сюда стали стягиваться оставшиеся части. На воротах Нанкина висели плакаты с призывами сражаться до конца, отстоять честь страны и т. п[5046]. На самом деле об обороне города никто не думал, лучшие силы Гоминьдана были перемолоты в Шанхае. 30 ноября правительство покинуло столицу, началась паника[5047]. 7 декабря 90 японских самолетов провели первую бомбежку Нанкина[5048]. Кроме бомб, летчики разбрасывали листовки[5049]. От имени командующего японским Центральным фронтом генерала армии Матсуи Иванэ[5050] обещалась безопасность всем сдавшимся и гражданским лицам в случае капитуляции в течение 24 часов. В противном случае генерал грозил всеми «ужасами войны»[5051]. 5 декабря генерал принц Ясухико Асака[5052] вылетел из Токио и через два дня принял на себя командование наступавшей на столицу Китайской республики армией. [5053] 8 декабря японские войска под командованием члена императорской фамилии начали штурм Нанкина и 13 декабря овладели городом[5054]. Вслед за этим была устроена массовая резня, сопровождавшаяся чудовищным насилием над гражданским населением и военнопленными[5055].

Перед падением Нанкина все 13 его ворот были закрыты (город был окружен массивными стенами), большая часть жителей не смогла покинуть столицу. Несколько недель продолжалась отвратительная вакханалия убийств и бесконтрольного насилия[5056]. Поначалу репрессии проводились под предлогом выявления бывших военных. Отступление не было организовано, и масса китайских солдат при взятии города попала в западню. Но на самом деле японцы в первые дни просто хватали и убивали мужчин разного возраста[5057]. Японские военные не гнушались пытками и издевательствами над обреченными людьми – их разрубали на части, сжигали, закалывали штыками, затравливали собаками, бросали раздетыми на холод и т. д. Массовыми были изнасилования женщин всех возрастов, убийство беременных[5058]. Несколько иностранцев во главе с германским подданным Йоном Рабе организовали комитет для защиты международной зоны безопасности. Ежедневно рискуя жизнью, они спасли десятки тысяч людей[5059].

В истории богатого геноцидами и крайне жестокого XX столетия Нанкинская резня является одним из самых мерзких преступлений. Первоначально китайские власти заявляли о 430 тыс. жертв, перед Токийским трибуналом они понизили её до 300 тыс. чел[5060]. Трибунал признал цифру около 200 тыс. чел., уничтоженных за шесть недель, не считая убитых за городом и утопленных в Янцзы[5061]. Японские авторы утверждают, что было уничтожено около 30 тыс. чел. – военнопленные и дезертиры из китайской армии[5062]. По современным китайским данным, в массовых захоронениях было погребено не менее 190 тыс. чел., в одиночных – не менее 150 тыс. чел[5063].

17 декабря в город въехал генерал армии Матсуи Иванэ. Он поднял над зданием китайского правительства японский флаг и провозгласил «банзай Его Величеству Верховному Главнокомандующему»[5064]. Парад был проведен и в Токио. Праздник на первых порах омрачал только инцидент с американской канонерской лодкой «Панай» и сопровождавшим ее танкером. На канлодке по Янцзы эвакуировались служащие американского посольства из Нанкина, 12 декабря японские самолеты потопили эти корабли. Опасность превратить в мишень не снималась готовностью одной стороны придерживаться нейтралитета[5065]. В тот же день по ошибке японская авиация атаковала на Янцзы две английские канонерки, правда, без трагических последствий. Позже японские власти заявили, что их летчики приняли «Панай» за китайское судно[5066]. Два моряка с американского корабля и капитан танкера были убиты, 74 человека получили ранения. Рузвельт предпочел воздержаться от публичной реакции, но от государственного секретаря потребовал заявить протест и добиваться извинений от японцев[5067].

Хирота опередил Халла. Узнав о случившемся, он по своей инициативе немедленно явился в американское посольство в Токио для принесения извинений. Министр не жалел слов для выражения соболезнований по поводу случившегося и ссылался на плохую видимость[5068]. На следующий день японский посол в Вашингтоне посетил Государственный департамент с той же целью[5069]. В течение двух недель шли переговоры, в результате которых Токио принес извинения Вашингтону и согласился выплатить компенсации жертвам[5070]. Нота была вручена американскому послу Джозеф Грю в канун католического Рождества, 24 декабря. Опасность столкновения между Японией и США была преодолена[5071]. Сумма компенсаций составила 2,214 млн долларов. Японские дипломаты заверили американцев, что больше ничего подобного не повторится[5072]. В результате администрация Рузвельта сняла с повестки дня вопрос о введении санкций[5073].

Победы японской армии очень дорого давались государственному бюджету. В 1937–1938 гг. траты на армию и флот выросли до 49 % расходной части государственного бюджета[5074]. Между тем оккупация Нанкина и кровавая вакханалия насилий в городе никоим образом не оправдали надежд японского командования – руководство Китайской республики не пошло на уступки[5075]. В конце декабря 1937 года японцы через немецкого посла в Китае Оскара Траутмана предложили Чан Кай-ши условия заключения мира: немедленное прекращение всех антияпонских действий, совместная борьба с коммунизмом, создание особых разоруженных районов Китая со специальной организацией управления ими, экономическое сотрудничество Японии, Китая и Маньчжоу-го, значительная контрибуция[5076]. Это была программа полного подчинения Китая, предполагавшая подтверждение на международном уровне раскола страны. На эти предложения закономерно последовал отказ.

Токио был необходим мир в Китае для того, чтобы иметь возможность свободного выбора направления главного удара. В 1937 году в Китае 17 японским дивизиям противостояли 191 дивизия и 52 бригады республики[5077]. В середине декабря 1937 года Чан Кай-ши сделал весьма громкое и ответственное заявление – он назвал начавшуюся войну войной сопротивления и взял на себя ответственность за поражения: «Как главнокомандующий я причинил народу огромные потери. Мое положение и ответственность не позволяют уклониться от моих обязанностей. Я сам страдаю в тысячу раз больше, чем погибшие солдаты, комсостав и народные массы. Пока я буду жить, я буду продолжать борьбу, буду сопротивляться до конца, чтобы добиться окончательной победы для государства и нации. Только так я смогу выполнить свой долг перед партией, правительством и народом. Японская агрессия в Китае осуществляется двумя путями: один путь – путь захватов, подобен глотанию кита, а другой – подобен укусу шелковичного червя. Ныне невиданным насилием Япония захватила Нанкин. С удвоенной жестокостью она будет осуществлять свое намерение подчинить весь Китай»[5078]. Чан Кай-ши впервые заявил о том, что война явно вышла за пределы одного региона: «Японская агрессия является началом агрессии в мировом масштабе. С первого дня войны сопротивления Китай поставил перед собой две задачи: война за национальное существование и независимость и одновременно война за всеобщий мир и справедливость»[5079].

Глава 41

Выселение корейцев из Приморья в 1937 году

С 1936 по 1938 гг. на границе с Маньчжурией произошло 231 нарушение, из них 35 – крупных боестолкновений[5080]. Увеличилось число судов под японским флагом, занимавшихся ловлей рыбы в территориальных водах СССР. В 1938 году это число достигло 1,5 тыс., а на их прикрытие было выделено 2 дивизиона эскадренных миноносцев, несколько подводных лодок и дозорно-разведывательные шхуны[5081]. Сразу же после начала японо-китайской войны резко ухудшившееся положение на границе привело к росту опасений относительно активизации японской разведки. Подозрения вызывала корейская община. Значительное количество корейцев бежало от преследований японцев в Приморье после неудавшегося восстания 1920–1921 гг., завершившегося массовым уничтожением корейского населения на севере страны. Репрессии и миграция продолжались и потом. В 1923 году корейское население Приморской области составило почти 121 тыс. чел., в 1926 г. – уже 170 тыс. чел., при этом только треть из них была советскими гражданами. Большая часть корейцев проживала в деревнях, они составляли до 30 % населения области[5082].

После захвата Японией Маньчжурии положение в Корее резко ухудшилось, а экономический кризис причиной постоянного падения уровня жизни её жителей. Зарплата рабочих упала на 50 % по сравнению с 1929 годом, а рабочий день вырос на 1–2 часа. Цены на жизненно важные продукты выросли. В 1934 г. север и юг полуострова пострадали от наводнений, в 1935 г. – от засухи. Неурожай, массовый голод и разорение сопровождались террором со стороны японской администрации. В Корее было введено положение «чрезвычайного времени»[5083]. Оно не смогло остановить миграции населения, спасавшегося от бед на территории СССР. Беженцы выдавали себя за политических эмигрантов. Возникали проблемы идентификации переселенцев, проверить их заявления о принадлежности к левым организациям не представлялось возможности, в том числе и по причине отсутствия в Корее коммунистической партии. Это порождало опасения инфильтрации японской разведки через советские границы[5084].

Вопрос о переселении корейцев с пограничья (корейских деревень особенно много было в Посьетском районе) обсуждался в 1927, 1930 и 1932 годах, но их судьба была решена после начала японо-китайской войны[5085]. Очевидно, планы выселения прорабатыватывались даже до инцидента у Лугоуцяо. 23 апреля 1937 года в «Правде» вышла статья об активизации иностранной шпионско-диверсионной деятельности на дальнем Востоке. В ней в первую очередь говорилось о белой эмиграции на службе Японии, но упоминались и деклассированные элементы из числа корейцев и китайцев. Статья призывала к бдительности[5086]. После этого резко увеличился рост сообщений об актах вредительства и японской агентуре среди корейской общины, что неизбежно привело к активизации органов НКВД[5087]. Впрочем, среди осужденных в 1937 году за шпионаж в пользу Японии (45 302) корейцы вовсе не доминировали (1436). Среди осужденных в 1937 году (790 665) корейцы тоже составляли абсолютное меньшинство – те же 1436 чел[5088]. 21 августа 1937 года Политбюро ЦК ВКП (б) приняло решение о выселении корейцев из пограничных районов Дальневосточного края в южные районы Казахстана и Узбекистан. К выселению предполагалось приступить немедленно и закончить его к 1 января 1938 года. Выселяемые могли брать с собой имущество, хозяйственный инвентарь, животных, им компенсировалась стоимость оставляемого имущества, органы НКВД должны были обеспечить упрощенный порядок перехода границы для всех желающих покинуть СССР и не чинить таковым препятствий[5089].

9 сентября были отправлены первые эшелоны с переселенцами[5090]. Зачистка началась с Посьетского района, первая очередь переселенцев составила 11 807 чел. К 25 октября было отправлено 124 эшелона (36 442 семьи, 171 781 чел.). В конечном итоге в Узбекской ССР было размещено 76 525 чел., в Казахской – 95 526 чел. Одновременно было арестовано и выселено несколько сот немцев, литовцев, поляков, русских репатриантов из Харбина, 11 тыс. китайцев было арестовано и 8 тыс. выслано. Экономика ряда районов края пришла в глубокий упадок[5091]. 12 миллионов рублей было выделено из фонда СНК СССР Далькрайкому для расчетов с корейцами на местах[5092], для организации питания переселенцев временно выделялось 50 походных кухонь[5093], на перевозку одной семьи в товарном вагоне выделялось 750 руб., на организацию питания, медицинского обслуживания и т. п. – 250 руб[5094]. На обустройство переселенцев на новом месте государство выделило 61 323 тыс. рублей, каждая семья получала около 3 тыс. руб., не считая денег направляемых на строительные работы, медицинское обеспечение и т. п. Например, решением Совнаркома на содержание корейского театра в Казахской ССР в 1938 г. выделялось 250 тыс. рублей. В 1937–1938 годах для переселенцев было построено 9400 только двухквартирных домов, также строились подворные постройки, бани, школы и медицинские учреждения[5095].

Переселенцы формально не были репрессированы и не теряли гражданских прав, но они все же не оставались полноправными гражданами. Им запрещалось покидать районы переселения в течение 5 лет. Юридически они не были «спецпереселенцами» вплоть до 2 июля 1945 г. (когда было принято соответствующее решение наркомом внутренних дел Л.П. Берией), но фактически все же являлись таковыми[5096]. Это переселение было относительно мягким по сравнению с теми, которые практиковались и до, и после, но все же это было насильственное переселение, и оно сопровождалось существенными имущественными и моральными, и самое главное – человеческими потерями, которые оставили огромную травму в сознании наших корейских соотечественников.

Глава 42

Бои у озера Хасан

С октября 1937 года японо-маньчжурские силы систематически проверяли на прочность советскую границу в районе Приморья, пытаясь захватить и укрепиться на той или иной высоте. В случае захвата противник немедленно приступал к строительству укреплений. Следовал контрудар, стороны несли потери[5097]. Активизация японско-маньчжурских военных и насыщение воинскими подразделениями пограничной полосы не прошла незамеченной. К концу 1937 года стала очевидной и еще одна примета будущего конфликта – все чаще границу стали нарушать не браконьеры, контрабандисты и бандиты, а диверсионно-террористические группы[5098]. С января 1938 года начались новые провокации на границе с Маньчжурией в районе Приморья[5099].

Японская армия в Китае постоянно росла. В 1937 году она составила 26 дивизий и 800 тыс. чел., в 1938 г. – 30 дивизий и 976 тыс. чел[5100]. Квантунская армия увеличилась с 64,9 тыс. чел. в 1931 г. до 220 тыс. чел. в 1938 г. С 1932 по 1938 гг. количество самолетов увеличилось со 100 до 340, танков и бронемашин – с 50 до 170[5101]. Потери японцев в Китае со времени начала войны до конца 1938 года составили 62 007 убитыми и 159 712 ранеными, в 1939 – 30 081 убитыми и 55 970 ранеными[5102]. Кроме Квантунской армии необходимо было считаться и с войсками Маньчжоу-го – в 1937 году их было около 300 тыс. и они полностью находились под контролем Японии[5103]. Её император находился под прочным контролем японского атташе полковника (в это время) Ёсиока Ясунори. «Каждая мысль Квантунской армии передавалась мне через него, – вспоминал Пу И. – Куда ехать на прием, кому отдавать честь, каких принимать гостей, как инструктировать чиновников и народ, когда поднять рюмку с тостом, даже как улыбаться и кивать головой – все это я делал по указанию Ёсиока»[5104].

Что касается настроений Квантунской армии, то их достаточно откровенно изложил офицер её штаба: «Историческая миссия японской армии со времени её создания заключалась в том, чтобы быть в готовности действовать на Севере. Авангардная роль выпала на долю Квантунской армии»[5105]. Пограничные конфликты 1936–1937 гг. убедили японских военных, что подготовка советских войск была низкой, проверка силы давала надежду на хорошие перспективы[5106]. С 1 января по 20 августа 1938 года японцы организовали 124 нарушения границы по суше, 120 на море, произошло 19 боевых столкновений. Самыми серьезными из них стали бои у озера Хасан[5107].

23 февраля 1938 года, на праздник 20-летия Красной армии, 28 бомбардировщиков СБ с китайскими опознавательными знаками нанесли удар по авиабазе японцев на острове Тайвань. Налет был внезапным. Было сброшено 280 бомб[5108]. На земле было уничтожено около 40 самолетов противника, сожжены огромные склады с горючим. Наши летчики и машины потерь не имели[5109]. 20 мая 6 китайских бомбардировщиков СБ совершили рейд уже над японской территорией. Их вели китайские пилоты, специально подготовленные советскими инструкторами[5110]. Они появились в небе над городом Осака и разбросали листовки с антивоенными призывами. Эффект был велик[5111]. Это, безусловно, было предупреждением Токио о возможностях советской авиации. С 1933 года в Приморье были размещены две тяжелые авиабригады, местная авиация постоянно усиливалась, в том числе и тяжелыми бомбардировщиками[5112].

8 февраля 1934 года, выступая на XVII съезде партии, Блюхер заявил о том, что японцы лихорадочно готовятся к войне, стоят железные дороги, шоссе и аэродромы – преимущественно военного характера[5113]. При этом командарм заверял – границы на Дальнем Востоке укреплены, а армия готова. «Воевать мы не хотим, – заявил командующий Дальневосточной армией, – но если нас заставят, вынудят, мы сможем смело померяться силами. И пусть тогда наши соседи не обижаются, если им как следует достанется от нашей испытанной в боях, крепко политически сплоченной, объединенной и преданной нашей партии армии и детищ нашей первой пятилетки – танков и авиации»[5114]. Японцы не без оснований опасались появления этих детищ на границах Маньчжоу-го и Кореи и даже в небе над Японией.

По данным японской разведки, в 1938 году на Дальнем Востоке (включая Забайкалье) находились 24 советские стрелковые дивизии (около 450 тыс. чел.) и 2 тыс. самолетов. На самом деле эти данные были преувеличены[5115]. На Дальнем Востоке в это время находились 7 авиабригад – всего 1800 самолетов (из них 500 – авиация флота). Тыл авиации был плохо подготовлен – количество аэродромов было небольшим, на большей части имевшихся взлетно-посадочные полосы были грунтовыми[5116]. До июля 1937 года численность ОКДА (Забайкалье было выделено из подчинения армии) равнялась 83 750 чел. при 8964 орудиях, 890 танках и 766 самолетов. СССР существенно уступал японо-маньчжурским силам[5117]. Мобилизационные ресурсы края были весьма низкими или почти отсутствовали. Блюхер просил центр о значительном, более чем в 2 раза, усилении армии[5118].

Публично командующий обещал партии в случае агрессии соседей нанести такой ответный удар, «от которого затрещат, а кое-где рухнут устои капитализма»[5119]. При управлении армией и её штабом Блюхер постоянно уделял большое внимание необходимости быть готовым к внезапному удару и поощрял изучение Японии и её армии[5120]. Штаб армии издавал справочную литературу, в которой содержались следующие призывы и предупреждения: «Японская военщина в Маньчжурии продолжает держать себя крайне вызывающе в отношении Советского Союза, создавая различные провокации на границе. Все это требует от нас внимательного изучения своего вероятного противника – японской армии, её организации, вооружения и тактики, а также и того театра военных действий, на котором японский империализм подготавливает против нас войну»[5121].

Между тем положение с подготовкой Дальневосточной армии к военным действиям было далеко не блестящим. Примерно половину ее по-прежнему составлял Колхозный корпус, в котором красноармейцы в основном занимались сельскохозяйственными работами. Даже по официальной отчетности вместо 1400 часов на боевую учебу здесь выделялось только 800, а все занятия проводились лишь зимой и поздней осенью, когда не было сельскохозяйственных работ. Посевные площади корпуса равнялись около 100 тыс. гектаров, в корпусе были животноводческие хозяйства. В 1935 году только 3-я дивизия корпуса сдала 160 500 центнеров пшеницы и 28 788 центнеров картофеля и овощей[5122]. Хозяйство было рентабельным, но низко-урожайным; корпус мало походил на армию, а его готовность к военным действиям была крайне невысокой; тылы находились в безобразном состоянии, даже хранение продовольствия не было налажено[5123]. 21 мая 1936 года приказом Наркома обороны № 072 Колхозный корпус был преобразован в обычный, 20-й стрелковый корпус[5124]. В целом же в подготовке войск мало что изменилось. На Дальнем Востоке по-прежнему красноармейцы больше строили и занимались хозяйственными вопросами, чем боевой учебой[5125].

Между тем многочисленные заявления Блюхера стали элементом пропаганды в СССР. В феврале 1938 года был опубликован очерк К.К. Паустовского о легендарном главкоме: «Партия и правительство поручили маршалу Советского Союза Василию Константиновичу Блюхеру охрану нашей дальневосточной границы. Под его руководством она превратилась в «границу из бетона». Блюхер охраняет границу зорко, уверенно, охраняет сильной рукой. Страна спокойна за этот далекий и сказочно богатый край. Он расцветает на глазах»[5126]. Граница действительно получила укрепления, в 1932–1938 гг. здесь было построено 7 укрепленных районов, впрочем, о полном её инженерном прикрытии говорить не приходилось[5127].

Вскоре настало время проверки деклараций. 18–23 апреля 1938 года обстановка в Приморье стала столь взрывоопасной, что командования Тихоокеанским флотом[5128], Дальневосточной армией[5129] и пограничными войсками[5130] издали приказы о переходе в полную боевую готовность для отражения возможного нападения японцев. Авиация, флот, пограничники, кадровые войска должны были быть готовыми к немедленным действиям, тылы – к призыву запаса из территориальных частей. На заседании Главного Военного совета 28–31 мая 1938 г. Блюхер заверил руководство в том, что армия хорошо подготовлена к бою[5131].

Накануне хасанских событий, 13 июня 1938 года, к японцам перешел комиссар государственной безопасности Г.С. Люшков – начальник Управления НКВД по Дальнему Востоку. Будучи человеком Г.Я. Ягоды, он опасался ареста и репрессий[5132]. Побег столь высокопоставленного руководителя разведки и контрразведки был сокрушительным провалом. Люшков владел всей информацией по ОДКВА[5133]. Люшков публично заявил, что является беженцем, которого приютило японское правительство, он отметил, что остается верным патриотом своей страны и изменил только Сталину, извратившему сущность советского государства[5134]. Разумеется, он передал своим новым хозяевам всю резидентуру в регионе и сообщил им, что в районе Хасана граница прикрыта наиболее слабо[5135], в тылу Дальневосточного фронта царит полный беспорядок, а в армии господствует амбициозный стиль управления Блюхера[5136]. В январе 1938 года на усиление особо опасных участков границы командование армии смогло выделить только 12 стрелковых и 4 пулеметных взвода[5137]. Оборона Дальнего Востока требовала усиления. В течение 1938 года в ОКДА было переброшено 105 800 чел. 1 июля 1938 года Дальневосточная армия была переформирована в Краснознаменный Дальневосточный фронт в составе 2 армий[5138].

Японцы в марте-апреле 1938 г. потерпели серьезную неудачу в Китае – армия Гоминьдана окружила и заставила отступать своего противника в битве под Тайэрчжуанем. Это поражение Токио компенсировал взятием 17 мая города Суйчжоу. Теперь Центральный и Северный фронты японцев объединились, что дало контроль над железной дорогой от Тяньцзиня до подступов к Уханю, куда после падения Нанкина переместилась столица. Кроме того, это был весьма важный промышленный район[5139]. Япония теряла время и в перспективе была утрата поддержки со стороны США. В Вашингтоне шла борьба по вопросу о необходимости экономического давления на Токио. Категорическим противником был весьма авторитетный американский дипломат – посол в Японии Джозеф Грю. В июне 1938 года Государственный департамент известил 148 фирм и лиц в США о нежелательности продажи самолетов и авиационного оборудования странам, которые практикуют бомбежки городов с гражданским населением. Большинство прислушалось к этому совету[5140]. Это был явный признак отхода от политики поощрения агрессии.

В июне-июле 1938 года японское правительство в очередной раз обсуждало перспективы окончания конфликта в Китае и в очередной раз зафиксировало свои традиционные уже требования (прекращение антияпонской пропаганды и политики, признание Маньчжоу-го и т. п.), добавив к ним и новые – создание на занятых территориях прояпонских режимов, отстранение Чан Кай-ши от власти, перевод центрального правительства Китая в разряд одного из региональных. Единственным способом окончания войны для Гоминьдана была объявлена капитуляция. Для победы необходима была очередная демонстрация силы[5141]. С весны 1938 года японцы готовили наступление на трехградье Ухань, и перед этим, для уверенности в прочности тыла, решили «провести разведку боем стратегического значения»[5142].

15 июля при попытке нарушения границы группой из пяти японских военных один из них был убит[5143]. В тот же день японский временный поверенный в делах в Москве дважды приезжал на встречу с заместителем наркома иностранных дел. Во время первой встречи потребовал передачи спорного по мнению Токио участка советско-маньчжурской границы, заявив о вторжении советских войск на маньчжурскую территорию, что «не может не вызвать законного негодования японо-маньчжоугоских военных властей, которые стоят на страже этого района»[5144]. По версии Токио, вторжение началось 11 июля, японские и маньчжурские войска проявляют выдержку, но требование японского правительства было совершенно категорическим – убрать части РККА с указанной территории. Всю ответственность за невыполнение этих требований Токио возлагал на Советское правительство[5145].

В ходе второго разговора советская сторона представила карту района японской провокации с целью доказать, что линия границы соблюдается в неприкосновенности[5146]. Последовал многословный ответ японского дипломата, смысл которого можно свести к следующей его фразе: «Поскольку советская сторона не соблюдает в существующем положении осторожности, то можно ожидать, что за этим инцидентом последуют другие инциденты. Дальнейшее возникновение их нельзя будет предотвратить. Японское правительство уже заявляло о том, что ответственность за дальнейшее обострение инцидента ляжет на советскую сторону»[5147]. Вслед за тем напряжение на этом участке границы резко пошло вверх, нарушения со стороны Маньчжурии стали систематическими. Охрана советских дальневосточных рубежей была усилена[5148]. А в июле 1937 года они были разделены на 8 пограничных районов и 2 отдельных участка прикрытия[5149].

Уже при возникновении разногласий по вопросу о границе в этом районе командование японской армии было настроено в пользу активных действий: «Мы операционная полевая армия с огромным опытом действий против русских, в отличие от гарнизонов в Корее. Прошлым летом, во время событий на Амуре, мы показали миру, как нужно иметь дело с Советами. Мы смели их канонерки и двинули пехотную дивизию, но русские бежали в панике. Вот так нужно реагировать на их возмутительные действия у Чанкуфена[5150]; они всегда готовы проверить на слабом месте, где возможно дешево приобрести что-то. Район Чанкуфена принадлежит Маньчжоу-го, нашей административной зоне, но за его оборону к сожалению отвечает Корейская армия. Следовательно мы можем быть в высшей степени обеспокоены, когда видим как затрагиваются наши интересы и честь. Русские явно хотят поднять корейских туземцев против интересов их японских протекторов. Люди в Маньчжурии уже шутят, что Квантунская армия – это тигр на юге и котенок на севере. Мы не можем допустить, чтобы русские ушли бы с этим из Чанкуфена»[5151].

16 июля командующий Корейской армией генерал-лейтенант Котаро Накамура подписал приказ о начале действий в районе озера Хасан. Через три дня войска начали сосредоточение[5152]. Участок для провокации был выбран очень удачно. В случае взятия японцами сопок Заозерной и Безымянной, возникала угроза всему Посьетскому району[5153]. Озеро и сопки находились в 10 километрах от моря и в 130 километрах от Владивостока по прямой. Перед ними на советской территории лежала труднопроходимая болотистая местность, просматриваемая с сопок вплоть до побережья[5154]. Местность на маньчжурской стороне была сухая, в районе действовала железная дорога. Японское командование сосредоточило здесь 19-ю пехотную дивизию, бригаду 20-й пехотной дивизии, кавалерийскую бригаду, 3 отдельных пулеметных батальона, танки, артиллерию, бронепоезда, около 70 самолетов[5155]. Японское командование не ставило перед собой задачу дальнейшего вторжения, да и его трудно было бы осуществить, оторвавшись от своих тылов. Речь шла о демонстрации собственной силы и проверке возможностей РККА[5156].

Между тем Блюхер то разрешал усилить пограничников войсками, то снимал их с границы, заявляя, что первыми должны драться пограничники, а не армия[5157]. Командир 40-й стрелковой дивизии 24 июля 1938 г. отдал приказ немедленно привести её в полную боевую готовность и начать сосредоточение ряда частей для того, чтобы выдвинуть их к границе[5158]. В тот же день Блюхер сообщил в Москву, что, по его мнению, именно наши пограничники нарушают границу и окапываются за ней[5159]. 25 июля пришел ответ – если признаков границы, как сообщалось ранее, на высоте нет, то откуда взялись точные данные о том, что именно советские пограничники нарушили ее. При этом командующий фронтом, находясь в Хабаровске, сумел даже точно рассчитать нарушение – окопы, по его мнению, были отрыты на 3 метра от границы, а проволочные заграждения установлены на 7 метров в сторону. Эти калькуляции явно вызвали изумление в Москве, и высшее командование отказалось одобрить предложение Блюхера – арестовать командира погранзаставы[5160].

28 июля пришла шифровка от Ворошилова на имя Блюхера, Штерна, Мехлиса и Фриновского. Нарком сообщал о решении Политбюро ЦК: «Японцы идут на скандал и провокацию не из-за трех-пяти метров территории, а добиваются того, чтобы мы оставили стратегически важную высоту Заозерную. Этого мы не сделаем ни при каких условиях»[5161]. Ворошилов издал директиву – привести в полную готовность войска дальневосточного фронта Забайкальского Военного округа[5162]. 29 июля пограничный наряд из 11 человек на сопке Безымянной атаковала японская рота. Начались бои. Атаки были отбиты, но 31 июля в наступление перешли уже 2 японских полка. Японцы захватили Безымянную и Заозерную и начали их укреплять[5163]. Атаковавшие потеряли 34 убитыми и 99 ранеными[5164]. Японцы углубились на 4 км в территорию СССР[5165].

Официальное сообщение ТАСС об конфликте на Дальнем Востоке последовало только 31 июля[5166]. «Пограничное боевое столкновение, – гласил первый отчет штаба погранвойск о случившемся, – переросло в крупную операцию, вести которую нужно было другими методами и средствами»[5167]. 1 августа Ворошилов отдал приказ Блюхеру: «В пределах нашей границы смести и уничтожить интервентов, занявших высоты Заозерная и Безымянная, применив в дело боевую авиацию и артиллерию»[5168]. Поначалу Блюхер не торопился выполнять его, и уже вечером 1 августа в дело вмешался лично Сталин, приказавший в короткое время решить проблему[5169]. В разговоре по телефону он спросил командующего фронтом, почему он руководит боем из Хабаровска: «Скажите, т. Блюхер, честно, есть ли у Вас желание по-настоящему воевать с японцами? Если нет у Вас такого желания, скажите прямо, как полагает коммунисту, а если есть желание – я бы считал, что Вам следовало выехать на место немедля»[5170]. Ситуация для Блюхера была очень непростой. В его штабе с июня находились замнаркома обороны и начальник Главполитуправления РККА армейский комиссар 1 ранга Л.З. Мехлис и замнаркомвнудел комиссар госбезопасности 3 ранга М.П. Фриновский. С января по ноябрь 1937 года на Дальнем Востоке было арестовано 2527 человек комначсостава. После побега Люшкова развернулась новая волна репрессий[5171].

Сразу же после разговора со Сталиным командующий Дальневосточным фронтом отдал приказ начальнику штаба фронта комкору Г.М. Штерну атаковать японцев силами 40-й дивизии, не дожидаясь подхода остальных частей[5172]. Штерн, бывший главный военный советник при республиканском правительстве Испании, имел опыт решения кризисных ситуаций в современной войне под Гвадалахарой[5173]. Мехлис и Фриновский вмешивались в управление войсками и сообщали Москве свою версию событий. Между тем первоначальные планы дали сбой. Подошедшая после форсированного марша в 200 км 40-я стрелковая дивизия оказалась под командованием сразу трех инстанций: фронта, армии, и корпуса[5174]. Кроме того, в руководство действиями войск постоянно вмешивался и Ворошилов[5175]. Штерн пытался задержать наступление 40-й дивизии, но не смог ничего сделать[5176]. Командующий фронтом маршал В.К. Блюхер принял неверное решение об атаке противника в лоб[5177]. Приказ немедленно приступить к действиям получила и авиация, но её атаки были неудачными – позиции противника скрывал туман[5178].

40-я дивизия разворачивалась в спешке, без разведки, без завершения сосредоточения, без рекогносцировки местности, без налаживания взаимодействия с артиллерией, без установления надежной связи между отдельными частями, без надежного тылового обеспечения (не было подвезено достаточного количества снарядов)[5179]. Плохая организация взаимодействия артиллерии, авиации со стрелковыми частями, низкий уровень командования – все это привело к срыву атаки[5180]. Неудачное наступление 2 августа было явно результатом поспешных решений и неподготовленных действий[5181]. Войска разворачивались на просматриваемой и простреливаемой местности и несли большие потери, до 50 % личного состава убитыми и ранеными. Бои показали и крайне низкую подготовку рядового красноармейца[5182]. Для поддержки 40-й дивизии была переброшена 2-я механизированная бригада, которая также вступила в бой после 100-км марша[5183]. 3 августа наступление повторилось, и опять неудачно[5184]. Командир 40-й стрелковой дивизии – полковник В.К. Базаров, 32-й стрелковой дивизии – полковник Н.Э. Берзарин и 2-й мехбригады – полковник А.П. Панфилов в этих условиях не справились с организацией выдвижения и сосредоточения войск на должном уровне[5185]. Подготовка бойцов также не была идеальной. Выяснилось, механики водители имели минимальный опыт вождения танка – около 12 часов. Командование берегло моторесурсы на случай войны, и теперь выходило в бой с плохо подготовленным личным составом. Между тем условия для использования бронетехники были весьма тяжелыми[5186]. Марш проходил по территории, покрытой кустарником, озерами, ямами, заболоченной местности[5187].

При движении по техническим причинам 40-я дивизия потеряла 20 (47,6 %), а 32-я – 18 (42,8 %) танков[5188]. Организация и координация действий были крайне низкими. При атаке часть танков застряла в болоте, 8 танков было подбито[5189]. Последовавшие атаки бронетехники были неудачными – отдельным танкам удалось прорваться на позиции японцев, но без поддержки отставшей пехоты они не смогли завершиться успехом[5190]. Единственным положительным результатом боя 2 августа было то, что после него и японцы не решились продолжать активные действия. До 6 августа стороны ограничились артиллерийской дуэлью[5191]. В целом артиллерия действовала достаточно удачно, хотя в организации и её действий присутствовала излишняя политическая активность – было провозглашено начало социалистического соревнования за меткость в стрельбе по противнику[5192]. В ходе боев проявилась и явная недостаточность телефонной связи – провода часто перебивало осколками снарядов[5193]. Для связи батарей с командованием и наблюдательными пунктами требовалось поддерживать 2–3 вида связи[5194].

Бои были нелегкими и для противника. 3 августа резидент советской разведки в Токио Рихард Зорге сообщил в Москву: «Японский Генштаб заинтересован в войне с СССР не сейчас, а позднее»[5195]. Уже 4 августа посол Японии в СССР Мамору Сигемицу заявил о желании мирного решения. Литвинов был категоричен – ничего в действиях японских властей не свидетельствовало о серьезности такого решения: «Нельзя же считать мирным разрешением переход советской границы с боем и с применением артиллерии или ночную атаку на пограничную заставу. Называть эти действия мирными можно только иронически. Сам инцидент возник в результате этих действий и без них не было бы никакого инцидента. Не мы начали военные действия»[5196].

В тот же день, 4 августа, Ворошилов отдал распоряжение привести в повышенную боевую готовность силы Дальневосточного фронта и ЗабВО: «Провокационные действия японской военщины, очевидно, рассчитаны на наше миролюбие и выдержку. Японцы полагают, что Советский Союз и его Красная Армия без конца будут терпеть наглые провокации их военщины, которая под видом местных, пограничных инцидентов начала захватывать целые куски советской территории»[5197]. Тем временем в боях наметился перелом. В течение шести дней группы от 26 до 55 самолетов бомбили позиции японцев на спорных высотах и в тылу[5198]. Эти действия поначалу были малоуспешными из-за тумана, но 6–7 августа погода улучшилась, и начались более результативные атаки авиации[5199]. 6 августа войска Красной армии вновь перешли в наступление. Вновь группы самолетов атаковали японские позиции. В день было совершено более 1 тыс. самолето-вылетов. Гора была покрыта дымом от взрывов бомб[5200].

«Была пущена в дело бомбардировочная авиация, – писал участник боев сразу же после их окончания. – Сначала вылетели легкие бомбардировщики, а вслед за ними, – тяжелые. На сопке вздымались фонтаны земли и огня. Во все стороны разлетались обломки орудий и пулеметов. Разрывы наших бомб производили большой эффект. Звук разрывов был таким сильным, что в окрестности двух десятков километров от поля боев домах дрожали стекла»[5201]. Действия бомбардировочной авиации несколько раз чередовались с обстрелом японских позиций артиллерией[5202]. 8 августа было сделано 110 самолетовылетов, часть самолетов использовалось в качестве корректировщиков. Артиллерия противника вынуждена была замолчать[5203]. Обстрелы и бомбежки изменили пейзаж – «…сопка, покрывшись сотнями воронок, из зеленой превратилась в угольно-черную…»[5204] В район боев было стянуто 15 тыс. чел., 1014 пулеметов, 237 орудий, 287 танков, 250 самолетов. Мощные удары авиации и обходные движения с флангов заставили противника отступить[5205]. Для того, чтобы избежать возможности внезапного удара с моря в тыл советской группировке, были развернуты бригады торпедных катеров и подводных лодок[5206]. На море Японский флот обладал абсолютным превосходством. Только на базе в Иокосуке стояло 5 линкоров, 2 авианосца (еще по 1 в резерве), 2 тяжелых крейсера в резерве, 6 легких крейсеров (1 в резерве), 25 эсминцев (4 в резерве), 11 подводных лодок (12 в резерве)[5207].

Самым положительным образом на ходе боев сказалось разрешение командования при обходе заходить на территорию противника. До этого войска прижимались к границе, простреливаемые с фланга с территории Маньчжоу-го[5208]. В 12:30 7 августа командир погранзаставы известил командование: «На вершине Заозерной развивается красный флаг. Артиллерийская стрельба с обеих сторон продолжается. Продолжают оставаться непотушенные артиллерийские очаги на стороне противника»[5209]. Попытки японцев перейти в контрнаступление 9 августа были отражены. 10 августа наступило затишье, а ночью 11 августа японцы вновь начали обстрел Заозерной. Советская артиллерия принудила противника к молчанию[5210]. 11 августа был получен приказ Наркома обороны о заключении перемирия с Японией с 12:00 местного времени[5211].

«Результаты дальневосточного конфликта, – сообщал в этот день официальную версию произошедшего советским полпредам Литвинов, – можно резюмировать следующим образом. Конфликт был затеян Японией с целью недопущения пребывания наших войск на высоте Заозерной, господствующей над всем районом, и в лучшем случае даже овладения этой высотой. Ни той, ни другой цели японцы не достигли, понеся огромные потери. Заозерная остается в наших руках, и мы не связаны никаким обещанием отвести оттуда войска, чего особенно добивались японцы. Нынешнее расположение войск нас вполне удовлетворяет, почему мы и предложили прекратить военные действия на основе оставления войск с обеих сторон на занимаемых ими позициях»[5212]. При этом результат боев был далеко не однозначным. Предсказать поведение соседа после пробы сил было невозможно. 14 августа 1938 года К.В. Ворошилов отдал приказ о приведении Дальневосточного фронта и Забайкальского Военного округа в повышенную боевую готовность. В приказе было сказано: «Японцы полагают, что Советский Союз и его Красная Армия без конца будут терпеть наглые провокации их военщины, которая под видом местных пограничных инцидентов начала захватывать целые куски советской территории. Ни одной пяди чужой земли, в том числе и маньчжурской и корейской, мы не хотим, но и своей советской земли никому, японским захватчикам в том числе, никогда не отдадим ни вершка. Для готовности к отражению провокационных нападений японо-маньчжур и для того, чтобы быть готовыми в любой момент нанести мощный удар зарвавшимся наглым японским агрессорам, по всему фронту немедленно привести в полную боевую готовность войска Краснознаменного Дальневосточного фронта и Забайкальского военного округа…»[5213]

Японцы были отброшены за пределы спорной территории, но победа выявила значительные упущения в подготовке и командовании Красной амии. Полностью выполнить свои задачи группировка советских войск не смогла. Обладая абсолютным преимуществом в воздухе и огромным в бронетехнике, почти две недели она принуждала врага к отступлению на несколько сотен метров. Часть территорий японцы покинули уже после перемирия[5214]. По данным противника, они уничтожили или вывели из строя 96 наших танков, два из которых захватили, уничтожили 28–29 орудий, подбили 3–7 и повредили до 4–5 самолетов, захватили 39 тяжелых и 29 легких пулеметов, два 45-мм противотанковых орудия. Как заметил один из японских офицеров, это была «победа на 40 %» (не ясной при такой формулировке была судьба оставшихся 60 %.)[5215]. Японское командование считало, что под конец боев 32-я и 40-я дивизии практически потеряли боеспособность. Силы Красной Армии оценивались ими от 14 до 30 тыс. чел., японцев у озера Хасан находилось 10 тыс. чел., в бою – от 7 до 7,3 тыс. чел. Результаты проверки боем были оценены как великолепные[5216]. По оценкам противника красноармейцы недостаточно смелы для того, чтобы принять рукопашный бой, их командиры не могут организовать ночные атаки, войска неумело пользуются танками[5217]. Впрочем, вне зависимости как от этих оценок, так и от военной составляющей операции, Хасан превратился в моральную и политическую победу СССР[5218]. Исход боев выглядел, как победа.

По советским данным, потери Дальневосточной армии составили 717 убитых и умерших от ран, 2752 раненых, 59 пропавших без вести. Было подбито 24 и повреждено 56 танков[5219], авиация совершила 1028 самолетовылетов, её боевые потери составили 2 и небоевые – 6 самолетов, еще 29 были повреждены[5220]. Героизм пограничников и бойцов РККА был массовым. 17 октября 1938 года в СССР было учреждено две новых награды – медали «За отвагу» и «За боевые заслуги»[5221]. При первом награждении, преимущественно участников боев на Хасане, медаль «За отвагу» получили 1326 и «За боевые заслуги» – 1159 человек[5222]. Храбрость советских бойцов не вызывала сомнения, как и недостатки системы управления ими в бою. Уровень потерь среди командного состава – до 40 % – свидетельствует о том, что командиры вели своих подчиненных в бой, а не посылали в огонь[5223]. Впрочем, это не компенсировало недостатков. Пехота, артиллерия, танки – практически все рода войск в начале боев показали крайне низкий уровень подготовки, что и стало причиной высоких потерь[5224]. Слабые стороны РККА были очевидны не только противнику.

По итогам боев 31 августа 1938 года было проведено заседание Главного Военного Совета РККА. На Дальнем Востоке было расформировано управление фронта, Блюхер был отстранен от должности командующего[5225]. В своем секретном приказе от 4 сентября 1938 г. Нарком обороны № 0040 сообщил о результатах совещания, обвинив Блюхера в саботировании решений Москвы в ходе конфликта и в том, что он накануне конфликта успокаивал руководство шапкозакидательскими отчетами[5226]. Командовать 1-й Краснознаменной армией был назначен комкор. Г.М. Штерн, 2-й – комкор И.С. Конев. Приказ отмечал значительные недочеты в состоянии Дальневосточного фронта, низкий уровень выучки войск, штабов и начальствующего состава, категорически запрещенное ранее использование красноармейцев «на различного рода работах» – все эти недостатки предполагалось исправить в кратчайшее время[5227]. 22 октября 1938 года Блюхер, его брат, его жена и две бывшие жены были арестованы. Маршал погиб во время допросов на Лубянке[5228].

Советскому руководству была понятна разница между пропагандой и реальностью. После заключения перемирия нарком обороны Ворошилов обратился к Штерну с доверительным письмом: «Наши войска в целом японцы официально и между собой расценивают невысоко. Во всю эту самурайскую философию, разумеется, необходимо ввести серьезные коррективы, тем не менее остается правдой одно – мы остались недостаточно мощны, сокрушительны, молниеносны и четки в тактике и особенно в применении соединенных сил и концентрированного удара. Так называемое взаимодействие родов войск у нас не только не получилось, но, как мне кажется, выходило «боком». Мы должны, Георгий Михайлович, со всей беспощадностью открыто признать и промахи в руководстве операцией, и недочеты боевой подготовки войск, и все организационно-технические слабости, которые выявились ярко или наметились в дни прошедших боев»[5229].

В оперативную подготовку войск и штабов срочно вносились коррективы[5230]. Оставалось неясным, будет ли Япония ждать, пока РККА исправит свои недостатки, а предсказать, как начнет действовать Токио в случае войны в Европе, – было сложно. Даже перемирие было заключено на основе устного соглашения между Сигемицу и Литвиновым[5231]. За 1937–1938 годы на советско-маньчжурской границе произошло 6 боевых столкновений, 26 обстрелов советских пограничных нарядов, 22 нарушения границы японскими и маньчжурскими солдатами, 25 нарушений границы самолетами, 20 – судами и 70 прочих, более мелких нарушений[5232]. Почти каждое из них могло кончиться масштабным конфликтом. 2 октября 1938 года, вернувшись из Мюнхена в Рим, глава МИД Италии граф Чиано заявил 1-му советнику советского полпредства, что «Япония в эти предшествующие конфликту дни вела себя «прекрасно» и недвусмысленно дала понять о каком-то новом заявлении Токио в Берлине по поводу позиции Японии в случае германо-советской войны»[5233]. Было ясно, что на Дальнем Востоке предстоят новые столкновения.

6 ноября 1938 г., выступая с докладом к годовщине революции, Молотов уделил особое внимание событиям на Хасане: «Как говорится, среди белого дня японская военщина сделала попытку оторвать кусок советской территории на Дальнем Востоке. За мотивами в таких случаях японские фашисты далеко не ходят. Вопреки очевидным фактам, вопреки международным договорам, они объявили было часть советской территории в районе озера Хасан территорией Маньчжоу-го, иначе говоря, японской территорией, а после этого пустили в ход не только свою «испытанную» в таких делах дипломатию, но и японские войска»[5234]. Активизация японцев, по мнению председателя СНК, была связана с решением, принятым в Берлине, и не случайно совпала с разделом Чехословакии, предпринятым Германией вместе с Польшей и Венгрией. Главный вывод был прост – впереди большие испытания: «Это не значит, что аппетиты малых и больших хищников Европы удовлетворены. Напротив, их, эти аппетиты, только разожгли еще больше и возбудили усиленную борьбу вокруг новых разделов не только Чехословакии, но и некоторых других европейских стран»[5235]. 7 ноября в своем приказе, изданном к празднику Октябрьской революции, Ворошилов специально отметил: «События у озера Хасан это только эпизод, «разведка боем» со стороны противника наших сил»[5236].

Глава 43

Мюнхенский раздел Чехословакии. Интернационализация Судетского вопроса

Почти одновременно с конференцией Малой Антанты в Бледе, в августе 1938 года, Гамелен рекомендовал своему чехословацкому коллеге «изучить вопрос о советской помощи», однако генерал Крейчи отказался от подобного рода действий. Свой отказ он мотивировал возможностью для Берлина истолковать эти контакты как предлог для вторжения[5237]. Впрочем, воевать за Судеты во Франции и Англии никто не собирался. Что до Варшавы, то там были готовы к сотрудничеству с Германией. 25 августа граф Михал Любенский, директор департамента польского МИД, известил посла в Берлине о позиции Варшавы, которую нужно было довести до немецких партнеров. Прежде всего была заявлена позиция по отношению к союзнику Парижа и Праги: «…Польское правительство всегда будет противостоять Советскому вмешательству в Европейские дела». [5238] В отношении Чехословакии все было предельно ясно: «Мы не думаем, что эта страна в состоянии существовать; мы не видим никаких признаков перемен в ее политике»[5239]. МИД рекомендовал Липскому подчеркнуть важность и ценность польской дружбы: «Особо отметьте, что предпринимались разные значительные усилия для вовлечения Польши в антигерманские сделки, но они были отвергнуты»[5240]. Разумеется, за такую преданность нужно было заплатить, и цена была названа еще в конце предыдущего года.

Как и следовало ожидать, уступки Праги никого не удовлетворили. Судеты объезжал лорд Ренсимен. Уже 1 сентября газета берлинского гауляйтерства «Ангрифф» обратилась к британскому визитеру с открытым письмом, в котором призывала его защитить судетских немцев от средневековых форм преследования (накануне на границе чехословацкие власти арестовали несколько генлейновцев за попытку незаконного ввоза оружия)[5241]. 3 сентября Генлейн занял отчетливо непримиримую позицию по отношению к Праге[5242]. Воинственные настроения германской прессы развивались по восходящей до 12 сентября, после чего началась форменная истерика[5243]. Тенденция развития кризиса становилась все более очевидной.

В Москве предвидели развитие ситуации. 3 сентября «Правда» опубликовала статью о положении в Чехословакии: «По сведениям из различных источников, среди руководителей генлейновской партии обсуждается вопрос о подготовке путча, чтоб спровоцировать вооруженный конфликт между Германией и Чехословакией… Вариант это состоит в следующем: генлейновцы начинают путч в горной местности, расположенной в Северо-Западной Чехии, близ саксонской границы, между двумя линиями оборонительных укреплений Чехословакии. Правительство и командование армии будут вынуждены бросить на подавление путча войска. Действуя партизанским методами, часть генлейновских мятежников, на помощь которым придут судето-немецкие легионы, сконцентрированные на германо-чехословацкой границе, будут отступать к германской границе и даже переходить ее, пытаясь спровоцировать нарушение чехословацкими войсками германской границы. Тогда в действия вступят германские войска, в первую очередь моторизованные части, сосредоточенные в Саксонии. Туда в последние дни непрерывно прибывают все новые и новые группы войск всех родов оружия. Германская армия попытается осуществить «молниеносный удар» на Прагу в северо-западном направлении в районе Усти над Лабем – Хомутов»[5244].

4 сентября в Прагу прибыли лидеры Судетонемецкой партии Эрнст Кундст и Вильгельм Себековский. Они были приняты Бенешем – тот предложил им чистый лист бумаги, на котором они должны были изложить свои требования. Президент обещал подписать эти предложения и принять проект сразу же. Кундст и Себековский были застигнуты врасплох и, опасаясь подвоха, не смогли решиться написать свои требования. Тогда Бенеш предложил им продиктовать условия, которые записал сам. После этого предложения были подписаны[5245]. 5 сентября программа официально была принята правительством. Фактически Прага согласилась с требованиями партии Генлейна, изложенными в Карлсбадской программе. Это был уже четвертый план правительства по судетонемецкому вопросу[5246]. 6 сентября К. Крофта известил о решении Града Лондон, Париж и Москву, добавив при этом, что на уступки правительство пошло «под непреодолимым нажимом Англии и Франции»[5247]. Карл Франк, заместитель Генлейна по партии, был в отчаянии: «Боже мой, они дали нам все!» Франк известил о случившемся Генлейна, который немедленно уехал в Нюрнберг на открывавшийся 5 сентября съезд НСДАП. Здесь он получил приказ готовиться к выступлению[5248].

Между тем в начале сентября ситуация в Европе резко изменилась. Берлин начал концентрацию войск на французской границе, что вынудило Париж к реакции. 4–5 сентября во Франции была проведена частичная мобилизация, в армию было призвано 300 тыс. резервистов. Линия Мажино была полностью укомплектована техническим персоналом[5249]. Как и следовало ожидать, уступки Чехословакии никого не удовлетворили. Уже 6 сентября «Таймс» сообщила о выступлении Гитлера 5 сентября в газете «Ангрифф», в котором он заявил, что нет такой цены, какую германский народ отказался бы заплатить за мир, – и именно этим объясняются его военные приготовления[5250]. В тот же день, 6 сентября, в газете «Ля Републик» вышла редакторская статья с рассуждениями о том, что кризис может быть решен только путем передачи Судетенланда Германии. Автор задавал вопрос – может ли Прага рассматривать 3,2 млн немцев как своих лояльных граждан?[5251]

Ответ пришел быстро. 7 сентября генлейновцы устроили волнения в Мариш-Острау (совр. Острава), которые закончились столкновениями с полицией. Задача провокации была совершенно очевидной – не допустить дальнейшего мирного развития кризиса и обратить внимание внешних сил на Судеты[5252]. Эта задача была решена. 7 сентября несколько статей на тему уступок немцам в Судетах вышли в «Таймс»[5253]. Наиболее важная из них называлась «Нюрнберг и Аусиг (немецкое название нынешнего чешского города Усти-над-Лабем – А.О.)». Она с явным сочувствием перечисляла требования герра Генлейна устранить несправедливости, совершенные над немецким населением Судетенланда в Версале. Статья предлагала правительству ЧСР задуматься о добровольном отказе от Судет, что превратило бы Чехословакию в более однородное государство[5254]. Было очевидно, что речь шла уже не о реформах, а об отторжении немецкоговорящих районов[5255].

Одновременно с этим алармистски звучала публикация в том же номере «Таймс» материала о готовности Советского Союза прийти на помощь Чехословакии, если та обратится к Москве с такой просьбой[5256]. Целый ряд французских газет поддержал публикации 6 сентября в «Таймс» и «Ля Републик»[5257]. Чехословацкий посланник в Англии заявил решительный протест, на который последовал ответ лорда Галифакса: статья «Таймс» не отражает позицию правительства Его Величества[5258]. Объективности ради необходимо отметить, что рядом со статьей «Нюрнберг и Аусиг» было опубликовано письмо члена парламента от консервативной партии Вивиана Адамса – он категорически протестовал против предлагаемых уступок нацистам[5259]. Впрочем, это уже не имело значения. Через 12 дней Галифакс будет объяснять Яну Масарику, что эта программа уже отражает взгляды и английского, и французского правительств и что эти предложения на долгое время «принесут наибольшую пользу ЧСР»[5260].

7 сентября советский полпред докладывал в Москву: «Вызывал к себе Бенеш и сообщил, что Англия и Франция производят бешеный нажим с прямыми угрозами оставить Чехословакию на произвол Гитлера» Президент уверял, что намерен обороняться[5261]. Этот нажим обеспечивал Ренсимен, которого советник Чемберлена Г. Вильсон в разговоре с Майским описывал чуть ли не как имбецила: «Ренсимен очень ленив и мало подвижен интеллектуально. Когда с ним говорят, он все пропускает мимо ушей, но умеет сохранять при этом вид глубокомыслия и мудрости. В течение первого месяца в Праге Ренсимен только тем и занимался, что выслушивал длинные речи представителей различных групп и их точки зрения. Скучал он при этом невероятно и в памяти у него при этом ничего не задерживалось»[5262]. Этот человек, якобы ни на что не способный, сводивший свою работу к просьбам составлять меморандумы, которые тут же передавал своим сотрудникам[5263], 7 сентября добился успеха – чехословацкое правительство решило пойти на уступки генлейновцам[5264].

8 сентября Галифакс на встрече с Майским попытался убедить советского дипломата, что ни имеет никакого отношения к заявлениям «Таймс» и что сделаны официальные опровержения[5265]. «Беда в том, – сказал лорд, – что никто не верит нашим опровержениям»[5266]. Странно, если в них хоть кто-то верил. Уже 9 сентября в «Таймс» снова вышла статья о Судетах – она предупреждала об опасности военного решения проблемы. Отторжение области от Чехословакии должно было произойти без применения силы[5267]. В тот же день Рузвельт выступил с заявлением: слухи о том, что Франция, Англия и США заключили соглашение для того, чтобы остановить Гитлера, являются «100 % неправдой». На следующий день Галифакс спросил у американского посла в Англии, каковой будет позиция США в случае нападения Гитлера на Чехословакию. Кеннеди ответил, что не знает точно, какой будет реакция, но убежден – его страна не будет вмешиваться в войну[5268]. 10 сентября Геббельс назвал Прагу «центром большевистских заговоров против Европы»[5269]. Прежде всего это был посыл к британцам. В Лондоне ценили такие настроения.

10 сентября Боннэ сделал запрос относительно поведения Лондона в случае войны[5270]. 11 сентября Робер Кулондр, французский посол в СССР, на встрече в НКИД заявил, что Париж видит в союзе с Англией «одну из существеннейших гарантий мира и как свое надежнейшее обеспечение в случае войны с Германией»[5271]. Дипломат добавил: «Это не означает, однако, что Франция приносит в жертву этому свои договорные обязательства в отношении Чехословакии и СССР»[5272]. Тем не менее в тот же день министр иностранных дел Франции известил Литвинова в Женеве, что на предложение Москвы провести англо-франко-советское совещание по вопросу о Чехословакии и издания совместной декларации последовал отказ[5273].

12 сентября Галифакс ответил на запрос Боннэ – безопасность Франции не будет поставлена под угрозу никогда, но будущие действия глава Форин-офис обсуждать не захотел[5274]. Ответ пришел именно тогда, когда в Париже особенно хотели бы иметь уверенность относительно будущего. 12 сентября 1938 года выступая на съезде партии в здании Спортпалас в Нюрнберге Гитлер обрушился на Чехию с обвинениями в отношении чешской политики в Судетенланде[5275]. Фюрер германской нации предпочитал не называть это государство Чехословакией. Его речь содержала весьма эмоциональные обвинения и недвусмысленные предупреждения: «Когда три с половиной миллиона, принадлежащие к народу в восемьдесят миллионов, не могут петь своих любимых песен только потому, что это не нравится чехам; когда их избивают до крови карабинами только за то, что они носят такие чулки, вид которых раздражает чехов; когда их терроризируют и истязают за то, что они приветствуют друг друга таким способом, который чехам не угоден; когда их за проявление своей национальности травят и гонят как беззащитную дичь, – тогда пускай это безразлично представителям наших демократий, может быть, им это даже приятно, так как речь идет о трех с половиной миллионах немцев! – но я должен сказать представителям этих демократий, что нам это не безразлично и что если эти замученные создания не добьются справедливости и помощи сами, они получат ее от нас. Бесправие этих людей должно найти себе предел»[5276].

Гитлер объявил о значительном усилении армии и авиации и о начале строительства укреплений на западных рубежах Германии[5277]. На самом деле оно уже было в разгаре. В речи было сказано практически все необходимое для объявления войны, кроме самого ее объявления[5278]. С конца мая немцы активно строили «линию Зигфрида». Работы не прерывались даже ночью. Они шли под освещением прожектором. В темное время суток над франко-германской границей стояло зарево и шум от строительной техники. Работало около 450 тыс. чел[5279]. С мая по октябрь было построено и намечено к постройке до 5 тыс. блиндажей, но до окончания строительства линии было весьма далеко[5280]. А в Нюрнберге Гитлер заверял своих слушателей в том, как сильно он желает мира с западным соседом. Эти рассуждения последовали после обвинений Чехии. «Для нас, немцев, – сказал он, – Страсбургский собор значил очень много. Если мы, тем не менее, на этом окончательно поставили крест, мы это сделали, чтобы оказать услугу европейскому миру. Никто не мог заставить нас отказаться от притязаний, если бы мы этого не сделали добровольно. Мы от них отказались потому, что имели твердую волю навсегда покончить вечный спор с Францией»[5281]. Эти слова имели своих благодарных слушателей в Париже.

Тем временем попытки Праги застраховаться хотя бы с одной стороны не имели успеха. 8 сентября Бухарест официально опроверг слухи о заключении советско-румынского соглашения о пропуске РККА и транзите советских военных грузов через территорию Румынии[5282]. Попытки Франции сдвинуть румын с места были почти безрезультатными. Гора французских усилий родила мышку. 11 сентября 1938 г. глава МИД Румынии Петреску-Комнен доверительно сообщил Боннэ, что у его страны нет средств ПВО, которые могли бы остановить пролет самолетов на высоте более 9 тыс. футов (2 743,2 м), а потому не сможет препятствовать такому перелету. Он просил проинформировать об этом Литвинова. Одновременно официально король заверял Берлин в неизбежности его симпатий к матери-Германии[5283]. 11 сентября Литвинов встретился в Женеве с Боннэ. Их беседа по Чехословакии выявила абсолютную неизменность французской политики. Но министр все же сообщил наркому приятную новость. Литвинов сообщал в Москву: «Коснувшись Румынии, он сказал, что Комнен недавно говорил также французскому посланнику, что Румыния не может пропускать Красную Армию, но что если советские самолеты будут летать высоко над Румынией, то их видно не будет. Румыния в этом вопросе связана только пожеланиями Польши»[5284].

В ночь с 12 на 13 сентября партия Генлейна выдвинула ультиматум правительству. Он был отвергнут[5285]. После этого в Судетах начались выступления сторонников Генлейна. Были захвачены общественные здания, совершены нападения на полицейские участки. Наиболее массовыми беспорядки были в Карловых Варах и Хебе[5286]. В ряде городов прошли погромы чехов и евреев, штурмовикам удалось захватить железнодорожные вокзалы. 13 сентября правительство ввело закон об обороне страны. Было срочно призвано 3 срока резервистов, в укрепленные районы введены войска. Для наведения порядка в Судеты была брошена моторизованная дивизия. Наличие у правительственных сил броневиков и танков решило судьбу противостояния. Бронетехника быстро сломила сопротивление немецких националистов. Часть боевиков перешла на немецкую территорию, войска и жандармы захватили склады с оружием немецкого производства. За время столкновений с двух сторон было убито 23 и ранено 75 человек[5287]. По другим данным было убито 27 человек (из них 16 чехов). Из 75 раненых 61 был чехом. Статистика потерь довольно точно указывает, кто был организатором и инициатором столкновений[5288]. Часть боевиков перешла на немецкую территорию, войска и жандармы захватили склады с оружием немецкого производства.

13 сентября французское правительство собралось на совещание. Министр авиации Ги ля Шамбр сделал доклад, из которого следовало, что Франция безнадежно отстала от Германии в области авиации. По его данным, производство самолетов в Третьей республике равнялось от 45 до 50, а в Третьем рейхе – от 500 до 800 в месяц[5289]. Правительство раскололось: большинство – шесть министров – выступали за то, чтобы оказать сопротивление политике Гитлера, а четверо – за уступки. Тем не менее раскол правительства привел к тому, что Даладье, поначалу склонявшийся к мнению большинства, решил не рисковать[5290]. В этот тяжелый момент позиция советского руководства осталась неизменной. 13 сентября чехословацкий посланник докладывал в Прагу: «Советский Союз противопоставляет политике соглашательства и уступок политику энергичного отпора; этот отпор, учитывая силу агрессора, не может быть оказан каким-либо отдельным государством, поскольку сегодня для этого его сил не хватило бы. Поэтому, по мнению Советского Союза, всем государствам, выступающим за мир, против войны, необходимо объединится и своими действиями принудить агрессора отказаться от войны как средства осуществления своих целей»[5291]. Но в это время агрессор не мог рисковать и идти на открытое и тем более изолированное выступление.

Даже Рим не готов был поддержать своего союзника силой. 14 сентября советские дипломаты докладывали из Италии о том, что Муссолини явно стремится избежать войны. Сопротивление непокоренной полностью Абиссинии, экспедиционный корпус в Испании – все это очень дорого обошлось итальянским финансам, а аншлюс Австрии сделал Берлин весьма непопулярным в общественном мнении. Прогноз был однозначен – далее дипломатических мер поддержки Берлина Муссолини не пойдет[5292]. К 15 сентября чехословацкие полиция, жандармерия и войска восстановили порядок по всему Судетенланду. Большая часть населения в эти дни осталась пассивной[5293]. 15 сентября Генлейн выступил с заявлением: «Мы хотим домой в Рейх!»[5294] – в ответ правительство распустило партию Генлейна и все связанные с ней организации и отряды[5295].

Сбежав в Германию, глава Судетской Немецкой партии вновь заявил о том, что Судеты должны соединиться с немецким Отечеством[5296]. Было убито 27 человек (из них 16 чехов) и 75 ранено (из них 61 чех). 15 сентября Гитлер одобрил предложение начальника Имперской канцелярии Ганса Ламмерса об аресте на территории Германии такого же количества чехословацких граждан – чехов и евреев, – сколько было арестовано немцев в Судетенланде. МИД получил распоряжение довести до Праги – в случае вынесения смертных приговоров арестованным будет расстреляно точно такое же число граждан ЧСР[5297]. Попытки организовать провокации на границе точно указывали на цель акции – Германии нужен был повод для войны[5298]. Лето командование вермахта провело в активной подготовке к действиям. Было ясно, что армия к войне еще не готова[5299]. Гитлеру пришлось вновь сбавить обороты. Противостояние вновь перешло от действий к пропаганде. После провала выступлений в Судетах в Германии начали писать о репрессиях против немцев и о тысячах беженцев, спасающихся от чехословацкого террора[5300]. Париж продолжал смотреть в сторону Лондона, а там надеялись на диалог с Берлином. 15 сентября Чемберлен отправился на встречу с Гитлером в его летнюю резиденцию в Берхтесгадене в Баварии. Известие о том, что его самолет приземлился в Мюнхене, вызвало в Праге шок[5301]. Ради встречи с Гитлером премьер и его советник Вильсон впервые в жизни решились на полет. Чемберлен прилетел уставший, но настроенный действовать – «я жесткий и жилистый» отшутился он на летном поле[5302].

В Гармании высокого гостя бурно приветствовали жители – все надеялись на мирный исход дела[5303]. Лондон шел на переговоры именно в тот момент, когда правительство ЧСР впервые за время кризиса контролировало положение в Судетах[5304]. Дорога к резиденции руководителя Германии настраивала на тревожный лад: «На протяжении почти всей трехчасовой поездки мимо проезжали армейские транспорты, с солдатами в новой форме, со стволами винтовок, нацеленными в небо, что создавало драматический фон. «Посланец мира Чемберлен», как прозвали его потом в Германии, составлял любопытный контраст с этой воинственной картиной»[5305]. Встреча премьер-министра Великобритании и рейхсканцлера длилась около трех часов и была очень насыщенной[5306]. Проходила она, по словам Риббентропа, «в весьма дружественной атмосфере»[5307]. Впрочем, сам министр иностранных дел не принимал в ней участие, но, судя по свидетельству переводчика Пауля Шмидта, особых разногласий на переговорах действительно не было[5308].

Гитлер начал беседу с рассуждений о расовой близости немцев и англичан и сразу же отметил недопустимость положения, в котором оказались судетские немцы. По его словам, чехами было убито уже около 300 немецких жителей Судет и несколько сотен было ранено – и это он считал недопустимым. Канцлер добавил, что Германия уже пошла на значительные уступки, преодолела сложные противоречия с Польшей и подписала с ней договор о ненападении, гарантировала границы Нидерландов и Бельгии, добровольно согласилась на ограничение своего флота по соглашению с Англией, но проблема Австрии и Чехословакии не может стать объектом для уступок. Чемберлен соглашался с необходимостью исправления несправедливостей, совершенных по отношению к Германии, но при условии отказа от применения силы. Премьер интересовался – является ли исправление положения, в котором пребывают 3 млн немцев, финальным требованием Берлина к Праге? Гитлер ответил на это, что существуют также проблемы словаков, венгров, украинцев – и все они, несомненно, проявятся в Чехословакии. Кроме того, Германию волновала проблема Мемеля, но, по словам, Гитлера, он хотел только строгого выполнения статуса Мемельской области[5309]. В конечном итоге разногласия закончились на предложении признания принципа права народа на самоопределение. Чемберлен предложил встретиться еще раз. Ему нужно было обсудить результаты переговоров с коллегами[5310].

«Фюрер сказал мне потом, – вспоминал Риббентроп, – Чемберлен совершенно открыто высказался за то, что требование судетских немцев за предоставление им права на самоопределение и свободу должно быть в какой-нибудь форме выполнено»[5311]. Казалось, что опасность военного столкновения отошла на задний план. Уже ровно через сутки после своего прилета в Мюнхен Чемберлен отбыл в Лондон. Результаты и даже содержание встречи глав правительств почти сразу же стали преданы гласности. По сути дела, особого секрета из них не делали. «Благородный почин Невила Чемберлена», отметило парижское «Возрождение», встретил «немедленный сочувственный отклик Адольфа Хитлера»[5312]. Чемберлен заявил, что отдает должное «замечательным успехам в деле возрождения германской нации»[5313]. Гитлер не дал удовлетворить себя комплиментами и потребовал решительного решения вопроса Судет путем воссоединения с рейхом, в противном случае он грозил денонсацией морского договора 1935 года[5314]. Премьер заверил канцлера, что Англия не имеет интересов в Чехословакии, но хочет, чтобы все было решено мирным путем[5315].

Признаки надвигающейся катастрофы стали становиться все реальнее. 15 сентября Астахов докладывал из Берлина о встрече с временным поверенным в делах ЧСР в Германии М. Шубертом. Тот провидчески заметил: «Мир будет сохранён, но Чехословакия будет продана»[5316]. 15 сентября «Ангрифф» опубликовал открытое письмо Муссолини к эмиссару Британии в ЧСР под заголовком на первой странице: «Лорд Ренсимен, предложите Бенешу плебисцит»[5317]. Лорд покинул Прагу 16 сентября, после полутора месяцев пребывания в Чехословакии[5318]. Перед отъездом он был принят президентом Чехословакии. По словам Бенеша, ничего не говорило о возможном кризисе в отношениях Праги с союзниками[5319]. В Лондоне уже все было решено. Было принято решение о встрече Чемберлена с Гитлером, и это вызвало всеобщий энтузиазм. Казалось, угроза миру будет снята. «Нет преувеличения в сообщениях газет о том, – докладывал Кордт в Берлин, – что на улицах мужчины и женщины плакали от радости»[5320].

Между тем в воздухе уже явно пахло порохом. Берлин активизировал подготовку нового варианта военного решения проблемы. На острие ее должен был выступить добровольческий «Судетский корпус». Со стороны вермахта по приказу Гитлера её возглавил опытный офицер вермахта подполковник Фридрих Кёхлинг[5321]. Для того, чтобы снять возможные подозрения об участии Германии в формировании этих отрядов поначалу им передавалось исключительно австрийское оружие[5322]. Вечером 17 сентября, обращаясь по радио с территории рейха к своим землякам, Генлейн призвал их вооружаться и готовиться к освобождению, а также вступать во Фрайкор – Добровольческий корпус[5323]. Генлейн призывал судетяков делать это «для освобождения Отечества от чешского ига». К этому времени в Германии было арестовано около 150 граждан ЧСР. Фактически это были заложники, судьба которых никого не интересовала[5324]. Формально, по отчетам гейнлейновцев, к 22 сентября в рядах Фрайкора насчитывалось уже до 26 тыс. чел. (реально это число было приблизительно в 2 раза меньше, что тоже немало). 18–19 сентября они начали действовать[5325].

В Судетах постоянно происходили нападения на чешских чиновников и военнослужащих, до конца сентября немцы непрерывно провоцировали столкновения между пограничниками[5326]. Резко выросло количество погибших чехословацких военных на границе. За 1938 год был убит 121 военнослужащий, более половины этих жертв приходится на сентябрь[5327]. Главная задача, поставленная перед Генлейном, была выполнена – ни о каком умиротворении Судетского края и речи не было, что давало немецкой стороне возможность обращаться к международной общественности с требованием вмешательства. 18–19 сентября по приглашению Чемберлена в Лондоне на совещании с британскими коллегами находились Даладье и Боннэ. Британцы предложили уступки в судетском вопросе, аннулирование пактов Франции с СССР и ЧСР, а взамен дать новым границам Чехословакии международные гарантии[5328]. Чемберлен сочувствовал праву нации на самоопределение. По крайней мере – в данном случае[5329]. Даладье был в своем обычном образе. Он поначалу выступил против передачи Судет Германии, а в итоге согласился с ней при условии того, новые границы получат англо-французские гарантии. В противном случае, объяснял он партнерам, его не поддержат коллеги по кабинету[5330].

19 сентября Бек отправил инструкцию Липскому для беседы с Гитлером. Она содержала краткое изложение заслуг Варшавы перед Берлином: «1. Правительство Польской республики констатирует, что оно, благодаря занимаемой им позиции, парализовало возможность интервенции Советов в чешском вопросе в самом широком значении. Наш нажим в Бухаресте оказал желательное действие. Маневры, проводимые нами на Волыни, были поняты Москвой за предупреждение. 2. Польша считает вмешательство Советов в европейские дела недопустимым. 3. Чехословацкую республику мы считаем образованием искусственным, удовлетворяющим некоторым доктринам и комбинациям, но не отвечающим действительным потребностям и здравым правам народов Центральной Европы. 4. В течение прошлого года польское правительство четыре раза отвергало предложение присоединиться к международному вмешательству в защиту Чехословакии»[5331]. Вклад Польши в бескровную победу Германии был действительно велик.

Еще 11 сентября 1938 г. Боннэ провел в Женеве беседу с польским посланником: «…если Польша не хочет ничем помогать Чехословакии, то пусть она не мешает хоть Румынии. Посол дал понять, что Польша на это не пойдет и что Румыния без нее не может принимать никакого решения»[5332]. 21 сентября командование Красной Армии отдало распоряжение о формировании Житомирской армейской группы, в состав которой на разных направлениях вошли два армейских (7 стрелковых дивизий), стрелковый (3 дивизии), два кавалерийских (6 дивизий), танковый корпус (2 танковые дивизии 1 мотострелковая бригада) и две отдельные танковые бригады[5333]. В тот же день Ворошилов издал директиву о проведении военных учений на границе с Польшей. 23–24 сентября группы войск должны были быть собраны в районе Новоград-Волынский[5334]. 21 сентября оперативная группа штаба Киевского Военного округа была переведена из Киева в Проскуров[5335]. Подготовка к мобилизации затронула все военные округа страны вплоть до Урала, было дано распоряжение подготовить к переброске в ЧСР 4 авиабригады – 548 самолетов разных типов[5336]. В сентябре 1938 года в боевую готовность у границ с Польшей и Румынией были приведены танковый корпус, 30 стрелковых и 10 кавалерийских дивизий, 7 танковых и 12 авиабригад, 7 укрепленных районов и войска ПВО[5337].

В своей инструкции Липскому Бек фактически гарантировал тыл Гитлера и требовал компенсаций за это. Разумеется, не была забыта и цена твердой позиции Польши – район Тешина. Ради этого польский МИД и шел на сотрудничество с Гитлером. Впрочем, не была забыта и Венгрия. Бек готов был поделиться с ней в Словакии и энергично протестовал против «частичного разделения Чехословакии»[5338]. Разумеется, такая энергичная поддержка, по мнению Бека, могла продолжаться только с санкции польского общественного мнения, а это мнение неплохо было бы подкрепить «расширением» польско-германского договора 1934 года и соглашением по Данцигу – оно «парализовало бы международные интриги, которые пытаются вбить клин между Польшей и Германией». Липский должен был заверить Гитлера, что Бек всегда готов к встрече и разговору с ним или Герингом[5339].

Личный секретарь министра иностранных дел Великобритании О. Харви в своем дневнике подвел итоги межправительственного совещания 19 сентября 1938 г. о Чехословакии: «За Германию предъявили ей ультиматум мы»[5340]. Черчилль отметил: «Английский и французский кабинеты были в то время похожи на две стиснутые перезрелые дыни, в то время как больше всего был нужен блеск стали. В одном они были все согласны – с чехами не нужно консультироваться»[5341]. Боннэ, вернувшись из Лондона, поделился своими взглядами с германским послом: «Любое соглашение лучше, чем мировая война, в случае которой погибнет вся Европа и как победитель, так и побежденный станут жертвами коммунизма»[5342]. 19 сентября англо-французский план был направлен Бенешу[5343]. Совместное заявление правительств, опубликованное в этот день, довольно точно излагало принятое решение. Не был забыт и Ренсимен. Его указали как автора плана, послужившего основой англо-французского соглашения. «Представители обеих сторон убеждены, – гласил документ, – что в результате недавних событий создалось такое положение, когда дальнейшее сохранение в границах Чехословацкого государства районов, населенных главным образом немцами, фактически не может продолжаться без того, чтобы не поставить под угрозу интересы самой Чехословакии и интересы всего мира»[5344]. 20 сентября Айронсайд записал в своем дневнике: «Проданы для дела мира… Расчленить Чехословакию… это можно назвать «Мир без чести». Он понизит престиж британского правительства»[5345].

20 сентября «Правда» заявила – подготовлен план расчленения Чехословакии[5346]. Получив предложения Англии и Франции Бенеш, по его словам, был глубоко удивлен. Требования были неожиданны. Президент понял – союзная Франция, несмотря ни на какие договоры, не выполнит своих обязательств[5347]. По городам Чехословакии прокатилась волна патриотических демонстраций. 20 сентября в 19:30 Прага дала ответ на ультиматум 19 сентября. Чехословацкое правительство благодарило за внимание к своим проблемам, но при этом отмечало, что предложения его союзников, принятые без «выяснения мнения представителей Чехословакии», направлены против нее. Будучи принятыми, они неизбежно подорвали бы экономику и транспорт страны, резко ухудшили бы её стратегическое положение и сделали бы подчинение её Германии вопросом времени[5348]. Для таких прогнозов были все основания. Англо-французские предложения предполагали потерю почти всего бурого угля ЧСР (до 16 млн тонн в 1936 году), использовавшегося на чехословацких железных дорогах, при этом 5 из 6 железнодорожных линий, остававшихся у чехов, проходили бы через территории, которые планировалось передать Германии и Польше[5349].

Бек мог быть спокоен. Международным интриганам не удалось поссорить Третий рейх и Польскую республику. 20 сентября рейхсканцлер принял в Оберзальцберге Липского после венгерского посла и начальника Генерального штаба Венгрии[5350]. Гитлер с удовлетворением выслушал новости из Варшавы, а также рассуждения Липского о том, что польско-венгерская граница после поглощения Венгрией Карпатской Руси создаст прочный барьер против коммунизма[5351]. Берлин мог не сомневаться в своих партнерах и продолжать действовать. Чемберлен тем временем вызвал Ренсимена для консультаций после своей встречи с Гитлером[5352]. Представитель Британии в Чехословакии по-прежнему считал необходимым передать Судетенланд Германии[5353]. О его позиции по судетскому вопросу можно судить по составленному им на имя премьер-министра 21 сентября меморандуму. В основе его лежало письмо Ренсимена Чемберлену. Он признавал полный провал своей миссии, отмечал, что в организованных актах насилия, приведших к «окончательному разрыву», виноваты были руководители Судетонемецкой партии во главе с Генлейном. Обсуждать далее проблемы диалога было невозможно.

После 13 сентября переговоры между лидерами судетских немцев и Прагой были прерваны и миссия Ренсимена утратила смысл. «В мою функцию, – докладывал он Чемберлену, – не входило посредничество между Чехословакией и Германией. Ответственность за окончательный разрыв должна, по моему мнению, лежать на г. Генлейне и г. Франке и на тех из их сторонников внутри страны и вне ее, которые побуждали их к крайним и неконституционным действиям. Я весьма симпатизирую, однако, делу судетских немцев. Тяжело быть управляемым чуждой расой, и у меня осталось впечатление, что Чехословацкое правление в Судетской области за последние 20 лет, хотя и не означавшее активного притеснения и, конечно, не «террористическое», было отмечено все же бестактностью, недостатком понимания, мелкой нетерпимостью и дискриминацией в такой степени, что недовольство немецкого населения неизбежно двигалось в направлении возмущения. Судетские немцы считали также, что в прошлом им дано было много обещаний чехословацким правительством, но что за этими обещаниями следовало мало действий или не следовало никаких. Этот опыт вызвал нескрываемое недоверие в отношении чешских государственных деятелей»[5354]. У немцев попросту не было другого варианта действий – выборы 1935 года превратили СДП в партию, собравшую большинство голосов немецких избирателей Чехословакии, она получила 44 мандата из 300 в парламенте, став его второй по величине партией, но при этом ничего не могла добиться там. Все её инициативы блокировались чехословацкими депутатами. Ренсимен признал, что судетские немцы имели основание сделать вывод – «конституционная деятельность бесполезна для них»[5355].

Понимая бессмысленность и невозможность чешско-немецкого диалога, Ренсимен предложил целую программу действий. Для начала он считал необходимым «возможно скорее» вывести из немецких районов чешскую полицию. «Далее, – продолжал он, – для меня стало очевидным, что эти пограничные между Чехословакией и Германией районы, где судетское население составляет значительное большинство, должны получить немедленно полное право самоопределения. Если неизбежна некоторая передача территорий, – как я это считаю, – желательно, чтобы она была сделана быстро и без промедлений. Существует реальная опасность, даже опасность гражданской войны в случае продолжения неопределенного положения. Вследствие этого имеются вполне реальные основания для политики немедленных и реальных действий»[5356]. Программа, которая, по мнению Чемберлена и Ренсимена, должна была вывести из-под угрозы мир во имя интересов Чехословакии, состояла из 8 пунктов. Пункт 3 предполагал передачу Германии всех районов, с немецким населением свыше 50 %, пункт 6 – гарантии новых границ ЧСР[5357]. Пункт 8 превращал англо-французскую программу в жесткое требование: «Премьер-министр (Великобритании – А.О.) должен возобновить переговоры с г-ном Гитлером не позднее среды (т. е. 21 сентября – А.О.), а если представится возможным, даже раньше. Поэтому мы полагаем, что нам надлежит просить вас дать ответ как можно раньше»[5358].

В Германии немедленно усилилась античешская пропаганда, у границ вновь стали концентрироваться войска. 17 сентября Бенеш вызвал к себе лидера коммунистов Клемента Готвальда и заявил ему, что правительство в любом случае, даже без поддержки Англии и Франции, будет защищать страну.19 сентября советский полпред в ЧСР С.С. Александровский передал в Москву информацию чехословацкого Генштаба. По оценкам чешских военных, у границ концентрировалось 17 первоочередных, 3 резервных и не менее 6 второразрядных немецких дивизий и 20 эскадрилий. Возможной датой атаки считалось 23 сентября[5359]. 19 сентября Варшава известила Париж и Лондон о претензиях на Тешинскую Силезию[5360]. В этот же день Бенеш вновь вызвал советского представителя и заявил ему, что получил совместное англо-французское предложение относительно решения судетонемецкого вопроса на основе коммюнике правительств этих стран[5361]. Полпред предупредил: «Предложение сопровождалось подчеркиванием, что уже простая задержка чехословацкого правительства с ответом может привести к роковым последствиям. Бенеш отмечает, что при этом не было сказано прямо, что в случае отказа Чехословакии принять такое решение Франция и Англия отказались бы помогать Чехословакии, однако Бенеш допускает и такую возможность». В связи с этим президент обратился за помощью в Лигу Наций и обратился к Москве с вопросом, поможет ли она Праге, если Франция останется верной и тоже окажет помощь[5362].

20 сентября чехословацкий посланник в Москве Зденек Фирлингер известил Прагу, что советское правительство дало ответ на возможность оказания помощи – она будет оказана и в случае выступления Франции, и без него в качестве члена Лиги Наций. Париж был поставлен в известие об этом решении советской стороной[5363]. Союзники с другой стороны также не теряли времени. 20 сентября 1938 были проведены германо-венгерско-польские переговоры на высшем уровне (Польшу представлял посол в Германии Липский), в ходе которых стороны договорились координировать свои действия в Чехословакии. Польша и Венгрия приступили к сбору войск на своих чехословацких границах[5364]. 21 сентября 1938 года на Площади героев в Будапеште был собран огромный митинг – толпа требовала защиты венгров в Чехословакии. Одновременно митинги прошли по всей Венгрии[5365].

21 сентября маршал Рыдз-Смиглы отдал приказ о формировании отдельной оперативной группы «Силезия». К 1 октября 1938 года она насчитывала 28 236 рядовых, 6208 младших командиров, 1522 офицера и имела в распоряжении 112 танков, 707 грузовых автомобилей, 8731 лошадь, 176 радиостанций, 459 мотоциклов[5366]. Польша не ограничилась имитацией угрозы. С сентября 1938 года костяк «Тешинского легиона» был подготовлен. Он составил около 120 чел., которые начали проникать на чехословацкую территорию и организовывать там склады с оружием и боеприпасами. По планам Варшавы, все должно было начаться с организованных взрывов на железных дорогах, нападений на административные здания и казармы, что вызвало бы репрессии и волнения, вслед за чем в Тешинскую Силезию должны были бы вторгнуться с двух сторон две польские пехотные дивизии – 21-я и 29-я и 10-я кавалерийская бригада, поддержанные территориальными частями[5367].

В критические дни сентября 1938 года Югославия и Румыния снова заявили о том, что их союзные обязательства распространяются исключительно на случай изолированного выступления Венгрии. Уже 21 сентября польские претензии на Тешин были встречены в Бухаресте и Белграде с пониманием, граничившим с одобрением. Что касается Польши, то румынское правительство ясно дало знать – союз с Варшавой для него более важен, чем обязательства в качестве члена Малой Антанты по отношению к Чехословакии. 23 сентября румынский посланник в Риме А. Замфиреску донес это мнение до министра иностранных дел Италии[5368].

Одновременный конфликт с Германией, Венгрией и Польшей ЧСР, территория которой была сильно вытянута с запада на восток, не могла бы выдержать. Правительство республики подало в отставку, у здания, проводившего заседания парламента, собралась 10-тысячная демонстрация. Фракции социал-демократов, коммунистов и бенешевцев обратились к президенту с предложением созыва коалиционного правительства, в Прагу прибывали отряды горняков с требованием защиты неделимости страны[5369]. В тот же день, когда Будапешт и Варшава потребовали от Праги изменить границы, советский полпред во Франции Я.З. Суриц обратился к Бонне за разъяснениями относительно позиции Парижа и получил исчерпывающий ответ. Французский министр был уклончив, но ясно было одно – Франция не собирается предпринимать решительно ничего[5370]. Вывод советского дипломата вскоре подтвердился.

Чехословакия просила пересмотреть решение Лондона и Парижа и передать спорный вопрос на арбитражное разбирательство. Нота правительства содержала ссылки на верность Праги взятым на себя обязательствам и заверениями в искренней любви и преданности: «Отношения Чехословакии к Франции всегда покоились на уважении и преданнейшей дружбе и союзе, которые никогда ни одно чехословацкое правительство и ни один чехословак не нарушат. Она жила и живет верой в великий французский народ, правительство которого так часто давало ей заверения в прочности своей дружбы. С Великобританией её связывают чувства преданности, традиционной дружбы и уважения, из которых Чехословакия всегда будет исходить в своем сотрудничестве между обеими странами, а также в общих усилиях, направленных к сохранению мира, каким бы ни было положение в Европе»[5371]. Нота завершалась патетичной, но верной оценкой ситуацией: «В этот решительный момент речь идет не только о судьбе Чехословакии, но также и о судьбе других стран и особенно Франции»[5372].

Трогательная любовь к союзникам не помогла. Английский и французский посланники были раздражены. Британец даже предупредил, что в случае отказа его правительство перестанет интересоваться судьбой Чехословакии[5373]. В том же духе был составлен последовавший уже 21 сентября ответ Лондона: «По мнению правительства Его Величества, ответ чехословацкого правительства никак не соответствует тому критическому положению, которое стремились предотвратить англо-французские предложения. Если бы этот ответ был принят, то опубликование его привело бы, по мнению правительства Его Величества, к немедленному германскому вторжению. Поэтому правительство Его Величества предлагает чехословацкому правительству взять этот ответ обратно и безотлагательно найти иное решение, исходя из реальной обстановки»[5374].

Ночью 21 сентября дипломаты снова прибыли на встречу с Бенешем. Их визит, по часто повторяющейся легенде, поднял его с кровати. На деле все обстояло не так театрально-трагично. 20 сентября Лондон и Париж окончательно сформировали не только содержание, но и форму требований к Праге. Вечером 20 сентября правительства известили об этом своих представителей в Чехословакии. В 23:00 Бенеш был извещен о визите посланников, которые и посетили его 03:45 21 сентября. Встреча продолжалась около двух часов в присутствии министра иностранных дел. Крофта и вел протокол беседы[5375]. К этому времени Прага уже имела точное изложение позиции не только Англии, но и Франции, представленное её посланником в ЧСР[5376]. Было ясно и недвусмысленно сказано, что в войну Франция не вступит, а если Прага будет настаивать на своем, Чемберлен не поедет к Гитлеру на переговоры. В таком случае Англия и Франция снимают с себя ответственность за «все, что произойдет». Бенеш назвал предложения ультиматумом, на что последовал ответ: «Нет, это только советы»[5377].

При этом английский и французский дипломаты добавили, что если чехи объединятся с русскими, то «война может принять характер крестового похода против большевиков. Тогда правительствам Англии и Франции будет очень трудно остаться в стороне»[5378]. Бенеш пытался заговорить о каких-либо гарантиях, в ответ он услышал, что посланникам нечего добавить сверх изложенных требований. Тогда президент (по чехословацкой версии протокола встречи) заявил: «Я прошу заверить ваши правительства в том, что я всегда действовал с полным сознанием ответственности и никогда не допускал даже мысли о войне. Я никогда не собирался принуждать Англию и Францию вступить в войну и поэтому хочу объяснить свою позицию, так как подобные подозрения уже высказывались. Я никогда не придерживался доктринерских взглядов во время имевших место неприятных дискуссий и переговоров. Я не слушался Советского правительства, от которого умышленно держался в стороне, не опирался на его поддержку и не считался с его пожеланиями во время своих переговоров»[5379].

Очевидно, если Франция была никудышным союзником для Чехословакии, то сама Чехословакия была весьма ненадежным союзником для желавшего защитить ее СССР. Позже Бенеш оправдывал свое поведение следующим образом: «Сверх того, я учитывал позицию Советской России. Я получил от нее категорические заверения в том, что она окажет поддержку и готова выполнить условия своего договора с нами. Но что тогда сделала бы Польша г-на Бека и Венгрия г-на Хорти? Обе эти страны, я знал, были молча или открыто в соглашении с Гитлером и были готовы предпринять враждебные акции против Чехословакии вместе с нацистской Германией»[5380]. Судьба первой ЧСР была решена и в первую очередь её создателями. Впрочем, и они просчитались.

21 сентября Черчилль передал свое заявление прессе: «Расчленение Чехословакии под нажимом Англии и Франции равносильно полной капитуляции западных демократий перед нацистской угрозой применения силы. Такой крах не принесет мира или безопасности ни Англии, ни Франции. Наоборот, он поставил эти страны в положение, которое будет становиться все слабее и опаснее»[5381]. 21–22 сентября по Чехословакии прокатилась волна патриотических демонстраций[5382]. В Праге они собрали около 250 тыс. чел. Премьер-министр Милан Годжа вынужден был подать в отставку[5383]. 22 сентября Сыровы был назначен главой правительства и военным министром. Генерал имел репутацию решительного человека, которую он заслужил во время интервенции против Советской России в 1918 году. Он подтвердил ее почти сразу же[5384]. На чрезвычайном заседании правительства было сказано, что СССР поможет только в зависимости от позиции Франции или признания Германии агрессором Лигой Наций. Для этого требовалось единогласие, но Москву устроило бы даже простое большинство голосов, превышающее половину. Этот вариант, по мнению Бенеша, был маловероятен. Надежд на помощь Малой Антанты не было, а военные считали, что самостоятельно ЧСР не выстоит. Отсюда следовал вывод – необходимость уступок[5385].

21 сентября последовала нота правительства ЧСР правительствам Англии и Франции. Прага заявила, что принимает их предложения, «подчеркивая при этом принцип гарантий, сформулированный в ноте, и, принимая их, считает, что оба правительства не допустят немецкого вторжения на чехословацкую территорию…»[5386]. 21 сентября в 7:00 глава правительства обратился по радио к согражданам, заявив, что республика оказалась в изоляции. «Поэтому наши друзья посоветовали нам купить свободу и мир путем жертв, поскольку они сами не могли нам помочь»[5387]. Что касается Советского Союза, то попытка возложить на него ответственность за капитуляцию была основана на искажении позиции Москвы. Этот тезис сразу же продублировал министр пропаганды Гуго Вавречка[5388].

Против него энергично протестовали коммунисты Чехословакии, которые призывали сограждан к сопротивлению и сообщали им об истинной позиции Советского Союза. Выступления членов правительства были прокомментированы следующим образом: «Это самая подлейшая ложь, которая была выдумана в эти решающие минуты для того, чтобы вас ослабить и разложить»[5389]. 21 сентября на встрече с представителями печати Крофта, комментируя заявления некоторых чешских газет о позиции СССР, заявил: «Это совершеннейшая неправда. Россия нас не покинула. Я не могу также утверждать, что Россия, возможно, выступила бы и без Лиги наций, но этого в данных обстоятельствах никто не может требовать, так это означало бы, что на нас немедленно напала бы Польша, Румыния не вмешалась бы, и Венгрия… Это было бы безумием, если бы мы это сделали, и поэтому нет никакого смысла спорить о том, выступили бы Советы или нет. Но обвинять Советы в том, что они предали нас, мы не можем»[5390].

В тот же день, 21 сентября, на заседании пленума Лиги Наций Литвинов вновь заговорил о происходившем в мире, о том, что уничтожено уже два государства (Абиссиния и Австрия), что два других (Испания и Китай) уничтожаются войнами и что настала очередь пятого (Чехословакии). «Один из старейших, культурнейших, трудолюбивейших европейских народов, – говорил наркоминдел, – обретший после многовекового угнетения свою государственную самостоятельность, не сегодня, завтра может оказаться вынужденным с оружием в руках отстаивать эту самостоятельность…»[5391] Литвинов заявил, что безнаказанность фашистских агрессоров вынуждает малые государства все более ориентироваться на агрессоров, и подчеркнул, что СССР готов оказать помощь Чехословакии[5392]. Советский Союз вновь выступил с инициативой созыва международной конференции с целью выработки мер против агрессии[5393]. Но это уже не имело значения. Решение о капитуляции было принято и оглашено Прагой. На Париж и Лондон позиция СССР никоим образом не повлияла[5394]. Между тем противостояние в случае, если бы намерения Франции и Англии были бы серьезными, вовсе не давало решающего превосходства.

22 сентября Чемберлен вновь отправился на встречу с Гитлером. На этот раз она состоялась в отеле «Дреезен» в Годесберге с замечательным видом на долину Рейна. Премьер-министр рассказал о том, что было сделано за время, прошедшее после предыдущей встречи: признание прав Судетской области на самоопределение, плебисцит, согласие Лондона, Парижа и даже Праги и т. п[5395]. «После этого разъяснения, – вспоминал Шмидт, – Чемберлен откинулся на спинку стула с выражением удовлетворения на лице, как бы говоря: “Разве не великолепно я потрудился за эти пять дней?”»[5396] Его ждало разочарование. Гитлер ответил, что Германию больше не устраивают такие уступки, так как необходимо также учесть претензии Польши и Венгрии. Чемберлен был в шоке. Программа Берлина резко ужесточилась и в отношении судетского вопроса – теперь требовалось быстрое и более радикальное его решение. Фактически Гитлер настаивал на безоговорочной капитуляции Чехословакии. Поначалу Чемберлен отказался принять эту программу. Казалось, что переговоры находятся на грани срыва[5397].

А Литвинов еще надеялся на возможность срыва германских планов. На переговорах в Женеве он вновь подтвердил готовность СССР выполнить свои союзные обязательства[5398]. Правда, выступления чехословацких политиков и действия их союзников явно не могли настроить на позитив. В Праге авторитет и влияние Франции, традиционно лидирующее, быстро сошли на нет. Как отмечал французский военный атташе в Праге – «мы совершили акт предательства, и отягчающим обстоятельством при этом является то, что мы попытались скрыть предательство»[5399]. 23 сентября 1938 года, вновь выступая в Лиге Наций, Литвинов отметил, что принятие Прагой англо-французского ультиматума означает отказ от советского-чехословацкого союзного договора, но тем не менее Москва готова выступить при условии, что это сделает, как раньше и настаивали сами чехи, Франция[5400]. В личных беседах наркоминдел говорил проще – в случае с Чехословакией позиция Франции для Москвы не является определяющей, Польша советские войска не пропустит, но «у нас есть сведения, что Румыния пропустит, особенно, если Лига наций даже не единогласно, как требуется по уставу, а крупным большинством признает Чехословакию жертвой агрессии… Самое важное, как поведут себя чехи… Если они будут драться, мы поможем вооруженной рукой»[5401]. В случае с Польшей было все ясно.

Что касается Румынии, то ее позиция не имела такого значения, как позиция Польши. Большинство румынских железных дорог были одноколейными и ни одна из них не связывала напрямую советскую железнодорожную сеть с чехословацкой[5402]. По подсчетам французской разведки (а ситуацию в Румынии она знала хорошо), для прохождения массы войск маршрутами через это государство привело бы к тому, что первая пехотная дивизия прибыла бы в Чехословакию через 6 дней после переправы через Днестр (далее по 1 дивизии каждые 7 дней), механизированная бригада – через 18 дней после переправы через Днестр (далее по 3 бригады в день), и кавалерийская дивизия – через 56 дней после переправы через Днестр (далее по 2 дивизии в день)[5403]. При том, что более 80 % всех перевозок в СССР приходилось на железные дороги, становилось ясно, что проход значительной группы войск в Чехословакию при таком ненадежном тыле и скверных коммуникационных линиях не может обеспечить правильного их снабжения в случае военных действий[5404]. Все могла поправить Польша, имевшая три линии двухколейных железных дорог от советской до чехословацкой границы (через Вильно, Брест и Белосток), но на них нельзя было рассчитывать[5405].

22 сентября министр иностранных дел ЧСР передал в Москву просьбу. В связи с тем, что Польша сосредотачивала войска на всем протяжении границы с Чехословакией, Крофта просил обратить «внимание Варшавы на то, что советско-польский пакт о ненападении перестанет действовать в тот момент, когда Польша нападет на Чехословакию»[5406]. В тот же день Будапешт потребовал от Праги дать венграм, словакам и русинам те же права самоопределения, которые получили судетские немцы. В Венгрии началась частичная мобилизация армии[5407]. Одновременно и Варшава потребовала уступить спорные с польской точки зрения территории[5408]. 21 сентября Генеральный штаб польской армии распорядился начать подрывную деятельность в Тешинской области. Первые действия легиона «Заользье» были малоуспешными – чехословацкие войска своевременно заняли границу. Легионеры сумели учинить теракты только 23 сентября[5409]. 22 сентября в столице Польши начались националистические демонстрации под античешскими и антисемитскими лозунгами[5410], чехословацкое посольство начало уничтожать документы и готовить эвакуацию[5411].

В 4:00 23 сентября Советское правительство сделало предупреждение Варшаве – в случае польской агрессии против Чехословакии советское правительство без предупреждения денонсировало бы советско-польский договор о ненападении от 25 июля 1932 г[5412]. Приглашенный для ознакомления с этим документом поверенный в делах Польши был явно взволнован и убеждал, что никакие войска на границе с ЧСР не концентрируются и что всего лишь усилен пограничный контроль в связи с наплывом беженцев[5413]. Польский ответ пришел в тот же день – Варшава была удивлена тоном предупреждения, так как на советско-польской границе она не концентрировала войска. Впрочем, польское правительство заявило, что никому не собирается давать объяснения по вопросам о мерах, предпринимаемых для обороны Польши[5414]. 24 сентября второй отдел Генерального штаба Польши докладывал о том, что в Тешинской Силезии начались «повстанческие действия», в ответ чешские власти начали проводить обыски и аресты – как раз то, на что надеялись организаторы польской провокации. Количество добровольцев, вступивших в легион, достигло уже 1 тыс. чел., а плохо обученных новичков – около 1,5 тыс. чел[5415].

К 28 сентября в высокой степени готовности для отправки в Чехословакию на аэродромах Белорусского и Киевского Военных округов имелось 246 СБ-2 и 302 И-16[5416]. Разумеется, одними самолетами вопрос о поддержке ЧСР вопрос не мог быть решен. Чехословаки имели в 1938 году 12 военных аэродромов. Разместить советскую авиацию они могли, но обслуживать – вряд ли. На вооружении армии ЧСР использовался патрон 7,92 мм, в РККА – 7,62 мм, советские самолеты использовали высокооктановый бензин, чешские – менее качественное топливо. Бомбы чешского производства также не годились для советских самолетов[5417]. Тем не менее поддержка со стороны РККА была бы весьма существенна для армии ЧСР. На 1 апреля 1938 года в сухопутных войсках Германии насчитывалось 15 213 орудий и минометов. В танковых войсках к 1 октября было 2608 боевых машин (из них 1468 Т-I, 823 Т-II, 59 Т-III, 76 Т-IV и 182 командирских танка). Люфтваффе к 26 сентября располагало 3307 самолетами, а также 2444 полностью и 1064 частично готовыми к бою экипажами[5418]. Тем не менее армия Германии не имела достаточного подготовленного запаса для военных действий – в 1937–1938 гг. её основная мощь – 32 пехотные, 4 моторизованные, 3 танковые дивизии могла быть максимум удвоена по численности и достичь только 1 млн чел[5419]. Этого было совершенно недостаточно для войны в изоляции против коалиции, но Берлину такая опасность не угрожала.

23 сентября Прага начала мобилизацию. Она проходила в образцовом порядке, при полной поддержке населения[5420]. Исключение составляли лишь немцы – явка в Судетах составила 10–25 %[5421]. «Мобилизация протекала исключительно организованно и четко, – докладывал в Москву советский военный атташе в Чехословакии полк. В.Н. Кашуба. – После объявления мобилизации по радио, граждане, подлежащие явиться на свои призывные пункты, сразу потянулись с чемоданчиками в руках. На призывных пунктах, которыми являлись казармы частей пражского гарнизона, через 30–40 минут уже выходили первые партии пришедших уже обмундированных и вооруженных – готовых [к] отправке. Нужно отметить четкость работы аппарата, ибо первые обмундированные и вооруженные части уже через 45 мин грузились на автобусы, грузовики и отправлялись к границе»[5422]. К вечеру 23 сентября армия имела 37 пехотных и 4 моторизованных дивизии[5423]. 24 сентября их ряды пополнили 1,5 млн резервистов[5424].

Чехословацкая армия находилась в начале преобразований. Они начались в 1938 году и должны были закончиться в 1942 году. Упор делался на модернизацию – развитие танковых частей, артиллерии, в том числе зенитной и противотанковой, авиации[5425]. Разумеется, эти программы не были выполнены, но Вооруженные силы ЧСР находились на весьма приличном уровне – в строю после мобилизации числилось 1,1 млн чел., имевших на вооружении 1350 минометов, 780 противотанковых орудий, 2 270 орудий разных типов, 350 танков и т. п. Из них на венгерскую границу было сразу же направлено 220 тыс. чел., 100 танков, 230 самолетов[5426]. «После проведения мобилизации, – известил 24 сентября посланников в Англии, Франции и СССР Крофта, – мы выдержим любое нападение, и очень долго»[5427].

23 сентября находившийся в Женеве Литвинов встретился с представителями британской делегации в Лиге Наций, поставившей его в известность о том, что в ближайшее время в результате переговоров с Гитлером Англия и Франция будут вынуждены «принять солидные меры»[5428]. Дальнейший разговор сводился к интересу британцев – что предпримет Москва и какие формы примет возможная ее помощь Праге. Литвинов сделал из беседы абсолютно верный вывод: Лондон и Париж готовятся к капитуляции по чехословацкому вопросу и хотят возложить ответственность за свои действия на СССР[5429]. Уже 23 сентября Лондон[5430] и Париж[5431] известили правительство ЧСР, что они не могут нести ответственность за развитие ситуации на чехословацко-немецкой границе. Британский посланник от себя добавил, что в связи с готовящейся встречей Гитлера и Чемберлена он «не исключает всех возможностей к соглашению в Годесберге, однако считает ситуацию крайне серьезной»[5432].

23 сентября был самым трагическим днем в англо-германских переговорах в Годесберге[5433]. Встреча шла непросто, но в итоге глава британского правительства принял программу фюрера германского народа[5434]. Это была программа немедленной передачи Судет Германии. Переговоры были сложными, но в конечном итоге Чемберлен капитулировал[5435]. Поначалу Чемберлен отказывался принять требования Гитлера, говорил о том, что не может передать их чехословацкому правительству, что это ультиматум и т. п. В самый острый момент дискуссии пришло сообщение о начатой Бенешем мобилизации. Оно произвело эффект разорвавшейся бомбы. Гитлер немедленно использовал новость в свою пользу: «Несмотря на эту неслыханную провокацию, я, разумеется, сдержу слово ничего не предпринимать против Чехословакии, пока продолжаются переговоры, – во всяком случае, мистер Чемберлен, пока Вы находитесь на земле Германии»[5436].

Хозяин демонстрировал гостю свою уверенность. Его переводчик пытался подыгрывать интонациям Гитлера – «I will smash-sh-sh the Czechs» – «Я сокруш-ш-шу чехов» прошипел он[5437]. Когда Чемберлен упомянул о возможности выступления Франции и Англии в защиту Чехословакии, ответом были слова: «Сегодня вторник, к следующему понедельнику мы будем воевать»[5438]. Напряжение стало спадать, а вслед за этим немецкая сторона заявила о готовности пойти на уступки по вопросу о сроках вывода чехословацких войск из Судет. Лед тронулся[5439]. В качестве аргумента Гитлер использовал тяжелую артиллерию – он заявил, что в Чехословакии уже идет большевистская революция и Германия обязана вмешаться в события. Гитлер демонстрировал на карте границы территорий, которые уже считал своими. Чемберлен не протестовал[5440]. Использовалась этнографическая карта Богемии, изданная в Австро-Венгрии в 1910 г. Более поздние изменения не учитывались[5441]. Уже по результатам первой встречи британская сторона согласилась признать право судетских немцев на самоопределение, кроме того были затронуты венгерский и польский вопросы. Без обсуждения с участием всех заинтересованных сторон, включая Италию, Гитлер отказывался давать гарантию Чехословакии[5442]. Стороны зафиксировали отсутсвие разногласий. 24 сентября вторая встреча Гитлера и Чемберлена закончилась в два часа ночи «в исключительно дружественной атмосфере»[5443].

Немецкие требования вошли в текст т. н. Годесбергского меморандума: вывод чехословацких войск, увольнение всех судетских немцев, служащих по территории ЧСР, с целью возвращения их домой, освобождение «всех политических заключенных немецкого происхождения», вслед за этим – плебисцит, который должен был состояться не позднее 25 ноября. Уроженцы Судет немецкого происхождения должны были быть освобождены от государственной и военной службы в ЧСР и получить возможность вернуться на родину. Уходя, чехословацкие части должны были оставить в неприкосновенности все имущество, включая подвижной состав на железной дороге[5444]. Возвращаясь домой, Чемберлен сказал: «Теперь очередь за Чехословакией»[5445]. 24 сентября польский посол в Германии Липский встретился с государственным секретарем Эрнстом Фоерманом (Гитлер был занят на встрече с Чемберленом). Фоерман похвалил позицию Польши по отношению к СССР. Европейская солидарность была полной[5446].

В полночь 24 сентября Прага получила текст Годесбергского меморандума. К нему была приложена карта районов, подлежащих передаче Германии (она была отмечена красным) и карта районов, где должен быть проведен плебисцит (она была окрашена в зеленый цвет). Чехословацкие войска должны быть выведены со спорных территорий, чтобы исключить возможность давления на немецкое население перед организацией голосования[5447]. На бесспорных территориях все государственное имущество, в том числе и военное, должно было передаваться германским властям без повреждений[5448]. При этом Лондон и Париж имитировали готовность занять твердую позицию. 25 сентября без какого-либо предупреждения Варшава приступила к блокаде Чехословакии. Железнодорожное, автомобильное, воздушное сообщение были остановлены, телеграфная и телефонная связь – прерваны. Польша призвала Венгрию и Германию последовать ее примеру. Следует отметить, что Берлин уже делал это без деклараций, а венгры присоединились к блокаде 26 сентября[5449].

С 22 сентября польское командование начало перебрасывать войска на советскую границу, кроме того, оно усилило резервистами зенитную артиллерию и танковые части. Со своей стороны, наркомат обороны вынужден был усилить части укрепленных районов, прежде всего в Белоруссии и на Украине. Всего эти меры потребовали около 167 тыс. чел[5450]. Мобилизационные усилия выявили значительные недоработки на линии пограничных укреплений. В Киевском УРе только 5 ДОТов были готовы к действию, фланги района были не защищены, укрепления практически не имели оптических приборов[5451]. В неудовлетворительном состоянии находились система обороны и материальная часть в Тираспольском[5452] и в Могилев-Ямпольском укрепрайонах[5453].

25 сентября военно-воздушный атташе во Франции комдив Н.Н. Васильченко получил от Ворошилова распоряжение при личной встрече с Гамеленом известить его о том, что на западной границе СССР сосредоточены 30 стрелковых дивизий, усиленных кавалерией, авиация и танковые части находятся в полной готовности[5454]. В этой обстановке наиболее важным союзником Гитлера оставалась Польша – она фактически обеспечивала фланг и тыл вермахта от опасности со стороны Советского Союза. Штаб Киевского Особого Военного округа получил информацию о создании польским командованием группировки на границе с Чехословакией, но сбор советских войск для помощи Чехословакии явно воспринимался Варшавой как угроза. На границе с СССР спешно началось строительство земляных полевых укреплений, в ряде районов для этого использовалась линия старых германских окопов времен I Мировой войны[5455].

25 сентября Бенеш сделал заявление о том, что Чехословакия, которая готова идти на самые широкие уступки в судетском вопросе, все же не может позволить себе принять план Гитлера, изложенный в годесбергском меморандуме, правильно названном президентом ЧСР ультиматумом. Чехословацкая нота заканчивалась словами: «Наша национальная и экономическая независимость с принятием плана г-на Гитлера автоматически перестанет существовать. Процесс перемещения населения должен быть сведен к паническому бегству тех, кто не принимает нацистский режим. Они должны оставить свои дома, не имея права взять с собой даже личные вещи, а когда это касается крестьян, даже свою корову. Мое правительство намерено заявить самым торжественным образом, что требования г-на Гитлера в их настоящей форме абсолютно и безусловно неприемлемы для моего правительства. Мое правительство считает необходимым этим новым и жестоким требованиям оказать самое решительное сопротивление, и с помощью Бога мы это сделаем. Нация Святого Вацлава, Яна Гуса и Томаша Масарика не будет нацией рабов. Мы полагаемся теперь на две великие западные демократии, пожеланиям которых мы следовали часто против естественного убеждения с тем, чтобы они были с нами в час испытаний»[5456].

26 сентября Гораций Вильсон, первый секретарь посольства Великобритании в Германии Айвон Киркпатрик и посол Невилл Гендерсон вручили Гитлеру письмо Чемберлена, который в мягкой форме поддерживал право Праги на подобное решение. Реакция Гитлера была чрезвычайно резкой. Со словами «Здесь не о чем вести переговоры» он прервал встречу с британскими дипломатами[5457]. Через несколько часов Гитлер выступал в берлинском Спортпаласе с исключительно эмоциональной речью. «Вопрос, который волнует нас больше всего в эти последние несколько недель, известен всем нам, – сказал он. – Он называется не столько Чехословакия, сколько герр Бенеш. В этом имени сконцентрированы сегодня чувства миллионов людей, оно заставляет их отчаиваться или наполняет их фанатичной решимостью!.. Теперь он выдворяет немцев! Но на этом его мелкие игры прекратятся… Теперь решение остается за ним. Мир или война! Или он принимает наше предложение и, наконец, предоставляет свободу немцам, или мы придем и возьмем эту свободу сами!»[5458]

Требования Берлина были чрезвычайно жесткими. Гитлер заявил, что к 1 октября все должно быть кончено мирным путем, иначе вопрос о Судетах будет решен силой. По его словам это было последнее территориальное требование Германии, а чехи ей не нужны[5459]. 26 сентября советский полпред в Праге докладывал в Москву: «Осуществление такого плана урезки территории Чехословакии совершенно бесспорно обозначает просто ликвидацию этого государства, ибо остающееся будет совершенно нежизнеспособным ни в каком отношении, даже как зависимое государство»[5460]. Вручив ноту президента Чемберлену в присутствии Галифакса, Масарик сообщил им, что Чехословакия все же готова принять участие в международной конференции, «чтобы вопрос Судетов был решен иным способом, чем предлагает Гитлер…»[5461]

Это было весьма серьезное решение, расширявшее сферу интернационализации конфликта. В ночь на 26 сентября с призывом к мирному решению спорных вопросов к Гитлеру, Бенешу, Даладье и Чемберлену обратился Рузвельт. Президент обратил внимание на то, что война может вызвать социальные потрясения в воюющих странах[5462]. 26 сентября Франция и Англия дали гарантию помощи друг другу на случай нападения Германии на ЧСР[5463]. Это решение, по мнению советского полпреда в Чехословакии, было прямым следствием ноты Бенеша от 25 сентября[5464]. Казалось, его надежды «на две великие западные демократии» подтверждаются.

Обстановка была напряженной. Ситуация показалась опасной для президента США[5465]. 27 сентября он направил личное послание Мусолини с просьбой о посредничестве в переговорах между Германией, Англией и Францией[5466]. В тот же и Гитлер обратился с письмом к Чемберлену. Рейхсканцлер убеждал премьер-министра в своем желании мирного разрешения возникшей проблемы и готовности пойти на любые меры для защиты интересов немцев в Судетах. Гитлер заявлял, что Германия не заинтересована в уничтожении Чехословакии или в какой-либо части её территории за пределами Судетенланда. «Пражское правительство, – писал он, – не имеет права сомневаться в том, что германские меры выйдут за эти пределы, но тем не менее оно хочет, чтобы такое сомнение учитывалось бы. Британское и, если необходимо, Французское правительства могут гарантировать быстрое выполнение моего предложения»[5467].

Вечером 27 сентября Бенеш сообщил советскому полпреду, что в 17:00 он получил телеграмму от Чемберлена, извещавшего президента Чехословакии, что Гитлер предупредил английское правительство – в случае непринятия годесбергской программы в 14:00 28 сентября немецкие войска получат приказ перейти чехословацкую границу. Бенеш вновь просил об оказании помощи со стороны СССР – прежде всего авиацией[5468]. Следует отметить, что 27 сентября правительство Великобритании предложило Праге свой вариант графика эвакуации пограничных территорий, «за который британские власти принимают на себя определенную долю ответственности»[5469]. Этот план включал в себя и положение о необходимости «выработать систему, участники которой совместно будут гарантировать существование новой Чехословакии»[5470].

27 сентября вместе с Германией вновь выступила Варшава. Польское правительство потребовало от Праги проведения референдума в Тешинской Силезии «с целью изменения границы между Польшей и Чехословацкой республикой»[5471]. По странному совпадению обстоятельств, именно 27 сентября активизировались нападения польских диверсантов на патрули чехословацкой армии, здания почт, телеграфов, администраций, обстрел казарм и т. п. После совершения терактов эти группы отходили на территорию Польши[5472]. Ответ на вопрос, чью сторону займет Польша в случае большой войны, был очевиден. Впрочем, сама война вовсе не была очевидностью. Это усиливало требовательность Варшавы. Когда там получили чешский ответ о готовности рассмотреть вопрос о Тешинской Силезии, то в список польских претензий добавились и земли в Словакии[5473].

Период с мая по сентябрь 1938 года Даладье позже назвал своеобразным международным перемирием на фоне усиления страстей в Судетенланде[5474]. Это перемирие наиболее эффективно было использовано одной стороной. С лета 1938 года усилия гитлеровской дипломатии принесли плоды – стало ясно, что Париж и Лондон не вступят войну из-за судетской проблемы. Об этом были информированы послы Чехословакии в Англии и во Франции. Эти заверения делались на фоне энергичных, казалось бы, приготовлений к военным действиям[5475]. По донесениям советской разведки, к 27 сентября во французские войска было призвано около 3 млн чел., Гамелен заявил о необходимости быть готовым к длительной войне на трех фронтах – германском, итальянском и испанском. Самым важным объявлялся германский. Дороги к франко-германской границе со стороны Франции были забиты войсками и техникой[5476].

На границе с Германией было развернуто 37 пехотных дивизий, 13 кавалерийских бригад и 29 танковых полков (общая численность – 896 тыс. человек). Во французской армии насчитывалось всего более 1275 танков и 1604 боевых самолета первой линии. Вооруженные силы Великобритании располагали 20 дивизиями и 2 бригадами (около 400 тыс. человек), 375 танками и 1759 самолетами первой линии[5477]. Британия приступила к мобилизации флота. Из Парижа началась эвакуация детей и женщин. Из 2,75 млн его жителей уехало 600 тыс. чел[5478]. Часть магазинов закрылась, по вечерам отключалось освещение, столица погружалась во тьму[5479]. В городах Англии и Франции устанавливались зенитные батареи, рылись окопы[5480]. При этом ни в одной стране не проводилось всеобщей мобилизации. Но Берлин грозил, что начнет ее в ближайшее время[5481].

28 сентября последовал приказ наркома обороны о приостановке увольнения рядового и младшего командного состава в запас[5482]. В конце сентября – начале октября 1938 года в ряды Красной армии было призвано 328 762 чел[5483]. По расчетам НКО, сделанным уже 28 сентября, к 30 сентября в ЧСР могло быть отправлено 246 бомбардировщиков СБ и 302 истребителя И-16[5484]. Чехословакия к 29 сентября имела 5700 орудий и минометов, 1514 самолетов, 348 танков, 70 танкеток и 75 бронемашин, вооруженные силы с учетом резерва насчитывали почти 2 млн человек. На границе было построено 725 тяжелых дотов и 8774 легких дзота[5485]. На германо-чешской границе укрепления были построены французскими инженерами по образцу линии Мажино, чешско-австрийская граница оставалась неукрепленной[5486].

В Германии чехословацкая линия долговременных укреплений считалась весьма солидной[5487]. По мнению генерал-фельдмаршала Альберта Кессельринга, осматривавшего позже линию укреплений, слухи о её прочности были очень преувеличены, а глубина линии долговременной обороны – невелика[5488]. Немецкие оценки совпадали с теми, которые дала советская военная миссия в мае 1938 года. Прежде всего, укрепления были недостроены, наиболее мощные строились в последнюю очередь, упор делался на легкие, чем и объясняется их многочисленность. Что до глубины обороны, то она колебалась от 600 до 1500 метров[5489]. Пропаганда, по словам Гудериана, переоценила прочность линии укреплений, но то, что ее не надо было штурмовать, вызвало у него чувство облегчения[5490]. Итак, чешская «линия Мажино» выглядела куда как солиднее на бумаге, чем в поле. Тем не менее с её потерей ЧСР стала бы еще беззащитней.

Казалось бы в ситуации, когда Германская угроза была очевидной, а Англия и Франция отказывали в помощи, вся надежда Чехословакии должна была возлагаться на СССР. В стране активизировались коммунистическая партия, её руководитель – Клемент Готвальд – призывал к сопротивлению. Очень скоро выяснилось, что политическая элита ЧСР видела в левых гораздо более страшного врага, чем в гитлеровцах. Возможная поддержка Советского Союза уже не была столь важна для Праги, как необходимость не допустить сторонников советской ориентации – коммунистов – в правительство. Уже 22 сентября стало ясно, что Сыровы этого не допустит[5491]. Генерал больше не думал о вооруженной борьбе – он просто открыто заявил по радио, что страна не может сопротивляться, и что он не поведет народ на бойню[5492].

Глава 44

Мюнхен

28 сентября Гитлер непрерывно принимал послов Франции, Италии и Англии. Первым явился Андре Франсуа-Понсе. Он пришел с предложением обсудить мирный выход из кризиса и даже принес карту с указанием графика возможной эвакуации Судет. Вторым был Бернардо Аттолико, который сообщил о переданной Лондоном в Рим новости о готовности принять посредничество Италии. Третьим был Гендерсон – он также говорил о возможности для Германии получить желаемый результат без войны. Гитлер ответил, что остановил мобилизацию на 24 часа, идя навстречу пожеланиям «своего великого итальянского союзника». После этого состоялся телефонный разговор между двумя диктаторами. Решение было принято. В тот же день Гитлер пригласил Муссолини, Даладье и Чемберлена на переговоры в Мюнхен[5493].

В Лондон приглашение пришло во время выступления премьера в палате общин. Чемберлен последовательно излагал политику Великобритании в Судетском вопросе. Речь завершилась упоминанием о том, что герр Гитлер согласился после встречи с Чемберленом отложить мобилизацию[5494]. После этого и прозвучали слова: «У меня есть еще, что сказать Палате. Я сейчас был информирован, что герр Гитлер приглашает меня встретиться с ним в Мюнхене завтра. Он также пригласил синьора Муссолини и г-на Даладье. Синьор Муссолини принял приглашение и я не сомневаюсь, что г-н Даладье тоже примет его. Мне незачем говорить, каким будет мой ответ»[5495]. В британском парламенте известие об этом вызвало бурю восторга. Оно было поддержано не только консерваторами, но и либералами, и лейбористами[5496]. Депутаты кричали, бросали в воздух свернутые в шар бумажные листы, плакали от счастья. Протестовал только единственный член Палаты общин от коммунистической партии – Вилльям Галлахер. Он был вынужден буквально кричать под свист и улюлюканье сторонников соглашения с Гитлером[5497]. «Каким бы не был исход, правительство ответит за эту политику, – заявил он. – Я не буду участвовать в том, что здесь происходит. Здесь, на другой стороне палаты, так же много фашистов, как в Германии. Я протестую против расчленения Чехословакии»[5498].

Даладье перед отъездом в Мюнхен потребовал, чтобы генерал Гамелен подготовил ему письменный доклад относительно Чехословакии. Тот написал, что уступки в Судетенланде не поставят под угрозу оборону Франции, если в руках чехов останутся укрепления и основные коммуникации. Под предлогом того, что конференция носит чисто гражданский характер, премьер не включил генерала в состав делегации. Со своей стороны, Гитлер вызвал в Мюнхен Кейтеля[5499]. Мюнхенская конференция начала работу 29 сентября в 12:45. В ней приняли участие Франция, Италия, Англия и Германия[5500]. По мнению Муссолини, судетонемецкая проблема была запалом под пороховым погребом, и все, что нужно было сделать европейской дипломатии, – снять угрозу взрыва[5501]. В день начала работы Галифакс встретился с Майским и объяснил ему, что конференция направлена исключительно на спасение мира и только поэтому британское правительство отказалось от идеи приглашения Москвы. Министр заверял полпреда – Чемберлен хотел добиться и участия представителей Чехословакии[5502]. Как известно, этого не произошло. Все ограничилось телефонным звонком посланника Великобритании в МИД ЧСР. Ньютон передал заверения Чемберлена, что «он будет постоянно иметь в виду интересы Чехословакии»[5503].

На самом деле союзники Чехословакии, если и имели в виду ее интересы, то формулировали их весьма необычным способом. Вылетевший в Мюнхен чехословацкий посланник попытался встретиться с Чемберленом и Даладье. Из этого ничего не вышло[5504]. Чехословацкую делегацию встретили на мюнхенском аэродроме как «лиц, подозрительных с точки зрения полиции». В отель их отвезли на полицейском автомобиле в сопровождении сотрудников гестапо. Конференция была в разгаре, но чехословаков поначалу даже не информировали о ходе переговоров[5505]. Особенных противоречий между участниками конференции не было, если не считать того, что Чемберлен попытался поднять вопрос о компенсации Праге стоимости оставляемых в Судетах общественных зданий, а также того, как поступать с домашним скотом. Гитлер прервал эти попытки, сказав, что не намерен тратить время на банальности[5506]. Даже предварительное согласие Чехословакии на выработанные конференцией условия англичане и французы не считали необходимым[5507]. При начале дискуссий Даладье попытался высказать особую позицию, но после короткой беседы с Герингом пошел на уступки. Геринг был доволен своим viz-a-viz: «Даладье как раз тот человек, который мне нравится, он такой эластичный»[5508]. Возникшее во время дискуссии «…возражение со стороны Чехословакии, что эвакуация может последовать только после того, как будут построены новые укрепления на чешской территории, Даладье также отклонил, сославшись на англо-французские гарантии»[5509].

На следующий день все было кончено. Уже в 1:15 чехословацкая делегация была приглашена в апартаменты Чемберлена, где их ждали руководители британской и французской делегаций. Британский премьер заявил, что честно сделал все возможное для Чехословакии, изменений в соглашении не предполагается, и даже ответа от Праги не требуется[5510]. Протокол был подписан в 2:00 30 сентября[5511]. «Переговоры, – отмечал участвовавший в них сотрудник МИД Германии Эрих Кордт, – вылились в форму обсуждения вопроса о зонах, подлежащих эвакуации, и о тех районах, где должен быть [проведен] плебисцит. При этом пользовались картой»[5512]. Вернувшийся с переговоров граф Чиано был в восторге и с явным удовольствием рассказывал о том, что произошло, советскому дипломату Л.Ю. Гельфанду[5513]. Тот передавал разговор следующим образом: «Чиано прямо говорил о полной капитуляции Франции, издевался над ее политикой и, рассказывая о Мюнхенской конференции, отмечал, что Даладье сопротивлялся очень слабо, “пытаясь защищать дело, в которое сам явно не верил”. По словам Чиано, Муссолини и Гитлер шутя определили позицию Даладье, как человека “скрывающего союзное отношение Франции с Чехословакией”»[5514].

В результате в Мюнхене было принято решение, которое должно было удовлетворить Гитлера. Оно было основано на программе годесбергского ультиматума. Судетская область должна была быть передана Берлину в пять этапов с 1 до 10 октября. В течение 4 недель все судетские немцы, находящиеся на военной или полицейской службе, должны были в случае своего желания получить право прокинуть службу. Кроме того, были признаны права Польши и Венгрии на территориальное урегулирование с Чехословакией. После решения этого вопроса державы должны были гарантировать новые границы ЧСР, но эти гарантии так и не были зафиксированы соглашением[5515]. Зато 30 сентября было подписано англо-германское соглашение о ненападении и консультациях[5516]. В тот же день Гитлером и Чемберленом была подписана англо-германская декларация, в которой говорилось: «Мы рассматриваем подписанное вчера вечером соглашение и германо-английское морское соглашение как символ желания наших обоих народов никогда более не вести войну друг против друга. Мы полны решимости рассматривать и другие вопросы, касающиеся наших обеих стран, при помощи консультаций и стремиться в дальнейшем устранять какие бы то ни было поводы к разногласиям, чтобы таким образом содействовать обеспечению мира в Европе»[5517]. По просьбе Гитлера интересы венгерского и польского меньшинства на конференции представлял Муссолини. В результате было принято решение урегулировать эти проблемы в течение трех месяцев, что было оформлено дополнительной декларацией[5518]. Через полтора года после этих событий, в январе 1940 г., Галифакс заявлял, что главной целью Британии является защита свободы и независимости не только Британии и Содружества, но и всех европейских стран[5519]. А в сентябре 1938 года об этом и речи не было.

Чемберлен после переговоров, по собственному признанию, чувствовал себя «приятно уставшим»[5520]. «Мюнхенское урегулирование, – заявил в марте 1940 г. Галифакс, – дало Германии все, что она непосредственно требовала. При подготовке соглашения каждый спорный пункт был решен в пользу Германии. Тем не менее сразу же стало ясно, что герр Гитлер глубоко разочарован»[5521]. А вот премьеры Англии и Франции, судя по всему, были весьма довольны. Представители Града не участвовали в переговорах, где решалась судьба их страны. 29 сентября чехословацкую делегацию в составе посланника в Германии и представителя МИД – это были Гумберт Масарик и Войтех Мастный – пригласили Чемберлен и Даладье. Они и поставили в известность чехословацких дипломатов о решениях конференции. На попытки протестовать был дан исчерпывающий ответ – делегация должна или принять решения, или «вам придется улаживать свои дела с немцами в полном одиночестве»[5522].

Чехам не оставалось ничего, как принять решение конференции. 30 сентября в 12:30 Крофта принял французского, английского и итальянского посланников, прибывших для того, чтобы получить ответ правительства Чехословакии. Министр заявил: «От имени президента республики и от имени правительства я заявляю, что мы подчиняемся решениям, принятым в Мюнхене без нас и против нас»[5523]. Французский посланник передал «глубокие сожаления» Даладье; британский заявил – Чемберлен сделал, что мог; итальянский молчал. Крофта закончил встречу словами: «Я не хочу критиковать, но для нас это катастрофа, которую мы не заслужили. Мы подчиняемся и будем стараться обеспечить своему народу спокойную жизнь. Не знаю, получат ли наши страны пользу от этого решения, принятого в Мюнхене, но мы, во всяком случае, не последние. После нас та же участь постигнет многих»[5524].

В конце сентября и в Москве начали думать о возможных последствиях явной внешнеполитической изоляции. «Понятно, что Советское правительство колебалось и колеблется вступить в конфликт без западных держав, – сообщал 29 сентября в Прагу чехословацкий посланник из Москвы, – чего мы от него никогда и не требовали. Здесь имеются серьезные опасения, что при одностороннем вмешательства Советов из чехословацкого вопроса возникла бы такая же проблема, как в Испании, со всеми страшными политическими последствиями для всей Европы и в особенности для Чехословакии»[5525]. 30 сентября 1938 года президент Бенеш выступил на экстренном заседании правительства. Он поддержал уступки требованиям конференции. Поддержка СССР, по его словам, только ухудшила бы положение – в таком случае возникнет альянс Германии, Польши, Венгрии и Румынии, «наступит война всех против России, и Англия выступит против нас». Поведение Румынии не исключало ее присоединения к германскому союзу. К концу сентября максимумом уступок, которые иногда допускал Бухарест, был пропуск советских самолетов через свое воздушное пространство в случае военных действий между ЧСР и Германией[5526].

Власти Праги находились в явной прострации и, по-видимому, отчаянно искали возможность возложить на кого-то ответственность за принимаемые ими решения. Принять помощь Москвы они не могли: самая сильная из правительственных партий – аграрная – была категорически против этого. Аграрии угрожали оказать сопротивление[5527]. И президент, и правительство, и парламентарии, казалось, забыли о Конституции республики, которая объявляла её территорию неделимой, изменения должны были проводиться «конституционным законом» (Глава 1, пар. 3, ст. 1)[5528]. В последний момент Бенеш обратился к Москве с весьма оригинальным запросом. Ссылаясь на то, что предсказать решение парламента и позицию политических партий невозможно (как будто от них что-либо зависело!), – он хотел «знать отношение СССР к этим обеим возможностям, т. е. дальнейшей борьбе или капитуляции». В 17:30 в НКИД пришла соответствующая телеграмма полпреда в Праге, но в тот же день в 17:45 С.С. Александровский послал вторую телеграмму: «Бенеш больше не настаивает на ответе на свой последний вопрос потому, что правительство уже вынесло решение принять все условия. Занятие Судетской области германскими войсками начнется завтра утром»[5529].

Это была огромная победа Гитлера. Естественно, что восторг масс в Германии был сильным. Открытую машину Чемберлена в Мюнхене встречали и провожали бурные овации[5530]. «Осенью 1938 г. немецкий народ, несомненно, с удовлетворением встретил мирное разрешение судетской проблемы на совещании в Мюнхене, – вспоминал после войны генерал от инфантерии Курт Типпельскирх. – Чемберлен, проезжавший после окончания совещания по улицам города, видел повсюду ликующих, охваченных восторгом людей. Немецкий народ не хотел войны. У него было одно пламенное желание – жить в мире со всеми европейскими народами, но в то же время быть сильным и пользоваться уважением»[5531]. После войны писать о миролюбии представителю страны-агрессора естественно, но даже и тут не совсем ясно, хотели немцы жить в мире с теми народами, которые они не считали европейскими. Но, в любом случае, одно утверждение генерала не подлежит сомнению: авторитет Гитлера после этого резко подскочил вверх[5532].

При посадке на аэродром Хестоне, видя сверху собравшуюся толпу, Чемберлен испугался, подумав, что это демонстрация протеста. Опасения были напрасны[5533]. Мир в Европе был обеспечен для целого поколения. Так говорил Чемберлен, потрясая на летном поле листом бумаги с текстом соглашения[5534]. По язвительному замечанию современника, премьер с бумажкой в руках выглядел «как счастливый охотник за автографами»[5535]. Но его возвращение домой было триумфальным. Даунинг-стрит, по которой следовал автомобиль главы правительства, утопал в цветах[5536]. Приехав в Букингемский дворец, премьер вышел на балкон вместе с королем приветствовать собравшихся людей. После этого он уехал в резиденцию премьер-министра, где вечером снова обратился к приветствовавшим его лондонцам: «Вот уже второй раз в нашей истории из Германии на Даунинг-стрит вернулся почетный мир. Я верю, что этот мир продлится в течение всей нашей жизни»[5537]. Похоже, в Лондоне был только один недовольный – чехословацкий посланник Ян Масарик. Утром 30 сентября он встретился с Майским и в слезах бросился обнимать его, повторяя: «Они продали меня в рабство немцам, как когда-то негров продавали в рабство в Америке»[5538].

В Париже радовались не меньше, чем в Лондоне. По распоряжению Боннэ горожан известили о триумфальном возвращении Даладье[5539]. «Тридцатого сентября, – вспоминал Эренбург, – объявили о Мюнхенском соглашении. Зажглись фонари, и средние французы потеряли голову: им казалось, что они одержали победу. На Больших Бульварах в туманный вечер толпа ликовала; противно было смотреть. Люди поздравляли друг друга»[5540]. Когда самолет с французским премьером приблизился к аэродрому Ле-Бурже, Даладье, увидев толпу, попросил летчика сделать несколько кругов над полем, чтобы подготовить речь. Он был уверен, что тысячи парижан пришли освистать его, и ошибся[5541]. Премьера встречали овациями и криками восторга: «Да здравствует Даладье! Да здравствует мир!»[5542] Сотни тысяч человек выстроились живым рукоплещущим коридором от аэродрома Бурже до города и по его улицам[5543]. На Елисейских полях в его машину летели розы[5544]. Боннэ хотел, чтобы церкви приветствовали триумфатора колокольным звоном, но архиепископ Парижа кардинал Вердье (он симпатизировал Чехословакии) категорически отказался выполнить эту просьбу[5545]. «Новый Седан» – назвал Эренбург свою статью в «Известиях» о празднике во французской столице[5546]. Германия одержала победу. Уже после войны Блюм отметил, что главным вопросом в это время было, захочет ли Гитлер добавить к ней и войну[5547].

Огромные радостные толпы приветствовали Муссолини на Виа Национале в Риме. С балкона Палаццо Венеция тот обратился к римлянам с речью, сообщив им, что в Мюнхене был достигнут «справедливый мир»[5548]. Советские дипломаты были пессимистичны в прогнозах и анализе. «Лига наций и коллективная безопасность мертвы, – сообщал Майский в Москву 2 октября. – В международных отношениях наступает эпоха жесточайшего разгула грубой силы и политики бронированного кулака»[5549]. Эта эпоха приходила под аплодисменты. Фон Вайцзекер вспоминал после войны о том, что весь мир аплодировал Мюнхену. Исключением были чехи и Советский Союз[5550]. Современник этих событий был прав, когда утверждал, что к существующим традиционным барьерам между Великобританией и СССР добавился еще один[5551]. Москве будущее было ясно – передовица «Известий» 2 октября говорила о том, что Гитлер стремится не к решению национального вопроса, а к уничтожению Чехословакии руками поляков и венгров извне и словаков внутри страны[5552].

3 октября палата общин практически немедленно проголосовала за договор, хотя и не единогласно – 366 голосами против 144[5553]. В этот день в парламенте выступал Галифакс. Министр иностранных дел не мог нахвалиться премьером: «Его храбрость в принятии рискованных политических решений, его самообладание и вера в нежелании признать провал, его находчивость в изыскании способа вырвать успех, когда кажется, что все пропало – это то, что понял весь мир»[5554]. Чемберлен и Галифакс были едины в оценке достигнутого. Поддержал договор в палате и Хор[5555]. Объективности ради следует отметить, что радость в Англии была не всеобщей. 1-й лорд Адмиралтейства Дафф Купер в знак протеста подал в отставку. В течение нескольких дней октября он получил 4 тыс. писем, 90 % авторов которых одобряло его поступок[5556]. Купер объяснил свое решение просто: «Я по-прежнему могу смотреть людям в глаза»[5557]. Черчилль назвал случившееся «тотальным и абсолютным поражением»[5558]. Но эти голоса не определяли положение дел. 1 октября Леон Блюм отреагировал на случившееся в своей газете: «Я испытываю двойственное чувство трусливого облегчения и стыда»[5559].

Во Франции явно превалировало чувство облегчения. 4 октября Даладье выступал в палате депутатов с речью о Мюнхене. Смысл её сводился к словам: «Мы должны были смотреть в лицо реалиям. Мы были поставлены перед следующей дилеммой. Или сказать «нет» судетским требованиям – и, следовательно, вдохновить непримиримость чехословацкого правительства и агрессию немецкого правительства, спровоцировать вооруженный конфликт, который будет иметь немедленным следствием полное разрушение Чехословакии; или попытаться найти компромисс на переговорах. Если бы мы выбрали первое решение, кто осмелился бы утверждать, что единство Чехословакии сохранилось бы после ужасной войны, даже после ужасной войны, в которую вступит коалиция, пусть даже победоносной войны? Мы выбрали мир»[5560].

В конце концов, как утверждал премьер, все было не так уж и плохо: «Конечно, Мюнхенское соглашение сокращает территорию Чехословакии. Но Чехословакия может продолжить свою свободную жизнь и мы сделаем все возможное, чтобы помочь ей. Немного государств в истории приняли столь болезненные жертвы для дела мира. Чехи и словаки – храбрые народы. Мы знаем, что они сражались бы за единство своей страны и, проиграв, погибли бы с честью в отчаянном сопротивлении. Но их политические лидеры – президент Бенеш, г-н Годжа и генерал Сыровы – поднялись до самого высокого уровня ответственности перед своей страной и прежде всего – перед человечеством»[5561]. Даладье еще много витийствовал о единстве сердец и умов, которое обеспечивает мир, моральном преображении Франции и т. п[5562]. В целом все это было не зря. В парламенте Франции договор прошёл 535 голосами «за» при 75 «против», из которых 73 дали коммунисты и по 1 голосу – социалист и правый[5563].

Мюнхенское соглашение вызвало восторг у президента США. Он заявил, что со временем благодарная Англия воздвигнет Чемберлену памятник и направил ему краткую телеграмму: «Good man!»[5564] «Какие еще два слова, – вспоминал чуть позже ближайший сотрудник премьера, – могли лучше показать его полное одобрение усилий Чемберлена»[5565]. Американское общество в целом разделяло эту восторженную позицию. В это время оно испытывало «чувство всеобщего облегчения»[5566]. «Похмелье здесь, – сообщал 30 сентября в Москву советский поверенный в делах в Вашингтоне, – по-видимому, наступит скоро, особенно в связи с германской активностью в Южной Америке (имеется ввиду рост экономического проникновения Германии в страны Латинской Америки – А.О.). Во всех передовых кругах возмущение огромное и будет расти»[5567]. Уже 11 октября 1938 года Рузвельт увеличил ассигнования на оборону страны на 300 млн долларов[5568]. Впрочем, все это пока не имело значения. Позицию СССР также никто не принимал в расчет. Ни в Северной Америке, ни в Европе. «Это пренебрежение, – вспоминал Лиддл Харт, – год спустя имело фатальные последствия»[5569].

После войны Бенеш был уже более самокритичен и, представляется, более искренен: «Лучше всего в таких обстоятельствах сжать зубы, принести жертвы и ждать»[5570]. Сжал зубы он сам, жертвами стали другие, а ждать Бенеш предпочел в эмиграции. 1 октября 1938 года Геринг потребовал его отставки. 5 октября президент заявил о своем уходе и отправился в свой дом в Южной Чехии. 22 октября Бенеш счел за благо отправиться в Великобританию[5571]. В Прагу он вернулся уже после освобождения Чехословакии Красной армией в 1945 году[5572]. Что касается Сыровы, то генерал забыл про свои обещания сражаться в любом случае и отдал приказ войскам не сопротивляться входящим в Чехословакию подразделениям германской, польской и венгерской армий. К этому времени Прага призвала 75 % обученного резерва, в армии числилось 1,5 млн чел[5573]. Впрочем, это уже не имело значения – о вооруженной борьбе. Армию пришлось демобилизовать, и сделать это, несмотря на повышенную нервозность масс, удалось без инцидентов[5574].

Немецкая армия входила в Судеты под аплодисменты местного населения. Судетяки рыдали от счастья, забрасывая технику освободителей цветами. Это была «цветочная война»[5575]. В Судетах было создано Гауляйтерство Судетенланд с центром в городе Рейхенберг[5576]. 9 октября руководители коммунистических партий выступили с осуждением мюнхенской сделки, справедливо назвав её продолжением «позорной политики», которую французское и английское правительства уже проявили в Абиссинии, Испании, Австрии, Рейнланде. Их призывы к единству прозвучали гласом вопиющего в пустыне[5577].

Глава 45

Последствия Мюнхена

Раздел Чехословакии не был еще окончен и делить ее собирались не только немцы. В Варшаве были очень недовольны своим неучастием в Мюнхенской конференции и решили напомнить о своем величии и способности действовать самостоятельно. 30 сентября в 23:30 польский посланник в Праге Казимеж Папее вручил ультиматум главе МИД Крофте – с 1 октября начать передачу Польше Тешинской Силезии и закончить её в течение 10 дней. Накануне польского демарша варшавское телеграфное агентство распространило лживое сообщение о том, что чехи обстреляли поляков на границе[5578]. Требования Польши были изложены в традиционно высокомерной и оскорбительной форме и имели форму ультиматума, целью которого, по мнению Варшавы, было улучшение отношений между двумя странами: «…нормализация отношений между Польшей и Чехословакией может осуществиться, в первую очередь, только путем территориальной уступки в пользу Польши территорий, где проживает польское население…»[5579]

Варшава понимала, что чехи не смогут защищаться и использовала момент для самовыражения. Ответ требовался к 14:00 1 октября[5580]. В тот же день Бек встретился с послом Германии в Польше для того, чтобы поблагодарить его за поддержку польских требований в Мюнхене. Кроме того, он сообщил Мольтке об условиях польского ультиматума Праге и поинтересовался, займет ли Германия дружественную по отношении к Польше позицию в случае, если в дело вмешается Советский Союз[5581]. 1 октября Липский докладывал в Варшаву – Риббентроп заверил его в дружественном отношении Германии к Польше в случае польско-чехословацкого конфликта и в «более, чем дружественном». – в случае конфликта с СССР[5582]. Необходимости во вмешательстве не было. Чехословацкое правительство приняло польские требования за час до истечения срока действия ультиматума[5583], как отметил в ответной ноте Крофта – «вынуждаемое обстоятельствами»[5584]. 1 октября 1938 года Крофта согласился на переговоры по венгерской проблеме на основе решения ее по судетскому образцу. Министр уже понимал – часы Чехословакии сочтены[5585]. 1 октября из Берлина в Варшаву пришла телефонограмма. Липский сообщал о разговоре с Герингом, который поведал, что немцы уже приступили к занятию территорий в Судетенланде и вскоре смогут оказать эффективную поддержку полякам в ЧСР. Самым важным было это обещание: «В случае осложнений с Россией Польша может рассчитывать на самую эффективную помощь со стороны Германии»[5586].

1 октября Бек выступил по радио с речью, в которой возвестил о справедливейшем завершении территориального спора с соседом. «Воссоединение с родиной одной из древнейших её территорий воистину есть событие великого значения… Честь и родина начертаны на знаменах армии. Они же определяют мышление каждого ответственного за политику поляка. Они высечены в сердце каждого человека – поэтому нас и уважают», – сказал министр[5587]. 1 октября немецкие войска начали переходить границу в Судетах. На следующий день поляки вошли в Тешин[5588]. «Делая по указке Гитлера все возможное для того, чтобы усилить фашистскую Германию в Центральной Европе, – отмечала статья «Правды» от 1 октября 1938 года, – варшавские паны своими руками копают могилу польской независимости. Вряд ли можно сомневаться в том, что недалеко то время, когда фашистская Германия, опьяненная своей безнаказанностью, поставит в порядок дня вопрос о разделе Польши»[5589]. Вскоре этот прогноз оправдается, но несколько неожиданным для осени 1938 года образом.

Пока что ясно было, что чешско-словацкое независимое государство уже прекратило существование и что это еще не конец. 2 октября Крофта в разговоре с советским полпредом сказал, что «…Чехословакия превращена в фикцию, государство без всякого значения, без собственной линии поведения. Недалеко то время, когда она превратится в безвольный придаток Германии. Фактически вся её внутренняя политика уже отменена в Мюнхене. Она будет нейтрализована при гарантии четырех, которой не может верить»[5590]. 3 октября чехословацкий военный атташе в Германии полковник Грон беседе со своим советским коллегой помощником атташе полковником А.В. Герасимовым откровенно признался – в ближайшем будущем Чехословакия превратится в немецкую провинцию. Чехословацкие военные были более решительны в оценках случившегося, чем политики. «Мюнхенское соглашение, – докладывал Герасимов, – они объясняли страхом 4-х держав перед ростом коммунистического движения; этого же испугались и некоторые богатые люди Чехословакии. Некоторые состоятельные люди, однако, говорят сейчас, что они готовы на принятие Советской власти, на то, чтобы в ЧС были коммунисты, лишь бы не немцы»[5591].

Парижская и пражская пресса предприняли попытку возложить ответственность за случившееся на Советский Союз. В связи с этим 4 октября ТАСС сделал заявление о том, что СССР не имеет никакого отношения к решениям Мюнхенской конференции[5592]. В тот же день наркомат иностранных дел обратился к представителям Советского Союза во Франции, Англии, США и Чехословакии с телеграммой, обязывающей их активно распространять его в дружественной печати. Телеграмма гласила: «Нужно разоблачить англо-французские комбинации, имеющие целью обелить Англию и Францию нашим мнимым соучастием в их расправе с Чехословакией, либо скомпрометировать нас этой инсинуацией перед международным общественным мнением и, особенно, в глазах демократических масс»[5593].

После уступок Берлину и Варшаве Прага потеряла 3,5 млн чел., из них немцами было 2,7 млн чел. Германия получила около 30 тыс. кв. км территории[5594]. Польша получила 1871 кв. км из 2282 кв. км Тешинской Силезии[5595]. Район был чрезвычайно развит в промышленном отношении. Ежегодная добыча угля здесь (а он был более качественный, чем тот, который добывали в Польше) равнялась 9 млн тонн, показатели добычи по Польской республике сразу выросли на 20 %. Выплавка стали в приобретенном районе равнялась 500 тыс. тонн в год, что равнялось 1/3 показателей Польши[5596]. В Варшаве было чему радоваться. 12–13 октября специальный поезд привез «освобожденным соотечественникам» маршала Рыдз-Смиглы[5597]. 12 октября 1938 года Гамелен подал на имя Даладье записку с оценкой произошедших после Мюнхена изменений. По его мнению, Германия значительно усилилась в военном отношении, её победа значительно укрепила ось Берлин – Рим, что создавало угрозу интересам Франции не только на её западных европейских границах, но и в Средиземном море и Алжире[5598].

2 октября Вавречек, уже министр без портфеля, заявил: «Советская Россия, вне всякого сомнения, готова была вступить в войну. Но воюя вместе с Россией, мы воевали бы не только против Германии. Вся Европа, включая Францию и Англию, рассматривала бы это как войну большевизма против Европы. Возможно, вся Европа поднялась бы на войну против России и против нас»[5599]. 3 ноября посол Польши в США граф Ежи Потоцкий попытался получить одобрение от американского правительства методам действий своего, которое так убедительно подняло свой престиж и так явно продемонстрировало готовность бороться за мир, избегая крайних мер. Халл отказался сделать это[5600].

Экономические потери Праги были весьма велики. Она потеряла в Судетах 2/3 площадей, используемых под хмель, 1/3 ремесленного производства и производства керамики, 7 из 19 табачных фабрик, половину текстильного производства, 80 % производства стекла (он давал до 600 млн крон экспорта ежегодно), абсолютное большинство бумажных фабрик (в республике сразу же проявился недостаток бумаги) и 100 % производства фарфора. Из 12,233 млн тонн ежегодной добычи каменного угля была потеряна половина, и это при том, что потребности республики в этом виде топлива равнялись 20 млн тонн. Ежегодная добыча бурого угля до Мюнхена равнялась 15,949 млн тонн, после – в распоряжении Праги осталось 1,05 млн, из них 598 тыс. тонн добывалось в Словакии. Были потеряны треть машиностроения и до 40 % налоговых поступлений[5601]. Новая граница проходила в 35 км от Праги, 3 км от Пльзеня, 15 км от Брно, 1 км от Моравской Остравы[5602].

После потери Судет чешский централизм был обречен, идея чехословакизма доживала последние месяцы. 6 октября 1938 года образовалось автономное правительство Словакии во главе с католическим священником Йозефом Тисо. Судьба единой республики фактически была решена[5603]. 8 октября в Ужгороде на заседании представителей Русского и Руського (т. е украинского) Народных блоков был избран глава правительства Подкарпатской Руси – лидер Автономного Земледельческого союза Андрий Бродий. В состав его правительства вошли 3 русофила и 2 украинофила[5604]. Настроения в этом районе ЧСР также были напряженными. Активная поддержка украинофилов Прагой стала приносить плоды. С начала 1930-х годов украинские организации стали ориентироваться на Германию и одновременно активизировали свою деятельность в Подкарпатье, со второй половины 1930-х начался рост их влияния. Чехословацкие власти к концу существования страны начали разочаровываться в своих клиентах, но было уже поздно[5605].

Зверь вырвался из-под контроля, да и действовать самостоятельно чехи уже не могли. С 1937 года в Берлине было принято решение активизировать контакты с Организацией Украинских националистов и её главой Евгеном Коновальцем. Глава абвера адмирал Канарис с симпатией относился к лидеру ОУН[5606]. Подготовка кадров националистов стала очевидной. В результате Советское руководство приняло решение обезглавить ОУН. Сталин при принятии этого решения сказал: «Это не акт мести, хотя Коновалец и является агентом германского фашизма. Наша цель – обезглавить движение украинского фашизма накануне войны и заставить этих бандитов уничтожать друг друга в борьбе за власть»[5607]. 23 мая 1938 года Коновалец был ликвидирован в Роттердаме по распоряжению советского руководства разведчиком П.А. Судоплатовым. Лидер украинских националистов любил конфеты – ему подложили коробку шоколадных «цукерок» с динамитом[5608]. После смерти Коновальца немецкие спецслужбы продолжили контакты с конкурентами покойного за лидерство в ОУН Андреем Мельником и Степаном Бандерой. С 1938 года абвер приступил к обучению кадров украинских националистов подрывным и диверсионным действиям, которые им весьма пригодились в действиях на территории ЧСР[5609].

По польской программе в отношении Праги начали действовать и власти Венгрии. Собранные на венгерской территории отряды чернорубашечников с 5 октября начали проникновение в Словакию и Подкарпатье[5610]. 6 октября в пограничном дунайском городе Комарно начались венгерско-чехословацкие переговоры. 8 октября Хорти обратился с письмом к Чемберлену с просьбой поддержать Венгрию[5611]. Лондон не возражал против ревизии границы. Будапешт требовал уступок, речь шла о 12 940 кв. км с венгерским населением свыше 50 %. Первоначально чехословацкая делегация была готова обсудить передачу 1 838 кв. км с 105 тыс. жителей, но венгры требовали больше. Прага тянула время, но в последний момент вмешалось словацкое правительство, что привело к обострению противоречий. Чехословаки согласились уступить 5200 кв. км с 345 тыс. жителями, но и этого венграм было мало. 13 октября переговоры были прекращены[5612]. По просьбе Хорти в дело вмешался Гитлер. Пограничный спор должен был быть решен при посредничестве Рима и Берлина[5613].

В октябре 1938 года Троцкий не без злорадства заметил: «Крушение Чехословакии есть крушение международной политики Сталина за последние пять лет. Московская идея «союза демократий» для борьбы с фашизмом оказалась безжизненной фикцией»[5614]. Естественно, что в Москве этот провал политики «коллективной безопасности» не вызывал таких эмоций. 16 октября Литвинов встретился с покидавшим Москву французским послом. На вопрос Кулондра, что можно сейчас предпринять, нарком заметил: «Мы считаем случившееся катастрофой для всего мира. Одно из двух: либо Англия и Франция будут и в дальнейшем удовлетворять все требования Гитлера и последний получит господство над всей Европой, над колониями, и он на некоторое время успокоится, чтобы переварить проглоченное, либо даже Англия и Франция осознают опасность и начнут искать пути для противодействия дальнейшему гитлеровскому динамизму. В этом случае они неизбежно обратятся к нам и заговорят с нами другим языком. В первом случае в Европе останется только три великие державы – Англия, Германия и Советский Союз. Вероятнее всего, Германия пожелает уничтожить Британскую империю и стать ее наследницей. Менее вероятно нападение на нас, более для Гитлера рискованное»[5615]. Перспектива на ближайшие 2 года была обрисована исключительно верно. Никаких перемен в политике руководства Великобритании вплоть до осени 1939 года не наблюдалось.

19 октября Майский докладывал в Москву о своей беседе с противником германской ориентации лордом Вилльямом Бивербруком. Тот заявил, что премьер-министр готов и далее отступать перед внешнеполитическим натиском Берлина. Чемберлен, по словам Бивербрука, готов был даже поступиться колониями, но, разумеется, не британскими – бельгийским Конго или португальской Анголой[5616]. 20 октября британское правительство информировало чехословацкого посланника о том, что не видит препятствий к урегулированию венгерских претензий путем арбитража Италии и Германии[5617]. 24 октября Галифакс на выступлении в Эдинбурге вновь заявил о верности решения, принятого в Мюнхене: «Требование довольно однородного немецкого населения Чехословакии иметь возможность выбрать свою собственную политическую судьбу было одной частью дела. И британскому народу, который стоял за него в той или иной форме в большей части мира, трудно было отвергнуть это требование»[5618]. Разумеется, трудно было отрицать это право и для венгров. Глава Форин-офис отметил и начавшиеся переговоры между Венгрией и Чехословакией по территориальному вопросу, сказав, «…мы надеемся на то, что будут найдены способы их урегулирования»[5619].

Разумеется, активность Будапешта была связана с действиями Берлина. Немцы предприняли и другие шаги в регионе. В октябре 1938 года в Берлин был вызван глава филиала ОУН в Подкарпатской Руси. Костяк организации и боевиков составляли галицийцы. Ими были организованы в октябре 1938 г. беспорядки в Галицком воеводстве Польши. Акция имела задачу создать прикрытие для перехода польско-чехословацкой границы сторонниками ОУН, которые должны были осесть в Подкарпатской автономии. Эти боевики и составили основу военизированной организации националистов – «Карпатской сичи»[5620]. Бродий был недоволен хозяйничанием галичан и пытался бороться с ними. Это и стало причиной его смещения. 26 октября 1938 года он был арестован чехословацкими властями по требованию немцев, формально – по обвинению в связях с венгерской разведкой. В конце октября 1938 года второе правительство автономии возглавил украинофил Августин Волошин[5621].

Новое правительство сразу же ввело второе название территории – Подкарпатская Украина – и установило режим наибольшего благоприятствования для украинских националистов, что вызвало массовое недовольство в регионе[5622]. 2 ноября Прага, которая ранее была вынуждена согласиться на арбитраж Италии и Германии в своем пограничном споре с Венгрией, получила ответ арбитров, представленных в Вене министрами иностранных дел Чиано и Риббентропом: ЧСР должна была передать часть Южной Словакии и Подкарпатья – 12 тыс. кв. км с населением 1 млн чел. Венгрии. Венгерское население составило здесь 54 %[5623]. На уступленных Будапешту территориях проживали 587 558 венгров, 288 611 чехов и словаков, 51 578 евреев, 35 250 русинов, 13 841 немец и 34 858 представителей других народов[5624].

2 ноября Хорти издал прокламацию к жителям переходящих под власть Венгрии территорий: «Вы снова свободны. Дни горести и бедствий прошли. Ваши страдания, ваша непоколебимая убежденность и наша совместная борьба принесли победу в нашем общем деле. Снова свет славы сияет вам со Святой Короны[5625]». 6 ноября регент лично отправился на облагодетельствованные таким образом земли. Он обратился по-словацки к новым венгерским гражданам словацкой национальности, обещая им защиту и равноправие[5626]. Власти приступили к делимитации новой границы. В Словакию и в то, что осталось от Подкарпатья, потянулись беженцы из районов, переходивших к венграм. Начались столкновения с применением оружия[5627]. Очаговое сопротивление ни на что уже не влияло. 30 сентября территория ЧСР составляла 54 тыс. квадратных миль (140 тыс. кв. км), население – 14,5 млн чел.; 30 ноября: 38 тыс. квадратных миль (99 тыс. кв. км), население – 9,6 млн чел[5628]. Вместе с территориями Прага теряла и значительную часть своих железных дорог. Из 13 560 км дорог, имевшихся в ЧСР, было потеряно 4758 км, а из 3502 железнодорожных построек – 1418. Германия получила 3525 км (74,1 % уступленного), Венгрия – 1060 км (22,3 %) и Польша – 173 км (3,6 %)[5629].

Польские политики чувствовали себя на вершине успеха. Их достижения были очевидны – сам Гитлер похвалил польскую дипломатию и выразил уверенность: «Пилсудский гордился бы ими»[5630]. Среди очевидных проблем были существенно испорченные польско-советские отношения. Польский посол в Москве Вацлав Гжибовский отвечая на вопрос заместителя наркоминдела В.П. Потемкина, настроена ли Варшава серьезно улучшить контакты с Москвой, выбрал оптимистично-шутливый тон. «Мне приходится напомнить послу, – отметил Потемкин, – двадцатилетнюю историю советско-польских отношений – нашу войну 19–20 гг., трудности, встреченные нами при заключении с Польшей пакта о ненападении, отказ Польши от опубликования совместно с СССР Балтийской декларации в 1933 г., сближение Польши с гитлеровской Германией в 1934 г., активное противодействие Польского правительства осуществлению Восточного регионального пакта, защиту Польшей позиции Италии, Германии и Японии в Лиге Наций, агрессивное выступление её против Литвы и Чехословакии. Все эти факты приводят к заключению, что Польша связала свою судьбу с агрессивными державами, угрожающими общему миру, и что она активно поддерживает их политику, направленную против СССР»[5631].

Формально о нормализации отношений было заявлено 28 ноября 1938 года, после встречи Гжибовского с Молотовым, когда обе стороны отметили, что договор 1932 года, продленный до 1945, продолжает действовать, а оба правительства заинтересованы в заключении торгового договора[5632]. О настроениях Гжибовского можно судить по его беседе с заместителем Бека Яном Шембеком. Посол по непонятной причине пришел к выводу о том, что СССР ослаб, и даже более того: «Ослабление Советской России возрастает и русская проблема назревает. Польша должна иметь влияние на судьбу этой проблемы и при её решении сохранить самостоятельность, не допуская Германию в Россию»[5633]. Посол советовал «создать видимость нормального сосуществования с Советами»[5634] и был уверен, что наступает время лучшего варианта решения восточного вопроса – достижения Польшей границ 1772 года[5635]. Между тем, пока польские политики витали в царстве грез, на земле происходили важные перемены.

В октябре 1938 года Липский получил от Бека недвусмысленный ответ относительно немецких предложений по Данцигу – город должен остаться в таможенных границах Польши, а любая попытка его инкорпорации в состав рейха приведет к конфликту[5636]. В ноябре 1938 года поляки издали ряд марок с изображением Грнюнвальда и Данцига, заявили о создании польской почты в городе и т. п. Обстановка ухудшилась[5637]. Уже в ноябре 1938 года Объединенное командование вермахта получило приказ Гитлера разработать план возвращения Данцига[5638]. Для немецких военных это было давно ожидаемое решение. «Польша была для нас источником горьких чувств, – вспоминал фон Манштейн, – так как по Версальскому договору она приобрела немецкие земли, на которые не могла претендовать ни с точки исторической справедливости, ни на основе прав народов на самоопределение, она стала для нас незаживающей раной. В те годы, когда Германия была слаба, Польша оставалась постоянным источником раздражения»[5639].

А тем временем в Европе праздновали окончание Первой Мировой войны. 12 ноября 1938 года, выступая перед ветеранами, Даладье рассуждал о важности уроков войны и мира: «Но мы знаем, что мир никогда не может быть обеспечен и что он избегает тех, кто только наслаждается его благами и не согласен сражаться за него. Ибо мир, который мы хотим, не может быть просто отказом от риска. Он не может быть гарантирован тем простым фактом, что мы откажемся воевать. Он может быть основан на мужественной убежденности. Для него необходимо столько же моральных сил, как и для самой войны, потому что это может быть только мир с честью и свободой. Моральная сила Франции, следовательно, есть главное условие мира»[5640]. А пока весьма своеобразный союзник упражнялся в красноречии, потери Праги продолжались. 17 ноября 1938 был принят закон «Об автономии Словакии». С этого дня ЧСР стала называться Чехо-Словакией[5641]. 22 ноября был принят закон «Об автономии Подкарпатской Руси»[5642].

Ведомство адмирала Канариса активно готовило выступление активистов ОУН под руководством полковника Мельника в Прикарпатье. Мельниковцы должны были захватить здесь власть и создать основу «Украинского легиона». Планировалось, что в нем будет состоять до 1300 офицеров и 12 000 рядовых бойцов. Это были кадры, необходимые германской разведке для будущих акций против Польши в Галиции[5643]. В ноябре 1937 года Провод Украинских националистов[5644], созданный при Организации Украинских националистов и занимавшийся координацией действий ОУН с немецкими спецслужбами, создал особый штаб по подготовке действий в Чехословакии[5645].

Столица автономной «Подкарпатской Украины», после того как по результатам Венского арбитража важнейшие ее города – Ужгород, Мукачево и Берегово – перешли к Венгрии, переместилась в город Хуст. Правительство Волошина получило поддержку из Берлина – 100 тыс. рейхсмарок[5646]. Поддержка Германией украинских националистов очень беспокоила Варшау. Вице-директор Политического департамента Польского МИД Тадеуш Кобылянский объяснял советнику посольства Германии в Польше Рудольфу фон Шелии – только передача Закарпатья Венгрии сделает возможным дальнейшее сотрудничество с Берлином против СССР. Предупреждение было недвусмысленным: «Не делайте для нас невозможным проведение нашей политики. Если Карпатская Русь отойдет к Венгрии, то Польша будет согласна впоследствии выступить на стороне Германии в походе на Советскую Украину. Если же Карпатская Русь остается очагом беспокойства, то такое выступление вы сделаете для нас невозможным. Поймите, о чем идет речь!»[5647] Украинский национализм в Закарпатье действительно поднял голову. В середине ноября 1938 года «сичевики» получили право на ношение униформы и немедленно приступили к формированию гарнизонов по селам Подкарпатья, фактически создавая двоевластие в автономии[5648].

Глава 46

Гибель Чехо-Словакии, или Чего стоят англо-французские гарантии

С октября 1938 по февраль 1939 г. шли англо-французские переговоры о том, как должны быть оформлены эти гарантии, но найти общий язык в этом вопросе Парижу и Лондону не удалось[5649]. СССР сделал предложение Праге принять участие в гарантиях новых границ. На это последовал уклончивый ответ, который убедил Литвинова, что ЧСР не будет предпринимать ничего без санкции Германии[5650]. Литвинов был прав. Новый министр иностранных дел Франтишек Хвалковский после сделанного Москвой предложения отправился в Берлин. Здесь он пришел к однозначному выводу о необходимости полного пересмотра политики своей страны. По результатам поездки он сделал сообщение, которое заканчивалось следующим образом: «Отныне единственное спасение для нас состоит в том, чтобы видеть вещи такими, какими они являются в действительности, и не поддаваться никаким химерам и миражам. Наша внешняя политика после урегулирования болезненных территориальных вопросов будет политикой малого нейтрального государства по примеру Дании – это будет политика покорности»[5651].

21 октября 1938 года Гитлер подписал директиву, согласно которой в ближайшие задачи вермахта было поставлено овладение Мемельской областью и «оставшейся частью Чехии». Наряду с этим армия должна была продолжить подготовку к войне на Западе[5652]. Там тоже готовились к ближайшему будущему, но несколько по-другому. В начале ноября 1938 года, воодушевившись достигнутыми результатами, в Лондоне разработали целый ряд мер по дальнейшему сотрудничеству с Германией. Франция должна была денонсировать договор с СССР 1935 года, Германия должна была подписать соглашение об ограничении вооружений, Англия и Германия должны были приступить к масштабному финансовому сотрудничеству и т. д. Лондон оказывал серьезное и небезуспешное давление на Париж, в Берлине его достижения были более скромными[5653]. На этом фоне декларация гарантий в Мюнхене ничего не гарантировала и никого не убеждала в наличии страховки новых границ у ЧСР.

Завершалась и трагедия Испанской республики. По меткому замечанию Клода Бауерса, «тень Мюнхена повисла над Испанией»[5654]. 3 ноября 1938 года всем стало ясно, что Лондон предпочитает дать свободу рук в Испании фашистам. В этот день, выступая в Палате лордов, Галифакс заявил: «Синьор Муссолини всегда давал понять с самого первого обсуждения с Правительством Его Величества, что по известным нам причинам, вне зависимости, оправдываем мы их или нет, он не готов допустить поражение Франко»[5655]. 11 ноября 1938 года премьер-министр Республики Хуан Негрин в письме к Сталину указал на первенство Англии в определении европейскими странами своей политики по отношению к Испании[5656]. Франция, по его мнению, не была исключением: «Эта страна имеет большую армию, но не имеет твердой внешней политики. Она идет по стопам Англии»[5657].

Советский Союз сделал единственно возможные выводы из случившегося. 13 ноября Ворошилов утвердил докладную записку начальника Генерального штаба РККА командарма 1-го ранга Б.М. Шапошникова, подготовленную еще 24 марта 1938 года. Записка учитывала возможность возникновения двух очагов войны – в Европе и на Дальнем Востоке. Европейская опасность исходила от союза Германии и Италии, но в случае войны учитывалась вероятность совместных действий германской и польской армий, а также выступления на их стороне Латвии, Эстонии и Финляндии[5658]. С 1936 года эти государства развернули энергичное строительство военных объектов нацеленных на СССР, с их стороны резко выросло количество нарушений границы, в наших территориальных водах стали появляться немецкие подводные лодки[5659]. Записка Шапошникова содержала здравые оценки возможной и весьма серьезной опасности. Прочно полагаться на помощь какого-либо государства было нельзя.

Что касается «союзной» Франции, то она давно уже шла по стопам Англии, о чём писал Негрин, не только в испанском вопросе. В конце октября Даладье и Боннэ завили о необходимости сотрудничества Франции, Германии и Италии. Они делали все возможное, чтобы сгладить неприятные факты, которые могли бы угрожать сближению трех стран. Во Франции все большую популярность приобретала идея предоставления Германии свободы рук на востоке[5660]. Эти идеи хорошо соответствовали настроениям в правительстве в пользу полного разгрома Народного фронта и начала борьбы с коммунистами[5661]. Проблема была только в том, что для активизации на востоке Гитлер уже не нуждался в чьей-либо санкции. «Действительность же говорит за то, – сообщал в Москву советский полпред из Парижа, – что возможность маневрирования за счет третьих стран с каждым днем для Франции все более и более суживается и что приближается момент, когда дальнейшее «насыщение» Германии должно производиться уже за счет самой Франции, в частности за счет её колоний»[5662]. Постепенно это начали понимать и руководители Третьей республики. Их колебания были легко заметны.

Еще 13 ноября Хор не скрывал своего удовлетворения от результатов, достигнутых в Мюнхене. По его мнению, теперь мир обеспечен как минимум на два года и в это время Англия может не торопясь, спокойно провести подготовку к войне. Он открыто заявлял: «…с ликвидацией чехословацкой проблемы исчез наиболее опасный очаг европейской войны. Испания с данной точки зрения больше угроз не представляет. Экспансия Германии на юго-восток – вполне естественный процесс и не может привести к войне»[5663]. Нарушать достигнутое равновесие или рисковать этим равновесием в Лондоне явно не хотели. 24 ноября 1938 г. на совещаниях в Париже Боннэ предложил британцам дать гарантии ЧСР по образцу Локарно, но встретился с жестким отказом партнеров[5664].

Чемберлен и Галифакс заявили, что гарантии должны быть предоставлены как минимум тремя из четырех государств, подписавших Мюнхенские соглашения. В противном случае, по мнению Галифакса, всех ждал новый кризис, гораздо тяжелее сентябрьского[5665]. Чтобы избежать его, 6 декабря 1938 года Риббентроп и Боннэ подписали в Париже декларацию об отказе от территориальных претензий[5666] – это был вариант пакта о ненападении, тем более важный, что Мюнхен вдохновил итальянцев на территориальные претензии к самой Франции[5667]. Одновременно с этим было принято решение поднять уровень производства самолетов и повысить таким образом обороноспособность союзников[5668]. Мир после сентября 1938 г. был каким-то странным. 30 ноября выступление Чиано о роли Италии в Мюнхенском соглашении в итальянском парламенте завершилось скандалом. Французского посла в Италии Андре Франсуа-Понсэ депутаты встретили криками о возвращении Туниса, Ниццы, Корсики и Савойи[5669]. В этот день президентом того, что осталось от ЧСР, был избран Эмиль Гаха[5670]. По словам Черчилля, новый президент ЧСР, был «совершенно ничтожной личностью»[5671].

После Мюнхена, как докладывал Зорге в начале октября 1938 г. со ссылкой на германского военного атташе в Японии, следующей на очереди будет Польша, но противоречия между двумя странами будут разрешены за счет совместной их войны против СССР[5672]. В целом такой сценарий был вполне возможен. 24 октября, т. е. почти сразу же после приобретения Судетенланда, глава германского дипломатического ведомства вступил в переговоры с польским послом в Германии на предмет решения проблемы Данцига. Берлин предлагал следующие условия: 1) немецкий город Данциг передаётся Германии; 2) Германия получает право строительства экстерриториальных автострады и многоколейной железной дороги в коридоре; 3) Польша получает экстерриториальную железную дорогу, автостраду и порт в Данциге; 4) Польша получает гарантию сбыта своих товаров в Данциге и области; 5) обе нации признают новые границы и гарантируют их: 6) договор заключается сроком на 25 лет. Эта была программа, которую Риббентроп хотел бы сделать основой для будущих переговоров с Беком[5673]. Липский передал эти предложения в Варшаву, но Бек не обнаружил готовности идти на уступки[5674]. На пути дальнейшего сближения Польши и Германии встали проблемы.

С декабря 1938 года Польша ужесточила давление на немцев в пограничных территориях. Был взят курс на окончательное уничтожение немецкого землевладения, образования, полное вытеснение немецкого языка из богослужения и прочие дискриминационные меры. В ответ Варшава получила активизацию немецкого движения, которое было явно вдохновлено событиями в Чехословакии. Лозунгом стало «вышвырнуть все польское»[5675]. Перспектива обострения польско-германских отношений была весьма реальной. Совершенно естественно, что она привела к попытке очередного франко-германского диалога. 6 декабря 1938 года Риббентроп встретился в Париже с Бонне. Они обменялись мнениями относительно возможности улучшения сотрудничества двух стран – прежде всего, расширения торгово-экономических связей. Германский министр дал однозначный ответ на вопрос своего французского коллеги – Берлин не заинтересован в претензиях Рима относительно итальянского населения в Тунисе и т. п., хотя заинтересован в дружественных и союзных отношениях с Италией. Для того, чтобы избежать опасности непонимания и конфликта, Риббентроп высказал идею раздела сфер влияния Великих Держав. При этом он был предельно ясен – остатки Чехословакии лежат в сфере интересов Германии и та не потерпит больше возрождения там «курса Бенеша». Берлин подтверждал свой принципиальный курс на борьбу с коммунизмом[5676].

По результатам встречи была принята декларация о добрососедских отношениях между Францией и Германией[5677]. В середине декабря 1938 года Гитлер не скрывал того, что планирует сохранять сотрудничество с Польшей в течение как минимум еще двух лет. Он не был заинтересован в обострении проблемы Данцига[5678]. 22 декабря 1938 года заведующий отделом референтуры политико-экономического отдела МИД Карл Шнурре предложил торгпреду СССР в Берлине проект торгово-экономического соглашения. Германия предоставляла Советскому Союзу кредит на 200 млн марок сроком на 6 лет, который должен был быть погашен на ѕ поставками сырья. Предложение вызвало интерес, переговоры должны были начаться в Москве 31 января 1939 г[5679]. Берлин явно находился в поиске врагов и партнеров на текущий период. 5 января 1939 г. на встречу с Гитлером в Берхтесгадене прибыл Бек. Переговоры начались в благоприятной атмосфере взаимопонимания ближайших партнеров. «В начале беседы полковник Бек подчеркнул тот факт, что германо-польские отношения целиком и полностью выдержали испытания сентябрьского кризиса»[5680]. Гитлер был не менее любезен и подчеркнул, что Германия всегда будет заинтересована «в сохранении сильной национальной Польши»[5681]. Он высоко оценил поддержку, оказанную Варшавой при разделе Чехословакии, подчеркнув, что «…дивизии, которые Польша вынуждена держать на русской границе, избавляют Германию от дополнительных военных расходов»[5682].

Единственное, что хотел бы сделать Гитлер для улучшения столь прекрасных отношений – это решить проблему Данцига и дороги в Восточную Пруссию[5683]. Бек в ответ снова вспомнил о сентябре прошлого года: «Во время сентябрьского кризиса Польша выдержала исключительно сильное напряжение с Советской Россией. Положение было гораздо более серьезным, чем это казалось со стороны. Русские сосредоточили на русско-польской границе несколько армейских корпусов, часть которых разместилась непосредственно у линии границы; с польской стороны также были проведены в широком объеме соответственные контрмеры, которые затем дали возможность быстро провести акции в отношении Чехословакии»[5684]. После столь деликатного напоминания об оказанных Польшей Германии услугах министр попросил время на обдумывание столь сложного вопроса, как Данциг[5685]. В целом визит прошел не без успеха. По окончанию встречи в резиденции Гитлера по его распоряжению 6 января в Мюнхене с Беком встретился Риббентроп. Он должен был изложить гостю «в таком тоне и в такой форме, которые гарантировали бы поддержание нормальных и дружественных отношений между Берлином и Варшавой»[5686].

Поначалу в Берлине опасались, что излишнее давление на Польшу может подтолкнуть её к сближению с СССР[5687]. Тем не менее это не означало, что немцы готовы были закрыть глаза на существующие проблемы – они хотели их решать. Во время встречи Бека с Риббентропом вновь возник вопрос Данцига и коридора. Немецкий вариант решения вопроса сводился к возвращению города и экстерриториальной автостраде, с обеспечением всех экономических интересов Польши «с наибольшей щедростью». Взамен предлагалось обратить внимание на Закарпатье и Украину, кроме того, Польше было сделано предложение присоединиться к Антикоминтерновскому пакту[5688]. Бек ответил, что последнее предложение пока что невозможно, но в Варшаве устремления Пилсудского к Украине не забыты. Смеясь, министр пошутил – «они уже побывали в Киеве», и отметил – «подобные замыслы, без сомнения, живы и сегодня»[5689].

Программа будущего сотрудничества Берлина и Варшавы на востоке и юго-востоке была ясна. Ей мешала нерешенная проблема на севере – Данциг. Детали переговоров Бека и Гитлера были неизвестны в Москве, но Литвинов оценил их довольно верно – Варшаве оставалось или пойти на уступки, или вызвать гнев Гитлера на себя[5690]. Наркоминдел не сомневался относительно того, что Париж и Лондон хотят натравить Германию на СССР, но – желательно для них – не затрагивая при этом Польшу[5691]. Для этого было еще одно основание. Обещанные переговоры в Москве в конце января 1939 года так и не начались. Их инициатором выступила Германия, она же их и сорвала. Шнурре был направлен в Варшаву. Это вызвало очень сильное недовольство в Москве, что сказалось вскоре при новом раунде переговоров по торгово-экономическому сотрудничеству[5692].

В начале января 1939 года на совещании у Гитлера было принято решение о подготовке ликвидации новой ЧСР. Для этого необходимо было обеспечить выступление словаков в нужное время. Разведка приступила к засылке диверсионных групп с целью провокации конфликтов[5693]. Чехо-Словакия была уже обречена. А в Лондоне искали другой вариант действий в отношении ЧСР и нашли его. 11 января 1939 г. Чемберлен и Галифакс посетили Италию для проведения переговоров. «Прибыл Чемберлен, – записал в этот день в дневнике министр иностранных дел Италии. – В основном этот визит происходит в минорном тоне, поскольку ни Дуче, ни я не видим в нем особенной пользы»[5694]. Визит проходил на фоне продолжавшегося ухудшения франко-итальянских отношений. По городам Италии прошли антифранцузские демонстрации. 17 декабря 1938 года Чиано заявил о расторжении франко-итальянского соглашения 1935 года. В Ливии были проведены маневры с явной антифранцузской направленностью. В начале января 1939 года Даладье посетил Корсику и Тунис и публично заявил о неприемлемости претензий соседей[5695].

8 января на совещании у Муссолини была принята программа действий относительно западного соседа Италии: она предусматривала целый ряд уступок, которые должен был сделать Париж и которые должны были закончиться переходом к Италии Корсики, введением итальянского протектората в Тунисе и Джибути, а также согласием Англии и Франции на широкое участие Италии в управлении Суэцким каналом, «ликвидация Албании» и т. п[5696]. Муссолини воспринял Мюнхен как триумф Италии и конец «русского влияния» в Европе. Чемберлен, по свидетельству итальянского посла в Англии, сравнивал Германию с бешеным быком, которого невозможно контролировать – можно лишь направить в сторону, и лучшей стороной был Советский Союз[5697]. Дуче не хотел становиться на пути этого быка, тем более что экономические связи Италии с Германией становились все более тесными и важными для Рима. Доля Германии в итальянском импорте в 1926 году составила 13,8 %, к 1938 году она выросла до 21,2 %, при этом доля рейха в импорте машинного оборудования, сырья и полуфабрикатов равнялась почти 51 %. После Мюнхена экономические сотрудничество двух стран было также на подъеме[5698].

Гости из Лондона явно производили жалкое впечатление в Риме. 12 января 1939 г. министр иностранных дел Италии отметил: «Германское вооружение висит над Англией, как свинцовый груз. Если бы англичане ясно видели будущее, они были бы готовы на любые жертвы… Англичане не хотят войны. Они стараются как можно медленнее отходить на задний план, но бороться они не желают»[5699]. В этот же день Чемберлен направил личное послание Муссолини, предложив ему стать третьим гарантом границ ЧСР. Дуче отказался[5700].

20 января 1939 года посетившая Францию Коллонтай записала в дневнике: «В Париже повторяют на все лады утверждение Гитлера, что Чехословакия является форпостом большевизма. Оказать этому народу помощь, значит затеять войну, поставить под угрозу границы Франции и дать Советскому Союзу повод ввести свою Красную Армию в сердце Европы. Подобные же рассуждения в иных формулировках и распространяет Даунинг-стрит. Англия исходит из старознакомого положения: Красная Армия в центре Европы опаснее, чем Гитлер, особенно после Мюнхенского сговора»[5701]. Впрочем, вскоре у правительства Великобритании возникли другие проблемы, которые отняли значительную часть времени и внимания. С января Ирландская Революционная армия организовала серию терактов. С начала года по июнь произошло 57 взрывов в Лондоне и 70 взрывов в провинциальных городах Великобритании[5702].

25 января 1939 года Риббентроп посетил Варшаву, переговоры по Данцигу и коридору оказались безуспешными[5703]. Немецкая дипломатия предлагала старую схему – уступки в данцигском коридоре в обмен компенсации в «Великой Украине». Сотрудничество в последнем направлении было явно по душе главе польской дипломатии. «Г-н Бек не скрывал, – писал в отчете Риббентроп, – что Польша претендует на Советскую Украину и на выход к Черному морю; он тут же указал на якобы существующие опасности, которые, по мнению польской стороны, повлечет за собою для Польши договор с Германией, направленный против Советского Союза. Впрочем, он, говоря о будущем Советского Союза, высказал мнение, что Советский Союз либо развалится вследствие внутреннего распада, либо, чтобы избежать этой участи, заранее соберет все свои силы и нанесет удар». Вопрос Риббентропа, почему бы не предупредить этот удар, остался без ответа[5704].

26 января Липский предоставил Риббентропу меморандум Бека. Тот напоминал своему берлинскому коллеге о том, что Польша первой установила дружественные отношения с Третьим рейхом, а в 1934–1939 гг. уклонялась от каких-либо недружественных действий по отношению к Германии. Не была забыта и та помощь, которую Варшава оказала соседу осенью 1938 года[5705]. Эти излияния не помогли, и Варшава обратилась за помощью к Англии и Франции. Одновременно была предпринята попытка улучшения советско-польских отношений. Серьезного перелома не произошло, но 19 февраля в Москве посол В. Гжибовский и наркомвнешторг А.И. Микоян подписали советско-польский торговый договор, который декларировал условия улучшения советско-польских экономических связей[5706]. Особых перспектив они явно не имели и смысл этого документа представители польской стороны объяснят своим британским и французским союзникам только в июле 1939 года. Этим расчетам соответствовал и дополнительный протокол, прилагавшийся к договору. Он предполагал, что через 4 месяца стороны приступят к переговорам о транзитных перевозках[5707].

Тем временем Хвалковский, в очередной раз встретившись с Гитлером, получил от него требования, которые по сути дела сводили независимость Чехо-Словакии к минимуму. Прага должна была наполовину сократить численность армии, перевезти в Германию часть золотого запаса, принять бумажную денежную массу из Судетенланда, которая подлежала замене на марки и компенсировать её поставкой товаров своего производства, прекратить антигерманские выступления в прессе и немедленно приступить к изгнанию евреев из государственного аппарата и хозяйственной жизни. Министр вернулся из Берлина с полным убеждением, что не остается ничего, кроме как пойти на уступки нацистам[5708]. А в это время в Лондоне считали, что имеют основание не торопиться с гарантиями ЧСР. 18 февраля посол Гендерсон докладывал из Берлина: «…Герр Гитлер не обдумывает никаких приключений в настоящее время, и все скверные рассказы и слухи об обратном не имеют под собой никакого реального основания»[5709]. 25 февраля 1939 года «Манчестер гардиан» дал весьма ироничную характеристику происходящему: «Умный план продажи друзей для того, чтобы откупаться от своих врагов»[5710].

Будущего у Чехо-Словакии явно не было. «Каждый народ, каждая провинция из тех, что составляли когда-то империю Габсбургов, – отметил Черчилль, – заплатили за свою независимость такими мучениями, которые у древних поэтов и богословов считались уделом лишь обреченных на вечное проклятие»[5711]. ЧСР была плодом политики Антанты и прежде всего Франции. В 1918–1920 гг. на развалинах довоенного мира возникло (в случае с Польшей, Чехословакией, королевством Сербов, Хорватов и Словенцев, ставшим в 1929 г. Югославией) или усилилось (в случае с Румынией) несколько государств, провозгласивших национальный принцип в противовес имперскому. Но ни югославизм, ни чехословацкая идея, ни версии националистических режимов, провозгласивших первенство румынской или польской культуры, не прошли испытание временем.

Что касается ЧСР, то это создание Версаля было не национальным государством, а государством национальностей (по данным чешской статистики, поданной в Лигу Наций в 1937 году, население ЧСР в 1937 году составили 42 % чехов, 22 % немцев, 21,87 % словаков, 6,25 % венгров, 2 % русинов и 1,87 % поляков[5712]). Как только они пришли в действие, а французский покровитель Праги ослаб, ЧСР была обречена на уничтожение. Что касается ЧССР, то она была создана другой внешней силой. С падением СССР исчез и второй вариант Чехословакии. Это государство не могло существовать без внешней протекции. А новый протектор в 1939 г. не желал видеть его единым. 7 марта 1939 года британский атташе авиации в ЧСР докладывал в Лондон, что, по информации разведывательного отдела чехословацкого Генерального штаба, немцы собирают значительные полицейские силы со всей страны, как это они делали накануне вступления в Австрию и Судетенланд. Офицер прогнозировал вступление немецких войск на территорию Чехии на 15 марта[5713]. Ответ пришел лишь 16 марта: «Теперь исторический интерес. Но информация была очень верной»[5714].

10 марта 1939 года Самуэль Хор произнес речь, в которой пытался убедить слушателей, что Германия и Италия не собираются ни на кого нападать[5715]. 12 марта германские войска получили приказ быть готовыми к выступлению, но не приближаться к границам ближе чем на 10 километров[5716]. Что касается британского посольства в Германии, то только 13 марта Гендерсон вышел из состояния полного спокойствия и сообщил в Лондон, что немцы, очевидно, собираются что-то предпринять[5717]. Следует отметить, что весьма точную информацию давала британская разведка, задолго предупреждавшая свое правительство, что захват Чехии планируется на 14–15 марта[5718]. Эти прогнозы стали быстро подтверждаться.

В феврале 1939 г. при обсуждении бюджета Словакии националисты потребовали ее отделения[5719]. 9 марта президент Гаха распустил правительство автономии во главе с Каролем Сидором[5720]. Верные Праге войска выступили против правительства словацких националистов и восстановили контроль над востоком страны[5721]. Лидеры распущенного правительства отправились в Германию (наиболее близкой точкой была Вена). Венское радио немедленно заявило о раскрытии некоего «марксистского заговора в Праге», имеющего целью установить коммунизм в Центральной Европе. 11 марта на заседание эмигрировавшего правительства явились рейхсштатгальтер Австрии Зейсс-Инкварт и рейхскомиссар по возвращению Йозеф Бюркель в сопровождении пяти немецких генералов. Визитеры потребовали провозгласить независимость Словакии. После колебаний Сидора правительство вновь возглавил Тисо. Вместе с Бюркелем он отправился в Берлин, где 13 марта был принят Гитлером. На этой аудиенции по требованию вождя германской нации и была решена судьба словацкого государства[5722]. 14 марта Тисо вернулся в Братиславу и провозгласил независимость Словакии[5723]. Гаха вынужден был согласиться с созывом словацкого парламента в Братиславе[5724]. Абвер еще ранее подготовил ряд провокаций на территории Чехии. В Германии началась новая волна пропаганды – «В Брно опять льется немецкая кровь» и т. п[5725]. По Чехии прокатилась волна терактов, организованных сторонниками Генлейна[5726]. В 1939 году вплоть до ликвидации Чехо-Словакии на границе погибло 50 чехословацких солдат и офицеров[5727].

Обострилась и обстановка в Подкарпатье. Украинские националисты стали организовать вооруженные провокации на границе с Венгрией уже с 15 января 1939 года, а 20 января правительство Волошина распустило все политические партии в автономии. Фактически здесь установилась диктатура украинских националистов. Арестовывались русофилы, для которых сразу же был организован концентрационный лагерь в городе Рахов, «сичевики» начали грабеж и террор населения. В этой обстановке 12 февраля 1939 года были проведены выборы в парламент автономии (единственной партией была волошинская – Украинское национальное объединение), которые дали предсказуемый успех националистам. 14 марта вслед за решением словацкого парламента о выходе из ЧСР «сичевики» начали согласованный с Берлином мятеж. Националистам удалось разоружить часть патрулей и захватить почту и вокзал в Хусте, но командир 12-й чехословацкой дивизии генерал армии Лев Прхала вывел войска и подавил путч. В городе начались бои с участием танков и артиллерии. Следует отметить, что части в дивизии комплектовались местными уроженцами, которые и расправились с захватившими власть галичанами[5728].

Утром 14 марта Чемберлен признал моральное обязательство Лондона гарантировать новые границы ЧСР, но этому заявлению, похоже, не особенно верили даже в Англии[5729]. Гитлер, разумеется, и не думал останавливаться. В Берлин был срочно вызван Гаха. Он прибыл вечером 14 марта – ему даже не дали отдохнуть и вызвали в резиденцию Гитлера, в полночь началась встреча[5730]. Она была театрально обставлена: «Комната, отделанная темными панелями, освещенная лишь несколькими бронзовыми лампами, производила гнетущее впечатление – подходящее обрамление для трагической сцены той ночи. Вскоре после часа ночи в этой комнате появился невысокий пожилой человек с темными глазами, поблескивавшими на лице, покрасневшем от возбуждения. Это был преемник Бенеша президент Гаха»[5731]. Гаха начал заверять Гитлера в любви и уважении. Тот прервал гостя[5732]. Президенту Чехо-Словакии предложили сделать выбор – согласие на ввод немецких войск или сопротивление со всеми вытекающими из этого последствиями[5733]. Его предупредили – против каждого чешского батальона будет действовать германская дивизия[5734]. «Вводу немецких войск нельзя воспрепятствовать, – сказал Гитлер. – Если вы хотите избежать кровопролития, лучше сразу же позвонить в Прагу и дать указания вашему министру обороны приказать чешским вооруженным силам не оказывать сопротивления». На этом беседа с рейхсканцлером закончилась[5735].

Её продолжили официальные лица в другой комнате. По словам Вайцзекера, соглашение с Гахой «было построено на чистом шантаже»[5736]. Президент поначалу отказывался, за ним буквально ходили по пятам вокруг стола, на котором лежал документ, и совали в руку ручку. Геринг угрожал, что, в случае отказа подписать бумагу, через два часа половина Праги будет лежать в руинах[5737]. В ходе беседы Гаха потерял сознание и пришлось вызывать доктора, который сделал ему укол. Геринг волновался – он не хотел, чтобы президент умер во время встречи[5738]. В конце концов Гаха капитулировал и ему приказали немедленно связаться с Прагой по телефону и отдать распоряжение не сопротивляться вермахту[5739].

В 3:35 Гитлер пригласил ближайших сотрудников, он был вне себя от восторга – Германия получила Чехию без войны[5740]. Было принято совместное заявление правительств: «Обе стороны выразили единодушное убеждение, что целью всех их усилий должно быть обеспечение спокойствия, порядка и мира в этой части Центральной Европы. Президент Чехословакии заявил, что, стремясь к достижению этих целей, а также к окончательному установлению мира, он с полным доверием отдает судьбу чешского народа в руки фюрера германского рейха»[5741]. Он требовал: 1) разоружения армии и полиции, которые должны были остаться в казармах; 2) запрет на вылет всех военных и гражданских самолетов; 3) снятие с боевых позиций зенитной артиллерии; 4) сохранение всего оборудования на аэродромах; 5) все учреждения, и прежде всего железные дороги и почта, должны продолжить свою работу; 6) банки и промышленные предприятия должны продолжить работу; 7) в общественной жизни должно быть сохранено спокойствие. В случае оказания сопротивления обещалось немедленное и жестокое наказание[5742].

15 марта Кейтель отдал приказ о занятии Чехии. Мобилизация не проводилась, военное положение не было объявлено. На чешской границе вводился усиленный контроль, режим на польской оставался без изменений[5743]. В 3:00 15 марта немецкие войска начали переходить границу[5744]. Гитлер поспешил в Прагу, а Гаху под всяческими предлогами задерживали в Берлине. Гитлер хотел встретить бывшего президента Чехо-Словакии в качестве хозяина в Граде[5745]. Чехия переходила под контроль Третьего рейха под названием Протектората Богемии и Моравии, а сильно урезанная в границах Словакия становилась формально независимым государством, на деле – сателлитом Германии[5746]. «Эта страна, – с удовлетворением заметил 2 мая 1939 года Геббельс, – будет нашим лучшим вассалом»[5747]. Находившийся в эмиграции Бенеш протестовал. Он призвал к «мировой совести». Поклонники Третьего рейха из числа русской эмиграции немедленно отреагировали – во всем случившимся с Чехословакией виновата «лево-масонская группа чехов» во главе с Бенешем и его политика связей с СССР[5748].

12 марта Гитлер дал Хорти санкцию на оккупацию Подкарпатья[5749]. Основанием для этого решения стали, по заявлению регента, постоянные нападения на пограничные венгерские территории[5750]. 14 марта в Подкарпатскую Украину стали входить венгерские войска. Попытки 12-й дивизии оказать сопротивление были сломлены, но Волошин успел провозгласить 15 марта в Хусте создание нового государства – Карпатской Украины во главе с собой[5751]. Действия Волошина вызывали надежду у части англо-французских и американских политиков на то, что Германия поддержит украинских националистов и Советская Украина будет присоединена к Подкарпатью. Соответствующие проекты появились и в прессе Германии, в частности в журнале «Остланд», который издавался в ведомстве Альфреда Розенберга – Внешнеполитическом управлении НСДАП[5752].

Советское руководство неоднократно получало предупреждения об активизации немцев в украинском вопросе. Еще 30 ноября 1938 г. Майский сообщал, что британцы были уверены в том, что следующий удар Гитлер нанесет именно по Украине и путем повторения судетского опыта – провоцирования украинского национализма, организации столкновений и даже восстания на территории Советской Украины[5753]. 14 декабря о том же сообщил Астахов. По свидетельству его источников, «…никогда эта (украинская – А.О.) проблема не обсуждалась в Берлине так оживленно, как сейчас»[5754]. 15 декабря о германских планах относительно Украины сообщил Суриц – их заметили и во Франции[5755]. 10 марта 1939 г., выступая на XVIII съезде ВКП (б), Сталин сказал: «Конечно, вполне возможно, что в Германии имеются сумасшедшие, мечтающие присоединить слона, т. е. Советскую Украину, к козявке, т. е. к так называемой Карпатской Украине. И если действительно имеются там такие сумасброды, можно не сомневаться, что в нашей стране найдется немало смирительных рубах для таких сумасшедших»[5756]. Впрочем, этого весной 1939 года не понадобилось. 17 марта венгерские власти объявили о завершении оккупации автономии[5757]. В этот же день Венгрия вышла из Лиги Наций[5758].

15 марта Галифакс заявил протест послу Германии в Англии Герберту фон Дирксену[5759]. При этом первой публичной реакцией британского министра стала речь в парламенте, которая была наполнена цитатами из приказов Гитлера и звучала довольно сочувственно по отношению к Германии: «Каждый солдат должен был рассматривать себя не как врага, а как представителя германского правительства, восстанавливающего терпимый порядок. Там, где было встречено сопротивление, оно должно было быть сломлено всеми доступными методами»[5760]. 16 марта Гитлер принял членов чешского правительства в Граде «для вручения оным заявления своей преданности рейху»[5761]. 17 марта в 10:00 Гаха обратился к согражданам по радио. «Оказалось, что то, что мы считали решением, которое переживет века, – заявил он, – было лишь кратким эпизодом нашей национальной истории… Я принял решение заявить о том, что с полным доверием вкладываю судьбу чешской нации и государства в руки вождя немецкой нации»[5762].

Гаха стал государственным президентом Протектората, а говоря проще – марионеткой. Краткий эпизод чешской истории продолжался 19 лет, 11 месяцев и 3 дня[5763]. Аэродромы в Праге были заняты германской авиацией. 17 марта на Вацлавской площади в столице Протектората был проведен парад немецкой армии – в нем приняло участие до 200 танков[5764]. Порядок обеспечивала чешская полиция. Гиммлер был в восторге: «Исключительный человеческий материал! Я их всех заберу в “Ваффен СС”»[5765]. Немцам было что праздновать. Они одержали гигантскую бескровную победу. Вермахт захватил вооружение чехословацкой армии. Германия получила 1582 самолета, 501 зенитное орудие, 2175 пушек, 785 минометов, 43 876 пулеметов, 469 танков, свыше 1 млн винтовок, 114 тыс. пистолетов, 1 млрд патронов, 3 млн снарядов[5766]. Захват проходил гладко, например, ВВС Чехословакии, по оценке Кессельринга, «самораспустились». Качество захваченных чехословацких самолетов по оценкам немцев оказалось невысоким[5767].

Другое дело – сухопутные силы. Чехословацкие танки по тем временам считались весьма хорошими и вскоре они надежно послужили новым хозяевам в Польше и во Франции. В конце 1941 эти машины начали устаревать[5768]. Захваченного имущества было достаточно для вооружения как минимум 30 дивизий (в это время Лондон только планировал развернуть территориальную армию в 19 дивизий). Германия получала и чешскую военную промышленность[5769]. «Инкорпорация Богемии и Моравии, заявил в июне 1939 г. сотрудникам своего штаба Геринг, – произошла для того, чтобы увеличить германский военный потенциал путем использования местной промышленности»[5770]. К началу оккупации кроме таких гигантских центров производства, как Škoda в Млада-Болеславе и Zbrojovka в Брно, в Чехии имелось 25 оружейных мастерских и 9 заводов. Промышленность производила танки, все виды стрелкового оружия и артиллерии, моторы, боеприпасы[5771].

«С самого начала я понимал, – заявил в ноябре 1939 года своим генералам Гитлер, – что я не могу остановиться на Судетской области. Это было лишь частичное решение. Было принято решение занять Богемию. Затем последовало установление протектората – тем самым была создана основа для захвата Польши»[5772]. 16 марта 1939 года Литвинов встретился с послом Польши в СССР для выяснения отношения Польши к произошедшим переменам. Гжибовский получил инструкции от Бека до ликвидации Чехо-Словакии, но в целом посол был уверен – независимость Словакии, пусть даже под протекторатом Германии, не вызовет протестов в его стране. Варшаву интересовали Карпаты и желательным для неё было установление в этом участке прямой границы с Венгрией. В общем протестов не было. Были даже радость от того, что все стало очевидным и более простым, и оригинальные выводы о том, что присоединение Чехии ослабит Германию, нарушив её национальную однородность[5773].

Советская позиция по вопросу об исчезновении Чехословакии с политической карты Европы была иной. «Я заявил Гжибовскому, – отметил Литвинов, – что мы твердо стоим на позиции самоопределения народов, но что с этим принципом ничего общего не имеет провозглашение независимости Словакии при известных нам обстоятельствах. Мы всегда были также за добровольное объединение малых народов, в особенности таких родственных по языку, культуре и истории, как чешский и словацкий. Малым народам трудно отстаивать свою независимость, но гораздо легче это сделать, когда они добровольно входят в более сильное государственное образование. Мы считали вполне естественным образование единого чехословацкого государства. Отпадение Словакии мы рассматриваем как полное уничтожение ее независимости и превращение её в марионеточное государство, типа Маньчжоу-Го»[5774].

Что касается Британии, то здесь ситуация отличалась от Польши лишь внешне. Общественность негодовала, в парламенте и прессе нарастала критика политики Чемберлена. Правительство оказалось под угрозой роспуска. Премьер явно пытался уклониться от каких-либо действий, но вынужден был имитировать их[5775]. Необходимо было что-то сделать. 15 марта был отменен визит президента Торговой палаты Оливера Стэнли и министра внешней торговли Роберта Хадсона в Берлин[5776]. Глава британского правительства встретился с германским послом во второй половине дня 15 марта и всего лишь напомнил ему об обещании Гитлера более не требовать территориальных приращений[5777]. Чемберлен и Галифакс осудили действия Гитлера, но фундаментальных изменений в политике по отношению к Германии, по свидетельству фон Дирксена, все еще не было[5778], Чемберлен ответил на уничтожение Чехословакии предложением о новых переговорах[5779], а также весьма оригинально назвал оккупацию просто символическим актом[5780].

Французский посол в Германии Р. Кулондр сообщал Бонне: «События, которые с молниеносной быстротой привели к этой развязке, являются типичным проявлением духа и методов гитлеровских руководителей»[5781]. Посол призывал к бдительности и учитывать стремление Германии Адольфа Гитлера «к завоеванию Европы»[5782]. Попытки Кулондра заявить вербальный протест вызвали весьма жесткую отповедь Вайцзекера. Статс-секретарь германского МИД довольно недвусмысленно объяснил – никто не заинтересован во французских поучениях: «Пусть Франция наконец обратит свои взоры на Запад, на свою империю, и прекратит разговаривать о делах, в которых её участие, как подсказывает опыт, не содействует делу мира». Кулондру пришлось откланяться, но он предупредил, что возможно официальное заявление его правительства[5783]. Гендерсон не был так активен – он наблюдал за происходящим и спокойно информировал Лондон, что, по его убеждению, Германия делает ошибку и будет ослаблена приобретением Чехии[5784].

Франция и Англия все же договорились выступить с нотами протеста, но единого выступления не было[5785]. 18 марта британский и французский послы в отсутствии Риббентропа вручили ноты статс-секретарю фон Вайцзекеру и на следующий день покинули столицу Германии. МИД Третьего рейха предпочел ответить публично – отвергал критику своих действий и даже моральное право Лондона и Парижа выступать с ней[5786]. Теперь в Европе у англо-французского союза в качестве возможных партнеров остались Польша, балканские страны и СССР. Уже 27 марта начались консультации начальников штабов Англии и Франции по вопросу о возможном сотрудничестве[5787]. Тем временем и на Балканах обстановка менялась. Активизировалась Италия. 15 марта Чиано записал в дневнике: «Германские войска начали оккупацию Богемии. Это серьезная вещь, поскольку Гитлер уверял всех, что он не нуждается в присоединении к себе Чехии. Бесполезно отрицать, что все это приковало к себе внимание итальянского народа и несколько унижает его. Необходимо дать ему удовлетворение и компенсацию – Албанию»[5788].

16 и 17 марта 1939 года немецкий посол в СССР граф Фридрих-Вернер фон дер Шуленбург представил ноты, извещавшие советское правительство об изменениях в Чехословакии и введении Протектората. 18 марта последовал ответ Литвинова. Советское правительство отказалось признать эти изменения. Более того, оно отказалось признать право Гахи на подписание такого рода капитуляции[5789]. Тем временем Чемберлена начал пугать рост влияния Берлина в Центральной Европе[5790] – даже ему стало ясно, что Германия превратилась в бесконтрольую силу. 17 марта в письме к своему другу Ренсимену премьер заметил, что Гитлеру нельзя доверять, «во всяком случае, сейчас»[5791]. 18 марта посланник ЧСР в Москве Фирлингер сделал официальное заявление НКИД о сложении обязанностей, добавив: «Согласно моему убеждению занятие германской армией чехословацкой территории осуществлено было путем грубейшего обмана и шантажа против существующего конституционного порядка и против истинной воли чехословацкого народа»[5792].

Подготовленные абвером спецкоманды из числа судетских немцев немедленно начали действовать на линии чехословацких укреплений для того, чтобы сорвать возможность сопротивления входившим немецким войскам[5793]. Накануне вступления вермахта в Судеты все части СС были подчинены единому командованию. Перед ними стояла очевидно масштабная задача. В марте 1939 г. они же оказались на острие оккупации Чехии. Успешные действия были не последней причиной принятия в мае 1939 г. решения сформировать дивизию СС «Мертвая голова»[5794]. В гауляйтерстве Судетенланд и Протекторате сразу же после установления там власти нацистов начались политические репрессии. Их первыми жертвами стали немецкие социал-демократы и коммунисты – противники гитлеровцев[5795]. Затем настала очередь евреев. Преследования, прежде всего изъятие собственности, трудовые мобилизации чешского населения и т. п. – всё это происходило на землях бывшей единой Чехословакии, начиная с октября 1938 года[5796].

19 марта Даладье, выступая в Сенате, подтвердил свою приверженность курсу на соглашение с Германией: «Какой политик, какой французский ветеран не мечтал о сотрудничестве со вчерашним врагом?»[5797] Проблема, по словам премьера, заключалась в том, что Берлин сам разрушил своими действиями это сотрудничество[5798]. 20 марта Галифакс заявил о том шоке, который вызвал у него этот шаг Берлина[5799], о том, что Германия уже распространяет свои границы за пределы территорий с германским населением[5800], что, несомненно, будет иметь самые тяжелые последствия: «История свидетельствует о многих попытках установить доминацию в Европе, но все эти попытки рано или поздно закончились катастрофой для тех, кто их предпринимал. Если история чему-нибудь учит, немецкий народ может еще пожалеть о действии, предпринятом от его имени против народа Чехословакии»[5801]. Все эти правильные слова в эти дни ничего уже не меняли – Лондон и Берлин продолжали сотрудничать. В Bank of England был размещен золотой запас ЧСР – 26 793 кг золота в слитках[5802]. Уже 21 марта 2 директора Национального Банка Чехословакии – Франтишек Пероутка и Иозеф Малик – отправили запрос о переводе золота на счет Рейхсбанка. К 31 марта все было сделано[5803]. Часть чехословацкого золота находилась в Швейцарии, в марте 1939 года его постигла та же судьба. Из 80,915 млн золотых долларов (в монете) на счет Рейхсбанка было переведено 75,552 млн, что составило сумму в 189 млн рейхсмарок[5804]. Это была немалая поддержка для готовящейся к войне экономики Германии.

Глава 47

После уничтожения Чехо-Словакии. Апрель-май 1939 года

Сразу же после ликвидации Чехо-Словакии Берлин, вопреки своим послемюнхенским заявлениям об отсутствии территориальных вожделений, заговорил о проблеме Мемеля. С лета 1938 года сюда стали приходить немецкие пассажирские суда, туристы организованно и целенаправленно проводили пропаганду немецкого единства. Начались стычки с литовцами, появились жертвы. На выборах в Сеймик (парламент) автономии 11 декабря 1938 года победили сторонники НСДАП. Новый состав представительства края сразу же отказался присягать на верность Литовской республике. Литовские власти не могли рисковать и использовать силу[5805]. На всех этапах кризиса польский посланник в Каунасе заявлял, что его страна действует, исходя из соглашения с Германией[5806].

19 марта 1939 г. министр иностранных дел Литовской республики Юозас Уршбис посетил Берлин, возвращаясь из Рима в Каунас. Встреча с Риббентропом убедила его в исключительной серьезности положения[5807]. Министр Третьего рейха был категоричен: время угнетения немцев прошло – или Литва уступит Мемель, или там начнутся беспорядки и в страну войдет вермахт, который восстановит порядок. Риббентроп торопил литовцев. По его словам, времени на размышление уже не было[5808]. Немцы недвусмысленно предупреждали: в случае, если погибнет хотя бы один немец, – они двинутся дальше вглубь Литвы[5809]. Литовский посланник в Великобритании Бронюс-Казис Балутис обратился к Галифаксу – тот ограничился констатацией факта, что Лондон ничего не может сделать и «выразил сочувствие»[5810]. 19 марта военный комендант Мемельской области заверял советского генконсула, что не уступит без боя ни пяди земли и будет защищать Клайпеду всеми силами. Но его готовность сражаться не разделялась правительством[5811]. 20 марта на экстренном совещании правительства в присутствии президента Антанаса Сметоны было принято решение не оказывать сопротивления, если немцы применят силу. В таком случае литовские войска должны были отойти[5812]. Так они и поступили. Встреча с Риббентропом, а затем публикация в «Фелькишер беобахтер» по вопросу о Мемеле привели к тому, что 21 марта Уршбис срочно вернулся в столицу Третьего рейха, чтобы подписать соответствующее соглашение[5813].

22 марта 1939 года Литва была вынуждена уступить Германии Мемель. Уже утром на улицах города появились немецкие армейские патрули и полицейские. Вечером того же дня лидер мемельландеров и депутат сеймика автономии от НСДАП Эрнст Нейман собрал заседание депутатов автономии, который он привычно назвал ландтагом. В нем участвовал всего один литовец. Под военные команды Неймана депутаты проголосовали за возвращение в рейх. Для сессии ландтага потребовалось всего 15 минут[5814]. Как отмечала одна из газет – люди заснули в Клайпеде, а проснулись в Мемеле. Утром в городе началось ликование и крики «Мемель свободен!». С суши со стороны Восточной Пруссии шли немецкие войска. 23 марта в порт прибыл броненосный крейсер Deutschland – город посетил Гитлер[5815]. В Мемельской области новая власть действовала по стандарту, наработанному в Австрии, Судетенланде и Чехии. Немедленно начались аресты политически неблагонадежных или враждебно настроенных по отношению к Германии людей, для них сразу же были созданы лагеря, начались конфискации имущества у еврейского населения[5816].

Бывшие чехословацкие граждане и немцы-антифашисты, множество иностранцев в спешке покидали Мемель, спасаясь от нацистов[5817]. «Дни захвата Клайпеды, – сообщал советский генконсул, – для одной части населения были днями восторга и восхищения, для другой – евреев и литовцев – были днями несчастья, горя, слез и разорения. Брошенное на произвол судьбы литовскими властями, гонимое наступающим фашизмом, это население бежало как только могло: на поездах, автомобилях, лошадях, пешком, с детьми, с вещами, без детей и т. п»[5818]. 28 марта литовский посланник в Германии полковник Казис Шкирпа заявил, что ни о каком сопротивлении и речи быть не может, а передача области является неизбежным актом и идет без особых сложностей[5819]. Соседние прибалтийские республики были довольны свершившимися переменами – особенно явно на стороне Германии было общественное мнение Эстонии[5820].

Политический триумф Германии сразу же получил отклик на Балканах. Находившаяся в тяжелом экономическом кризисе Румыния устремила свой взгляд на Берлин. Падение спроса на румынские хлеб и нефть привели к тяжелым последствиям. В стране осталось до 1 млн тонн зерна. Попытки Кароля II добиться закупок в Париже и Лондоне закончились без успеха. В октябре 1938 года германская торговая миссия стала изучать возможность покупки до 400 тыс. тонн хлеба, но на условиях, весьма тяжелых для румын. Одновременно демонстрировалось политическое сближение: 4 ноября 1938 года Констанцу посетил крейсер Emden – это был первый визит германского военного корабля в Румынию после 1916–1918 гг. 24 ноября, после посещений столиц Англии и Франции Кароль встретился с Гитлером в Берхтесгадене. Симпатии к гитлеровской Германии, о которых говорил Гогенцоллерн, отразились в его внутренней и внешней политике. В ночь с 29 на 30 ноября 1938 года был тайно расстрелян Кодряну и его 12 соратников, осужденных на заключение в мае того же года. 16 декабря Кароль создал свою собственную партию – «Фронт национального возрождения». Она стала единственной разрешенной партией королевства[5821]. Румыния сделала очередной и уверенный шаг к фашизации режима.

В это время польский МИД пребывал в состоянии иллюзий. Еще 15 февраля Бек известил польских представителей за рубежом об особо актуальных, с его точки зрения, после Судетского кризиса взглядах на Украину: «…следует отметить, что наше влияние всегда выходило за границы этнографически чисто польских провинций, и в этом заключалась наша сила, необходимая для упрочения нашего государственного существования. В течение веков задача укрепления нашего влияния на востоке выпадала [на долю] шляхетско-солдатской колонизации и сопутствующей ей ассимиляции общественной верхушки народов, обитающих на востоке от нас»[5822].

Между тем, пока полковник Бек мечтал о перспективах польской колонизации востока, у Варшавы начались проблемы на севере. Вслед за захватом Чехии вновь начали обостряться противоречия между Сенатом «вольного города» Данцига и польскими властями[5823]. Только после этого, очевидно, у некоторых польских дипломатов начало появляться осознание того, что происходит. На их лицах стали появляться признаки уныния[5824]. Приближающийся кризис в польско-германских отношениях немедленно отразился на Балканах. 27 февраля министр иностранных дел Румынии официально известил германского посланника о том, что Малая Антанта более не существует, а Балканская – никоим образом не является инструментом, направленным против Германии, и что представители Греции, Турции и Югославии полностью принимают логику направленности немецкой политики на восток. На германский «Натиск на Восток» участники Балканской Антанты согласились ответить усилением своего сотрудничества с Берлином[5825].

18 марта Лондон известил Москву, что имеет веские основания опасаться действий Германии против Польши и Румынии. Основанием было ультимативное требование Берлина к Бухаресту согласиться с контролем над внешней торговлей страны. Взамен немцы предлагали гарантию границ. Глава Форин-офис лорд Галифакс запрашивал через посла о возможной реакции СССР, ничего не предлагая и не информируя ни о чем в отношении британских планов[5826]. Литвинов был удивлен тем, что подобная опасность не вызвала запросов со стороны Варшавы и Бухареста[5827]. Что касается позиции СССР, то наркоминдел уже 15 марта намекнул румынскому послу на возможность оказания помощи. Польская политика, по словам главы НКИД, не вызывала в Москве доверия[5828]. 18 марта Галифакс встретился с Майским и сообщил ему о планируемом визите в Москву министра заморской торговли Роберта Хадсона. Тот имел полномочия относительно переговоров по любым вопросам[5829]. 19 марта Литвинов изложил свои взгляды на изменения в Англии и Франции. По его мнению, Даладье и Чемберлен вынуждены были реагировать на общественное мнение своих стран, шокированное уничтожением Чехо-Словакии. Это отнюдь не означало их готовности отказаться от мюнхенского курса и сотрудничать с СССР[5830].

Действительно, после уничтожения Чехо-Словакии во Франции и Англии резко изменилось отношение прессы и общества к действиям Германии. Впрочем, это не меняло отношения к СССР, который явно не пользовался симпатиями прессы, за исключением коммунистической[5831]. Наркоминдел понимал – британский министр приедет обсуждать не только и не столько экономические проблемы. Чемберлен не может и не хочет открыто вступить в переговоры с Москвой, но планирует использовать «заигрывание с СССР» как инструмент для давления на Германию в ближайшем будущем[5832]. Еще до приезда министра, 21 марта, посол Англии передал предложение провести конференцию Великобритании, Франции, СССР и Польши[5833]. Проект декларации правительств этих стран прилагался – он содержал обязательство совещаться о тех шагах, которые должны быть сделаны для противодействия угрозе европейского мира[5834]. Ограничение сферы обязательств исключительно Европой и абсолютно ни к чему и никого не обязывающее консультационное сближение вряд ли могли сыграть роль гарантий мира. В ответ на эти предложения советское правительство представило свой проект – конференцию шести наиболее заинтересованных стран: Великобритании, Франции, Румынии, Польши, Турции и СССР[5835].

В тот же день, 21 марта 1939 г., Бек был приглашен посетить Берлин для продолжения переговоров, но он предпочел отправиться в Лондон[5836]. По возвращению он заявил британскому послу, что не может принять участие в предлагаемой конференции, чтобы избежать нежелательной реакции Берлина, с опасением отнесшегося уже к визиту Бека в Англию. А в таком случае, подчеркнул Бек, «раздражение Германии будет еще более подчеркнутым»[5837]. 23 марта 1939 года Берлин и Бухарест подписали договор, который фактически превращал экономику Румынии в придаток Третьего рейха. Он должен был действовать пять лет. Германия получала право строительства шоссейных и железных дорог на территории Румынии, значительные преимущества при организации закупок сельскохозяйственной продукции, минеральных ресурсов и т. п. Бухарест приобретал право на закупки германского оружия, Берлин предоставлял для этого льготный заем[5838]. Румынский представитель в Москве заверял: договор никак не связан с произошедшими недавно изменениями в Центральной Европе, никак не ограничивает правительство его страны и не предоставляет никаких преференций немцам, и – уж во всяком случае – никто не оказал королевству действенной поддержки перед давлением со стороны Берлина[5839]. Польско-румынский союз не гарантировал поддержки Варшавы в спорах Бухареста со своими западными и южными соседями. Малая Антанта фактически прекратила свое существование еще с уничтожением Чехословакии. Все это не настраивало в пользу Франции и Англии, тем более что они поначалу предлагали помощь в том случае, если Бухарест будет сопротивляться сам[5840].

Королевство явно лавировало в поисках внешнего покровителя, способного обеспечить такую поддержку, которая исключила бы необходимость защищаться. Румынский министр иностранных дел Григоре Гафенку, подписавший соглашение с Третьим рейхом, «выразил надежду, что Германия в результате этого договора займет такое положение, какое она имела в Румынии до 1914 года»[5841]. Гафенку делал все возможное, чтобы пойти на уступки Берлину, – таким образом он пытался задобрить Третий рейх, против которого Бухаресту вскоре дали гарантии англичане и французы. Кароль II был весьма доволен соглашением с постоянно усиливавшейся Германией[5842].

23 марта Литвинов встретился с прибывшим в Москву Хадсоном. Британский министр начал разговор с того, что заверил советского наркома – Британия готова воевать. Лондон, по его словам, проделал огромную работу с прошедшего сентября. Завершение перевооружения, ожидаемое ранее к лету 1941 года, будет в целом проведено на год раньше. В случае необходимости уже летом 1941 г. Лондон будет готов действовать[5843]. Ответ Литвинова был вполне логичен: «После пятилетнего периода инициативы, всякого рода предложений с нашей стороны и безуспешных усилий осуществления международного сотрудничества, мы вправе занять выжидательную позицию в ожидании инициативы и предложений со стороны других»[5844]. Британский гость признал справедливость этих замечаний и заверил, что Чемберлен и не думал стравить СССР и Германию, а относительно своих переговоров в Польше заметил, что, по его убеждению, Варшава готова отдать Данциг, а будет драться только за коридор и свою территорию[5845]. Реальная картина отличалась от той, которую изображал Хадсон.

Литвинов, судя по отчету о встрече, явно не доверял словам своего гостя. 24 марта Майский докладывал наркому из Лондона – Чемберлен и Даладье явно настроены в пользу продолжения политики «умиротворения» Германии, а их демонстративные шаги в сторону СССР являются средством успокоения общественности Англии и Франции, которая все с большим неудовольствием смотрела на действия своих правительств. Доверия эти демонстрации у полпреда в Англии не вызывали[5846]. Сам Майский понимал – сложилась чрезвычайно опасная обстановка. Он завершал доклад словами: «Сейчас мы находимся в полосе второй империалистической войны, которая все больше грозит охватить всю Европу»[5847].

25 марта состоялась еще одна беседа Литвинова и Хадсона, в результате которой нарком пришел к выводу – британец направлен в Москву с целью провести зондаж относительно намерений СССР[5848]. Что касается Польши, то она, вопреки мнению Хадсона, никоим образом не думала об ограничении своей внешнеполитической активности. Поведение старого союзника – Румынии и надежного партнера – Германии было замечено в Варшаве. 25 марта Бек опять заверил Берлин, что делает все возможное для того, чтобы учесть интересы Германии в Данциге, и с 1933 г. уделяет особое внимание добрососедским отношениям с Третьим рейхом[5849]. Разумеется, не была забыта и идеология. Бек явно возлагал особые надежды на духовно-политическую близость с Гитлером. «Особо отметьте, – инструктировал министр Липского, – что мы рассматриваем блокирование проникновения коммунизма в Польшу как одну из важнейших задач нашего государства»[5850]. Не удивительно, что 25 марта польский посол в СССР при встрече с Литвиновым довольно прозрачно намекнул на невозможность участия Польши в соглашении с Францией, Англией и СССР. Варшава не хотела идти ни на какие антигерманские действия и продолжала придерживаться политики блокирования СССР[5851].

В Испании в это время фашисты добивали остатки Республики. Из Мексики на своих сторонников вещал Троцкий. Он призывал к углублению революции и неизменно разоблачал своего главного противника: «Вдохновителем обмана и разгрома рабочих Испании является Сталин»[5852]. Поражение республиканцев сказалось и на оценках возможностей РККА. 26 марта Чемберлен записал свою оценку «красной России»: «Я вообще не верю в её способность проводить эффективное наступление, даже если она захочет. И я не доверяю её мотивам… Более того, она одновременно вызывает ненависть и подозрения маленьких государств, особенно Польши, Румынии и Финляндии»[5853].

27 марта на встрече с заместителем Литвинова в британском посольстве Хадсон заявил: «Вооруженный конфликт между европейскими демократиями и Германией представляется неизбежным. Общественное мнение Англии вполне убедилось в неотвратимости этого столкновения. Для противодействия агрессорам необходимо сотрудничество Великобритании, Франции и СССР»[5854]. В Европе, по мнению британского министра, можно было обойтись без США, но так как основная опасность для СССР исходила от Японии, Хадсон предлагал Москве сосредоточиться на соглашении с Америкой на Дальнем Востоке для противодействия японской агрессии. Британский дипломат предложил направить в Лондон делегацию Генерального штаба РККА для переговоров. Потемкин в ответ заявил о том, что для такой поездки необходимо для начала достигнуть соглашения между правительствами о совместных действиях на случай войны[5855]. Под конец длительной беседы Хадсон еще раз подчеркнул, что прибыл в Москву не для торговых переговоров, а с целью выяснения позиций руководства СССР на случай войны – в этом уже никто не сомневался[5856].

Сомнения вызывали другие обстоятельства – возможность соглашения с Лондоном и Парижем. Дальше слов посланник Чемберлена не пошел. 28 марта в письме к Майскому Литвинов оценил визит как безрезультатный[5857]. 27 марта пал Мадрид; 30 марта итальянцы взяли Аликанте, а франкисты бывшую временную столицу республиканцев Валенсию[5858]. 31 марта газета «Возрождение» ликовала: повсюду – в Праге, Барселоне, Валенсии – большевики терпели одно поражение за другим. Это было свидетельство наступления новой эры. «Русские эмигранты, – с радостью заявляла газета, – от всего сердца приветствуют победителя – доблестного генерала Франко». Впрочем, они не были одиноки в своей радости[5859]. По мнению главы американского внешнеполитического ведомства, все прошло относительно неплохо, ибо гражданская война в Испании не распространилась на Европу[5860].

Успехи захватнической политики Германии ускорили действия Рима, который давно уже планировал получить плацдарм на Балканах. Интерес Муссолини вызвала Албания, которую уже несколько раз (в 1903 и 1915 гг.) пытались занять итальянские власти. Владение двумя берегами самого узкого места Адриатики – Отрантского пролива – считалось весьма важным стратегическим преимуществом. В марте 1937 года был подписан итало-югославский договор о нейтралитете, который предполагал и раздел сфер интересов в Албании[5861].

В этой стране после 1918 года начались межклановые войны, перевороты и т. п. В 1924 году победивший соперников лидер одного из северных кланов Ахмед-бей Зоголли избрал себя президентом. В 1928 году он обеспечил провозглашение себя королем Зогу I с официальным титулом «Спаситель Нации». Положение нового монарха было незавидным. Он был маниакально подозрителен, боялся кровной мести и покушений. Личная гвардия короля состояла из наемников – бывших солдат сербской армии и русских белогвардейцев. Во внешней политике Зогу должен был учитывать планы Белграда и Афин разделить эту страну и колониальные устремления Рима, который еще с начала XX века планировал поставить под свой контроль хотя бы албанское побережье. Король пытался лавировать между тремя соседями, обеспечивая таким образом независимость своей страны[5862].

Сразу же после аншлюса Австрии в марте 1938 года Муссолини распорядился начать подготовку захвата Албании, который планировалось осуществить через год. Представители Рима активизировали пропаганду образования на итальянском языке, резко вырос объем радиопередач на Албанию, в прокате фильмов итальянские картины вытеснили греческие и югославские[5863]. 24 марта 1939 года Муссолини отдал приказ итальянскому представителю в Албании генералу Франческо Джакомини ди Сан Савино потребовать аудиенции и объяснить монарху, что германское проникновение на Балканы делает для Италии абсолютно необходимым потребовать протектората над Албанией[5864]. 25 марта в Тирану был направлен полковник Марио де Феррарис. Он передал королю требования дуче, которые по сути дела были требованием ликвидации независимости. От короля ожидали согласия на введение в страну 40-тыс. итальянской армии, занятие ею всех стратегических объектов (городов, портов, аэродромов, перевалов и т. п.), объединение таможенных границ и т. п. Единственным плюсом для Албании было повышение дипломатических представительств до ранга посольств, но итальянский посол должен был получить право полноправного участия в работе албанского правительства[5865].

Принятие этих условий привели бы к превращению королевства в провинцию Италии. Зогу медлил, всячески оттягивая ответ. 2–3 апреля в Тиране и других городах начались массовые демонстрации протеста[5866]. Король попытался предложить Муссолини военную конвенцию, по условиям которой итальянцы размещались бы в Албании как союзник, на предоставляемых им в долгосрочную аренду базах. 5 апреля Риббентроп поддержал действия итальянцев в Албании[5867]. В тот же день Муссолини направил в Тирану ультиматум, ответ на который должен был последовать в 24 часа[5868].

6 апреля последовал официальный отказ, началась эвакуация из страны итальянских подданных. Около 730 рабочих и инженеров, работавших на добыче нефти в районе города Берата, были эвакуированы через порт Влеру. 7 апреля Италия приступила к действиям. Утром над населенными пунктами появились итальянские бомбардировщики, разбрасывавшие листовки с призывами не сопротивляться и не подчиняться албанскому правительству[5869]. Оккупационные войска составили особый Специальный корпус – 22 тыс. чел., 64 орудия, 125 броневиков, 860 автомобилей, 1200 мотоциклов и 2,5 тыс. лошадей[5870]; корпус возглавил генерал Джиованни Мессе; войска высаживались в 4 пунктах – в Сан Джиованни ди Медуа, Дураццо, Валоне, Санта Каранто[5871]. Албанская пограничная стража и население оказали сопротивление, небольшая армия отступила в горы. Король покинул страну, захватив золотовалютный запас стоимостью в 16 млн фунтов (половина в лирах). Королевское семейство осело в Париже. 8 апреля итальянцы заняли столицу[5872]. 12 апреля все было кончено и в Тирану для устройства новой итальянской администрации прибыл граф Чиано[5873].

Захват Албании вновь обострил непростые итало-югославские отношения. Их необходимо было урегулировать. Эта задача упрощалась тем, что после Мюнхена регент Павел и Стоядинович окончательно утратили веру в западные демократии, а с февраля 1939 года министерство иностранных дел Югославии возглавил бывший посол в Германии Александр Цинцар-Маркович[5874]. 22–23 апреля с ним встретился в Венеции Чиано. Маркович предварительно обсудил позицию Белграда с германским послом в Югославии. В ходе переговоров стороны подтвердили решимость следовать положениям договора о дружбе от 25 марта 1937 года и согласились пойти на уступки друг другу. Рим демонстрировал готовность учесть югославские интересы и не наращивать далее своего военного присутствия на Балканах[5875].

Это была третья после Абиссинии и Испании военная акция Рима, которая окончательно исчерпала ресурсы Муссолини. Он был заинтересован в передышке, которую так и не получил[5876]. Уже в 1938 году страна вплотную подошла к финансовому банкротству. Ввоз рыбы, мяса, зерна, сырья, нефти, содержание колоний, и особенно в Абиссинии, – все это легло тяжелым бременем на бюджет. В мае 1938 года была принята 10-летняя программа модернизации и перевооружения Вооруженных сил (армия нуждалась в 1098 легких гаубицах, 1108 противотанковых орудиях, новых самолетах и танках и т. п.), на которую планировалось потратить 24,5 млрд лир. При этом на первые пять лет выделялось только 5 млрд лир[5877].

26 марта Испания присоединилась к Антикоминтерновскому пакту, 1 апреля 1939 г. Франко заявил о победе в Гражданской войне. В тот же день его правительство было официально признано США[5878]. Победившая сторона развязала репрессии против республиканцев. Количество жертв послевоенных расправ было весьма значительным. В разное время официальные цифры колебались от 40 до 200 тыс. чел[5879]. Большое количество солдат и офицеров республиканской армии и тех, кто подозревался в симпатиях к противникам националистов, было заключено в концентрационные лагеря. Поражение Республики имело еще одно следствие.

Активная работа советской разведки по троцкистским организациям за рубежом началась с марта 1936 года. В 1938 году она достигла значительного успеха. Благодаря похищению архивных документов Троцкого были вскрыты его связи с подпольем в СССР и с организациями за его границами[5880]. В 1939 году, после краха Испанской республики, было принято радикальное решение. «Когда гражданская война в этой стране завершилась, – вспоминал Судоплатов, – стало ясно: в мире не остается больше места для Троцкого»[5881]. Задача по его устранению была поставлена лично Сталиным[5882]. Операция «Утка» была успешно завершена агентом советской разведки Рамоном Меркадером. Он был участником войны в Испании, имел боевые ранения и представлялся сторонником Троцкого. Благодаря этому ему удалось проникнуть в ближайшее окружение политика, укрывшегося в Мексике и жившего на особо охраняемой вилле. 20 августа 1940 года Троцкий получил смертельное ранение – Меркадер нанес его ледорубом по голове[5883].

Неизбежность большой войны становилась очевидной. Чехословакия была уничтожена, Албания превратилась в колонию, Испанская республика пала. Теперь настало время другого государства. «События идут быстро. Карта Европы продолжает меняться, на сегодня уже нет Албании, – обращался к Литвинову полпред в Германии. – Встает вопрос – кто на очереди?»[5884] В Берлине начали поговаривать о расчленении Югославии и продолжали оказывать давление на Румынию[5885]. Одним из способов преодоления проблем и опасностей со стороны Германии было укрепление балканского единства. Вернее, попытка его создания. Это означало включение в Балканскую Антанту Болгарии. Британская дипломатия планировала создать на основе польско-румынского договора «фронт мира» по линии Варшава – Бухарест – София – Белград – Афины – Анкара. Югославия и Турция были готовы поддержать болгарские территориальные претензии, но Бухарест не желал идти на уступки[5886].

В январе 1939 года царь Борис посетил Рим, 25 января состоялась его встреча с Муссолини. Тот дал понять гостю, что Италия поддержит болгарские претензии на Южную Добруджу и побережье Эгейского моря[5887]. Между тем внешнеполитическое положение Румынии ухудшалось, на её границах в Добрудже и в Трансильвании сконцентрировали значительные силы болгары (около 100 тыс. чел.) и венгры (около 300 тыс. чел.). София и Будапешт явно были не прочь исправить несправедливые для них итоги Первой Мировой войны и силой[5888]. 24 апреля 1939 года Германия предоставила Болгарии военный заем в 45 млн марок[5889].

Весной 1939 года София поставила вопрос о коррекции границ с Румынией перед Лондоном. Там допустили возможность такого решения спора. 24 апреля 1939 года в Лондон прибыл министр иностранных дел Григор Гафенку. Он сразу дал понять – Румыния стоит за привлечение Болгарии, но категорически против уступок ей. Галифакс не настаивал. Надежды Софии добиться уступок в Южной Добрудже и транзитных льгот в Салониках через Англию не оправдались[5890]. Болгарский посланник в Германии Прван Драганов делился с советским поверенным в делах своими мыслями. Его страна не откажется от своих претензий, меняться может лишь ориентация на того, кто сделает их возможными: «…кто поможет Болгарии осуществить её справедливые стремления – СССР или Германия? Этим определится дальнейшая позиция Болгарии»[5891].

Балканы оставались полуостровом с массой нерешенных проблем. Даже заинтересованная в передышке Италия начала выделять значительные средства на поддержку хорватских националистов (до 20 млн динаров). Они обещали организовать восстание в течение 4–6 месяцев и призвать итальянские войска. «Муссолини полностью захвачен идеей раздробить Югославию и аннексировать Хорватское королевство, – записал в дневнике 26 мая 1939 г. Чиано. – Он считает, что эта операция довольно легко осуществима, и при нынешнем положении дел я думаю, что он прав»[5892].

Уничтожение остатков ЧСР поставило перед Германией следующую задачу – политическую изоляцию Польши[5893]. «Всякий дальновидный человек, заботящийся об интересах Польши, – отмечал Леопольд Эмери, – должен был понимать, что существование сильной Чехословакии, связанной с западными державами, – это единственная постоянная гарантия существования Польши, являющейся порождением Версаля и Брест-Литовска, Польши, к которой и у Германии, и у России были настойчивые и достаточно законные территориальные притязания»[5894]. Нарастали проблемы и в другом регионе. Растущая военно-политическая активность Германии и явный рост её влияния и популярности в Прибалтике после возвращения Мемельской области – все это порождало вполне понятные опасения в Москве. 28 марта 1939 г. НКИД сделал заявление о том, что Москва не допустит предоставления Эстонией каких-либо исключительных прав и привилегий третьему государству на её территории или в портах[5895].

В тот же день при встрече с посланником Латвии Фрицисом Кациньшем Литвинов затронул ту же тему. Посланник заверял наркома в том, что его страна не собирается идти ни на какие уступки немцам, хотя те и оказывают определенное давление на Ригу. Литвинов напомнил латышскому представителю, что Чехословакия и Румыния до последнего дня также заявляли о готовности сопротивляться внешнему давлению, и добавил, что вопрос о существовании Латвии не является для СССР проблемой внутренней политики Риги[5896]. Такая же беседа прошла в тот же день при встрече Литвинова с посланником Эстонии Августом Реем[5897]. Действия советской дипломатии были замечены в Англии и во Франции и вызвали там значительный интерес. Собственно, они и предпринимались именно с учетом англо-франко-советских отношений. «Мы это сделали, – отметил в докладе Сталину 23 апреля Литвинов, – с целью побудить Прибалтийские государства к самозащите, но никаких обязательств в помощи на себя не взяли. Последнее необходимо подчеркнуть, так как Англия и Франция усилят свои возражения против пункта нашего предложения об их гарантиях для Прибалтики, если они будут думать, что мы уже ангажировались»[5898]. Впрочем, как показали последующие события, расчет на понимание Лондона и Парижа не оправдался ни вообще, ни в частности. Эстония и Латвия фактически отклонили ноту СССР[5899].

Совершенно особенное положение в планах Москвы занимала Финляндия. Попытки советской дипломатии в 1930-е годы создать систему коллективной безопасности в Прибалтике закончились провалом. Сначала СССР противостояла Польша, затем – Германия. 12 апреля 1938 года в Финляндию во главе военной миссии прибыл ген-м. фон дер Гольц. Широко отмечалось 20-летие германского вмешательства в Гражданскую войну. На фоне событий в Австрии, а затем Чехословакии германо-финское сближение не могло не беспокоить Советский Союз[5900]. Развитие германо-финских контактов было замечено в Москве. Резидент НКВД по Финляндии Б.А. Рыбкин, который работал в Хельсинки секретарем полпредства, был вызван в Москву, где Сталин поручил ему сделать запрос о возможности советско-финляндских переговоров[5901]. 14 апреля 1938 года Б.А. Ярцев (под этой фамилией работал Рыбкин) предложил министру иностранных дел Рудольфу Холсти провести переговоры относительно возможного обострения внешнеполитической обстановки. В случае вторжения германских войск в Финляндию, предупредил он, СССР не будет дожидаться их появления на своих границах близ Ленинграда[5902].

Очевидно, это предложение возымело действие, и уже 19 апреля Холсти предложил советскому полпреду В.К. Деревянскому немедленно вступить в переговоры об улучшении экономических отношений между Советским Союзом и Финляндией. Кроме того, министр разъяснил, что миссия фон дер Гольца носила частный характер, что германский генерал не был гостем правительства, а само оно вовсе не намерено нарушать нейтралитет и не поддерживает ни аншлюса, ни действий Италии в Абиссинии. Самое главное – Холсти заявил, что никаких политических переговоров с Германией его правительство не ведет[5903]. Положение было тяжелым. Граница с Финляндией, установленная в ходе Гражданской войны и иностранной интервенции, когда-то не устраивала финских националистов. Теперь её стратегическое положение беспокоило Москву. И не без оснований. Финско-советская граница проходила всего в 32 км от второго экономического и политического центра СССР – Ленинграда. Финляндия, как и Польша, достаточно последовательно занимала враждебные или недружественные позиции по отношению к СССР. Летом 1938 года, во время подготовки к вмешательству Советского Союза в Судетский кризис, Ярцев, будучи уже полпредом, вновь вошел в контакт с финскими политиками для того, чтобы обсудить возможность заключения союза. Сближения не последовало[5904].

В 1918 году во время гражданской войны в Финляндии Швеция высадила десант на Аландские острова и заняла их[5905]. Начиная с момента германской интервенции в Финляндию и Берлин попытался поставить острова под контроль. Интересы и права России при этом, разумеется, игнорировались[5906]. Развить этот успех немцам в связи с поражением не удалось, но опыт этих событий в Москве явно не был забыт. В сентябре 1938 г. Балтийский флот получил приказ быть готовым не допустить захват Аландских островов. В январе 1939 года было подписано шведско-финское соглашение, по условиям которого обе стороны договорились сотрудничать в восстановлении укреплений на Аландах. Одновременно Берлин приступил к резкому усилению своей судостроительной программы[5907]. Советская дипломатия попыталась найти решение очевидно обострившейся проблемы, предложив финнам политическое военное и соглашение.

Официальный ответ Хельсинки сводился к тому, что армия и правительство Финляндии готовы защищать её нейтралитет от посягательств как Германии, так и СССР[5908]. 5 марта 1939 года в беседе с финским посланником в СССР Аарно Ирие-Коскиненом Литвинов отметил, что в советско-финляндских отношениях существуют только две проблемы: слабые экономические связи и Аланды. Кроме того, СССР хотел бы арендовать на 30 лет четыре острова: Гогланд, Лаваисаари, Сейскаари и Тютере. Литвинов заявил, что эти острова не собираются укреплять, а только использовать для расположения наблюдательных пунктов[5909].

8 марта Москва предложила Хельсинки рассмотреть возможность передачи нескольких островов СССР в обмен на уступку пограничных территорий в Карелии, которые могли быть полезны для промышленной вырубки леса. Коскинен отказался принять этот план[5910]. После этого советская дипломатия потребовала от Хельсинки гарантий, что Аландские острова не будут укрепляться и не будут переданы третьей стороне или не будут предоставлены в аренду, полностью или частично, для создания там военной базы. С самого начала было очевидно, что финская сторона не хотела идти ни на уступки, ни на обмен территориями[5911]. Министр финансов Вяйне Таннер попытался полушутя-полусерьезно снизить остроту обсуждения словами о том, что в случае войны СССР и так займет острова, которые он хочет взять в аренду, и что правительство его страны понимает это[5912].

Тем не менее в марте вопросы о возможных территориальных изменениях на границе и гарантиях нейтралитета Финляндии продолжали обсуждаться[5913], но без каких-либо результатов. В конечном итоге к апрелю стало ясно – финское правительство не пойдет на уступки советской стороне и будет по возможности тянуть время для того, чтобы выждать более предпочтительный для себя момент для ответа[5914]. Хельсинки мог рассчитывать на поддержку со стороны Стокгольма. Впрочем, преимущественно на моральную. Требования со стороны СССР очень беспокоили шведскую общественность, которая опасалась перспективы возвращения русских на свою границу[5915]. 11 июня посланник Швеции в Москве вручил Молотову меморандум. МИД королевства пытался разъяснить, что меры, предпринятые Швецией и Финляндией, сводятся к обороне Ботнического залива. Позиция в 150 км от Стокгольма не могла не беспокоить шведов[5916]. Молотов был непреклонен: «Финляндия думает разрешить этот вопрос, игнорируя СССР, но это не выйдет. Если Швеция стоит на точке зрения Финляндии, то необходимо отметить, что это тоже не выйдет. СССР не может допустить, чтобы этот вопрос решался без него»[5917].

Хельсинки не намерен был считаться с мнением Москвы. Позиция финского правительства сводилась к тому, что, укрепляя Аланды и готовясь защищать их вместе с Швецией, Финляндия действует на благо общих интересов: «Если мы, финны, не укрепим островов, то германцы попытаются их захватить, а это представляет опасность и для Финского залива»[5918]. Эти рассуждения не показались достаточными Молотову. Услышав их, нарком резонно заметил – в случае войны будет недостаточно бумажки с изложением намерений[5919]. Для недоверия были основания: финны продолжали сотрудничество с Германией при вооружении Аландов. В июле 1939 года они разместили на заводах «Шкода» заказ на 4 двухорудийные бронебашни и 8 орудий калибром в 254 мм. Немецкое руководство заводов дало распоряжение выполнить финский заказ вне очереди[5920].

Тем временем обстановка в Европе менялась. 25 марта главнокомандующий сухопутными силами вермахта генерал-полковник Вальтер фон Браухич получил директиву Гитлера – тот не планировал решение проблемы Данцига силовым путем. Вскоре ситуация резко изменится. 29 марта посол Великобритании в Польше Говард Кеннард встретился с Беком и предложил ему гарантии своего правительства. По словам британского дипломата, тот колебался недолго, только две затяжки сигареты[5921]. Уже 31 марта Чемберлен заявил в Палате общин о предоставлении гарантий Польше. Лондон обещал «оказать польскому правительству всю поддержку, которая в его силах»[5922]. Это решение далось кабинету весьма тяжело, ему предшествовало долгое обсуждение. Перед заявлением премьера на встрече с Майским Галифакс спросил полпреда, не показывая ему текст договора (!), может ли Чемберлен заявить, что Советское правительство его одобряет. Делалось это, разумеется, из соображений необходимости демонстрации единства перед германской угрозой. Изумление Майского было беспредельным, и он спросил Галифакса – как ему представляется подобное заявление при том, что Совнарком не знает содержания польско-английского соглашения. Лондон консультировался только с Парижем и Варшавой. В конечном итоге лорд согласился с тем, что доводы Майского обоснованны[5923].

Секретность при подготовке соглашения с Варшавой глава Форин-офис объяснил «исключительно оппозицией со стороны поляков к участию СССР в какой-либо общей с ними комбинации»[5924]. Дальнейшее поведение собеседника было не менее удивительным. «По словам Галифакса, – докладывал Майский, – поляки выдвигали будто бы тот аргумент, что участие СССР вызвало бы такую реакцию в Германии, которая сделала бы открытый конфликт между Польшей и Германией неизбежным. Далее Галифакс стал спрашивать меня, готов ли был бы СССР в случае нападения Германии на Польшу оказать последней помощь, например, в такой форме, как снабжение поляков оружием, амуницией и прочее?»[5925] Майский ответил, что СССР постоянно оказывает помощь жертвам агрессии, но Польша не желает ее получать, и поэтому СССР не будет ее навязывать, а займет выжидательную позицию[5926].

После оглашения декларации в парламенте Чемберлен пригласил для беседы Ллойд Джорджа. Тот подверг критике позицию премьера, решившего пойти на столь рискованный шаг, не имея договоренности с СССР. Ссылки Чемберлена на то, что Германия не пойдет на риск войны на два фронта, в то время как второй – восточный – обеспечит Польша, вызвали у Ллойд Джорджа приступ смеха. Беседа закончилась следующим заявлением бывшего премьера: «В отсутствии твердого соглашения с СССР я считаю Ваше сегодняшнее заявление безответственной азартной игрой, которая может закончиться очень плохо»[5927]. Разумеется, эти предупреждения уже не могли остановить действия Чемберлена. Британское правительство в это время всерьез рассчитывало на то, что польско-румынский блок выдержит удар немцев на Востоке, а СССР при этом будет поддерживать своих антисоветски настроенных соседей военными поставками[5928]. 1 апреля 1939 года был подписан соответствующий польско-британский договор[5929]. При этом в случае военных действий англичане готовы были отправить во Францию две дивизии (Даладье настаивал на 20) и категорически отказывались переправлять на континент авиацию – она нужна была им для защиты Острова[5930].

Было что-то символическое в первоапрельских гарантиях Лондона Польше. Сразу же после того, как они были предоставлены, Галифакс известил британского посла в Варшаве, что только «неспровоцированная» акция Германии вызовет вмешательство Великобритании[5931]. Что касается третьего члена правительственной триады, то Хор и после всего того, что случилось с Чехословакией, выступал категорически против сотрудничества с СССР, считая Польшу наиболее ценным союзником на востоке Европы. Это мнение разделялось Галифаксом[5932]. В тот же день, 1 апреля, Литвинов обратился к польскому послу в СССР с вопросом о причинах отказа Варшавы сотрудничать с Москвой. Посол высказал свое недовольство по поводу вопроса, но затем заявил, что Польша не собирается вступать в союзы ни с кем из своих сильных соседей и ни против кого-либо из них. Гжибовский напомнил, что во время сентября прошлого года, когда советские войска концентрировались у польской границы, Варшава не обращалась за помощью в Берлин. Также она намерена поступить и в настоящий момент[5933]. На следующий день эту позицию посла поддержал и Бек[5934].

Польский министр находился с визитом в Лондоне, и Литвинов решил воспользоваться этим, поручив Майскому уточнить ряд вопросов. Ситуация, в которой английский МИД ссылался на позицию Польши, Румынии и даже доминионов не казалась главе советской дипломатического ведомства убедительной. Оговорки Чемберлена вызывали подозрения относительно истинной цели его политики[5935]. Литвинов инструктировал советского полпреда в Лондоне: «Мы, конечно, не можем удовлетвориться английскими объяснениями и киваниями на Польшу, ибо встает законный вопрос, почему Англия должна так считаться с сомнениями и возражениями Бека. Речь как будто идет пока о помощи не Англии, а Польше, и решающее слово должны были сказать Чемберлен и Даладье, а не Бек. Не в первый раз Англия дает нам предложения о сотрудничестве и потом берет их обратно со ссылками на действительные или возможные возражения то Германии, то Японии, а теперь Польши»[5936].

Между тем уже 3 апреля Верховное командование Вооруженных сил Германии издало директиву «О единой подготовке вооруженных сил к войне». Вермахт стал готовиться к нападению на Польшу[5937]. Планы действий должны были быть завершены к 1 мая, а готовности к их исполнению требовалось достичь к 1 сентября 1939 года[5938]. 4 апреля Бек на встрече с Галифаксом категорически выступил против соглашения с СССР, отметив, что Польша готова улучшить отношения с Москвой, но не расширять их. Возможности Красной армии оба политика оценивали низко. По их мнению, она годилась разве только для обороны, но никак не для наступления[5939]. В тот же день на встрече с Литвиновым в Москве Гжибовский отметил, что нет необходимости торопиться, так как в случае необходимости Варшава может обратиться за помощью к Москву. На это последовал резонный ответ – подобное обращение может и запоздать, а СССР не желает выступать в качестве автоматического резерва[5940]. В польском МИДе, очевидно, считали подобное поведение мудрым. Между тем 5 апреля фон Вайцзекер передал инструкцию фон Мольтке в Варшаву – предупредить Бека, что больше предложений из Берлина Польша не получит и что Берлин не намерен более терпеть дипломатические приемы, имеющие целью исключительно одно – затянуть время[5941].

Странно было бы, если бы Берлин не начал готовить провокацию в Глейвице, что подразделения СС и начали делать по образцу, который не понадобился в случае с Судетами[5942]. 6 апреля Чемберлен огласил коммюнике о польско-британских переговорах в парламенте. После этого Галифакс пригласил к себе Майского и стал уверять его в том, что никаких обязательных для его страны соглашений между Беком и им не было подписано, договор о взаимопомощи лишь планируется подписать в будущем[5943]. Бек, по словам Галифакса, последовательно выступает против привлечения к сотрудничеству СССР. При этом, как заявил британский министр Майскому, сам он хочет создать широкую коалицию, частью которой обязательно должен стать Советский Союз, а первым шагом к формированию такой коалиции должно стать польско-английское коммюнике[5944].

В тот же день полпред СССР во Франции Суриц встретился с Боннэ – француз пытался доказать советскому дипломату, что для интересов Москвы чрезвычайно важно защищать Польшу и Румынию. Беседа убедила Сурица – французы хотят, «чтобы мы взяли на себя обязательства»[5945]. Совершенно очевидно, что такую уверенность Парижа в интересах СССР разделяли не все – Варшава и Бухарест не желали, чтобы их защищала Москва. В то же время советская разведка докладывала об усилении польскими властями гарнизонов на восточной границе и о начале эвакуации из приграничных районов гражданского населения и скота[5946]. Могли ли такие новости настроить руководство Советского Союза на доверие к Лондону, Парижу и Варшаве?

9 апреля Литвинов подал Сталину докладную записку, в которой оценивал предложение вступить в переговоры, сделанное французским министром иностранных дел. Предлагалось обсудить возможные действия на случай атаки Германией Польши и Румынии. «Боннэ, – отмечал нарком, – является наиболее последовательным и непреклонным сторонником, так называемой, «мюнхенской» политики. Я полагаю, что он и теперь еще готов продолжать прежнюю линию, которая сводится к тому, что Франция отказывается от какого-то вмешательства в дела Европы, за исключением случаев прямого нападения на самоё Францию или близлежащую Бельгию и Швейцарию. Он готов пожертвовать всеми остальными странами Европы, включая Румынию и Польшу. Он несомненно поощрял Бека в его антисоветской позиции и вряд ли сочувствует даже тем заявлениям, которые делал Чемберлен в отношении Польши. К сожалению, с ним приходится иметь дело, как с министром иностранных дел, но необходимо всегда иметь в виду, что наши ответы и предложения он будет пытаться использовать в подкрепление своего тезиса о невозможности сотрудничества с нами и изменения мюнхенской политики. В таком же духе он использует и неполучение ответа от нас»[5947].

НКИД ответил согласием рассмотреть предложение Великобритании и предложил созвать конференцию о возможных действиях на случай германской агрессии[5948]. События развивались быстро. После перехода Мемеля к Германии и захвата Италией Албании большинство европейских стран спешно приступило к вооружению и частичной мобилизации. Разведывательное управление РККА считало возможной целью будущих ударов вермахта Румынию (через Венгрию) или Польшу, итальянской армии – Тунис, или Югославию как цель совместных действий Рима и Берлина. Варшава сумела под видом частных мобилизаций завершить к началу апреля сбор армии военного времени – 1,1 млн чел[5949]. Безусловно, наличие такой массы укрепляло уверенность Бека в собственных силах. Только это может объяснить поведение министра в эти дни. Между тем 3 апреля британский Генеральный штаб подал свои оценки германской, французской, польской и румынской армий. Вывод был прост – Германия сможет уничтожить Польшу до того, как союзники смогут оказать той помощь[5950].

13 апреля британские гарантии получили Румыния и Греция[5951]. В тот же день Франция, о согласованности с правительством которой Чемберлен говорил еще 31 марта в парламенте, также предоставила гарантии Греции, Румынии и Польше[5952]. В мае гарантии союзников получила Турция. Румыния увеличила численность своей армии мирного времени втрое (с 251 до 730 тыс. чел.). Греция не проводила мобилизационных предприятий, но в случае необходимости её 100-тыс. армия мирного времени должна была быть увеличена в 6 раз. Активную подготовку к войне вели Литва и Латвия. Обе республики закупали современное оружие и пытались создать стратегические запасы сырья и продовольствия, расширяли сеть аэродромов и т. п. В Прибалтике были свои особенности – в отличие от Польши, балканских стран и Литвы Латвия все более очевидно ориентировалась на Берлин и её военное строительство носило явный антисоветский характер. 25-тыс. латвийская армия мирного времени при мобилизации должна была быть увеличена до 167 тыс[5953]. 13 апреля 1939 года штаб Белорусского Особого Военного округа подал план действий на случай войны. В качестве потенциального противника рассматривались Германия, Польша и Латвия. К 20 дню мобилизации эта тройка могла выставить 83–91 пехотную, 10 кавалерийских, 5 танковых дивизий, 20–26 танковых батальонов[5954].

Предложения штаба БОВО исходили из того, что при столкновении СССР с Германией и Польшей прибалтийские государства (Финляндия, Эстония и Латвия) останутся нейтральными. 19 апреля это предположение было подвергнуто критике штабом Ленинградского Военного округа. Там считали возможным создание дружественной Германии коалиции этих государств (особенно в случае активной поддержки со стороны Берлина) или изолированное выступление Финляндии при нейтралитете Эстонии и Латвии. Правому флангу Западного фронта, по данным советских военных, могли угрожать следующие силы: 1) со стороны Финляндии 10 пехотных дивизий, 1 кавбригада, 200–250 самолетов; 2) со стороны Эстонии 10 пехотных и 1 кавалерийская бригада, 100–120 самолетов; 3) со стороны Латвии 2–3 пехотные дивизии, 1–2 кавполка, до 80 самолетов. Предполагалось возможным усиление финнов 2–3 германскими пехотными дивизиями и авиацией, которая могла поддержать латышей и эстонцев с финских аэродромов. Для обеспечения нейтралитета соседей и безопасности советской территории предполагалось развернуть дополнительно Северо-Западный фронт в составе трех армий[5955].

24 апреля свой план представил и штаб Киевского Особого Военного округа. Он также исходил из того, что в будущей войне СССР будет противостоять коалиция Германии (90 пехотных, 5 танковых и 5 кавалерийских дивизий) и Польши (65 пехотных дивизий), к которой присоединится и Италия. Появление армии Муссолини на фронте, развернутом против СССР, считалось маловероятным, зато признавалась возможность прохода итальянского флота в Черное море. Маловероятным признавался и нейтралитет Румынии (31 пехотная и 4 кавалерийских дивизии) в случае такой войны. Ожидалось, что и Венгрия также поддержит антисоветскую коалицию. Это требовало прикрытия всего участка советско-польско-румынской границы. Эту задачу должен был взять на себя Юго-Западный фронт в составе четырех армий (27 пехотных и 8 кавалерийских дивизий, 7 танковых и 5 авиационных бригад, Черноморский флот – всего 3335 орудий, 2487 танков, 1362 танкетки, 1138 самолетов)[5956].

Военная опасность была очевидна для всех, и центрами ее были Берлин и Рим. 15 апреля 1939 года Рузвельт обратился к Гитлеру и Муссолини: «Три независимых государства в Европе и одно в Африке прекратили свое существование. Огромные территории некогда самостоятельной страны на Дальнем Востоке оккупированы соседним государством. Есть информация, которую мы, однако, не считаем достоверной, что подобные акты агрессии будут в скором времени направлены и против других независимых государств»[5957]. Президент призывал дать гарантии ненападения на ряд стран (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва, Швеция, Норвегия, Дания, Нидерланды, Бельгия, Великобритания и Ирландия, Франция, Португалия, Испания, Швейцария, Лихтенштейн, Люксембург, Польша, Венгрия, Румыния, Югославия, СССР, Болгария, Греция, Турция, Ирак, Аравийские государства, Сирия, Палестина, Египет и Иран) в настоящий момент и на будущее[5958]. «Руководители крупных правительств в этот час, – говорилось в нем, – являются в буквальном смысле слова ответственными за судьбы человечества в грядущие годы»[5959].

Одним из первых откликнулся на призыв президента США формальный глава Советского государства М.И. Калинин. Он полностью поддержал эту инициативу[5960]. Уже 17 апреля советское правительство заявило своей готовности принять предложения Англии и Франции о начале переговоров о заключении соглашения. По инициативе Литвинова срок его действия определялся в 5-10 лет, в течение которых Франция, Англия и СССР были обязаны прийти на помощь друг другу в случае агрессии против любого из них. Польско-румынский союз, как направленный против СССР, предлагалось отменить или пересмотреть в сторону гарантии от любого нападения. Кроме того, Англия, Франция и Советский Союз должны были вступить в переговоры с Турцией о её присоединении к их соглашению[5961].

В Германии встретили инициативу президента США прохладно. Перед зданием американского посольства в Берлине прошла небольшая, но агрессивная демонстрация[5962]. В Берлине больше всего обсуждали разные варианты возможного решения данцигской проблемы. Один из них, к ужасу дипломатического корпуса прибалтийских республик, предусматривал обмен Данцига на Либаву. Дипломатическое положение Германии ухудшалось. Впервые за многие годы часть дипломатического корпуса (представители США, Великобритании, Франции и, разумеется, СССР) отказалась участвовать в сборе средств для подарка главе германского государства. С другой стороны, представители малых государств не последовали этому примеру, несмотря на призывы британского посла. Демарша не получилось[5963]. 20 апреля в Берлине шумно праздновалось 50-летие Гитлера. Это была демонстрация достижений нацистского режима. К этому времени было ясно – отказ от силового решения польской проблемы уже в прошлом[5964].

Это стало понятно даже Липскому. Советский поверенный в делах в Германии Астахов констатировал изменение поведения польского дипломата – тот стал исключительно любезен и перестал обрывать, как делал ранее, любые разговоры о возможной германской опасности. Липский был категоричен в определениях: «Внезапный захват Данцига немцами стратегически невозможен. Вообще же нельзя ручаться за будущее – от немцев всегда можно ждать сюрпризов. Однако, позиция Польши о Данциге тверда и неизменна. По пути чехов, не оказавших немцам ни малейшего сопротивления, Польша не пойдет»[5965]. По сообщениям советской разведки, к апрелю 1939 года британское правительство отказалось от старого курса, который предусматривал участие в возможной войне только силами флота и авиации. Весной 1939 года экспедиционный корпус, подготавливаемый для действий вне метрополии, составлял (по открытым источникам) от регулярной армии 4 пехотные и 2 броневые дивизии и от территориальной армии 9 пехотных, 3 моторизованные и 1 броневую дивизию – всего 19 дивизий, 250 тыс. чел. 2 пехотных и 1 моторизованную дивизии планировалось оставить в Египте и Палестине. Все части, и особенно регулярная армия, испытывали проблемы с некомплектом личного состава и вооружением[5966].

27 апреля Великобритания восстановила всеобщую воинскую повинность в стране[5967]. Введение всеобщей воинской повинности исправило некоторые проблемы. Имевшихся сил было явно недостаточно для наступательной войны с Германией, но вполне хватило бы для поддержки обороны Франции. Через день Гитлер выступил с речью в рейхстаге. Ещё 19 апреля временный поверенный в делах СССР предупреждал Москву о её направленности: «Бешеная кампания прессы против Рузвельта в связи с его обращением (в котором, кстати, Данциг не упомянут) создает у читателей настроение, что речь фюрера будет на редкость резкой и вызывающей. Возможно, она таковой и будет. Но напрашивается и другое предположение. Фюрер может сказать речь, где, помимо обычных криков и угроз, будут елейные фразы о стремлении его к миру, об ужасах войны, о возможности разрешить вопросы мирным путем»[5968]. Прогноз Г.А. Астахова оправдался полностью. Речь Гитлера была демонстративно издевательской. Он начал с того, что довольно откровенно высмеял письмо Рузвельта, после чего перечислил изменения в Европе (Австрия, Чехословакия, Мемель), охарактеризовав их, как «необходимый вклад в дело мира»[5969].

Гитлер также призвал Польшу дать населению Данцига возможность воссоединения с рейхом и, кроме того, согласиться с проведением железной дороги, которая связала бы через польский коридор Восточную Пруссию с остальной территорией Германии. В обмен предлагалась 25-летняя гарантия границ Польши[5970]. Кроме того, он заявил о денонсации англо-германского морского договора 1935 года. Польско-германский договор о ненападении был также расторгнут[5971]. Основой для этого шага послужил польско-английский договор о гарантиях границ. В тот же день, 28 апреля, германская нота о расторжении соглашения 1934 года о ненападении была передана польскому правительству[5972]. Иностранная печать довольно единодушно оценила случившееся – это был германский ультиматум Польше[5973]. Польская официальная пресса немедленно ответила на случившееся перечислением того, что сделала Польша для новой Германии, и пообещала – ответ будет дан «на аналогичном кворуме»[5974].

Все стали ждать открытия сейма. Тем временем продолжались консультации относительно возможного соглашения между Парижем, Лондоном и Москвой. Они не могли настраивать на позитивный лад. Первый проект договора с СССР был составлен Галифаксом. Франция, как всегда, не возражала[5975]. Принципиально важным в них было то, что Лондон и Париж соглашались оказать помощь СССР только лишь в том случае, если они будут вовлечены в конфликт по собственной инициативе. Неясными были и границы возможной ответственности союзников за изменения в Восточной Европе, за исключением Польши и Румынии. Подобные предложения, которые передавались в Москву Боннэ, Литвинов назвал издевательством[5976].

В Европе возникал новый расклад сил и противоречий. Решающее значение для реализации Берлином планов по изоляции Варшавы и оказанию давления на нее приобретала позиция СССР[5977]. Впрочем, постоянно враждебная по отношению к Советскому Союзу политика самой Польши во многом работала на пользу этим замыслам. Москва должна была определиться относительно возможных партнеров и союзников и решающее значение для этого приобретало поведение французской, английской и польской дипломатии. Предложения, которые делались Лондоном, не были прозрачны, кроме того, в Москве вообще не доверяли британским политикам[5978]. Для этого были основания. В Берлине были уверены, что «при возможном военном конфликте англичане бросят Польшу на произвол судьбы». Об этом Риббентроп известил венгерскую делегацию на встрече в Берлине 1 мая, прося союзников воздержаться от антипольских демаршей ввиду их ненадобности[5979]. Со второй половины 1930-х провал расчетов Литвинова на построение системы коллективной безопасности становился все более и более очевидным. Менее очевидным было падение уровня доверия к главе советского внешнеполитического ведомства со стороны Сталина. В 1935 году нарком принял участие в 39 заседаниях в кремлевском кабинете генсека, в 1936 – в 29, в 1937 – 28, в 1938 – 24 (за четыре месяца 1939 года – в 15, но это уже ничего не значило)[5980]. 3 мая 1939 года Литвинов был отправлен в отставку. Наркомат иностранных дел возглавил В.М. Молотов[5981].

Смена руководства НКИД вызывала весьма сильную реакцию в мире[5982]. «Еврей Литвинов ушел, – вспоминал Черчилль, – и было устранено главное предубеждение Гитлера»[5983]. Можно ли доверять столь категоричной оценке? В шифртелеграмме полпредам СССР за подписью Сталина причиной отставки Литвинова был назван «серьезный конфликт между Председателем СНК т. Молотовым и наркоминделом т. Литвиновым, возникший на почве нелояльного отношения т. Литвинова к Совнаркому Союза ССР»[5984]. Остается удивляться, что, при такой формулировке причин смещения Литвинова, он не был репрессирован. Безусловно, что отставка Литвинова вызвала значительный интерес и большие надежды в Берлине. Там ожидали перемен во внешней политике СССР[5985]. И зря.

Следует отметить, что с мая вплоть до второй половины августа 1939 года Молотов пытался добиться того, чего так и не удалось сделать Литвинову. Перемена в руководстве НКИД пока что не означала отказа от курса Москвы на коллективную безопасность, разумеется, в новых условиях, возникших после ликвидации ЧСР. Тем не менее СССР дважды отклонил предложение Лондона подписать декларацию о помощи возможным жертвам германской агрессии. Причина была проста. Москва хотела подписать договор с точными обязательствами сторон. Именно этого хотела избежать Великобритания[5986]. 3 мая 1939 года на заседании британского правительства вновь обсуждался вопрос о желательности возобновления контактов с Германией. И Чемберлен, и Галифакс высказали свое убеждение, что при известных обстоятельствах Лондон мог бы отказаться от выполнения своих обязательств по отношению к Польше[5987].

5 мая в сейме выступил Бек. Это был ответ на речь Гитлера[5988]. Глава польского МИД твердо заявил, что его страна не нарушала условий соглашения с Германией, потому что оно не содержало ограничений относительно договоров с третьими странами. Особое внимание Бек уделил другой спорной проблеме: «Свободный город Данциг не был выдуман Версальским договором. Он существует уже в течение веков. Не только развитие, но самоё существование этого города вытекало из того факта, что он расположен в устье единственной большой польской реки. Этот факт имел решающее значение в прошлом. В настоящее время по этому речному пути и железной дороге осуществляется связь Польши с Балтийским морем. Эта та истина, которую никакая новая формула не может затушевать. Подавляющее большинство населения Данцига в настоящее время – немецкое. Но его существование и его благополучие зависят от экономического потенциала Польши. Мы стояли и стоим решительно за права и интересы нашей морской торговли и нашей морской политики в Данциге»[5989].

Бек добавил, что у Варшавы нечем делиться с соседом и ей нечего уступать, он даже отказался использовать термин «коридор», противопоставив ему «Поморское воеводство». По его словам, польское правительство выступало за мир, но не за мир любой ценой[5990]. «Цена мира велика, – заявил Бек в конце своего выступления. – Но она ограниченна. Мы здесь, в Польше, не знаем понятия «мир любой ценой». Единственное, что в жизни отдельного человека, государства и народа неизмеримо по цене: честь»[5991]. Речь прерывали рукоплескания и вслед за ней последовали бурные аплодисменты и крики «Нам не нужен мир!»[5992]. В духе этой речи был выдержан и официальный ответ Польши, который последовал вечером 5 мая[5993]. Итак, на предложения Гитлера Варшава ответила отказом, вскоре после этого в Данциге начались столкновения. В городе увеличивалось количество вооруженных штурмовиков, которые начали провоцировать столкновения с представителями польских властей[5994]. Вскоре они начали получать поддержку из Берлина. В город стали приезжать многочисленные национал-социалистически настроенные туристы из Германии, у местных нацистов появилось оружие, появились первые жертвы[5995]. В июне в городе было уже около 6 тыс. вооруженных штурмовиков, польские таможенники отчаянно пытались остановить военные грузы[5996].

6 мая Суриц известил Молотова о том, что на Францию в вопросе о форме тройственного соглашения с СССР продолжает оказывать сдерживающее влияние ее британский союзник. Лондон по-прежнему был против широкого формата этого соглашения и хотел добиться того, чтобы «мы своей односторонней гарантией прикрыли ту помощь, которую они уже обещали ряду наших соседей»[5997]. Это не могло быть принято Москвой, считал полпред в Париже, и поэтому он рекомендовал добиваться соглашения с точно оговоренными обязательствами сторон, так как в любом случае вторжение немцев в Польшу и Румынию не оставит СССР возможности оставаться нейтральными[5998]. Это были логичные предложения, но выполнить их оказалось сложнее, чем сформулировать.

6 мая Галифакс встретился с Майским. Глава Форин-офис прежде всего поинтересовался – не означает ли смена главы НКИД перемену во внешнеполитическом курсе СССР. Получив на этот вопрос отрицательный ответ, министр довольно однозначно дал понять Майскому, что позиция его правительства не претерпит изменений – оно предлагает Москве взять на себя односторонние обязательства в отношении Румынии и Польши. Изменения коснутся только одного условия: обстоятельств предоставления военной помощи соседям СССР – Москва получала право оказать эту помощь только вслед за Лондоном и Парижем. Это должно было снять опасения относительно возможного изолированного вовлечения СССР в войну. Советские предложения относительно гарантий прибалтийским государствам по-прежнему отвергались со ссылками на позиции их правительств, а также Варшавы и Бухареста[5999]. Лондон, очевидно, продолжал торговаться с Москвой.

8 мая Молотов встретился с британским послом Вилльямом Сидсом и заверил его в том, что внешнеполитический курс СССР после смены главы НКИД останется без изменений. Без изменений остались и основные положения британской стороны – она по-прежнему ссылалась на позицию Польши[6000]. В тот же день состоялась встреча Молотова с польским послом в Москве. Наркоминдел передал Гжибовскому предложения СССР и спросил у него, что в них противоречит польским интересам и почему Варшава выступает против них. Посол был уже знаком с этими предложениями и стал долго говорить о том, что Польша находится между великими державами и не хочет соглашения, направленного исключительно против Германии, так как оно может спровоцировать агрессию со стороны Берлина. Поэтому польский дипломат предложил расширить понятие «агрессии против Польши», включив в него и случай нападения со стороны Румынии (!!!). При этом он категорически возражал против аннулирования польско-румынского союза, направленного против СССР или расширения его ответственности в отношении Германии[6001].

Итак, польский посол опять занялся остроумной демагогией – он предлагал рассмотреть возможность нападения Румынии на Польшу по требованию Германии, но отказывался рассматривать возможность пересмотра антисоветского договора с ней, так как считал это внешним давлением, недопустимым для независимого государства. Вряд ли это могло настроить в пользу доверия обозначенной позиции Варшавы. Между тем германский посол в Турции Франц фон Папен в начале мая начал зондировать возможность улучшения германо-советских отношений. 5 мая 1939 года на встрече с советским полпредом А.В. Терентьевым он заявил об отсутствии неразрешимых противоречий между СССР и Германией[6002]. 8 мая Папен вновь намекнул на возможность сотрудничества между двумя странами, интересы которых, по его словам, не пересекались нигде. Папен заверял: Берлин был заинтересован в исправлении несправедливых для Германии условий Версаля и после выполнения этой задачи он не будет иметь никаких планов территориальных изменений. Германский посол предложил советскому коллеге для начала установить хорошие отношения между двумя представительствами в Турции[6003].

Было ясно – германские дипломаты ведут зондаж на предмет возможного сближения двух стран. Глава НКИД инструктировал Терентьева вести себя с Папеном так же, как и с французским представителем в Анкаре[6004]. Советская разведка сообщала о настроениях в Берлине – там планировали начать военные действия в Польше в июле или августе и решить эту проблему за 8-14 дней[6005].

10 мая советская сторона сделала свои предложения Великобритании. Они были уже знакомы англо-французской стороне – это было признание необходимости общей гарантии против агрессии Польше, Румынии, прибалтийским республикам, Греции, Турции, общая выработка условий оказания помощи и т. п. Париж и Лондон должны были «добиваться изменения польско-румынского договора» в направлении, которого добивалась советская дипломатия[6006]. Великобритания по-прежнему продолжала уклоняться от четко сформулированных обязательств.

В тот же день, 10 мая, позиция советской стороны была изложена публично в заявлении ТАСС. Москва была недовольна отсутствием равноценных обязательств, которые содержались в британском проекте, и её не устраивало положение, при котором она должна была оказать помощь союзникам в случае нападения на Польшу и Румынию, но ничего не говорилось об обязательствах англичан и французов в том случае, если СССР будет вовлечен в войну первым в силу своих обязательств, которые предлагались англо-французским проектом[6007]. 11 мая «Известия» посвятили международному положению передовицу. Международное положение быстро меняется, говорилось в ней, и эти перемены требуют быстрой реакции. Москва вновь недвусмысленно заявила – предложения Парижа и Лондона не устраивают её: «Не имея пакта взаимопомощи ни с Англией, ни с Францией, ни с Польшей, СССР [ими] обязывается оказать помощь всем этим трем государствам, не получая от них никакой помощи, при чем в случае агрессии, направленной прямо против СССР, последний вынужден обходиться своими собственными силами. Получается опять же неравное положение для СССР. В своем выступлении 10 мая великобританский премьер Чемберлен говорил о сотрудничестве, о союзе с СССР. Но сотрудничество предполагает взаимность, как свою естественную основу. Там, где нет взаимности, нет возможности наладить настоящее сотрудничество»[6008].

Схожую с англо-французами линию поведения избрала и Польша. 11 мая Молотов встретился с Гжибовским. Тот познакомил наркома с очередной инструкцией из Варшавы. Польша не могла оказать помощь СССР, а потому не могла и принять её, а договор может быть заключен только на основе взаимности. Против англо-франко-советского договора Бек ничего не имел, так как этот вопрос касался только самих этих государств. На попытку Молотова уточнить позицию Варшавы Гжибовский ответил снова перечитав инструкцию. Таким был стиль польской дипломатии. Посол явно упивался столь оригинальным стилем поведения. Впрочем, Гжибовский под конец беседы соизволил намекнуть на возможность перемен в политике его страны. «Вся беседа, – подводил итоги нарком, – свидетельствовала о том, что Польша не хочет связывать себя какими-либо соглашениями с СССР или согласием на участие СССР в гарантировании Польши, но не исключает последнего на будущее»[6009]. Могло ли все это способствовать доверию Москвы польской политике и польским политикам, которые еще недавно городились тем, что прикрывали тылы Гитлера? Сомнительно.

С другой стороны, немцы явно продолжали предлагать сотрудничество и понижение напряженности в отношениях. 17 мая Астахов встретился в Берлине со Шнурре. Разговор начался с обсуждения преобразования торгпредства в Праге в филиал торгпредства в Берлине и сохранения за филиалом права экстерриториальности. Шнурре положительно отреагировал на эту новость и долго говорил о необходимости улучшения советско-германских отношений, а также сообщил о планируемой им поездке в Москву, в ходе которой он хотел бы встретиться с Микояном[6010]. Тот явно не забыл, что такое предложение уже делалось и было сорвано германской стороной[6011]. Приезд Шнурре был признан в Москве нецелесообразным, пока под экономические переговоры Советского Союза с Германией не будет подведена «соответствующая политическая база»[6012]. На вопрос посла, что следует подразумевать под этой базой, последовал ответ – «об этом надо подумать и нам, и германскому правительству». Не была удовлетворена и просьба германского посла графа Шуленбурга о высылке в Германию 300–400 германских подданных, находившихся под арестом в СССР[6013]. После беседы с Молотовым германский посол отправился к его заместителю. «Шуленбург пришел ко мне растерянный и смущенный», – отметил Потемкин[6014]. Его гость достаточно точно описал результат своей предыдущей беседы: «В сущности приезд Шнурре отклонен Советским правительством»[6015].

Москва явно склонялась в сторону возможного соглашения с Англией и Францией. Но в этих странах идея союза с большевиками не была популярной. В их политическом руководстве сторонники соглашения с Советской Россией исчитывались единицами. В Форин-офис таким человеком прежде всего был Ванситарт. Он был против затягивания переговоров с Москвой, так как опасался, что растущая изоляция СССР после Мюнхена неизбежно приведет его к сближению с Берлином. В середине мая Ванситарту удалось убедить Галифакса в необходимости действовать и тот дал разрешение начать неформальные консультации с Майским. 24 мая Кабинет одобрил начало переговоров с Советским Союзом[6016]. Договор, и притом быстро заключенный, с СССР был совершенно необходим для Лондона, раз тот принял решение о гарантиях.

Майский отметил в своем дневнике 18 мая: «Ибо без нас эти обязательства нереализуемы. Что реального, в самом деле, может сделать Англия (или даже Англия и Франция вместе взятые) для Польши и Румынии в случае нападения на них Германии? Очень мало. Пока британская блокада против Германии станет для последней серьезной угрозой, Польша и Румыния перестанут существовать. Таким образом, английские гарантии на Востоке без соглашения с нами неизбежно должны означать военное поражение для Англии со всеми вытекающими отсюда последствиями. Это в случае, если Англия оказывается верной своему слову. А если бы Англия вздумала своему слову изменить и под тем или иным предлогом уклониться от помощи Польше и Румынии, она подписала бы свой смертный приговор как великая держава. Не только катастрофически пал бы ее мировой кредит – политический и экономический, – но и быстрыми шагами пошел бы развал ее собственной империи. Все эти соображения – внутренние, имперские, международные, – несомненно, гнездятся сейчас в головах Чемберлена и его министров. Они особенно беспокоят их в данный момент, т. к. 19 мая в палате назначены дебаты по иностранной политике, в которых примут участие Черчилль, Иден, Ллойд Джордж и «другие звезды» и которые в основном сведутся к вопросу, почему до сих пор не заключен пакт с СССР. А вместе с тем премьер психологически все еще не может переварить такого пакта, ибо он раз и навсегда отбросил бы его в антигерманский лагерь и поставил бы крест над всякими проектами возрождения “appeasement!”»[6017].

Прогнозы Майского блестяще оправдались на следующий день. 19 мая 1939 года, выступая в Палате общин, Чемберлен оценил состояние отношений с СССР следующим образом: «Я не могу не чувствовать, что существует какая-то завеса, какая-то стена между двумя правительствами, которую чрезвычайно сложно пробить»[6018]. На слушаниях по вопросу о внешней политике одним из самых авторитетных критиков правительства стал Дэвид Ллойд Джордж. По мнению ветерана британской политики, наступил момент принятия решения, не менее судьбоносный, чем в 1914 году. Он заявил – диктаторам нужны быстрые победы, а не длительные войны, и без помощи России невозможно обеспечить защиту Польши и Румынии, и, следовательно, требовалось кардинальное изменение внешней политики[6019]. Но пока его необходимость еще только обсуждалась, Берлин и Рим активно действовали. 22 мая был заключен союзный германо-итальянский договор[6020].

Через восемь дней Муссолини дал ему однозначное объяснение: готовится война между плутократическими, эгоистическими и консервативными нациями с одной стороны и густонаселенными и бедными – с другой. Италии был необходим значительный подготовительный период, и ранее 1942 года, а возможно и 1943 года она не будет готова к выступлению, и только тогда оно может обещать успех[6021]. Итальянская дипломатия и пресса после этого последовательно придерживались, по словам советского представителя в Риме, «выжидательного затишья». Страна нуждалась в передышке, чтобы освоить захваченное[6022]. Впрочем, Италия не была решающим центром, в котором принимались решения о будущей войне. Её опасность нарастала, что, казалось бы, должно было бы ускорить вопрос о проведении англо-франко-советских переговоров о союзе. 24 мая правительство Чемберлена уступило настоятельным уговорам Ванситарта и одобрило начало переговоров с СССР[6023]. Но английская и французская дипломатия продолжали надоевшую уже игру: сначала необходимо заключить политический пакт, а с военной конвенцией не стоит спешить и т. п[6024]. Позиция Москвы была изложена с самого начала ясно и публично. Между тем угроза войны для СССР вновь становилась весьма реальной.

Глава 48

Китай, Япония, начало боев на Халхин-Голе

«Как Гитлер, так и японцы, – отмечал британский историк, – планировали осуществить ряд небольших захватов без войны или, во всяком случае, без серьезных боевых действий. Они правильно рассчитывали на нежелание крупных мировых держав вступать в войну и менее оправданно – на свою изобретательность. Они намеревались потихоньку продвигаться вперед, так сказать, незамеченными или по крайней мере беспрепятственно, пока не станут мировыми державами, слишком сильными, чтобы им можно было бросить вызов. Это им почти удалось»[6025]. Если это определение было справедливо в отношении Германии, то Япония действовала не ограничиваясь несерьезными военными действиями. В 1939 г. общая численность японской армии в Китае достигла 35 дивизий и 1,1 млн чел. Китайское правительство во главе с Чан Кай-ши не могло организовать агрессору эффективное сопротивление. В 1938 году в Китае ввели всеобщую воинскую повинность, но реализовать её по-настоящему не смогли. Тыл был скверно организован, инфляция, спекуляция и коррупция разлагали государство. Китайская армия была многочисленной, но плохо обученной и снабженной, многие подразделения существовали только на бумаге. Не удивительно, что крупных успехов гоминьдановцам достичь так и не удалось, хотя лучшие силы японцев находились в Маньчжурии[6026].

Советское правительство должно было учитывать столь явную опасность. Кроме армии, в распоряжении Токио был мощный флот, который господствовал на море. В декабре 1938 года при переговорах о заключении рыболовной конвенции японская сторона заявляла о готовности использовать флот для защиты своих интересов. Тем не менее шантаж силой не удался – конвенция была заключена на условиях советской стороны[6027]. За годы, прошедшие с конфликта на КВЖД в 1928 г., баланс сил в регионе резко изменился. Успехи индустриализации обеспечили перевооружение. Оборона СССР на японском направлении была прочной. К 1939 году группировка Красной армии на Дальнем Востоке достигла уже 450 тыс. чел., 5 748 орудий и минометов, 4 716 бронемашин, танкеток и танков. Это составило 31 % всего личного состава РККА, 20 % её ствольной артиллерии, до 26 % бронетехники[6028].

К февралю 1939 года численность Особого 57 корпуса, введенного в Монголию в 1937 году, составила около 50 тыс. чел. Его основу составила 36-я мотострелковая дивизия – три мотоброневые, одна танковая и кавалерийская бригады. 360 танков и танкеток и 360 бронемашин были ударной силой корпуса. При отсутствии железных дорог снабжение обеспечивалось автотранспортом – 16 автобатальонов, 4 тыс. машин и 8 тыс. человек обслуживали линию от Улан-Батора до советской границы. С воздуха войска прикрывала 100-я авиабригада – 107 самолетов, из них 44 истребителя И-15 и И-16, 36 бомбардировщиков СБ, остальные были представлены устаревшими или учебными самолетами[6029]. Союзная монгольская армия была существенно ослаблена репрессиями, которые начались в МНР в 1937 году. До 1940 года они выкосили почти 50 % комсостава и 75,2 % высшего командного состава. Фактически монгольская армия вступила в бои с японцами под командованием младших командиров[6030].

В конце 1938 года японская армия добилась значительного успеха в центре и на юге Китая. Одним из главных направлений наступления стала новая китайская столица – Ханькоу (Ухань). Чанкайшистская пропаганда объявила его «китайским Верденом». Китайцы активно, но весьма неискусно укрепляли подходы к городу, занимавшему важное значение на реке Янцзы. Бои начались в июне 1938 года. Вначале японцы задействовали 3 дивизии – около 50 тыс. чел. и 50–60 танков; у китайцев было 16 дивизий – 110 тыс. чел., но они практически не имели бронетехники, а в артиллерии и авиации преимущество японцев было подавляющим. Японцы наступали вдоль железной дороги и реки Янцзы, для того чтобы получить поддержку флота и облегчить снабжение. Вскоре для обороны было стянуто до 80 дивизий. Китайские части героически сражались, под Ханькоу в среднем темп продвижения японцев равнялся всего 1–2 километрам в сутки. В конечном итоге сказалось преимущество в вооружении и обученности. Во второй половине октября оборона гоминьдановских войск стала рушиться. Темп наступления вырос до 8–9 км в сутки. 18 октября китайское командование приняло решение оставить новую столицу[6031]. 25 октября после десятимесячных боев Ханькоу пал. Ещё ранее японцам удалось достичь значительного успеха на юге Китая: 21 октября они овладели последним остававшимся под контролем Китайской Республики портом – Кантоном (Гуаньчжоу)[6032].

21 октября японское правительство приняло решение поощрять учреждение в Китае новых органов власти, завязывать с ними дружественные отношения, поощрять переход китайцев на прояпонские и антикоммунистические позиции. Целью такой политики было создание оси Япония – Маньчжоу-го – Китай[6033]. Правительство Китая переехало в город Чунцин в провинции Сычуань[6034]. Взятие Уханя не привело к запланированным японским командованием результатам – длительные бои не завершились ни окружением и разгромом основных сил китайской армии, и не заставили Чан Кай-ши согласиться на примирение на условиях противника[6035].

После своих успехов во время Ханькоуского сражения императорская армия фактически прекратила широкие наступательные операции[6036]. Японский генералитет стремился осуществить очистку оккупированной территории от нежелательных элементов для управления этими землями и блокады правительства Гоминьдана[6037]. 27 из 37 японских дивизий завязли в Китае. Ни один из военных успехов японцев не привел их к победе в войне[6038]. Имея значительное превосходство в живой силе, Чан Кай-ши придерживался оборонительной стратегии. Его Военный министр генерал Хэ Ин-цинь – в прошлом один из создателей офицерской школы Вампу – сформулировал основы этой стратегии следующим образом: «Мы, китайцы, воюем не войсками, а территорией»[6039]. Несмотря на то, что армия Гоминьдана отступала, она не была разгромлена. Как отмечал британский наблюдатель: «Сопротивление китайцев превзошло все то, что ожидали от него друзья или враги»[6040]. Один из руководителей Китая подвел черту происходящему: «Япония может вести войну, но она не знает, как заключить мир»[6041].

Схожих взглядов придерживались и китайские коммунисты. Их представитель в Коминтерне, начальник Главного политуправления 8-й армии Жэнь Би-ши признавал – потери были весьма большие, но «Вопрос «кто кого» решится только в длительной затяжной войне»[6042]. По мнению Жэнь Би-ши, командование гоминьдановской армией совершило ошибку, выбрав тактику пассивной обороны, которая выгодна гораздо более мобильной и технически развитой японской армии. Коммунисты выбрали тактику активной обороны и мобильной войны, и она приводила их силы к успеху[6043]. Наиболее активное сопротивление противнику оказало преимущественно возглавляемое коммунистами партизанское движение в тылу оккупантов[6044]. У японцев было достаточно сил для побед над оборонявшимися китайцами, но у них не хватало сил для осуществления эффективного контроля над захваченной территорией. Это создавало благоприятные возможности для партизанских действий[6045]. Война затягивалась, и это значительно усиливало возможности Китая.

«Японии выгодна быстрая сокрушительная война как в военном, так и в экономическом, финансовом и политическом отношениях, – докладывал Жень Би-ши в мае 1938 года. – Чем дольше тянется война, тем менее выгодной становится она для Японии. Наоборот, для Китая чем больше тянется война, тем больше организовываются его силы, тем больше ударов будет нанесено противнику. Поэтому затяжная война для завоевания победы над противником является основной линией Китая против японского агрессора»[6046]. Китайская сторона, как более слабая, была вынуждена вести войну на истощение. Роль партизанских действий при этом была весьма велика[6047].

Конечно, она была возможна только при условии поддержки народа. Один из классиков британской военной мысли Бэзил Лидделл Харт отмечал: «Партизанская война ведется немногими, но зависит от поддержки многих. Хотя сама по себе она является наиболее индивидуальной формой действия, она может эффективно оперировать и достигать своего конца только тогда, когда она имеет коллективную поддержку симпатий масс»[6048]. Это утверждение верно для всех партизанских войн, но поддержка многих имеет особо важное значение для революционных партизанских войн, поскольку именно народ является базой таких партизан – как правило, их территория расширяется и сокращается вместе с народной поддержкой[6049]. Эта поддержка и руководство партии сделали возможным переход на качественно более высокий уровень. 8-я армия коммунистов все больше превращалась в регулярную. «Восьмая народно-революционная армия не является партизанской в полном смысле этого слова, – отмечал начальник её штаба Пэн Дэ-хуай, – хотя она действует преимущественно партизанскими методами»[6050].

Весной 1938 года коммунисты приступили к формированию 4-й армии. Её возглавил Е Тин, выпускник школы Вампу и курсов в Москве. За несколько месяцев она выросла с 5 до 20 тыс. чел[6051]. Твердая дисциплина и порядок в коммунистических отрядах способствовали тому, что население начало поддерживать их[6052]. К концу года 8-я армия насчитывала в своих рядах уже 156 тыс. чел., а 4-я – до 25 тыс. чел[6053]. Известными успешными командирами этих армий были Чжу Дэ, Пэн Дэ-хуай и Линь Бяо[6054]. В 1938 году Линь Бяо получил тяжелое ранение и был отправлен на лечение в Москву[6055]. С сентября по ноябрь 1938 года коммунисты отбили наступление 50-тыс. японской группировки[6056]. В ответ на их успехи японская авиация приступила к интенсивным бомбардировкам Яньани. От города вскоре остались одни руины, население и штаб армии перебрались в лёссовые пещеры[6057].

В конце 1938 года японцы все же достигли значительного политического успеха. 30 ноября представители армии и одного из соратников и соперников Чан Кай-ши – Ван Цзин-вэя – достигли секретного соглашения[6058]. Ван Цзин-вэй был учеником Сунь Ят-сена, в 1909 году он участвовал в неудачном покушении на принца-регента князя Чуня, был приговорен к пожизненному заключению. Его освободили после революции 1911 года. Долгое время он был образцом китайского революционера для членов Гоминьдана. Имя Вана не было связано с коррупцией, он являлся убежденным конфуцианцем и противником коммунистов. Начавшаяся война с Японией, по его убеждению, была катастрофой, и, следуя принципу «сдайся, умиротвори, выживи» этот политик решил найти более традиционное для старого Китая решение в поисках выхода из тупика отношений с японским соседом. В конце концов, это было не первое иноземное вторжение в Поднебесную[6059].

20 декабря Ван Цзин-вэй тайно бежал из Чунцина. Он прибыл в столицу французского Индокитая – Ханой, где 29 декабря 1938 г. призвал к сотрудничеству с японцами[6060]. Одновременно политик заявил о возможности присоединения Китая к Антикоминтерновскому пакту[6061]. Возможно было многое, но при условии сохранения суверенитета Китая, его территориальной целостности и политической независимости. «Целью проводимого Китаем вооруженного сопротивления является обеспечение независимости государства и его существования. В ходе военных действий, продолжающихся более года, Китай понес огромные потери. Если мы сумеем восстановить мир на справедливых условиях, мы тем самым добьемся реализации целей сопротивления»[6062]. Бегство Ван Цзин-вэя было сильнейшим ударом по Чан Кай-ши, который попытался убрать своего конкурента во Вьетнаме. Несколько покушений провалились[6063]. Возникла реальная возможность углубления раскола Гоминьдана и Китайской республики. Тем не менее японцы поначалу не торопились с ответом на предложение предателя.

4 января 1939 года принц Коноэ подал в отставку, его преемником на посту главы японского правительства стал политик крайне правого толка, близкий по убеждениям к фашистам, – Хиранума Кисиро[6064]. Под влиянием военных он взял курс на политическое сближение с Германией против СССР, правда, при том условии, что время выступления против Москвы Токио выберет самостоятельно. Но обстановка располагала к новой и более масштабной, чем под Хасаном, пробе сил[6065]. В частности, наметились положительные для Японии изменения на китайском направлении. В январе 1939 года в Чунцине был проведен V Пленум ЦИК Гоминьдана – был взят курс на борьбу с внутренним врагом. Уже в апреле чанкайшисты снова начали нападать на отряды Красной армии Китая[6066]. Советский полпред в Китае сообщал в докладе от 11 мая – несмотря на значительные военные успехи японцев и использование фигуры Ван Цзин-вэя, им не удалось добиться ни капитуляции китайского правительства, ни прекращения сопротивления на занятых территориях. Чан Кай-ши и его окружение больше японцев опасались коммунистов, так как в случае победы над внешним врагом они остались бы один на один с внутренним. Разумеется, это сказалось и на подозрениях Чан Кай-ши в отношении СССР, помогавшего и его правительству, и коммунистам Мао Цзе-дуна[6067]. Таким образом, даже без формального политического успеха у японцев возникала возможность создания единого неформального антикоммунистического фронта в Китае.

Все эти изменения немедленно сказались прежде всего на сухопутных границах СССР и Монголии с Маньчжоу-го и Японией. В приказе о задачах боевой и политической подготовки на 1939 год Ворошилов заявил: «Рабоче-Крестьянская Красная Армия, как и весь советский народ, готова всегда жить в мире со всем миром, но Рабоче-Крестьянская Красная Армия также готова каждый миг в порошок стереть любого врага, дерзнувшего напасть на страну трудящихся. Если враг навяжет нам войну, Рабоче-Крестьянская Красная Армия будет самой нападающей из всех когда-либо нападавших армий»[6068]. Войска должны были совершенствовать свое обучение, отрабатывая тесное взаимодействие пехоты с танками, артиллерией, авиацией, при подготовке боевых действий особенное внимание должно было уделяться флангам, переходу от конного строя к пешему и наоборот и т. д[6069]. Шла ускоренная подготовка к войне. Опасность ее на Дальнем Востоке была очень велика. По данным советской разведки к февралю 1939 года в Китае и Маньчжурии находилось: пехотных дивизий – 24 и 9 (всего 33); артиллерийских бригад – 4 и 2 (6); авиаотрядов – 19 и 10 (29); людей – 752 и 359 тыс. (1111 тыс.); орудий – 1975 и 1052 (3027); танков – 1295 и 585 (1880); самолетов – 1360 и 355 (1715)[6070]. Данные численности японских войск на континенте не включают армию в Корее и войска Маньчжоу-Го.

Монгольские перебежчики убеждали японское командование – МНР готова к восстанию, армия не будет сражаться вместе с красноармейцами[6071]. 1939 год на Дальнем Востоке начался с активизации японо-маньчжурских сил. С 17 января 1939 года начались нападения на монгольские пограничные посты[6072]. За первые 3,5 месяца с начала года было организовано более 30 нарушений на монгольской границе[6073]. Не была забыта и граница Маньчжоу-го с СССР. Отряды японцев и маньчжур провоцировали конфликты, обстреливали советскую территорию и нападали на пограничников[6074]. Советское руководство не могло не заметить роста враждебных действий со стороны соседей. 9 февраля, на 35-летие начала русско-японской войны, «Известия» опубликовали обзорную статью об этих событиях, которая завершалась недвусмысленным предупреждением – СССР сумеет постоять за себя, как он это уже доказал на Хасане[6075].

В апреле 1939 года было принято решение об оказании помощи китайским партизанам (оружие, боеприпасы, продовольствие, поставляемое им, должно было быть иностранного производства)[6076]. Кроме того, руководство пограничных войск в связи с явной активизацией действий японской разведки обратило особое внимание на необходимость усиления контроля над границей и ужесточения мер по борьбе с разведкой потенциального противника[6077].

Главное испытание было впереди. Инициатива выбора района наступления принадлежала японцам. Им стала долина реки Халхин-Гол, находившейся в глубине монгольской территории[6078]. Маньчжурская сторона, поддерживаемая японцами, настаивала на том, что граница должна была проходить по реке. Они ссылались на третейское решение цинскими властями спора между баргутами и халхинскими монголами, которое было зафиксировано на карте 1887 года[6079]. Ширина реки колебалась от 50 до 130 м, глубина – от 2 до 3, течение было сильным, берега обрывистыми, бродов было мало. Все это делало реку серьезным препятствием, а для техники она была практически непреодолима[6080]. На северном берегу реки находилась гора Баин-Цаган, с высоты которой степь просматривалась на много километров. Естественных укрытий не было[6081]. За Халхин-Голом вглубь монгольской территории начинались солончаки – источников пресной воды не было на несколько десятков километров[6082]. К району столкновения со стороны Маньчжурии подходила железная дорога, от ближайшей станции, ставшей основным пунктом снабжения наступавших, было 80 км, в 120 км проходила еще одна железнодорожная ветка. В сторону Халхин-Гола от них вели две грунтовые дороги. До ближайшей железнодорожной станции в советско-монгольском тылу было 750 км, что, естественно, значительно усложняло обеспечение союзных войск всем необходимым. Даже пункт снабжения войск дровами находился в 500 км позади их позиций[6083].

В апреле 1939 года командующий Квантунской армией генерал Кэнкити Уэда издал приказ № 1488 – «Принципы разрешения советско-маньчжурских споров». Он, в частности, гласил: «В случае нечеткого обозначения границы, устанавливать ее по своей инициативе, а если противная сторона станет этому препятствовать, смело вступать в бой и добиваться победы, не заботясь о последствиях, о которых позаботится высшее начальство»[6084]. Высшее командование позаботилось и о выделении войск в район будущего конфликта, и о приглашении иностранных военных атташе, в том числе германского и итальянского[6085]. Неудивительно, что после такого приказа командующего положение на границе стало резко ухудшаться. С конца апреля монгольские пограничники и советские войска зафиксировали резкую активизацию радиоактивности японцев, разведка донесла о введении японцами военных комендатур на железнодорожных станциях на ветке, близкой к границе. 7 мая японские самолеты начали облет пограничных территорий с залетом вглубь монгольского воздушного пространства[6086].

В Квантунской армии считали, что в случае успеха в Монголии, безопасность всего советского Дальнего Востока будет поставлена под удар, и советские войска могут быть отброшены в Сибирь почти без боя[6087]. 11 мая 1939 года начались провокации в Монголии, которые быстро развились в конфликт с труднопредсказуемым результатом. В этот день отряд баргутов, около 300 чел., имевший на вооружении пулеметы и сопровождаемый 4 грузовиками с маньчжурской пехотой, пересек границу и двинулся к реке. Произошла стычка с монгольскими пограничниками, двое из них были убиты, один ранен. Пограничники стали отступать, пока не получили поддержку своей пехоты и не остановили противника. 12 мая он был отброшен назад. Естественно, что японская сторона немедленно обвинила монгольские части в нарушении границы, после чего остальное было лишь вопросом времени[6088].

Для советского и монгольского командования начало боев было абсолютной неожиданностью. Командир 57-го корпуса комдив Н.В. Фекленко находился на лесозаготовках в 130 км от Улан-Батора, начальник штаба корпуса полковник А.М. Кущев охотился. Первый отчет по прямому проводу 12 мая в 23:00 по Москве Генеральному штабу предоставили заместитель начальника штаба полковник Ф. Третьяков и комиссар корпуса дивизионный комиссар М.С. Никишев[6089]. Фекленко и Кущев вернулись в столицу МНР только 16 мая и поначалу не смогли дать Москве точной информации о происходящем, чем вызвали недовольство Сталина[6090]. За время их отсутствия произошли важные события. Завязались воздушные бои, которые сразу же продемонстрировали превосходство японских летчиков. Противник уверенно добивался господства в воздухе. Советская авиация проигрывала первые бои[6091]. В Монголии имелось 14 истребителей И-15бис и 24 истребителя И-16, а также 29 бомбардировщиков СБ. Истребители были устаревшими, вооружение их слабым, моторы часто оказывались бракованными, а летчики – явно недостаточно подготовленными для боев. В воздух удалось поднять только 21 истребитель, к 20 мая 20 из них было сбито[6092]. Вполне выявилось превосходство японской авиации. Советским летчикам не удавалось ни эффективно вести разведку, ни прикрывать свои войска от ударов противника с воздуха[6093]. Начальник Генерального штаба командарм Шапошников 20 мая категорически потребовал от Фекленко «прекратить полеты японцев над территорией МНР»[6094].

Японцы заявили о том, что было сбито 42 советских самолета, а потерян 1 японский. Японская оценка случившегося стала основой публикаций европейской прессы[6095]. В Москве узнали о событиях из этого источника и, естественно, были весьма недовольны таким положением. Адъютант наркома обороны комкор Р.П. Хмельницкий потребовал от командования корпуса немедленно наладить бесперебойную связь между районом конфликта, штабом корпуса и Москвой, а также провести разведку и установить масштаб пограничной провокации[6096]. При этом войскам и самолетам РККА и МНРА категорически запрещалось пересекать линию государственной границы. Руководство СССР явно не желало дальнейшего развития конфликта[6097]. 17 мая комдив Фекленко отдал приказ о приведении 57-го корпуса в боевую готовность для отражения попыток противника перейти границу МНР[6098].

Москва была очень недовольна действиями своих летчиков[6099]. С учетом напряженного положения дел в Европе и хода переговоров с Англией и Францией военная слабость на Дальнем Востоке явно ставила под вопрос ценность соглашения с СССР. Для укрепления советских ВВС сюда была направлена группа асов во главе с комкором авиации Я.В. Смушкевичем, бывшим старшим советником авиации республиканской армии Испании. Они прилетели на трех американских транспортных Douglas DC-3. Смушкевич по прибытии возглавил командование советской авиацией. 48 летчиков, которые имели опыт испанской войны, воспользовавшись временной передышкой, начали интенсивно готовить молодежь к воздушным боям[6100]. В воздухе было непросто – японцы оказались более упорным противником, чем немцы и итальянцы[6101]. Для укрепления позиций советских ВВС в Монголии нашу авиацию начали усиливать новыми самолетами – И-153 «Чайка»[6102]. У них было убирающееся шасси, 4 скорострельных пулемета ШКАС, более мощный, чем на И-15 и И-16, мотор. Они существенно превосходили японские «Тип 97»[6103]. Появление новых советских истребителей стало неприятным сюрпризом для японских летчиков[6104].

19 мая Молотов заявил официальный протест японскому послу в СССР Синэгори Того по поводу нарушения японо-маньчжурскими войсками границы МНР. Тот заявил, что Япония ни на кого не собирается нападать, а про бои на границе ничего не может сказать, так как черпает информацию из газетных публикаций. Наркоминдел предупредил – вторжение очевидно, и мириться с ним никто не собирается. Посол обещал запросить Токио об официальном ответе[6105]. Пока шла дипломатическая переписка, на Халхин-Голе продолжались бои. 21 мая командир 23-й пехотной дивизии ген.-л. Мититаро Камацубара отдал приказ о формировании сводного отряда под командованием майора Ямагата. Он должен был вторгнуться на территорию Монголии. Это был первый шаг операции по разгрому МНРА и захвату МНР. К приказу прилагались инструкции начальника штаба дивизии – действовать решительно и быстро, не бросать раненых, «на случай безвыходной обстановки обязательно оставить для себя одну пулю, чтобы покончить жизнь самоубийством, и ни в коем случае не сдаваться в плен противнику»[6106].

25 мая Того явился в НКИД с официальным ответом своего правительства. Оно отказывалось признавать право СССР выступать от имени Внешней Монголии, которую все, включая Москву, признавали частью Китая. Речь, по японской версии, шла лишь о пограничном монгольско-маньчжурском конфликте, в котором виновата Внешняя Монголия, не признающая границу по реке Халхин-Гол. Японское правительство считает законной именно эту границу. Молотов отказался принять эти аргументы во внимание[6107]. Пока японский дипломат заверял советского наркома в миролюбии своей страны, солдаты его страны разворачивались в боевые порядки для атаки. На рассвете 27 мая солдаты 23-й пехотной дивизии получили приказ «на окружение противника, перешедшего границу в районе Номонхана»[6108]. Утром следующего дня в районе Халхин-Гола началось наступление 23-й пехотной дивизии японцев на советско-монгольские позиции, которые находились в нескольких километрах от границы. Ему предшествовал бомбовый удар. Японцам помогали маньчжурские части и баргутская кавалерия[6109].

Положение было исключительно тяжелым, командование 57 корпуса также проявило себя не с лучшей стороны[6110]. Командир корпуса комдив Фекленко руководил операциями, находясь в 120 километрах от поля боя при плохо налаженной связи[6111]. Общее командование войсками было фактически утрачено, его осуществляли на месте командиры подразделений, по оценкам комиссии во главе с Г.К. Жуковым, велся «исключительно неорганизованный бой»[6112]. К вечеру 28 мая наши войска вынуждены были отступить, но уже на следующий день отбросили противника на исходные позиции при поддержке тяжелой артиллерии. Из 2082 чел. действовавшая японская группа потеряла 290, из них 159 убитыми[6113]. Разгром был полным, эффективность огня советской тяжелой артиллерии произвела весьма серьезное впечатление на солдат противника[6114].

Обстановка на Дальнем Востоке ухудшалась с каждым днем, и никто не мог сказать, чем закончится начавшийся пограничный конфликт. 29 мая Комитетом обороны при Совнаркоме СССР было принято решение довести до штатов военного времени четыре стрелковые дивизии – всего 56 тыс. чел. – и перебросить их в Забайкалье и на Дальний Восток[6115].

Глава 49

Май-июль 1939 года. Военное и политическое положение в Европе и на Дальнем Востоке

Ничего точного не было и в Европе. С одной стороны, 4 мая французский правый социалист Марсель Деа выступил со статьей «Умереть за Данциг?», которая стала программной для настроения очень многих французов – рядовых граждан и высокопоставленных политиков[6116]. Он заявлял: «Сражаться с нашим польскими друзьями, чтобы защитить наши территории, наше благосостояние, наши свободы, – это перспектива, которую есть возможность мудро рассмотреть, если она поспособствует установлению мира. Но умереть за Данциг – нет!»[6117] Этот призыв Деа становился все более популярным во Франции. Он полностью соответствовал лозунгам местных «мюнхенцев», которые по-прежнему боролись за свои идеи и поддерживали Деа[6118]. 20 мая, беседуя с германским послом во Франции, Бонне отметил, что французский крестьянин или рабочий вовсе не намерены воевать за Данциг. Для министра это было очевидно[6119].

С другой стороны, 23 мая на совещании у Гитлера с участием руководства вермахта, люфтваффе и флота было ясно высказана необходимость расширения жизненного пространства германской нации. Период её бескровного объединения закончился и дальнейшее развитие было признано возможным только при условии военного решения проблемы. Имелась в виду проблема Данцига. Военное решение польской проблемы признавалось неизбежным. Основное условие успеха было сформулировано следующим образом: «Конфликт с Польшей, начинающийся с нападения на Польшу, будет иметь успех только в том случае, если запад останется вне игры. Если это невозможно, то лучше напасть на западные державы и при этом также покончить Польшу»[6120]. В любом случае для будущего Германии признавался неизбежным конфликт на западе. Он и должен был стать решающим: «Война с Англией и Францией будет войной не на жизнь, а на смерть»[6121].

Потенциальные жертвы гитлеровской агрессии тем временем продолжали вести дипломатические игры. Впрочем, в конце мая 1939 года могло показаться, что в этих играх наконец намечаются перемены. Изменения действительно выглядели обнадеживающе. 24 мая 1939 года Великобритания согласилась с советскими предложениями[6122]. В тот же день полпред в Париже сообщил о том, что французский Генеральный штаб выступает за соглашение с СССР, его начальник генерал Гамелен был уверен, что без помощи Москвы не удастся обеспечить оборону Румынии. Состояние армии королевства он оценивал как плачевное[6123]. С другой стороны, польская разведка по своим каналам получила информацию о том, что Германия блефует, а состояние её экономики и Вооруженных сил исключает возможность начала военных действий до 1942–1943 гг. Это было еще одним фактором, который подталкивал Варшаву к непримиримой позиции по Данцигу[6124].

25 мая полпред в Польше Н.И. Шаронов сообщил о своей встрече с полковником Беком. Тот «…заявил, что польское правительство твердо решило не следовать политике «мир любой ценой» и на уступки за определенную линию не пойдет. Польша не является агрессором, говорит он, воевать не хотела бы, но потерять независимость она не хочет и может пойти только на почетное соглашение, ожидая, кроме всего, что она встретит сочувствие и поддержку других стран. Я ответил, что, чтобы помогать, надо быть готовым к помощи и если Польша сегодня скажет «помогите немедленно», то мы можем, не имея заранее договоренности, быть неготовыми помочь. Просил меня, в случае необходимости, по вопросам польской политики, шагах польской дипломатии и т. д. обращаться лично к нему»[6125].

27 мая послы Великобритании и Франции представили в Москве очередной проект соглашения о взаимной помощи[6126]. Этот план был уже известен Советскому правительству. Накануне Боннэ вручил его Потемкину и тот переслал его в НКИД. Англия, Франция (Ст. 1) и СССР (Ст. 2) должны были прийти на помощь друг другу в случае агрессии против них или против другого европейского государства, связанного с ними договором о помощи[6127]. Особенно активен был Суриц, и без того крайне подозрительно относившийся к политике Франции после Мюнхена. Отношение Парижа действий Италии и Германии в Абиссинии, Испании, Австрии и Чехословакии он считал верхом безответственности и глупости[6128]. Сомнения у него вызвало содержание четвертой и пятой статей проекта договора. Их редакция, по его мнению, крайне сужала действенность возможного соглашения. Более того, они находились в частичном смысловом противоречии с первыми двумя статьями, которые к тому же не были конкретными[6129].

Вызывавшие особое недовольство Сурица, статьи звучали следующим образом: «Ст. 4. В случае если произойдут обстоятельства, угрожающие необходимостью применить их обязательства и взаимопомощь, три государства приступят немедленно к консультации для того, чтобы изучить обстановку. Методы и объем такой консультации послужат немедленно объектом последующей дискуссии между тремя государствами. Ст. 5. Договорено, что поддержка и помощь, представленные в вышеуказанных случаях, не должны нанести ущерба правам и позиции других держав»[6130]. Боннэ согласился с мнением Потемкина, поддержавшего полпреда во Франции, но отметил, что формулировка статьи 4 была принята по требованию Лондона, так как англичане «…хотят провести различие между «фактом» агрессии и «угрозой» агрессии. В первом случае вступают в действие статьи первая и вторая соглашения. Для второго случая, когда налицо лишь угроза агрессии, и предусмотрена статья третья о консультации». Статья 5 вводилась для «успокоения Польши и Румынии» – в общем, это мало что меняло в отношении СССР[6131].

27 мая, при приеме проекта соглашения от представителей Англии и Франции, выслушав их заявления о тщательной проработанности документа, глава Совнаркома и НКИД «…начал с заявления, что, ознакомившись с англо-французским проектом, он вынес отрицательное заключение об этом документе. Англо-французский проект не только не содержит плана организации эффективной взаимопомощи СССР, Англии и Франции против агрессии в Европе, но даже не свидетельствует о серьезной заинтересованности английского и французского правительства в заключении соответствующего пакта с СССР. Англо-французские предложения наводят на мысль, что правительства Англии и Франции не столько интересуются самим пактом, сколько разговорами о нем. Возможно, что эти разговоры и нужны Англии и Франции для каких-то целей. Советскому правительству эти цели неизвестны. Оно заинтересовано не в разговорах о пакте, а в организации действенной взаимопомощи СССР, Англии и Франции против агрессии в Европе. Участвовать только в разговорах о пакте, целей которых СССР не знает, Советское правительство не намерено. Такие разговоры английское и французское правительства могут вести и с более подходящими, чем СССР, партнерами. Может быть, оба правительства, уже заключившие пакты о взаимопомощи между собой, с Польшей и Турцией, считают, что для них этого достаточно. Поэтому, возможно, они и не заинтересованы в заключении эффективного пакта с Советским Союзом. К такому заключению приводит англо-французский проект, не содержащий предложений о заключении действенного пакта о взаимопомощи между СССР, Англией и Францией и сводящий данный вопрос исключительно к разговорам о пакте»[6132]. Итак, с самого начала позиция Москвы была предельно ясна.

Британский посол Вилльям Сидс и французский поверенный в делах Жан Пайяр заверили Молотова, что речь идет о недоразумении и только оно могло вызвать подобного рода оценку проекта, в то время как этот документ представляет собой свидетельство решительного поворота их правительств в сторону сотрудничества с СССР. Сидс высказал надежду на то, что Советское правительство не будет задерживать «своего окончательного решения относительно англо-французского проекта»[6133]. Вновь активизировалась Германия. Еще 17 апреля 1939 г. советский полпред в Германии А.Ф. Мерекалов поставил вопрос о выполнении на заводах «Шкода» заказов, сделанных ранее Советским правительством. Его собеседник – статс-секретарь МИД фон Вайцзекер – намекнул на заинтересованность в улучшении экономических отношений, несмотря на идеологические разногласия между странами[6134].

Этот разговор имел продолжение. 18 апреля полпредство представило в МИД Германии вербальную ноту и меморандум по вопросу заказов. Объем заказов равнялся 2,375 млн долларов, из которых было заплачено 680 тыс. Заводы должны были поставить 305-мм гаубицу, 210-мм пушку и два 76-мм зенитных орудия, снаряды к ним, один прибор управления огнем, всю техническую документацию на эту продукцию, а также комплекты режущего и измерительного инструмента для производства. Выдача готовой продукции и допуск советских приемщиков на заводы были запрещены распоряжением представителя Верховного Главнокомандования вермахта на заводах «Шкода» генерал-лейтенанта Франца Баркгаузена[6135].

30 мая Вайцзеккер встретился с Астаховым в Берлине и вновь подтвердил готовность его правительства решить в благоприятном направлении и вопрос о преобразовании советского торгпредства в Праге, и вопрос о судьбе заказов на заводах «Шкода». Дипломаты вновь вернулись к вопросу о визите в СССР Шнурре, который не был отменен[6136]. В неофициальной части беседы германский статс-секретарь недвусмысленно намекнул не только на возможность, но и на желательность улучшения советско-германских отношений. Он подчеркнул, что это не означает идеологического примирения нацистов с коммунистами, и руководство НСДАП ждет ничего подобного от руководства от ВКП (б). Но идеологическая борьба не исключает торговых и иных отношений. Вайцзекер особо отметил, что Берлин готов и к тому, чтобы СССР займет враждебную к Германии позицию[6137].

Публичный ответ на англо-французские предложения последовал довольно скоро. 31 мая, выступая на 3-й сессии Верховного Совета СССР, Молотов подверг критике политику соглашательства с агрессором: «А к каким результатам эта политика привела? Остановило ли агрессию мюнхенское соглашение? Нисколько. Напротив, Германия не ограничилась полученными в Мюнхене уступками, то есть, получением Судетских районов, населенных немцами. Германия пошла дальше, просто-напросто ликвидировав одно из больших славянских государств – Чехо-Словакию. От сентября 1938 года, когда состоялось мюнхенское совещание, прошло немного времени, а в марте 1939 года Германия уже покончила с существованием Чехо-Словакии. Германии удалось это провести без противодействия с чьей-либо стороны, так гладко, что возникает вопрос, а в чем, собственно, заключалась действительная цель совещания в Мюнхене?»[6138] Опасность войны только увеличилась, а изменения в политике Англии и Франции вызывают сомнения: «Не случится ли так, что стремление этих стран к ограничению агрессии в одних районах не будет служить препятствием к развязыванию агрессии в других районах?»[6139]

Советская дипломатия, по словам нового наркоминдела, должна была помнить слова Сталина: «Соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками»[6140]. Посыл был ясен и понятен. Новые тенденции в политике Парижа и Лондона требовалось подтвердить действиями. Хотя бы на дипломатическом уровне. Тем временем правительство Чемберлена отнюдь не собиралось ничего предпринимать. Премьер и его окружение по-прежнему не считали СССР равноценным партнером и не верили в способность РККА вести наступательные действия[6141]. 31 мая 1939 года в своей речи на заседании Верховного Совета СССР Молотов также заявил о том, что правительство приняло предложение Англии и Франции вступить в переговоры, но при условии заключения пакта, «имеющего исключительно оборонительный характер; гарантирование со стороны Англии, Франции и СССР государств центральной и восточной Европы, включая в их число все без исключения пограничные с СССР европейские страны от нападения агрессоров; заключение конкретного соглашения между Англией, Францией и СССР о формах и размерах немедленной и эффективной помощи, оказываемой друг другу и гарантированным государствам в случае нападения агрессора. Таково наше мнение, которое мы никому не навязываем, но за которое мы стоим. Мы не требуем принятия нашей точки зрения и никого не просим об этом. Мы считаем, однако, что эта точка зрения действительно отвечает интересам безопасности миролюбивых государств»[6142].

Еще в 1937 году французский военный атташе в СССР полковник Огюст-Антуан Паллас предупреждал Париж – политика изоляции Советского Союза объективно подталкивает Москву к сближению с Германией. Ответа из Франции он не дождался, Как и советское правительство вплоть до 1939 года[6143]. Молотов ясно дал понять, что существующее положение, когда Англия, Франция и Польша гарантировали себя пактами взаимопомощи, отказываясь дать такие же гарантии на случай агрессии против СССР, но при этом желая получить помощь при нападении на них, Москву не устраивает[6144]. Странно было бы, если бы было наоборот. Странно было бы, если бы в Москве вдруг решили поверить в надежность Варшавы. По словам британского дипломата, польская дипломатия всегда поддерживала в Женеве Муссолини и Гитлера, а Бек последовательно выступал против предложений, направленных на обуздание агрессии[6145]. Теперь он не хотел договариваться с Москвой, а для наших партнеров по переговорам странным было само предложение трехстороннего союза. Лондон, по меткому замечанию британского историка внешней политики, отказался от него «с ужасом»[6146].

В речи главы правительства и НКИД не были обойдены вниманием и советско-японские отношения. Позиция Москвы была изложена предельно ясно: «Кажется, уже давно пора понять, кому следует, что советское правительство не будет терпеть никаких провокаций со стороны японо-маньчжурских воинских частей на своих границах. Сейчас надо об этом напомнить и в отношении границ Монгольской Народной Республики. По существующему между СССР и Монгольской Народной Республикой договору о взаимопомощи, мы считаем своей обязанностью оказывать Монгольской Народной Республике должную помощь в охране её границ. Мы серьезно относимся к таким вещам, как договор взаимопомощи, который подписан Советским правительством. Я должен предупредить, что границу Монгольской Народной Республики, в силу заключенного между нами договора, мы будем защищать также решительно, как и свою собственную границу. Пора понять, что обвинения в агрессии против Японии, выставленные Японией против правительства Монгольской Народной Республики, смешны и вздорны. Пора понять, что всякому терпению есть предел»[6147]. Судя по всему, это предупреждение было проигнорировано.

Необъявленная война в Монголии продолжалась. Исследуя опыт первых боев с японцами, комиссия Генштаба отметила, что войска действовали неумело, командование не знало деталей происходивших на местах боев, авиация действовала без опыта, накопленного в Испании и Китае. Член комиссии Г.К. Жуков ожидал нового удара японцев и планировал затянуть их к Халхин-Голу, а затем ударами с флангов отсечь от границы и уничтожить[6148]. Комкор Жуков занимал должность заместителя командующего войсками Белорусского Военного округа. 2 июня Ворошилов обрисовал ему сложившуюся в Монголии ситуацию и назначил Жукова командующим войсками[6149]. Для СССР все очевиднее наступал момент, когда неизбежным становилось принятие решения о безопасности на европейской границе. А тем временем партнеры Москвы по объявленным переговорам о возможном союзе в Европе не спешили начинать эти переговоры.

2 июня последовал советский ответ на очередной англо-французский проект. Он предполагал равноценные обязательства помощи в случае нападения на одну из трех стран со стороны европейской державы, а также в случае агрессии со стороны этой державы в отношении Бельгии, Греции, Турции, Румынии, Польши, Латвии, Эстонии, Финляндии, либо в случае нападения европейской державы на третью страну, которая обратится к Франции, Великобритании или СССР с просьбой о помощи (Ст. 1). Три участника соглашения обязались в кратчайшие сроки договориться «о методах, формах и размерах помощи» (Ст. 2). К консультациям участники соглашения должны были прибегнуть в случае угрозы агрессии (Ст. 3). Договор должен был вступить в силу после выполнения условий статьи 2, его действие предполагалось продлить на 5 лет (Ст. 6)[6150].

Итак, советское правительство предложило Лондону и Парижу соглашение о поддержке пяти из семи стран, границы которых уже получили англо-французские гарантии. Москва готова была предоставить гарантии нейтралитета республик Прибалтики и приглашала приехать на переговоры о заключении союза министра иностранных дел Великобритании лорда Галифакса[6151]. На начавшихся консультациях сразу же выяснилось нежелание Лондона и Парижа распространять эти гарантии на прибалтийские государства – Финляндию, Эстонию и Латвию. Хельсинки, Таллин и Рига не обращались к Англии и Франции с подобными просьбами, так как не хотели раздражать Берлин[6152]. Более ранние попытки советской дипломатии склонить эти государства к военно-политическому сотрудничеству успеха не имели. Они настаивали на своем нейтралитете и явно склонялись к соглашению с Германией[6153]. Это касалось не только Латвии, Эстонии и Финляндии.

31 мая 1939 года был подписан германо-датский пакт о ненападении. Он был ратифицирован датским риксдагом на следующий день голосами всех партий, за исключением коммунистов[6154]. Договор был опубликован 8 июня[6155]. В его тексте отсутствовало упоминание о послевоенных границах Дании, что было частичным признанием возможности их исправления в будущем. В Дании считали возможным удовлетворить требование Берлина относительно северной части Шлезвига, переданной Копенгагену по условиям Версаля. Германская дипломатия рассматривала это соглашение как частичный ответ на заявление Рузвельта, демонстрирующий миролюбие национал-социалистической Германии, а также надеялась усилить свое влияние в стране, занимающей важное положение на подступах к Балтике. Последняя цель была явно достигнута. В стране резко усилилось влияние Берлина, активизировались местные фашистские и профашистские партии. Их лидеры стали требовать выхода королевства из Лиги Наций[6156].

Накануне публикации германо-датского соглашения, 7 июня, по этому образцу в Берлине были подписаны германо-латвийский и германо-эстонские пакты[6157]. Местная пресса отреагировала на эти соглашения организованной кампанией нападок на СССР. Предложения защиты от внешней агрессии трактовалась однозначно как недружественный акт. Направленность политики Эстонии уже давно не вызывала сомнений[6158]. Она была одной из первых стран, с которой начала сотрудничать германская военная разведка. Это произошло в 1936 году. Эстонская разведка работала исключительно против Советского Союза[6159]. Офицерский корпус эстонской армии был полностью ориентирован на сотрудничество с Германией[6160]. Командующий армией ген. Йохан Лайдонер публично высказал мнение своего ведомства: «Никогда не будет такого времени, чтобы мы вместе с русскими выступили против немцев». Также уверен был настроен и премьер Каарел Ээнпалу – «Среди нас не может быть места для тех, кто ставит перед собой вопрос: “С кем идти?”»[6161]

Резко возросло влияние Германии и в Литве. В республике, дважды подвергнувшейся в 1938–1939 гг. унизительному давлению со стороны Польши и Германии очень болезненно переживали последствия уступок соседям. В правительстве республики увеличилось число сторонников фашистов, пресса развернула кампанию по агитации германского выбора Каунаса и против Советского Союза[6162]. Схожие процессы шли и в Латвии, где надеялись играть роль экономического партнера Германии в случае большой войны. Официальная Рига явно и активно боролась с антигерманскими настроениями в латышском обществе[6163].

Москва не могла не учитывать этих изменений на своих северо-западных границах. 7 июня в газете «Геральд Трибьюн» выступил Черчилль. Он полностью согласился с логикой советских предложений по прибалтийским государствам[6164]. 8 июня, выступая в Палате лордов, глава Форин-офис заявил, что «не приемлет разделения на политически враждебные группы» и предпочитает предложить Германии конференцию для решения вновь возникших проблем[6165]. В тот же день, правда, Галифакс обратил внимание Майского на необходимость скорейшего заключения договора между Англией, Францией и СССР, в связи с чем в Москву планировалось отправить миссию заведующего центральным департаментом британского МИД Вилльяма Стренга. При этом министр по-прежнему был против советских предложений гарантий прибалтийским странам и одновременного подписания и политического, и военного соглашений. Венцом этой беседы следует считать её окончание, которое Майский изложил следующим образом: «Какое-то сомнение у британского правительства имеется и по пункту, предусматривающему обязательство не заключать сепаратного перемирия, но Галифакс не распространялся по этому поводу более подробно, и вообще заметил, что данный вопрос нетрудно будет урегулировать»[6166].

На следующий день выступил Бек. Он становился все более воинственно настроенным и все более явно верил в силы своей страны. При вручении верительных грамот нового полпреда в Польше Н.И. Шаронова министр начал говорить о невозможности территориальных уступок, так как уступив маленькую деревню можно потерять независимость, и что ошибаются те, кто спокойствие Польши принимают за нежелание воевать. Бек заявил – «мы уже дали один небольшой отпор, второй будет серьезнее»[6167]. Очевидно, имелась в виду Германия, но в действительности отпор был дан потенциальным союзникам. 6 июня Бек в очередной раз заявил французскому послу в Варшаве Леону Ноэлю, что будет приветствовать англо-франко-советский союз, но Польша ни в коем случае не вступит в него четвертой, чтобы не провоцировать западного соседа. А пока что, по словам министра, планировалось развивать военную промышленность и улучшать торговые отношения с СССР. Свободной польской прессе было дано указание не публиковать антисоветские материалы[6168].

9 июня Бек известил британское правительство через польского представителя в Лондоне: «Мы не можем согласиться на упоминание Польши в договоре, заключенном между западными державами и СССР»[6169]. Договор становился все более и более странным и все менее и менее реальным, но, очевидно, это мало кого волновало в Варшаве, Риге, Талинне, Хельсинки, и даже Париже и Лондоне. Западные дипломаты продолжали свои игры, и в них охотно играли их польские коллеги. Положение становилось все более напряженным. Москве оставалось немного – она явно не теряла надежды на заключение договора, и 10 июня НКИД известил о согласии принять миссию Стренга. При этом Молотов потребовал поставить британскую сторону в известность: «Во избежание недоразумений считаем нужным предупредить, что вопрос о трех Прибалтийских государствах является теперь тем вопросом, без удовлетворительного разрешения которого невозможно довести до конца переговоры»[6170].

Чем больше настаивала советская дипломатия на гарантиях прибалтийским государствам, тем больше опасений вызывала у них. В июне Финляндию посетил представитель британского Военного министерства адъютант короля Георга VI генерал Уолтер Кирке. Он встретился с Маннергеймом, посетил линию укреплений на Карельском перешейке, провел ряд других встреч. По возвращению в Англию 22 июня он подал доклад о настроениях правительства и военных Финляндии. «Они не хотят иметь никаких дел с Германией, – говорилось в нем, – но они скорее примкнут к Оси, чем примут русскую гарантию». Между тем сразу после Кирке страну посетил генерал Гальдер. Поездка начальника Генерального штаба сухопутных сил вермахта, сопровождаемого группой офицеров, по перешейку и Лапландии вызвала в Москве обоснованные опасения, что выбор в пользу Германии уже делается[6171]. Из Хельсинки немецкая делегация прибыла в Таллин. Гальдер пробыл в этой стране с 26 по 29 июня, собирая информацию о состоянии советских Вооруженных сил и налаживая сотрудничество с эстонскими военными. Для связи с местным Генеральным штабом был прикомандирован представитель абвера фрегатен-капитан Александр Целлариус[6172]. В 1936, 1938 и 1939 гг. для налаживания сотрудничества Эстонию и Финляндию посещал и адмирал Канарис. Он встречался со своими коллегами полковниками Виллемом Саарсеном (Таллин), Ларсом Меландером и Антеро Свенсоном (Хельсинки). Созданное в Эстонии «Бюро Целлариуса» в сотрудничестве с финскими и эстонскими спецслужбами начало активный сбор информации о Вооруженных силах СССР[6173].

6 июля посланники Латвии и Эстонии в СССР встретились для совещания в резиденции посланника Литвы Ладаса Наткявичуса. Обсуждалась проблема советской политики в регионе и общей позиции трех республик. Латышский представитель Коциньш подвел итог: «Как эстонский, так и литовский посланники пришли к единодушному мнению, что если с началом войны наступят судьбоносные дни для Балтийских государств, то меньшим несчастьем все же будет немецкая угроза. Запустив «русскую вошь» в шубу, её наружу больше не выбьешь, ибо там её жизненное пространство и витальные интересы»[6174]. Германская ориентация трех республик была очевидной и до этого, и Москва не собиралась уступать.

13 июня «Правда» поместила передовицу, посвященную проблемам переговоров с Англией и Францией. Позиция НКИД по вопросу о государствах Прибалтики была охарактеризована как абсолютно верная. Довод о том, что принятие советской помощи будет означать потерю суверенитета, был отвергнут ссылками на Польшу, Бельгию и Румынию, получивших гарантии Франции и Англии и ничего не потерявших. В ней, среди прочего, была помещена большая цитата из интервью Черчилля о Финляндии, Латвии и Эстонии: «Не подлежит сомнению, что если бы эти страны подверглись вторжению немцев или были бы взорваны изнутри фашистской пропагандой или интригами, то вся Европа была бы вовлечена в войну. Если их независимость или целостность подвергнется угрозе со стороны германских фашистов, Польша должна драться, Великобритания и Франция должны драться, СССР должен драться… В отношении гарантий балтийским странам требования Советского Союза абсолютно законны и вполне логичны. Франция и Англия вступают в соглашение с Советским Союзом, они должны быть заинтересованы в том, чтобы Советский Союз не пострадал в первые дни войны от германской интервенции через территории балтийских стран. Нужно, чтобы мы знали, к чему же мы стремимся: хотим ли мы или не хотим заключить союз с СССР?… Если мы хотим этого союза, мы должны сделать все, чтобы Германия не обосновалась в Риге, Таллине и Хельсинки, а также на Аландских островах. Указывают, что ни Финляндия, ни Эстония, ни Латвия не желают франко-англо-советских гарантий. Что за чертовщина? Если они не желают этих гарантий, то это значит, что имеются лишние основания для беспокойства. Указанные балтийские страны, две из которых являются странами-лилипутами, не способны сами обеспечить свою независимость. И если они утверждают противное, это значит, что они вступили в германскую орбиту. Советский Союз желает этому противостоять. Мы должны поступить точно также»[6175].

Позиция Советского правительства была предельно ясна, оно хотело получить ответ на вопрос, заданный Черчиллем – действительно ли его партнеры по переговорам хотят заключить союз с СССР. Время было дорого. 2 июня советская разведка вновь представила информацию о готовящемся германском нападении на Польшу. Оно должно было быть подготовлено в конце июля 1939 года. Немцы планировали начать с внезапного воздушного удара, польскую армию планировалось разбить за 14 дней. В качестве предлога для начала войны готовилась инсценировка украинского восстания в Восточной Галиции. Гитлер, по источникам советской разведки, не ожидал вмешательства Англии и Франции в германо-польский конфликт. Он планировал сначала покончить с Польшей, затем с Францией и Англией, после чего вновь повернуть на восток и обрушиться на СССР[6176].

Один из крупных функционеров СС открыто заявил: «В конце концов, большевики знают же, что в один прекрасный день и до них дойдет черед»[6177]. Сомневаться в этом не приходилось, но весной и летом 1939 года вопрос стоял лишь о том, когда это произойдет и при каких обстоятельствах. Интересно, что 15 июня два германских дипломата – братья Эрих и Теодор Кордты – на частной встрече сообщили Ванситарту о том, что Гитлером предприняты решительные шаги к улучшению отношений с СССР, что позволит ему сокрушить Польшу без эффективного вмешательства со стороны Запада. Ванситарт убедился – реализуются самые страшные его опасения. Остановить войну с Европой мог только союз Англии с СССР[6178].

На Дальнем Востоке война уже шла. Сразу же после прилета в Монголию Жуков перенес свой командный пункт на гору Химар-Даба, вблизи от поля боя[6179]. Перемена командования сразу же почувствовалась в войсках[6180]. 13 июня Советское правительство заключило очередной договор с Китаем о предоставлении республике займа в 150 млн долларов. Москва была очевидно заинтересована в расширении помощи китайскому союзнику[6181]. Японское командование заявило о полном её уничтожении и 23 июня поставило перед своими ВВС задачу уничтожить советские аэродромы[6182]. Японская пропаганда усилила рекламу своих успехов в воздушном пространстве Монголии. Необходимо было противопоставить этой кампании советскую версию событий[6183].

26 июня впервые было опубликовано подробное сообщение ТАСС о вторжении значительных японо-маньчжурских сил при поддержке бронетехники, артиллерии и авиации, которое началось вслед за пограничными инцидентами после 13 мая 1939 г. ТАСС упоминал и о неудачах советско-монгольских войск и, в частности, авиации в этих боях, но в целом, как отмечалось, они были успешными[6184]. Этого было мало, и Ворошилов потребовал от Жукова и Смушкевича конкретных данных, с указанием имен и званий сбитых летчиков противника. Ответы не были детальными. Очевидно, об успехах говорить было еще рано[6185].

В это время в районе конфликта стороны наращивали силы, а в воздухе шли бои с переменным успехом. Японцы заявили об уничтожении в бою 27 июня от 140 до 150 самолетов И-15 и И-16 – гораздо больше, чем их числилось в Монголии[6186]. На самом деле к 27 июня советская авиация потеряла 53 самолета, 37 летчиков было убито и 6 ранено. В строю оставалось 95 истребителей и 122 бомбардировщика[6187]. Но в этот день противник действительно достиг существенного успеха, нанеся ранним утром бомбовый удар по нашему аэродрому. Вслед за первым сообщением ТАСС последовали новые, хоть и не столь подробные, сообщения, из которых явно следовало – идет тяжелая борьба за господство в воздухе[6188]. В воздухе и на земле было уничтожено 20 советских самолетов, японская авиация потерь не имела. Весьма плохо в боях, по оценкам Смушкевича, показали себя И-15 и И-16[6189]. 29 июня «Правда» опубликовала статью, высмеивавшую хвастовство японских сообщений о победах над советской авиацией в небе Монголии. Автор заверял: «ложь и хвастовство – оружие слабых»[6190].

Пока шла война в воздухе и пропаганде, готовились бои на земле. 19 июня японское командование приняло план разгрома наших войск в районе Номон-гана – так японцы называли Халхин-Гол[6191]. 2 июля генерал Камацубара отдал приказ по 23-й дивизии – перейти Халхин-Гол и «уничтожить противостоящего врага»[6192]. Японское командование планировало осуществить окружение советско-монгольской группировки. Японцы имели около 22 тыс. штыков и 5 тыс. сабель, против 11 тыс. штыков и 1 тыс. сабель оборонявшихся, существенно превосходили в артиллерии и уступали лишь в танках – 130 против 186 танков и 266 бронеавтомобилей[6193]. В ночь на 3 июля они перешли в наступление и, оттеснив части 6-й кавалерийской дивизии МНР, овладели горой Баин-Цаган[6194]. Наступавшие остановились и немедленно начали укреплять захваченные позиции и готовить противотанковую оборону[6195].

Прочный плацдарм на восточном берегу реки был создан. Возникла угроза выхода противника в тыл оборонявшихся. В сложившейся обстановке Жуковым было принято абсолютно верное решение – бросить все резервы на ликвидацию прорыва. Ударный кулак составила подходившая с марша 11-я танковая бригада комбрига М.П. Яковлева, 24-й мотострелковый полк полковника И.И. Федюнинского, усиленный дивизионом артиллерии, 7-я мотоброневая бригада и бронедивизион 8-й кавдивизии МНР[6196]. 3 июля около 200 танков 11-й бригады двинулись в атаку без поддержки пехоты. Это был риск[6197]. Статья 6 Боевого Устава механизированных войск РККА 1932 года гласила: «От начальствующего состава требуется исключительная быстрота и четкость в оценке обстановки, простота и ясность в принятии решения, бесповоротная решимость в проведении его в жизнь – непреклонная настойчивость и твердость в исполнении»[6198]. Решение об атаке было принято в духе этого положения. Преимуществом была внезапность. Японцы не ожидали этого удара. Противник имел около 100 орудий и до 60 противотанковых ружей[6199].

Позиции на Баин-Цаган атаковала авиация, вслед за ней артиллерия начала обстрел горы и подступов к ней со стороны японского тыла[6200]. Наступление бригады Яковлева было внезапным, и противник открыл огонь только через 10 минут после его начала[6201]. Тем не менее японцам удалось отбить несколько атак, перелом в бое наступил во второй половине дня[6202]. В ходе боев бригада потеряла 77 танков из 133 и 37 бронеавтомобилей из 59[6203]. На жаре бензиновые двигатели перегревались, в танках концентрация испарений горючего приводила к самовозгораниям. При отсутствии надежных противопожарных средств наиболее доступными были песок и брезент. Двигатели после этого приходилось перебирать[6204].

Еще в 15:00 4 июля Камацубара отдал новый приказ: «Наступление дивизии продолжается успешно, особенно на фронте части Ясуока, приближается момент уничтожения армии противника на правом берегу р. Халхин-Гол»[6205]. Через два часа обстановка на плацдарме полностью изменилась. В 17:30 Жуков сообщал о том, что упорные бои продолжаются, но, главное – они привели к успеху[6206]. Он был очевиден: «Группировка в районе горы Баин-Цаган на западном берегу р. Халхин-Гол в основном ликвидирована. Сейчас добиваем остатки, которые считаю не более двух рот, с большим количеством снайперов». 11-ю танковую бригаду пришлось отвести в тыл – слишком велики были потери[6207]. Даже касательный удар снаряда по броне приводил к искре и пожару. Остальные части, участвовавшие в атаке, потеряли почти половину своих бронеавтомобилей. Общие потери наступавших составили 173 танка и 143 БА разных типов. Тем не менее успех был полным, противник был частично окружен и уничтожен, частично принужден к отступлению Уже 5 июля оно превратилось в бегство[6208]. Для того, чтобы не допустить прорыва советских танков, японские саперы взорвали переправу через Халхин-Гол до перехода через неё основной группы своих войск[6209].

В результате боев на Баин-Цаган японцы потеряли все танки и до 10 тыс. чел[6210]. К вечеру 5 июля советско-монгольские войска полностью восстановили контроль над утраченными ранее позициями, но задачу полного окружения и уничтожения японцев на западном берегу реки им осуществить не удалось[6211]. Успехи весьма положительно сказались и на монгольских войсках. На первом этапе боев они часто действовали слабо – сказывалось отсутствие боевого опыта, особенно тяжелое впечатление производило на цириков господство противника в воздухе. Было принято решение резко активизировать работу инструкторов и политработников. Она имела успех[6212]. 10 августа главный военный советник в МНРА комбриг М.П. Поздняков и главный инструктор Политуправления монгольской армии бригадный комиссар Я.И. Воронин докладывали: «Бои показали, что боец МНРА драться может и дерется устойчиво там, где им твердо руководят». Недостатком армии был назван слабо подготовленный комсостав[6213].

То же самое можно было сказать и о РККА. Её части и командиры также нуждались в подготовке. Этому способствовал и короткий перерыв в активных действиях. 12 июля Ворошилов и Шапошников направили директиву, подводившую итог боям. Нарком и начальник Генштаба отметили: «Японцы в бою действуют организованнее и тактически грамотнее, чем мы». Особо было отмечено то, что противник выходит из боя, прикрываясь группами снайперов, постоянно наносит беспокоящие удары, изматывает советско-монгольские войска, которых не жалело командование. «Об отдыхе людей вы не заботитесь, – гласила директива, – а это – один из главнейших факторов успешных действий на фронте»[6214]. Ворошилов и Шапошников призывали командование корпуса беречь своих подчиненных, особенно ввиду неизбежной попытки противника взять реванш: «Японцы из кожи вон лезут, чтобы показать свою силу. Мы должны быть умнее и спокойнее. Поменьше нервничайте, не торопитесь «одним ударом» уничтожить врага, и мы разобьем противника с меньшей затратой крови»[6215]. Это были правильные рекомендации, но опасность представлял не только Камацубара.

Проблемы создавал и прибывший во главе комиссии командарм 1-го ранга Г.И. Кулик. Он вмешивался в командование войсками, что приводило к самым печальным последствиям[6216]. В известной степени деятельность Кулика не была лишена смысла – он обратил внимание на слабый уровень подготовки территориальных дивизий, имевших много слабо обученных бойцов, части не были слажены. Командарм предлагал вывести войска за реку, прикрывшись ею, активно подготовить войска к действиям и 20–22 июля перейти в наступление[6217].

В конце концов Главный Военный Совет обязал Кулика ограничиться инструкторской миссией в артиллерии и перестать вмешиваться в управление сражением[6218]. Более того, Ворошилов известил его: «Правительство объявляет Вам строгий выговор за самоуправство, выразившееся в отдаче без ведома и санкции Наркомата обороны директивы командованию 57 ск. об отводе сил с восточного берега реки Халхин-Гол»[6219]. В конечном итоге Кулика отозвали, к несказанной радости подчиненных. «Все облегченно вздохнули, когда самолет взмыл в воздух, – вспоминал начарт РККА комкор Н.Н. Воронов. – Кулик вносил много путаницы»[6220]. Последствия её прекращения были самыми положительными. Но, вернувшись в Москву, Кулик начал делиться паникерскими настроениями с руководством – если в Монголию срочно не перебросить 5–7 дивизий, то японцы через неделю будут в Чите. Наркомат обороны ограничился более скромными подкреплениями – 5–6 запасных батальонов[6221].

Успехи дали возможность в очередной раз ужесточить публичную позицию. «Безопасность границ МНР, – заявляла 10 июля «Красная звезда», – находится в надежных руках. Наглые вылазки японских провокаторов закончатся для них полным крахом»[6222]. 14 июля сообщение ТАСС известило о значительных успехах советско-монгольских войск. Сообщалось, что с 6 по 12 июля был сбит 61 самолет, с начала боев – 199 самолетов, в то время как РКВВС потеряли только 52 самолета. Назывались имена сбитых и захваченных в плен японских летчиков, со ссылкой на трофейные документы утверждалось – противник готовится к новым провокациям[6223]. В ответ на заявления японской прессы и официальных лиц вновь следовали публикации, разоблачающие ложь японской пропаганды[6224].

Ожидания новой атаки японцев имели очевидные основания. 19 июля Камацубара отдал приказ снова готовиться к наступлению[6225]. Теперь командование Квантунской армии готовило реванш, а советское планировало добить врага и изгнать его с территории Монголии[6226]. В воздухе в это время продолжались бои между японской и советской авиацией[6227]. В район Халхин-Гола было собрано четыре японских пехотных дивизии – 71-я, 26-я, 64-я и 72-я, а также артиллерия и дивизионные части разгромленной 23-й дивизии, два инженерных полка, три полка баргутской кавалерии[6228]. Кроме того, были подтянуты и два танковых полка – 3-й и 4-й, 69 средних танков разных типов и 16 танкеток[6229]. Штабы двух армий планировали наступление с целью уничтожения основных сил противоборствующей стороны. Для советско-монгольской группировки оторванность от железных дорог и баз снабжения стала сложнейший проблемой. Для проведения наступления требовалось 18 тыс. тонн артиллерийских боеприпасов, 6,5 тыс. тонн боеприпасов для авиации, 15 тыс. тонн ГСМ, 4 тыс. тонн продовольствия, 7,5 тыс. тонн топлива и 4 тыс. тонн прочих грузов. Все это по открытой степи перевозили на машинах. Без прочного контроля над небом это было бы невозможно[6230]. Исход сражения был далеко еще не ясен. Еще менее ясными были перспективы развития ситуации и в случае поражения, и в случае победы японцев. Между тем внешнеполитическое положение Японии резко усложнилось.

22 июня Берлин известил своего партнера, что в случае дальнейшей задержки заключения формального союза между двумя странами Германия пойдет на заключение договора о ненападении с Советским Союзом. Это сделал статс-секретарь фон Вайцзеккер в разговоре с японским послом в Германии генералом Осима. Тот был в шоке от рекомендации улучшить отношения с русскими. Тем не менее генерал взял в себя руки[6231]. То же самое чувство, по донесениям советских дипломатов, испытывало практически все японское общество[6232]. Но в Японии были уверены – вот-вот наступит победа над русскими. Из Монголии шли радостные новости. 7 июля командование Квантунской армии заверило Токио: «это только вопрос времени, когда мы сокрушим врага на правом берегу»[6233] Советская разведка докладывала о подготовке к переброске крупных подразделений японской пехоты (до 20 тыс. чел.) из района Нанкина в Дайрен и далее в Маньчжурию[6234], туда же направлялись и зенитные батареи, а также значительное число истребителей и бомбардировщиков, как из Китая, так и из Японии[6235].

Серьезным внешнеполитическим успехом Токио в этот момент стали секретные японо-английские переговоры. Британские посланники в этой стране – сэр Роберт Клайв (1934–1937) и сэр Роберт Крейги (1937–1941) были последовательными сторонниками англо-японского диалога. Крейги к тому же был убежден в необходимости компенсировать успехи германской политики в Азии и был сторонником политики реализма, примером каковой считал соглашение в Мюнхене[6236]. 22 июля 1939 года Крейги и министр иностранных дел Японии Арита подписали соглашение. Текст его гласил: «Английское правительство полностью признает нынешнее положение в Китае, где происходят военные действия в широком масштабе, и считает, что до тех пор, пока будет существовать такое положение, у японских вооруженных сил в Китае будут особые нужды, вытекающие из необходимости обеспечить свою безопасность, поддерживать общий порядок в районах, находящихся под их контролем, причем перед ними стоит задача пресекать или устранять любые причины или акты, которые будут мешать им»[6237]. Британское правительство, кроме того, заявляло, что «не имеет намерения поощрять любые действия или меры, препятствующие достижению японскими вооруженными силами упомянутых выше целей». 24 июля соглашение было опубликовано[6238].

Иначе говоря, Лондон признавал захваты, произведенные Японией в Китае и обязался не препятствовать их дальнейшему развитию[6239]. Чан Кай-ши поначалу попросту отказался поверить в новость о подписании такого соглашения. Он заявил, что попытки организовать «второй Мюнхен» на Дальнем Востоке обречены на провал. «Англия не может пойти на соглашение с Японией, – заявил президент Китая. – Англия знает, что сегодняшняя Япония – это не та Япония, которая 20 лет назад служила Англии в качестве сторожевого пса. Япония теперь является бешеной собакой, которая хочет укусить своего хозяина. Как бы Англия не стремилась к мирному исходу, её уступки Японии не могут идти против интересов Китая или в нарушение пакта девяти держав[6240]. Иначе Англия оказалась бы не только пособником Японии в агрессии, но и в уничтожении пакта девяти держав. Англия приняла бы на себя роль агента Японии в её агрессии против Китая и противопоставила бы себя странами – участницам пакта девяти держав. Спрашивается, может ли Англия пожертвовать исторически сложившимся положением в Китае? Мы убеждены, что японская пропаганда в отношении этого не заслуживает доверия»[6241].

Оценки Чан Кай-ши были в целом верные, но тем не менее японо-британское согласие стало фактом, и это не могла не учитывать и Москва в своей политике. Еще накануне подписания англо-японского соглашения, при назначении нового торгпреда в Китае, Сталин инструктировал его – А.С. Панюшкин должен был заверить китайские власти в том, что Москва выполнит все свои обязательства по советско-китайскому договору о ненападении и соглашениям о поставках вооружения и материалов. В Китае по-прежнему работали советские военные советники – в 1939 г. их было 81[6242]. Между тем серия энергичных наступлений японцев на Халхин-Голе, несмотря на радужную отчетность, не привела к успеху. После последних попыток переломить ситуацию 23–24 июля, они вынуждены были 25 июля перейти к обороне[6243]. На следующий день последовало важное выступление Вашингтона.

С весны 1939 года в США наметилась тенденция к изменению отношения к политике нейтралитета. Еврейские погромы в Германии осудило 94 %, а преследования немецких католиков – 97 % американских граждан. Правительство повысило тарифы на немецкие товары на 25 %, и запретило бартерные сделки с германскими гражданами. Нарастающее недовольство против Японии привело к изменениям в торговле между США и островной империей[6244]. В Вашингтоне решили, что «Маньчжуризация» Китая и островов Тихого океана не будет соответствовать американским интересам[6245]. 15 апреля 1939 года Рузвельт приказал флоту, который демонстрировал флаг в Атлантике, вернуться на Тихий океан. 26 июля государственный секретарь Халл предупредил японского посла, что с 26 января 1940 г. США прекратят действие японо-американского договора о торговле и мореплавании от 1911 года[6246].

Было очевидно, что этот шаг будет иметь самые негативные последствия для экономики Японии. Последовала самая острая и самая негативная реакция японского биржевого рынка. Правительство также реагировало весьма болезненно. Оно хотело знать, что будет дальше. Вашингтон, со своей стороны, ограничивался введением морального эмбарго, отказывался давать Токио кредиты и в политическом отношении придерживался неопределенности[6247]. Она позволила японцам резко увеличить закупки в США. В результате показатели японского ввоза из США в 1939 году в 10 раз превысили таковые за 1938 год[6248]. При таких обстоятельствах японская империя не могла затягивать войну в Монголии, к тому же не окончив войны в Китае[6249]. 1 августа 1939 года Ворошилов отдал приказ о приведении всех войск на Дальнем Востоке в повышенную готовность. Они должны были быть готовы к войне: «Всем войскам быть готовыми по приказу главного командования перейти в наступление на всех участках маньчжурской границы»[6250].

Тем временем Англия по-прежнему тянула время, Франция как всегда действовала с оглядкой на Лондон. Москва, Лондон и Париж обменивались проектами[6251] и контрпроектами[6252] союзного договора. А глава польского МИД был уверен – гарантий, уже полученных от Англии и Франции, достаточно для того, чтобы Польша могла продолжать политику колебаний между Востоком и Западом. В Варшаве предпочитали называть это лавированием. Между тем, как докладывал 10 июня 1939 года из Лондона в Москву Майский, его польский коллега Эдвард Рачинский сообщил ему, что никакого военного соглашения после британской гарантии между Великобританией и Польшей так и не было подписано и что подобный договор, судя по всему, еще будет заключен в ближайшем будущем[6253]. А немцы продолжали упорно стучаться в дверь Москвы.

17 июня Астахов встретился в Берлине с приехавшим туда из Москвы графом Шуленбургом. Тот высказал свое мнение – «обстановка для улучшения политических отношений налицо»[6254]. Германия была готова рассмотреть все вопросы – и кредиты, и возможность улучшения политических отношений. «Германское правительство, – сообщал Астахов, – не решается пока идти в этом отношении дальше, опасаясь натолкнуться на отрицательное отношение нашей стороны»[6255]. В тот же день советник германского посольства в Москве Густав Хильгер на встрече с Микояном известил наркома о готовности Берлина направить в Москву Шнурре для обсуждения имевшихся проблем. Он зачитал официальное послание своего правительства, в котором говорилось об этом[6256]. 22 июня германский посол в СССР вновь заговорил с Астаховым о перспективах экономического сотрудничества двух стран, и что Берлин готов и к политическому диалогу, раз уж Москва предваряет политическое соглашение экономическому. По словам Шуленбурга, серьезных политических противоречий между Германией и СССР не существовало[6257]. Те же самые мысли и предложения Шуленбург повторил 28 июня в Москве при встрече с Молотовым[6258].

Позиция Берлина выглядела гораздо более привлекательной, чем циничная демагогия Форин-офис. 23 июня Галифакс встретился с Майским и начал жаловаться на поведение Москвы, не желающей, по его мнению заключать договора. Имелось в виду нежелание принимать британские условия. Майский отметил в донесении: «Закончил Галифакс свои горькие излияния прямым вопросом: Хотите вы договора или не хотите? Я с изумлением посмотрел на Галифакса и ответил, что не считаю возможным даже обсуждать таковой вопрос». После этого Майский прибегнул к простой статистике – он перечислил проекты и контрпроекты соглашения и время их подготовки в Москве и сравнил эти данные с британскими. На Галифакса это произвело впечатление, и он сразу же сменил тему беседы[6259]. Далее вновь возник вопрос о прибалтийских государствах и нежелании Лондона включить их в гарантии соглашения. Галифакс «в сотый раз стал ссылаться на «нежелание» этих государств быть кем-то гарантированными», на отсутствие прецедента и т. п. Майский напомнил о доктрине Монро, ядовито заметив: «Для англичанина прецедент – все». В любом случае диалог дипломатов явно не был продуктивным. Майский заключил отчет словами: «За все время разговора – это я чувствовал на каждом шагу – Галифакс был раздражен и недоволен со всеми вытекающими отсюда последствиями»[6260].

Итак, в Лондоне были недовольны нежеланием Москвы ввязываться в военное соглашение с неравномерными обязательствами. 29 июня в «Правде» вышла статья первого секретаря Ленинградского обкома и секретаря ЦК ВКП (б) А.А. Жданова. Она начиналась констатацией очевидного факта: «Англо-франко-советские переговоры о заключении эффективного пакта взаимопомощи против агрессии зашли в тупик. Несмотря на предельную ясность позиции Советского правительства, несмотря на все усилия Советского правительства, направленные на заключение пакта взаимопомощи, в ходе переговоров не заметно сколько-нибудь существенного прогресса». Заканчивалась статья выводом: «Мне кажется, что англичане и французы хотят не настоящего договора, приемлемого для СССР, а только лишь разговоров (выделено авт. – А.О.) о договоре для того, чтобы, спекулируя на мнимой неуступчивости СССР перед общественным мнением своих стран, облегчить себе путь к сделке с агрессорами. Ближайшие дни должны показать: так это или не так»[6261].

1 июля посол Германии на встрече с замнаркома иностранных дел сделал ряд весьма важных заявлений. «По словам посла, – отметил В.П. Потемкин, – он кое-чего не досказал т. Молотову о том тройственном соглашении – Германия – Италия – Япония, в котором т. Молотов видит проявление антисоветского курса внешней политики Германии. Об этом договоре Шуленбургу несколько раз пришлось говорить с фон Риббентропом при своем последнем посещении Берлина. Фон Риббентроп вполне определенно заявлял послу, что указанный договор никогда не был направлен против СССР как государства. Он предусматривал лишь организацию своего рода идеологического фронта для борьбы с интернациональным течением, в котором три правительства усматривали опасность для существующего социального и политического строя. С течением времени и в соответствии с меняющейся международной обстановкой тройственный договор отошел от своей первоначальной базы: в настоящее время он приобрел ясно выраженный антианглийский характер. Об этом фон Риббентроп говорил с Шуленбургом вполне откровенно. Посол хотел бы обратить на это и наше внимание. Я задал послу вопрос, действительно ли германское правительство рассматривает Великобританию как своего врага. Шуленбург ответил, что такая точка зрения является в Германии господствующей. Сам он, впрочем, не вполне ее разделяет. Он не видит, почему бы Англия стремилась наносить удары Германии или создать вокруг нее кольцо враждебных стран. Но фон Риббентроп настроен против Англии. Наоборот, к СССР он относится как к государству, с которым Германия могла бы поддерживать отношения дружественного сотрудничества»[6262].

Выступления Шуленбурга не вызвали у Потемкина особого доверия. Он даже назвал их провокационными. Слова не были подтверждены делами[6263]. Между тем действия потенциальных союзников также создавали основу для сомнений у Совнаркома, чтобы преодолеть которые Лондону и Парижу пришлось пойти на явно нежелательные уступки в весьма важном для них вопросе. Форин-офис имитировал готовность к соглашению. 1 июля последовала очередная англо-французская версия текста соглашения. Лондон и, естественно, Париж, казалось, действительно пошли на уступки. Статья 1 принималась практически в советской редакции. Сохранялось упоминание о принципах Лиги Наций, но действовать предполагалось без соблюдения ее процедур, одобрения и т. п. В список стран, которые получали гарантии союзников, были включены Эстония, Финляндия, Латвия, Польша, Румыния, Турция, Греция, Бельгия, Люксембург, Нидерланды и Швейцария. Этот список по соглашению союзников мог быть подвергнут пересмотру[6264]. Новая редакция документа создавала основу для перехода переговоров на новый уровень. 3 июля Советское правительство сообщило о своем согласии принять проект соглашения в новой англо-французской версии[6265].

17 июля 1939 г. в Варшаву прибыл начальник Имперского Генерального штаба генерал Айронсайд. Он приехал, чтобы убедить поляков, что союзники поддержат их, Англия при любых обстоятельствах сдержит слово и, по его словам, «коварного Альбиона» не будет. Различия между англичанами и французами в этом вопросе, по свидетельству визитера, не было, и все уже согласовано с генералом Гамеленом. Английская и французская армии, как известил Айронсайд французского военного атташе бригадного генерала Феликса Мюсса, могли бы начать действия в Средиземном море, что существенно (!!!) облегчило бы (!!!!) положение Польши, а также действовать подводными лодками и авиацией. Генерал был в полном восторге от польского плана военных действий, он назвал его «просто французским», и высказал свое убеждение в том, что нет никакой необходимости сотрудничать с Советами, потому что их армия не в состоянии наступать, и даже не имеет настоящих штабных офицеров. «К чему пытаться разговаривать с унтер-офицерами!» – остроумно шутил гость, и эти шутки обеспечили хорошую атмосферу общения с Рыдз-Смиглы и Беком. Айронсайд добавил, что Польша, богатая прекрасно обученными кадрами, может легко сформировать новые подразделениями. Мюсс заметил, что британский гость, «симпатичный и открытый, с великолепной выправкой, произвел самое благоприятное впечатление в польских военных кругах»[6266].

21 июля Айронсайд покинул гостеприимных поляков, которым он явно говорил то, что они хотели услышать. Генерал вернулся с твердым убеждением – никакого Восточного фронта Польша обеспечить не может. Для его создания необходимо иметь дело с Советским Союзом[6267]. Еще 10 июля Айронсайд записал в дневнике: «Чемберлен спросил, как долго продержатся поляки. Я ему ответил, что их разобьют, если Гитлер не выберет неправильный момент. Вы можете занять Познаньскую область за пару месяцев, но вы не сможете победить всю страну за пару месяцев»[6268]. Вскоре выяснится, что генерал все же ошибался – немцы разбили Польшу за первые десять дней. Оставшиеся пару недель они попросту ее добивали. Что касается Франции, то начальник её Генерального штаба не смог приехать вместе с Айронсайдом – он был занят подготовкой к мобилизации и формированием новых частей[6269].

Гамелен еще 15 апреля 1939 г. обратился с письмом к Даладье – генерал считал, что поляков нужно нацеливать на сотрудничество с русскими в вопросе о поставках и транзите военных материалов через территорию СССР. По его мнению, это было как раз то, что требовалось польской армии в случае войны[6270]. Судя по всему, генерал не особенно волновался и перед началом войны. 23 августа 1939 г. Гамелен считал, что французская армия полностью готова к войне – она была обеспечена всем необходимым, а Германия не была готова атаковать на своей западной границе[6271]. Иначе говоря, подразумевалась готовность защищать Францию с помощью Британии. Действий в защиту восточного союзника Гамелен не планировал[6272]. К концу августа в сухопутной армии числилось 2,438 млн, во флоте – 126 тыс., и в ВВС 110 тыс. чел[6273]. Для обороны Франции в 1939 этого было вполне достаточно.

В любом случае было ясно, что самостоятельно Польша с ее более чем миллионной армией не выстоит. В политической жизни Германии в конце июля установилась пауза, которая, по словам советского временного поверенного в делах, «во многом напоминает затишье перед бурей»[6274]. Конфликт с Польшей оставался неизбежным, но он был явно перенесен с конца июля на более поздний срок. На этом фоне немецкие дипломаты подчеркнуто вежливо вели себя с советскими представителями в Берлине, демонстрируя готовность к улучшению двусторонних отношений[6275]. Пресса, радио и кинематограф временно приостановили враждебную по отношению к СССР и коммунистам пропаганду[6276]. «Мы считаем, что для вражды между нашими странами оснований нет, – сказал Астахову Риббентроп при личной встрече. – Есть одно предварительное условие, которое мы считаем необходимой предпосылкой нормализации отношений – это взаимное невмешательство во внутренние дела. Наши идеологии диаметрально противоположны. Никаких поблажек коммунизму в Германии мы не допустим. Но национал-социализм не есть экспортный товар и мы далеки от мысли навязывать его кому бы то ни было. Если в вашей стране держатся такого же мнения, то дальнейшее сближение возможно»[6277].

Что касается линии поведения англичан и французов в то же самое время на переговорах о будущем союзе, то прав был Я.З. Суриц, который 19 июля в донесении в Москву назвал её жульничеством, нацеленным на обман советской стороны и общественного мнения собственных стран[6278]. «Трехмесячная канитель с переговорами, – добавил советский полпред во Франции, – уже с достаточной ясностью вскрыла, что наши партнеры не хотят настоящего соглашения с нами, но, боясь своего общественного мнения, будут это скрывать и продолжать прятаться за «тайну переговоров». Эту игру мы должны разоблачить, прежде чем «послать к черту». Мы должны, не считаясь ни с какими дипломатическими узами, предать гласности ход переговоров. Возможно, что один намек с нашей стороны, что мы вынуждены будем это сделать, заставит переговорщиков изменить свою тактику»[6279].

Столь оригинальный метод принуждения правительств партнеров по переговорам к заключению военного союза не был принят в Москве, к тому же ничто не гарантировало, что такой союз будет выполняться. Но недовольство партнерами и недоверие к ним далее только возрастало. «Великобритания повела себя глупо и нагло, – отметила 20 июля 1939 г. в своем дневнике полпред СССР в Швеции А.М. Коллонтай. – Во главе делегации, присланной в Москву для серьезнейших переговоров и при данной напряженной атмосфере, Даунинг-стрит назначил не видную и крупную политическую фигуру, а чиновника Форейн-офис Стренга. Москва насторожилась. Москва крайне недовольна этим назначением. Неудивительно, что переговоры с Англией затягиваются и идут так туго. У нас не верят англичанам и серьезности их намерений. Планы свои они окутывают туманом, нет конкретности и ясности в их установках»[6280]. Коллонтай была не совсем права только в одном – Вилльям Стренг был одним из ведущих сотрудников британского МИДа, но ничем более. И уж безусловно она была не одинока в этой своей оценке: «Поведение Англии и Франции в такой ответственный момент дает повод считать, что тут может вестись двойная игра, что мюнхенский дух не изжит в этих странах. Все душнее политическая атмосфера. Все яснее подготовка войны против нас»[6281].

Переговоры, которые Стренг вел в Москве, закончились безрезультатно, и, по его мнению, ничем иным они закончиться не могли, так как военной конвенции, которую хотела советская сторона, заключить так и не удалось[6282]. Позиция, занятая правительством Чемберлена, станет более объяснимой, если добавить к этому тот факт, что в Лондоне в это же время происходили консультации относительно возможного улучшения англо-германских отношений. Для этого были использованы проходившие в столице Великобритании переговоры о китобойном промысле. Инициативу относительно обсуждения «сотрудничества в целях завоевания новых мировых рынков и развития имеющихся» проявила британская сторона в лице главного советника премьера Горация Вильсона. Среди таких рынков были названы Британская империя, которую Великобритания не могла обеспечить и освоить экономически, Китай, в отношении которого тоже было сказано и о Японии, и Россия. Для исключения «убийственной конкуренции» необходимо было разделить сферы влияния[6283].

«Сэр Гораций Вильсон, – закончил свой отчет о встрече германский дипломат, – сказал еще, что этой осенью в Англии намереваются провести новые выборы. Тактически с внутриполитической точки зрения правительству безразлично будут ли выборы проходить под лозунгом «Готовность к будущей войне» или под лозунгом «Длительное соглашение с Германией имеется в виду и достижимо». Они подготовят своих избирателей к обоим лозунгам и обеспечат свое господство на следующие пять лет. Само собой разумеется, мирный лозунг для них лучше»[6284]. С другой стороны, явно ободренные после заверений Айронсайда о безусловной поддержке польские политики заговорили все более резким тоном. Рыдз-Смиглы заявил, что Польша не допустит аншлюса Данцига, даже если для этого ей придется воевать в одиночку[6285]. В какой-то степени это был ответ на вопрос, заданный Марселем Деа.

24 июля Майский доложил в НКИД – Чемберлен предпринимает значительные усилия, чтобы избежать выполнения обязательств по отношению к Польше[6286]. А уже на следующий день Галифакс известил советского дипломата – его правительство решило принять предложение советского правительства начать военные переговоры до окончания политических[6287]. Совершенно очевидно, что советская дипломатия имела все основания не доверять своим английским партнерам, позиция которых была определяющей для Франции. В этой обстановке Москва не хотела оказаться лишенной возможности сделать выбор. Тем более что делать его было необходимо. 26 июля с Астаховым встретился Шнурре и снова заявил – пора улучшать отношения. Немецкий чиновник сразу предупредил о том, что он отнюдь не делится с советским дипломатом собственными мыслями – это было поручение сверху.

Шнурре предупредил о возможности диалога в Прибалтике и Румынии, да и не только там: «Наша деятельность в этих странах ни в чем не нарушает ваших интересов. Впрочем, если бы дело дошло до серьезных разговоров, то я утверждаю, что мы пошли бы целиком навстречу СССР в его вопросах. Балтийское море, по нашему мнению, должно быть общим. Что же касается конкретно Прибалтийских стран, то мы готовы в отношении их вести себя так, как в отношении Украины. От всяких претензий на Украину мы начисто отказались (исключая части, входившие ранее в состав Австро-Венгрии, относительно которых положение неясно). Еще легче было бы договориться относительно Польши…»[6288]

29 июля Молотов известил Астахова о том, что немцам стоило бы перевести свои намеки в предложения. «Мы конечно, приветствовали бы всякое улучшение политических отношений между двумя странами. Но дело зависит здесь целиком от немцев»[6289]. Это было весьма своевременное решение. Англо-германские переговоры в Лондоне продолжались, и из них даже не делали секрета. По мнению германского посла в Великобритании, в правительстве Чемберлена не хотели рисковать и проводить далее курс «окружения Германии», который может привести к войне. Британское правительство, по словам фон Дирксена, хотело «попытаться пойти на компромисс с Германией, не подвергаясь быть заподозренным в слабости»[6290].

Глава 50

Август 1939 года. Месяц принятия решений

2 августа генерал Мюсс докладывал в Париж из Варшавы о результатах встречи с начальником польского Генерального Штаба бригадным генералом Вацлавом Стахевичем. Польский военный был откровенен и словоохотлив. Ни в какие политические и военные отношения с СССР поляки не собирались вступать, во всяком случае – до войны. Торговый договор с СССР должен был облегчить транзит военных поставок из Франции и Англии в случае, если война начнется. Так же, как и Гжибовский во время встречи с Молотовым 4 апреля, Стахевич считал, что с Москвой будет легче договориться в случае, если германская агрессия против Польши все же состоится. Мюссе докладывал: «Тогда, сказал генерал, они испугаются, и с ними легко будет договориться»[6291]. Если польская сторона не собиралась договариваться на этом этапе кризиса, то и её союзники не торопились делать это.

Военные в успех будущих переговоров не верили. Фон Дирксен не без удовлетворения докладывал в Берлин 1 августа: «Военный, военно-воздушный и военно-морской атташе единодушно отмечают поразительный скепсис английских военных в отношении предстоящих переговоров с представителями советских вооруженных сил. Нельзя отделаться от впечатления, что с английской стороны переговоры ведутся, главным образом, с той целью, чтобы получить наконец представление о действительной боевой мощи советских вооруженных сил»[6292]. В целом информация представителей вермахта, люфтваффе и кригсмарине была адекватной, а позиция британских военных соответствовала настроениям Форин-офис. Что касается главы МИД, то Галифакс попросту отказался от приглашения приехать на переговоры в Москву[6293]. Выступая в парламенте 3 августа, он заявил, что, хотя поездка министра иностранных дел в Москву возможно и ускорила бы переговоры с советским правительством, уже отправка военной миссии сама по себе является свидетельством доверия Лондона[6294].

Это была обычная, но не очень искусная демагогия. Очевидно, этим объясняется способ имитации готовности к такому соглашению. 2 августа британская делегация на переговорах в Москве получила подробную инструкцию. В ней говорилось о том, что военные миссии отправляются вследствие угрозы русских разорвать политические переговоры. Членам миссии категорически запрещалось обсуждать проблемы Дальнего Востока, брать с собой секретные документы, обсуждать и делиться информацией секретного характера и т. п[6295]. Смысл объемной инструкции, на мой взгляд, сводился к следующему отрывку: «Британское правительство не желает быть втянутым в какое бы то ни было определенное обязательство, которое могло бы связать нам руки при любых обстоятельствах. Поэтому в отношении военного соглашения нужно стремиться к тому, чтобы ограничиваться сколь можно общими формулировками. Что-нибудь вроде декларации политического характера, которая была бы одобрена, отвечала бы этим условиям»[6296]. Британское правительство колебалось[6297], но в любом случае для него соглашение с Советским Союзом против Германии было немыслимо[6298].

Британская военная делегация состояла из 10 человек, её возглавил вице-адмирал Реджинальд Дракс, главный военно-морской адъютант короля, его ближайшими помощниками были генеральный инспектор авиации маршал авиации Чарльз Барнетт и генерал-майор Томас Джордж Гордон Хейвуд, бывший командующий артиллерией Олдершотского лагеря[6299]. Французская военная миссия состояла из 7 человек, её возглавил член Верховного Военного Совета дивизионный генерал Жозеф Думенк. Его ближайшими помощниками были командир авиационной дивизии в Реймсе генерал Валэн и капитан 2-го ранга Вийом[6300]. Глава британской делегации получил и личную инструкцию от Галифакса – максимально затягивать переговоры[6301]. Делать это он начал уже на британской земле.

4 августа на завтраке в советском посольстве адмирал ответил на вопросы Майского: они не собираются ни лететь самолетом – потому что это было бы неудобно (кстати, Чемберлену, Галифаксу, Ренсимену и т. д. неудобства воздушного транспорта не мешали летать к Гитлеру), ни плыть набыстроходном крейсере – потому что это означало бы необходимость лишить 20 офицеров их кают (!!!), и поэтому для путешествия Министерством торговли был выбран тихоходный товарно-пассажирский пароход «The City of Exceter» со скоростью 13 узлов в час[6302]. Майский был поражен. Он записал в своем дневнике: «И это в такое время, как наше, когда в Европе почва начинает гореть под ногами! Поразительно! Да подлинно ли хочет бритпра (т. е. британское правительство – А.О.) соглашения? Я все больше прихожу к убеждению, что Чемберлен, не смотря ни на что, продолжает вести свою игру: ему нужен не тройственный пакт, а переговоры о пакте, чтобы подороже продать эту карту Гитлеру»[6303]. Англо-французская делегация отправилась из Англии в Ленинград на пароходе 5 августа[6304].

Майский был среди провожавших. Он записал свои мысли в дневнике: «Если учитывать субъективный фактор, то трудно представить себе ситуацию, более благоприятную для англо-германского блока против СССР и менее благоприятную для англо-советского блока против Германии. В самом деле, стихийные симпатии британских «верхних десяти тысяч» безусловно на стороне Германии. Чемберлен спит и во сне видит сделку с Гитлером за счет третьих стран, т. е. в последнем счете за счет СССР. Даже сейчас премьер еще мечтает об «умиротворении». На той стороне, в Берлине, Гитлер всегда был сторонником блока с Англией. Он так горячо писал об этом еще в «Мein Kampf». Весьма влиятельные круги среди германских фашистов, банкиров, промышленников тоже стоят за сближение с Англией. Повторяю, субъективный фактор не только на 100, но на все 150 % за англо-германский блок. И все-таки блок не выходит. Медленно, но неудержимо англо-германские отношения все больше портятся и обостряются. Сколько попыток ни делает Чемберлен «забыть», «простить», «примириться», «договориться» – всегда что-нибудь фатально случается, и пропасть между Лондоном и Берлином становится все шире. Почему? Потому что объективный фактор – основные интересы двух держав – оказываются противоположными. И это фундаментальное противоречие перекрывает с лихвой влияние субъективного фактора. Отталкивание сильнее притяжения»[6305]. Эта оценка была в целом верной, и пока шли разговоры о соглашении способ действий, избранный Лондоном, совершенно очевидно должен был раздражать Москву[6306].

Все говорило в пользу сомнений Майского. В отношении Берлина английские государственные деятели действовали не так расслабленно, как в своих действиях с Москвой. О необходимости военного союза еще говорили, а консультации в Лондоне о подготовке раздела мира уже шли. 29 июля бывший член парламента от Лейбористской партии Роден Бакстон провел частную беседу с советником посольства Германии Теодором Кордтом. Он предложил обсудить возможность заключения двустороннего договора, по условиям которого Англия прервала бы переговоры с Москвой и подействовала на Францию для разрыва Парижем советско-французского союза. Лондон предоставил бы Берлину свободу действий в Восточной и Юго-Восточной Европе, а Берлин обязался бы воздержаться от вмешательства в дела Британской империи. Посол Германии сделал вывод – хотя не ясно, кто уполномочил на эти беседы Бакстона, но судя по всему это похоже на программу Вильсона, а значит – и самого премьера[6307]. Вскоре эти прогнозы подтвердились, а уровень консультаций значительно повысился. Вильсон перешел к обмену мыслей уже с Дирксеном. 3 августа они обсуждали программу германо-английских переговоров по следующим вопросам: 1) заключение двустороннего договора о ненападении и об отказе Великобритании и Германии от агрессии как метода политики (по мнению Вильсона, этот договор должен был освободить Лондон от обязательств по отношению к третьей державе – Польше, Турции и т. п.); 2) переговоры по улучшению экономического положения в мире; 3) переговоры о развитии внешней торговли; 4) переговоры о сырье (подразумевалось обсуждение проблем колоний); 5) соглашение о невмешательстве (включая данцигский вопрос); 6) переговоры о вооружениях[6308].

Для начала Вильсон призывал Германию отказаться от проведения пограничных маневров. Дирксен не поддержал эту идею, сославшись на то, что Польша призвала около 1 млн чел., а Франция и Англия уже фактически провели мобилизации, и германские маневры не сравнимы с этими действиями соседей. Вильсон заявил об особой заинтересованности в реакции Берлина[6309]. «Из всего разговора с сэром Горацием Вильсоном можно заключить, – подвел итог германский посол, – что программу переговоров, сообщенную г-ну Вольтату и подтвержденную мне, он рассматривает как официальный демарш со стороны Англии, на который ожидается ответ Германии. Английская сторона несомненно озабочена тяжелым положением, в котором находится Британское правительство и в которое оно попало в результате своих маневров: на одной стороне общественное мнение, подстегиваемое его политикой и травлей Германии, на другой – желание соглашением с Германией предотвратить не могущую иначе быть избегнутой войну»[6310]. По мнению Дирксена, второе решение, то есть достижение договоренности именно с Берлином, было явно предпочтительней для британского правительства.

На этом фоне особо интересные и опасные оценки ближайшего будущего приходили в Москву как раз из Германии. 2 августа Астахов встретился в Берлине с Риббентропом. Разговор был опять откровенен. Берлин уже не предлагал, а почти навязывал свою дружбу. Министр заверил советского дипломата, что противоречий между Германией и СССР на всем пространстве от Балтики до Черного моря нет[6311]. Риббентроп был откровенен в оценках ближайшего будущего: «Что касается Польши, то будьте уверены в одном – Данциг будет наш. По моему впечатлению, большой затяжки в разрешении этого вопроса не будет. Мы не относимся серьезно к военным силам Польши. Поляки сейчас кричат о походе на Берлин, о том, что Восточная Пруссия – польская земля. Но они знают, что это вздор. Для нас военная кампания против Польши дело недели – десяти дней. За этот срок мы сможем начисто выбрить (везде подчеркнуто Астаховым – А.О.) Польшу»[6312]

Риббентроп счел необходимым особо отметить теплые и дружественные отношения его страны с Японией[6313]. Между тем на Халхин-Голе ничего еще не было решено. Немцы продолжали демонстрировать готовность к улучшению отношений с СССР и в Москве, где Шуленбург заверял Молотова в том, что антикоминтерновский пакт направлен не против Советского Союза, а против Англии (!), а Германия не поддерживает Японию в её планах против СССР и не занимает враждебной позиции по отношению к интересам Москвы на Востоке и на Балтике[6314]. Момент принятия решения приближался. 4 августа Молотов сообщил Астахову, что Москва заинтересована в продолжении консультаций, а дальнейший обмен мнениями необходимо поставить в зависимость от исхода торгово-кредитных переговоров в Берлине[6315]. Эта новость была встречена Шнурре положительно, и он предложил не ждать исхода торгово-кредитных переговоров, которые могут продлиться еще две недели[6316]. В Москве готовились к переговорам с неторопливо плывущими в Ленинград членами англо-французской делегации. Судя по всему, многого от этих бесед не ждали.

Между тем обстановка в Данциге резко ухудшалась, контуры будущего конфликта становились все более очевидны. 4 августа польские таможенники не были допущены в порт Свободного Города. Последовал энергичный протест польского комиссара, Сенат отказался признать запрет на осуществление польскими чиновниками таможенного надзора, и в конфликт вмешалась Варшава. Польское правительство ультимативно потребовало немедленно восстановить старый порядок вещей. 9 августа Берлин заявил, что не допустит угроз в адрес Данцига и в случае агрессии против него немедленно окажет городу поддержку[6317]. Пока делегация предполагаемых союзников находилась в неспешном путешествии из Плимута в Ленинград, события развивались быстро. 11 августа Гитлер встретился в Берхтесгадене с верховным комиссаром Лиги Наций в Данциге швейцарским дипломатом Карлом Буркхардтом и гауляйтером города Альбрехтом Форстером[6318].

Хозяин не скрывал перед гостем своих взглядов – Польшу немцы разобьют за три недели, оборонительная система, созданная на западе, позволит Германии сдержать любое наступление союзников. Вмешательство СССР Гитлера тоже не страшило: «Русские (и мы знаем их лучше, чем многие, так как сотни наших офицеров служили в России) не имеют наступательной силы и не будут таскать каштаны из огня для других. Страна не расправляется со своими офицерами, ежели она намерена вести войну. Мы били русских в Испании, японцы тоже били их. Нас русскими не запугать»[6319]. Хозяин Бергхофа посоветовал Буркхардту перевезти своих детей в Швейцарию, где им будет гораздо спокойнее, и заверил его в том, что более всего он желает сохранить мир с Англией и был бы рад возможности обсудить сложившееся положение с представителем Лондона. Это был весьма важный посыл[6320]. На следующий после этой беседы день, 12 августа, на встрече с Чиано Гитлер заявил, что «при решении польской проблемы нельзя терять времени»[6321].

Со второй половины сентября начинаются дожди, что резко усложнит возможность использования авиации и механизированных войск вплоть до мая. Вопрос с Данцигом, по мнению Гитлера, нужно было решать до конца августа. Он был намерен не упустить любой повод, который можно было бы использовать для удара по Польше – ультиматум, ввод польских войск на территорию Данцига, блокада Свободного Города, преследование немцев на территории Польши[6322]. 12 августа в поместье Геринга прибыл эмиссар Чемберлена. Это был лорд Ренсимен. Он прилетел на самолете. После обсуждения сложившейся в Восточной Европе ситуации стороны пришли к выводу, что война между Великобританией и Германией будет иметь самые тяжелые последствия и приведет к большевизации Восточной и Центральной Европы[6323]. Разумеется, реализация этого сценария была признана недопустимой.

Новости не могли не настроить Берлин на позитивный лад. В это время в очередной раз резко ухудшилось положение немцев в Польше. Власти практиковали массовое лишение немцев и евреев польского гражданства и депортацию, начались нападения на и погромы. С весны по август 1939 года Польшу покинуло до 77 тыс. немцев. Все это использовалось нацистской пропагандой, из числа беженцев был создан фрайкор (ок. 500 чел.)[6324]. Еще на этапе подготовки вторжения в Судетскую область абвер начал отработку диверсионных действий в тылу потенциального противника. Предполагалось, что люди, свободно владевшие чешским языком и знающие местные реалии, будут проникать на территорию ЧСР, захватывать или уничтожать стратегически важные объекты до прихода армии. Спустя год такие же задачи ставились и при создании силезского фрайкора[6325].

5 августа нарком обороны маршал Ворошилов был официально назначен главой советской делегации на переговорах с представителями Великобритании и Франции в Москве. В нее также вошли начальник Генерального штаба командарм 1-го ранга Б.М. Шапошников, нарком ВМФ флагман флота 2-го ранга Н.Г. Кузнецов, начальник ВВС РККА командарм 2-го ранга А.Д. Локтионов и заместитель начальника Генерального штаба комкор И.В. Смородинов[6326]. 7 августа Ворошилов получил инструкции, содержание которых свидетельствовало о том, что руководство СССР прекрасном ориентировалось в происходящем и верно прогнозировало возможное развитие событий на переговорах.

Предполагалось, во-первых, настоять на секретности (против этого возражений не могло быть), во-вторых, предъявить полномочия на подписание военной конвенции. Главными были пункты 3–7, которыми по сути дела исчерпывалось все, что произойдет далее: «3. Если не окажется у них полномочий на подписание конвенции, выразить удивление, развести руками и «почтительно» спросить, для каких целей направило их правительство в СССР. 4. Если они ответят, что они направлены для переговоров и для подготовки дела подписания военной конвенции, то спросить их, есть ли у них какой-либо план обороны будущих союзников, т. е. Франции, Англии, СССР и т. д. против агрессии со стороны блока агрессоров в Европе. 5. Если у них не окажется конкретного плана обороны против агрессии в тех или иных вариантах, что маловероятно, то спросить их, на базе каких вопросов, какого плана обороны думают англичане и французы вести переговоры с военной делегацией СССР. 6. Если французы и англичане все же будут настаивать на переговорах, то переговоры свести к дискуссии по отдельным принципиальным вопросам, главным образом о пропуске наших войск через Виленский коридор и Галицию, а также через Румынию. 7. Если выяснится, что свободный пропуск наших войск через территорию Польши и Румынии является исключенным, то заявить, что без этого условия соглашение невозможно, так как без свободного пропуска советских войск через указанные территории оборона против агрессии в любом ее варианте обречена на провал, что мы не считаем возможным участвовать в предприятии, заранее обреченном на провал»[6327].

В случае, если переговоры состоялись бы, Генеральный штаб подготовил свои предложения. Они сводились к тому, что главный удар должен быть нанесен против главного агрессора. Ни одна из сторон не должна была ограничиться обороной. В случае нападения на Францию на 15-й день мобилизации Англия и Франция должны были сосредоточить на восточной границе Франции и Бельгии 80 пехотных дивизий, 14–14,5 тыс. средних и тяжелых орудий, 3,4–4 тыс. танков, 5–5,5 тыс. самолетов, и с 16-го дня мобилизации начать наступательные действия в направлении на Рур и Кельнскую промышленную зону силами не менее 70 пехотных дивизий, 13 тыс. средних и тяжелых орудий, 3,5 тыс. танков и 6 тыс. самолетов. На линии Мажино должны были остаться силы прикрытия. Британский флот должен был установить блокаду побережья Северного моря и осуществить прорыв в Балтику для совместных действий с Балтийским флотом с целью прекращения торговых перевозок в Германию из Швеции. Союзники должны были вместе действовать против подводных лодок противника в районе Дарданелл, у берегов Норвегии и Мурманска. СССР должен был выставить для действий против Германии 56 пехотных и 6 кавалерийских дивизий, 8,5–9 тыс. средних и тяжелых орудий, 3,3 тыс. танков и 3 тыс. самолетов – всего 2,053 млн чел. Польша, которая вступала в войну в силу союзнических отношений с Англией и Францией, должна была пропустить эти войска к границам Восточной Пруссии[6328].

В случае, если под ударом первой оказалась бы Польша, то в силу союзнических обязательств с ней должны были выступить Англия и Франция, а Советский Союз – в силу своих обязательств по отношению к этим странам. Генштаб предполагал возможность вступления в войну на стороне Германии Болгарии и Венгрии, а на стороне Польши – Румынии. Военные обязательства союзников в этом случае были схожими, как и в первом случае, но еще 30 стрелковых и 6 кавалерийских дивизий, 5 тыс. средних и тяжелых орудий, 2 тыс. танков и 1,5 тыс. самолетов должны были быть направлены в помощь Румынии. Схожие обязательства должны быть выполнены союзниками в случае, если главный удар будет нанесен по СССР через территорию прибалтийских государств. В войну, на основании своих обязательств перед Францией и Англией, должна была вступить и Польша. Общее количество дивизий, которые должен был развернуть СССР, равнялось 120[6329]. 10 августа английская и французская миссии прибыли в Ленинград, и утром следующего дня их встретили в Москве. По приезде члены делегации были приняты Молотовым, Ворошиловым и Шапошниковым[6330]. В этот день фон Шуленбург известил Берлин – польский посол Гжибовский в беседе с итальянским послом в СССР подробно рассказал о позиции Польши – она ни при каких обстоятельствах не собиралась допускать советские войска на свою территорию. На вопрос итальянца, относится ли это и к самолетам, последовал утвердительный ответ – запрет касался и авиации[6331].

Перед началом переговоров члены делегаций встретились с представителями своих стран в СССР. Посол Франции Поль Наджиар, ознакомившись с инструкциями Дракса, был шокирован услышанным. В тот же день он обратился к Бонне: «Мой коллега (имеется в виду британский посол В. Сидс – А.О.) и я считаем, что инструкции адмирала противоречат тому, о чем было договорено между тремя правительствами (проводить военные переговоры одновременно с доработкой того, что остается урегулировать в политических переговорах). Далее они могут очень навредить, если только британское правительство не намерено аннулировать уже достигнутые столь важные результаты и тайно не захочет провала переговоров, о желании успеха которых оно заявляет публично. Невероятная гипотеза, учитывая характер Невиля Чемберлена. Русские, и так слишком склонные ставить под вопрос нашу твердую решимость брать конкретные обязательства, не преминут проявить еще большее недоверие»[6332].

12 августа стартовали англо-франко-советские переговоры. Разногласий поначалу не вызвало разве лишь предложение по графику работу – два заседания в день, утреннее (с 10:30 до 13:30) и вечернее (с 17:30 до 19:00). Председателем был избран Ворошилов[6333]. Лидером миссий союзников был Дракс – уже 12 августа он известил маршала, что 26 августа, согласно полученным инструкциям, гости должны были покинуть Москву[6334]. Сразу же выяснилось, что британская делегация не имеет заверенных полномочий для участия в переговорах, а у союзников нет подготовленных проектов соглашения. Дракс объяснил это спешкой при отъезде миссии[6335]. Следует отметить, что в инструкциях французской делегации попросту отсутствовала задача по заключению военной конвенции. Англичане и французы прибыли в Москву без планов и предложений[6336]. Особенно отличалась британская делегация – представители Лондона предпочитали уклоняться от содержательных ответов практически по любому вопросу[6337].

Для начала Дракс предложил рассмотреть и обсудить проект цели конференции, а не саму конвенцию, что вызвало изумление у Ворошилова. По мнению председательствующего, цель работы была очевидна и так – заключение договора. Дракс считал, что для подготовки проекта цели для обсуждения союзникам потребуются сутки[6338]. Дракс был постоянным инициатором обсуждений формальностей. Вообще, в первый же день переговоров выяснилось, что вне дискуссии осталось только предложение о режиме секретности. Что касается прочих вопросов, то споры поначалу вызвала даже очередность изложения планов относительно возможного военного конфликта.

Тем не менее кое о чем договориться все же удалось. Было принято решение начать с сообщения главы французской военной миссии Думенка. Генерал сообщил о том, что мобилизация французской армии займет 10 дней, по завершении которой она составит 110 дивизий, при 4 тыс. современных танков, 3 тыс. орудий калибром от 150 до 420 мм. Основой обороны является линия Мажино, войска укрепленных районов будут приведены полную готовность через 6 часов после начала мобилизации. Французы были готовы притянуть к себе до 40 германских дивизий. На итальянскую границу предполагалось выделить не менее 8 дивизий. Англичане имели 5 пехотных и 7 механизированных дивизий, в случае мобилизации они должны были составить костяк первого эшелона – 16 дивизий, который затем должен быть усилен 16 дивизиями второго эшелона. Уже 13 августа возникла проблема относительно возможного содействия СССР своим возможным союзникам[6339].

В этот день на переговорах в Москве англо-французской делегации был задан вопрос о возможном проходе РККА через территорию Румынии и Польши[6340]. На этот случай у Дракса была инструкция – не обсуждать вопросы Польши, Румынии и Прибалтики, так как их правительства не желают получать помощь от русских, поскольку опасаются «коммунизации своих крестьян». Максимум, что можно было довести до советской стороны на переговорах – это заинтересованность Великобритании в поставках сырья и военных материалов Польше и Румынии[6341]. Характерно, что на вопрос Ворошилова о том, имеется ли у Франции соглашение о совместных действиях с Польшей, Думенк ответил весьма оригинально – соглашение имеется и оно предполагает военное сотрудничество, но информацией даже о численности польской армии лично он не владеет[6342]. Приближалось время принятия решений.

11 августа Наркомат обороны получил сообщение из Токио о том, что японские военные усиливают давление на свое правительство с целью немедленного заключения военного союза с Германией и Италией[6343]. В ночь с 11 на 12 августа Молотов отправил телеграмму Астахову в Берлин – нарком предлагал быть готовым к обсуждению «некоторых переходных ступеней от торгово-кредитного соглашения к другим вопросам»[6344]. 12 августа Астахов информировал Молотова о том, что Берлин готов к серьезным уступкам, чтобы «…развязать себе руки на случай конфликта с Польшей, назревающего в усиленном темпе. Кроме того, их явно тревожат наши переговоры с англо-французскими военными, и они не щадят аргументов и посулов самого широкого порядка, чтобы эвентуальное военное соглашение предотвратить. Ради этого они готовы сейчас, по-моему, на такие декларации и жесты, какие полгода тому назад могли казаться совершенно исключенными. Отказ от Прибалтики, Бессарабии, Восточной Польши (не говоря уже об Украине) – это в данный момент минимум, на который немцы пошли бы без долгих разговоров, лишь бы получить от нас обещание невмешательства в конфликт с Польшей»[6345].

13 августа советская разведка доложила о готовности Германии к войне против Польши. Время выступления еще не было утверждено, но сообщалось, что Англия и Франция воздержатся от активного вмешательства в конфликт, который приобретет, таким образом, локальный характер[6346]. 14 августа 1939 года Франц Гальдер отметил в своем дневнике речь Гитлера относительно будущей войны с Польшей. Она явно учитывала предыдущий опыт: «Самым главным является осознание того факта, что не существует ни политических, ни военных успехов без риска. Политических – потому, что необходимо преодолеть сопротивление; военных – потому, что трезвый расчет часто указывает на невозможность неудачи»[6347]. Гитлер был уверен, что политика Лондона уже возымела действие в Москве: «Россия не собирается таскать [для Англии] каштаны из огня. Ожидать от войны ей нечего, но многого стоит опасаться»[6348]. В тот же день Риббентроп отправил послу Германии в СССР графу Фридриху-Вернеру фон дер Шуленбургу телеграмму, предложив ему провести встречу с Молотовым и заявить об отсутствии нерешаемых противоречий между Берлином и Москвой. Министр призывал избежать повторения ошибки 1914 года – столкновения Германии и России[6349].

А в Москве тем временем английская и французская делегации вели беспредметные дискуссии и обсуждали общие принципы возможного взаимодействия[6350]. 13 августа французы предложили свой проект соглашения. Он состоял из двух статей чисто декларативного характера. Первая из них гласила: «Три договаривающиеся стороны согласны, что установление непрерывного, прочного и долговременного фронта на восточных границах Германии, также, как и на западных границах, имеет основное значение»[6351]. При этом вторая статья предполагала, что в случае войны союзники будут взаимодействовать всеми силами – воздушными, наземными и морскими, но «способ этих действий зависит от решений соответствующих высших командований». Первые общие цели должны были быть уточнены соглашением, но они не назывались[6352]. Естественно, что 14 августа в Москве советская делегация вновь поставила вопрос о том, как Генеральные штабы Франции и Англии видят себе сотрудничество с СССР, не имеющего общей границы с Германией. Последовали рассуждения Думенка и Дракса о том, что поляки и румыны сами попросят помощи или снабжением, или прямой военной поддержкой. Дракс даже заметил, что если они все же не попросят прямой военной помощи, то быстро превратятся в германские провинции. Ворошилов в ответ заметил, что самые логичные рассуждения не могут заменить план действий с обязательствами, без которого переговоры по вопросу о военной конвенции попросту не имеют смысла[6353].

После очередного запроса Ворошилова союзники попросили тайм-аут для обсуждения польско-румынской проблемы. Выйдя в зимний сад, адмирал Дракс сказал: «Думаю, наша миссия завершена». Представители Парижа и Лондона все же вынуждены были признаться, что эту проблему они не могут решить[6354]. Генерал-майор Хейвуд по поручению миссий союзников зачитал длинное сообщение, извещающее советскую сторону о том, что Польша и Румыния являются независимыми государствами и вопрос о проходе войск Красной армии через их территории нужно направлять не к союзникам, а к правительствам этих стран. Ввиду высокого уровня угрозы германского вторжения в эти страны, союзники предлагали не обращать внимание на такие формальности, которые можно решить и потом. Ну а пока что Дракс и Думенк соглашались обратиться в Лондон и Париж для того, чтобы английский и французский кабинеты сделали соответствующие запросы в Варшаве и Бухаресте. Ворошилов в ответ сообщил о том, что советская военная миссия никогда не забывала о том, что Польша и Румыния являются независимыми государствами, и именно поэтому хочет получить ответ на вопрос – будут ли допущены войска Красной армии на их территории. Ну а пока что советская миссия заявляет, что «без положительного разрешения этого вопроса все начатое предприятие о заключении военной конвенции между Англией, Францией и СССР, по ее мнению, заранее обречено на неуспех»[6355]. Таким образом, все было сказано.

14 августа Думенк обратился в Военное министерство с просьбой максимально быстро решить вопрос о сотрудничестве с Польшей, для чего предлагал срочно направить туда военную миссию. Это предложение, по его словам, поддержал и Дракс[6356]. Необходимо было принимать решение, которое могло бы подействовать на Москву положительным образом. 15 августа военно-воздушный атташе Франции в Германии сообщал в Париж: «Военные приготовления Германии продолжают наращиваться и распространяться. Уже сейчас они приобретают такой размах во всех областях, что не могут оставить никакого сомнения в желании Германии быть готовой за короткий срок подкрепить в случае надобности силой оружия свои политические притязания в отношении Польши»[6357]. Информацией мало владеть, ей нужно иметь возможность или желание воспользоваться. 15 августа Шапошников поставил англичан и французов в известность о планах советской стороны. 16–17 августа стороны обменялись информацией о возможностях своих ВВС, после чего в совещаниях был сделан перерыв. Переговоры явно затягивались[6358].

15 августа Шуленбург настоял на приеме в Наркомате иностранных дел. При разговоре с Молотовым он сделал предложение о значительном улучшении советско-германских отношений и даже посредничестве Германии в урегулировании пограничных конфликтов с Японией[6359]. 17 августа последовала новая встреча Молотова и Шуленбурга. Фактически начались советско-германские переговоры и они были несравненно более похожи на переговоры, чем беседы с представителями Лондона и Парижа. Шуленбург сообщил, что подготовка торгового соглашения подходила к концу[6360]. Нарком вручил послу официальный ответ Совнаркома на предложения, сделанные германской стороной 15 августа. В нем говорилось о готовности Советского правительства к переговорам, если Берлин откажется от старой враждебной политики, пойдет навстречу и изменит свой внешнеполитический курс[6361]. Пик противоречий советской политики совпал с появлением в Москве представителя США, который долгое время отсутствовал.

В окружении Рузвельта с конца 1938 года явно присутствовали скептические оценки возможностей СССР. Бывший американский посол Буллит считал, что после репрессий РККА не способна «ни к каким активным военным действиям», а сама страна в настоящее время является «больным человеком Европы» (по аналогии с Османской империей XIX века). При этом в неизбежности будущей войны Буллит не сомневался[6362]. 5 марта 1939 года Рузвельт после долгих поисков назначил нового посла в Москву. Президент и государственный секретарь искали фигуру, на которую могли бы полагаться, которая устроила бы местный бизнес и неплохо относилась бы к Советскому Союзу. Этим человеком должен был быть, по словам американского историка, представитель солидного еврейского банка. В конечном итоге им стал Лоуренс Штейнгардт, выпускник Колумбийского университета, мечтавший о дипломатической карьере. Он задержался с приведением в порядок своих дел, между тем его предшественник Дэвис покинул СССР уже в июле. Штейнгардт отплыл из Америки 12 июля и вручил верительные грамоты 9 августа, сразу по приезде в Москву[6363]. Новый посол и глава НКИД зафиксировали полное отсутствие противоречий между двумя странами[6364]. Это было справедливо применительно к политике.

Экономические отношения между двумя странами в этот период не были процветающими, хотя и было продлено торговое соглашение. Вывоз из США в СССР существенно превосходил ввоз в эту страну. За 1937–1938 торговый год эти данные составили 65 698 тыс. долларов против 19 909 тыс. долларов. Возможности изменить эту диспропорцию не было. Возможности получить займы под приемлемые кредиты исключались. Кроме того, Вашингтон по-прежнему надеялся добиться возвращения части дореволюционных долгов, переговоры по проблеме были прерваны в 1935 г[6365]. В любом случае, политические контакты между СССР и США в течение весьма важного периода – почти месяца – были сведены к минимуму. В критический месяц принятия Москвой решения американская позиция не была представлена никаким образом[6366].

Между тем сам Рузвельт уже 1 июля был уверен – поляки не пойдут на уступки и будут драться за Данциг, время «политики умиротворения» для Англии закончилось. Как в Европе, так и в Азии, хотя он и опасался уступчивости англичан в Китае. 2 июля президент заявил полпреду СССР, что его страна не будет далее поддерживать японцев военными поставками[6367]. В конечном итоге администрация Рузвельта решила вмешаться в развитие кризиса в Европе только в начале августа, убедившись в реальности срыва англо-франко-советских переговоров[6368]. Советское правительство было извещено о негативном отношении президента к угрозе войны лишь 16 августа[6369]. В этот день с В.М. Молотовым встретился Штейнгардт. Он сообщил о том, что президент является сторонником соглашения против агрессии и понимает опасное положение, в котором оказался СССР ввиду опасности со стороны Германии и Японии.

На просьбу сообщить, по мере возможности, о ходе переговоров с Англией и Францией, Молотов ответил: «Этим переговорам мы придаем большое значение, что видно уже из того большого времени, которое мы отдавали этим переговорам. Мы с самого начала относимся к переговорам не как к делу, которое должно закончиться принятием какой-то общей декларации. Мы считаем, что ограничиваться декларацией было бы неправильно и для нас неприемлемо. Поэтому, как в начале переговоров, так и сейчас нами ставился вопрос так, что дело должно идти о конкретных обязательствах по взаимопомощи в целях противодействия возможной агрессии в Европе. Нас не интересуют декларативные заявления в переговорах, нас интересуют решения, которые имеют конкретный характер взаимных обязательств по противодействию возможной агрессии (везде курсив источника – А.О.)»[6370]. Изложение советской позиции было предельно ясным, как и недвусмысленным было и заявление Молотова о том, что успех или неудача ведущихся переговоров зависят не только от советской стороны[6371]. Штейнгардт правильно понял происходящее и немедленно известил государственный департамент о том, что в ближайшее время возможно заключение советско-германского договора о ненападении. Там ему не поверили[6372].

17 августа Молотов принял Шуленбурга. Посол зачитал ему «Памятную записку», присланную из Берлина. В ней говорилось о том, что Германия предлагает заключить соглашение с СССР и определить срок ненападения в 25 лет, сотрудничество двух стран может иметь самый широкий характер. Не скрывался и тот факт, что, учитывая «польские провокации», Германия хотела бы достигнуть соглашения быстрее. Риббентроп был готов прибыть в Москву, начиная с 18 августа[6373]. Шуленбург высказался даже более энергично: «Германия не намерена терпеть польских провокаций»[6374]. На вопрос главы Советского правительства, готова ли Германия учесть интересы СССР на Балтике, ответа не последовало – Шуленбург явно не был еще уполномочен начинать переговоры – он должен был обеспечить их начало и приезд Риббентропа[6375].

После этого оставалось только одно – уточнить программу будущего соглашения и подготовить визит главы МИД Германии. 19 августа Шуленбург и Молотов начали обсуждать условия будущего договора о ненападении[6376]. На этот раз посол пришел подготовленным, он имел санкцию Гитлера, о чем и известил собеседника. Шуленбург предупредил – надо торопится: «При нормальных условиях эти вопросы (поднятые при встрече 17 августа – А.О.) могли бы быть урегулированы обычным дипломатическим путем, но положение в данное время необычное и, по мнению Риббентропа, необходимы скорые методы урегулирования вопросов. В Берлине опасаются конфликта между Германией и Польшей. Дальнейшие события не зависят от Германии. Положение настолько обострилось, что достаточно небольшого инцидента для того, чтобы возникли серьезные последствия. Риббентроп думает, что еще до возникновения конфликта необходимо выяснить взаимоотношения между СССР и Германией, т. к. во время конфликта это сделать будет трудно»[6377].

Молотов предложил составить проект договора, в котором было бы отмечено согласие Германии и СССР на ненападение и неучастие во враждебных коалициях, вдобавок советская сторона также определяла в 25 лет срок действия всего соглашения. Шуленбург не возражал[6378]. Нарком вручил подготовленный заранее текст проекта послу[6379]. А в Польше близкая к МИД газета «Эко де Варсови» в этот день выступила с заявлением о новой судьбе старого договора с Румынией, который теперь «эвентуально действителен и против Германии» (разумеется, Бухарест ничего не знал об этих оригинальных изменениях). Также газета оценивала требования Москвы как нежелательные, а предложения – как те, о которых не просили. По утверждению «Эко де Варсови», в случае необходимости Польша доведет численность своей армии до 4,5 млн чел. и, ясное дело, справится с германской угрозой самостоятельно[6380]. К этому моменту в военном отношении почти все было решено, как в Европе, так и на Дальнем Востоке.

На последнем этапе подготовки к наступлению против японцев у советского командования возник план более глубокого охвата группировки противника, за счет обхода его по территории Маньчжурии. Сталин категорически запретил делать это: «Вы хотите развязать большую войну в Монголии. Противник в ответ на ваши обходы бросит дополнительные силы. Очаг борьбы неминуемо расширится и примет затяжной характер, а мы будем втянуты в продолжительную войну. Надо сломить японцам хребет на реке Цаган»[6381]. Противник тем временем готовился основательно расположиться на занятой монгольской территории. 4 августа была сформирована новая 6-я армия. 17 августа её командующий ген.-л. Огису Рюхей отдал приказ о строительстве зимних казарм и рекогносцировке позиций РККА на восточном берегу Халхин-Гола[6382]. Выполнить это распоряжение его подчиненным не удалось. Во всяком случае, полностью.

6 августа была торжественно отмечена годовщина окончания боев на Хасане. Центральная пресса СССР призывала к единству и бдительности для будущей победы[6383]. Страну готовили к новостям о решающих событиях. В ночь с 19 на 20 августа советско-монгольские войска на Халхин-Голе скрытно вышли на исходные позиции. Действия по маскировке были успешными – японцы не заметили концентрации сил[6384]. Для подготовки наступления было собрано 208 орудий (в конце июля их было 132), большая часть которых была представлена тяжелыми – 107, 122 и 152-мм гаубицами и пушками[6385]. Утром 20 августа под прикрытием 100 истребителей 150 советских бомбардировщиков нанесли удар по японским позициям; вслед за этим 2 часа 45 минут окопы противника утюжила артиллерия; по завершении артподготовки был нанесен еще один бомбовый удар и началось наступление пехоты и танков[6386]. Удары советской авиации и артиллерии были столь массивными и впечатляющими, что противник даже не пытался оказывать сопротивление. Ответного огня с земли не было, как и японских истребителей в воздухе[6387].

Наблюдавший обстрел военный корреспондент Константин Симонов вспоминал о том, как выглядели японские позиции: «Это было похоже на извержение, особенно, если смотреть в бинокль»[6388]. Японский солдат проявил себя, как всегда, достойным, храбрым и упорным противником. Ему пришлось сражаться в исключительно тяжелых условиях. «Наших самолетов еще не видно, – записал в 06:50 20 августа в свой дневник один из оборонявшихся. – Темная туча артиллерийских снарядов падает вблизи и вдали от нас. Становится жутко»[6389]. На этом этапе боев советское командование предложило нанести бомбо-штурмовой удар по японским аэродромам в глубине маньчжурской территории, но Москва категорически запретила делать и это[6390]. 21 и 22 августа шли упорные бои, но в конце концов наши войска обошли японцев с флангов. 23 августа был отдан приказ о ликвидации противника на территории МНР[6391]. Штаб Квантунской армии тем временем издавал приказы, сообщавшие об успешном контрнаступлении японо-маньчжурских войск против вторгшейся на территорию Маньчжоу-го Красной армии[6392]. 26 августа основные силы японцев были окружены[6393]. Их немедленно начала активно добивать артиллерия[6394]. 27 августа в связи с ликвидацией вторгшейся группировки врага советские и монгольские войска получили новый приказ: «Не допускать проникновения противника на территорию МНР и в случае проникновения в ее пределы – уничтожить»[6395].

Тем временем переговоры в Москве затягивались, преследования немцев в Польше нарастали, а вместе с ними нарастала и напряженность в германо-польских отношениях. По более поздней оценке британского посла в Германии, только неопределенность в отношении к России сдерживала Гитлера в августе 1939 г[6396]. Англо-французская дипломатия пыталась склонить Польшу к сотрудничеству с СССР. Уже 15 августа Военное министерство Франции поставило военного агента в Польше в известность о деталях переговоров в Москве для того, чтобы ввести польский Генеральный штаб в курс дела, но при этом воздержалось от отправки в Варшаву специальной миссии[6397]. Позже к усилиям французских военных подключился и МИД. Уже 16 августа в докладной записке на имя главы правительства, Бонне отметил, что необходимо было предварить предоставление гарантий Польше ее согласием на принятие советской помощи и нужно сделать все возможное, чтобы «поляки поняли сейчас, пока еще не слишком поздно, необходимость занятия менее отрицательной позиции»[6398].

17 августа Думенк вновь обратился в Париж с напоминанием о позиции, занятой советской делегацией – Москва настоятельно требовала решения вопроса о Польше и Румынии и явно опасалась потери времени в случае начала германской агрессии[6399]. «Нет сомнения в том, что СССР желает заключить пакт, – писал генерал, – и что он не хочет, чтобы мы представили ему документ, не имеющий конкретного значения; маршал Ворошилов утверждал, что все эти вопросы о помощи, тылах, коммуникациях и т. п.… могут быть обсуждены без каких-либо трудностей, как только вопрос, который они называют «кардинальным вопросом», будет разрешен… Атмосфера всегда была очень сердечной, советский прием – превосходным»[6400].

17 августа французский посол в СССР Поль-Эмиль Наггиар обратился к своему коллеге в Польше Леону Ноэлю с телеграммой. Это был результат консультаций с Думенком: «Самое меньшее, что нам следовало бы добиться от поляков, заключается в том, чтобы они не занимали позиции, которая спровоцировала бы разрыв наших переговоров с русскими»[6401]. Посол и военный атташе в Польше должны были приложить усилия для того, чтобы объяснить необходимость создания общей программы действий. Наггиар предупреждал: «Если поляки не пойдут на это минимальное предложение, то они сорвут наше соглашение с русскими, что сразу привело бы к таким последствиям, всю серьезность которых как для них, так и для нас, являющихся их гарантами, они могут себе представить»[6402]. Но представить себе это польские политики явно не могли. 18 августа Бонне также начал информировать польского посла о ходе переговоров, а тот, соответственно, извещал об этом Варшаву[6403]. Активно действовали и англичане. 19 августа Дирксен направил в Берлин доклад, в котором предупреждал – цепь внешнеполитических поражений Лондона на Дальнем Востоке, в Африке и Европе привела к тому, что Великобритания теряет свой авторитет на международной арене. После оккупации Чехословакии произошел важный поворот и старая политика Чемберлена стала невозможной. Нет оснований считать, предупреждал Дирксен, что Англия останется вне германо-польского конфликта[6404]. Вечером 19 августа британский посол Говард Кеннард встретился с Беком и попытался объяснить ему положение. Последовал категорический ответ – Польша является суверенной страной, и её правительство не допустит ни германских, ни советских войск на своей территории[6405]. Неудачей окончилась и предпринятая в этот день трехчасовая попытка британского и французского военных атташе объяснить генералу Стахевичу необходимость соглашения с СССР[6406].

На следующий день Бек с явной гордостью известил польских представителей о том, что на просьбы прислушаться к предложению Москвы о пропуске войск к Восточной Пруссии в случае войны он ответил категорическим отказом. Министр обещал, что никакого соглашения не будет и Варшава не потерпит, чтобы такие вопросы решались бы за неё[6407]. Галифакс не терял надежды. 20 августа он поручил Кеннарду в Польше в очередной раз объяснить Беку, что отказ ставит под вопрос соглашение с СССР, что московские переговоры отложены на время, а если они провалятся, то «я убежден, что такая неудача воодушевит Гитлера начать войну, в которой Польша будет нести главную тяжесть первого нападения»[6408]. 21 августа англо-франко-советские переговоры в Москве возобновились. Только в этот день Дракс смог продемонстрировать полученный из Лондона документ с подтверждением его полномочий на ведение переговоров, заверенный Галифаксом. После этого стороны обменялись заявлениями[6409].

Первым был Дракс: «Английская и французская миссии были приглашены в СССР для выработки военной конвенции. Советская миссия поставила перед ними сложные и важные политические вопросы, которые могут быть разрешены только правительствами. Отсюда – нежелательная для всех участников отсрочка, ответственность за которую они не могут принять на себя. В заключение адм[ирал] Дракс предлагает не делать никаких заявлений в прессу о перерыве работы совещания на неопределенный срок во избежание нежелательных последствий»[6410]. В ответ последовало заявление: «Советская миссия отмечает, что миссии Англии и Франции были командированы их правительствами для выработки военной конвенции, неразрывно связанной с заключением политического пакта. Советская миссия снова подчеркивает, что пропуск Вооруженных Сил СССР через территории Польши и Румынии является военной аксиомой, и если французы и англичане превращают этот вопрос в большую проблему, требующую длительного изучения, то есть все основания сомневаться в их стремлении к действительному военному сотрудничеству с СССР. Вот почему ответственность за перерыв переговоров целиком падает на французскую и английскую сторону»[6411]. К этому времени Советское правительство уже сделало свой выбор.

Первым очевидным успехом нового курса стало торгово-кредитное советско-германское соглашение. Его подписали в Берлине заместитель полпреда СССР в Германии Е.И. Бабарин и Шнурре. Германия предоставляла Советскому Союзу кредит на 200 млн марок сроком на 7 лет под 5 % годовых. Со своей стороны Москва обязалась за 7 лет поставить в Германию товаров на сумму в 180 млн марок[6412]. Германский заем использовался для покупки немецких технологий, станков и т. п[6413]. Это был прорыв. В список товаров, поставляемых германскими фирмами за счет кредита, входили разного рода станки, железнодорожное оборудование, прессы, ковочные молоты свыше 5 тонн, машинное оборудование, мостовые, кузнечные, поворотные, плавучие краны, прокатные станы, компрессоры, оборудование для производства жидкого горючего из угля, для получения азота, различное электрооборудование, оптические, контрольные и измерительные приборы, некоторые предметы вооружения и т. п[6414]. Те же товары должны были поставляться и за счет сумм, получаемых от текущей выручки советского импорта в Германию[6415]. Советский Союз в основном поставлял продукцию лесного хозяйства (74 млн марок), сельского хозяйства (более всего: кормовые хлеба на 22 млн марок, хлопок-сырец на 12,3 млн марок, жмыхи на 8,4 млн марок), пушнину (на 5,6 млн марок), фосфаты на 13 млн марок, смазочные масла (на 5,3 млн марок), бензин (на 1,2 млн марок) и т. п[6416]. Фактически это был обмен стратегически важных технологий на сырье.

Сообщение ТАСС о соглашении завершалось весьма примечательными словами: «Можно ожидать, что новое советско-германское торговое соглашение существенно улучшит экономические отношения между обеими странами и будет серьезно содействовать улучшению товарооборота между ними»[6417]. Торговое соглашение, как гласила передовица «Правды», должно было разрядить напряженную атмосферу, которая установилась между Германией и СССР[6418]. На очереди были политические отношения. 20 августа Берлин известил Москву о том, что если в СССР приедет Риббентроп, то он сможет подписать соглашение о разделе интересов двух стран в Прибалтике[6419].

21 августа к Сталину с телеграммой обратился Гитлер. Он приветствовал заключение торгово-кредитного соглашения, и предложил заключить пакт о ненападении, который «означает для меня закрепление германской политики на долгий срок. Германия, таким образом, возвращается к политике, которая в течение столетий была полезна обоим государствам. Поэтому Германское Правительство в таком случае исполнено решимости сделать все выводы из такой коренной перемены»[6420]. Перспектива развития перемен была также названа предельно ясно: «Напряжение между Германией и Польшей сделалось нестерпимым. Польское поведение по отношению к великой державе таково, что кризис может разразиться со дня на день»[6421]. 21 августа 1939 года Сталин в ответ на предложение Гитлера улучшить двусторонние отношения с Германией ответил письмом на его имя[6422]. «Надеюсь, что германо-советское соглашение о ненападении, – говорилось в этом письме, – создаст поворот к серьезному улучшению политических отношений между нашими странами. Народы наших стран нуждаются в мирных отношениях между собою. Согласие германского правительства на заключение пакта ненападения создает базу для ликвидации политической напряженности и установления мира и сотрудничества между нашими странами. Советское правительство поручило мне сообщить Вам, что оно согласно на приезд в Москву г-на Риббентропа 23 августа»[6423]. Получив это письмо, Гитлер был в восторге: «Теперь весь мир у меня в кармане!»[6424]

22 августа центральная пресса сообщила, что в связи с настоятельной необходимостью улучшения двусторонних отношений после заключения торгово-кредитного соглашения правительства Германии и СССР пришли к выводу о необходимости предотвращения войны и заключения пакта о ненападении. В связи с этим в ближайшее время ожидается приезд главы германского МИД[6425]. 22 августа французы вновь предприняли попытку – последнюю и отчаянную – повлиять на явно упивавшихся своим значением Бека и Рыдз-Смиглы. Ноэль должен был напомнить им и о гарантиях, и о финансовой поддержке, и о всем том, что сделала и продолжала делать для них Франция. Целью было согласие на сотрудничество с Москвой, пока не поздно[6426]. В тот же день Думенк обратился к Ворошилову с просьбой о встрече делегаций в 18:00, так как им был получен положительный ответ его правительства на запрос советских миссий[6427].

Вечером выяснилось, что генерал готов подписать военную конвенцию, в том числе включающую в себя вопрос о допуске Красной армии на территорию Румынии и Польши, но только от лица французского правительства. Но Думенк не имел информации не только о позиции правительств Польши и Румынии, но даже, как выяснилось, и о позиции Дракса и британского правительства. Впрочем, генерал был «почти уверен», что Лондон поддержит Париж[6428]. Собственно это не было ответом на вопросы советской делегации. Во всяком случае ответ был абсолютно неприемлемым и исчерпывающим. Тем не менее Думенк счел себя в праве выразить неудовольствие предстоящим визитом Риббентропа. Было поздно. «Тов. Ворошилов заметил, что переговоры – политические и военные – по вине правительств Англии и Франции сильно затянулись, поэтому не исключено, что в это время могут произойти политические события, которые сделают продолжение переговоров делом бесполезным. А в настоящее время все зависит от скорейшего получения исчерпывающих ответов от правительств Англии и Франции»[6429]. Ворошилов завершил беседу предельно ясно: «Мы на бесполезную работу не можем тратить время. Когда будет внесена полная ясность и будут получены все ответы, тогда мы будем работать»[6430]. Этого так и не случилось.

22 августа Майский докладывал в Москву о реакции британских политиков на новости из Москвы: «Чувство было одно – удивление, растерянность, раздражение, страх. Сегодня утром настроение было близко к панике. К концу дня наблюдалось известное успокоение, но глубокая тревога все-таки остается»[6431]. В последний момент Чемберлен попытался перехватить инициативу. 22 августа он предложил Гитлеру прямые переговоры с Польшей для того, чтобы избежать катастрофы войны[6432].

22 августа 1939 года Франц Гальдер записал: «Россия никогда не бросится, очертя голову сражаться за Францию и Англию… Русские сообщили, что они готовы заключить пакт»[6433]. 23 августа Риббентроп прилетел в Москву[6434]. Переговоры шли быстро, стороны пришли к соглашению, договор о ненападении был подписан в начале первого часа дня[6435]. Страны отказывались от прямой агрессии по отношению друг к другу или враждебных действий в составе союза (Ст. 1), брали обязательства не поддерживать третью страну в случае её нападения на одну из договаривающихся сторон (Ст. 2), обязались консультировать друг друга по вопросам общих интересов (Ст. 3), не принимать участия во враждебных друг другу группировках (Ст. 4), решать конфликты, в случае их возникновения, мирным путем (Ст. 5). Договор заключался сроком на 10 лет с возможной пролонгацией по истечению срока действия на 5 лет (Ст. 6)[6436].

К соглашению прилагался секретный протокол, по которому стороны договаривались о распределении сфер влияния в Восточной Европе. Финляндия, Эстония, Латвия признавались сферой влияния СССР, границы интересов Германии проходили по северным границам Литвы, при этом учитывались интересы Литвы в Виленском крае. Граница сфер интересов Москвы и Берлина в случае «территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского Государства» должна была проходить по Висле, Нареву и Сану. «Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимого Польского Государства и каковы будут границы этого государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития. Во всяком случае, оба Правительства будут решать этот вопрос в порядке дружественного обоюдного согласия». Германия признавала интересы СССР в Бессарабии[6437]. Все были довольны достигнутыми результатами. После подписания договора последовал протокольный ужин с тостами за здоровье лидеров двух стран[6438].

Официальная оценка соглашению была дана в передовице «Правды» 24 августа: «Вражде между Германией и СССР кладется конец. Различие в идеологии и в политической системе не должно и не может служить препятствием для добрососедских отношений между обоими странами. Дружба народов СССР и Германии, загнанная в тупик стараниями врагов Германии и СССР, отныне должна получить необходимые условия для своего развития и расцвета»[6439]. Сообщение ТАСС от 24 августа, естественно, почти дословно повторяло оценки договора, данные партийным официозом: «Он кладет конец враждебности в отношениях между Германией и Советским Союзом, той враждебности, которую старались раздувать и поддерживать враги обоих государств. Идеологические различия, как и различия в политической системе обеих стран, не могут и не должны стоять на пути к установлению и поддержанию добрососедских отношений между Советским Союзом и Германией. В только что подписанном договоре о ненападении, как и в торгово-кредитном соглашении от 19 августа, заключены необходимые предпосылки для расцвета дружественных отношений между народами Советского Союза и германским народом»[6440].

В тот же день Риббентроп улетел в Берлин[6441]. Визит был коротким, но важным. 23 августа Гитлер принял Гендерсона в Берхтесгадене и с нескрываемой радостью сообщил ему о достигнутом соглашении с СССР. Британский посол разразился размышлениями о том, что «дружба России будет более опасной, чем ее вражда»[6442]. 24 августа из источника в германском посольстве американский посол узнал о секретном приложении к пакту о ненападении – Штейнгардт немедленно сообщил о разделе сфер влияния в Восточной Европе в Вашингтон[6443]. 25 августа Гендерсон известил Галифакса о своем разговоре с Гитлером – канцлер сообщил послу, что не намерен более терпеть Польшу и что проблема Данцига должна быть решена в ближайшее время. Гитлер добавил, что не хочет воевать с Англией и не будет воевать с Россией, так как заключил с ней договор[6444]. Дело было сделано.

24 августа Дракс от имени британской и французской миссий сделал запрос Ворошилову – есть ли возможность и желание продолжать встречи, в противном случае англичане и французы незамедлительно покинут Москву «Не откажите также сообщить, – писал адмирал, – желали бы Вы, чтобы главы двух миссий посетили бы Вас сегодня с тем, чтобы проститься с Вами»[6445]. Ответ был получен в тот же день. Ворошилов писал: «Ввиду изменившейся в последние дни политической ситуации, продолжение бесед военных миссий, к тому же как это опытом доказано, совершенно бесполезных, считаю невозможным. Сочту приятным долгом пожать на прощание руку господину Адмиралу Дракс и господину Генералу Думенк»[6446].

Дракс и Думенк были приняты Ворошиловым и Шапошниковым 25 августа. Все было ясно, но Дракс вновь задал вопрос о возможности продолжения встреч. Ворошилов еще раз констатировал – переговоры потеряли «всякий смысл»[6447]. Прощаясь, маршал заявил: «К сожалению, нам на этот раз не удалось договориться. Но будем надеяться, что в другое время наша работа будет носить более успешный характер. В этот момент, когда мы разговаривали относительно организации единого фронта против агрессии в Европе, польская пресса и отдельные политические деятели особенно энергично и непрерывно заявляли о том, что они не нуждаются ни в какой помощи со стороны СССР. Румыния хоть молчала, но Польша вела себя весьма странно: она кричала на весь мир, что советских войск не пропустит через свою территорию, не считает нужным иметь дело с Советским Союзом и т. д. При этих условиях рассчитывать на успех наших переговоров, разумеется, было невозможно»[6448]. Дракс, Думенк и Ворошилов высказали надежду, что в будущем сотрудничество будет развиваться в более благоприятных условиях[6449]. В ночь на 26 августа миссии покинули Москву[6450].

В тот же день Ворошилов дал интервью «Известиям». Он фиксировал очевидное: «Ввиду вскрывшихся серьезных разногласий переговоры прерваны. Военные миссии выехали из Москвы обратно». Четко была названа и причина разногласий – отказ союзников пропустить советские войска через территорию Польши для совместных действий против потенциального агрессора. «В этом основа разногласий, – заявил маршал. – На этом и прервались переговоры». Интервью завершали правдивые и весьма актуальные и сегодня слова: «Не потому прервались военные переговоры с Англией и Францией, что СССР заключил пакт о ненападении с Германией, а наоборот, СССР заключил пакт о ненападении с Германией в результате между прочим того обстоятельства, что военные переговоры с Англией и Францией зашли в тупик в силу непреодолимых разногласий»[6451]. Произошло то, что 31 октября 1939 года Молотов в своей речи на Пятой сессии Верховного Совета СССР назвал концом ненормальных отношений между Германией и СССР, «сближением и установлением дружественных отношений» между двумя странами[6452].

В США известие об этом договоре вызвало эффект разорвавшейся бомбы. Рузвельт прервал отдых и вернулся в столицу. Он попытался убедить поляков и немцев в необходимости взаимных уступок, но без особого успеха[6453]. Еще больший шок новости о советско-германском сближении вызывали в Токио. На переговорах с Риббентропом Сталин, говоря о потерях японцев в Монголии, отметил, что это – единственный язык, который понимают азиаты. Он добавил: «Впрочем, я сам – один из них – и знаю, что говорю»[6454]. В Токио шли совещания в верхах, японские и маньчжурские газеты единодушно высказывались о том, что положение на Дальнем Востоке теперь значительно усложнится. Эффект от потери союзника был не менее сильным, чем от новостей о неудачах на Халхин-Голе[6455]. Британский посол в Японии сообщал в Лондон: «Все говорит о том, что сообщение о советско-германском пакте о ненападении явилось для японцев сильным потрясением и, чтобы выйти из этого состояния, им потребуется некоторое время»[6456]. По словам Зорге, это была сенсация: «Нарастает внутриполитический кризис»[6457].

Казалось, в Токио вот-вот начнутся огромные перемены. Крейги был уверен – наступает прекрасное время для борьбы за Японию, чтобы отдалить её от Германии и приблизить к Англии. Игра того стоила – у этой страны был мощный флот, армия со значительным количеством опытных солдат и офицеров, «решительный народ, способный к величайшему самопожертвованию»[6458]. Такой же вывод сделал и временный поверенный в делах СССР в Японии: «Подписание пакта о ненападении между СССР и Германией сильно изменило международную обстановку и спутало все карты японских империалистов, с одной стороны, а с другой – заставило убедиться японский народ в явном провале всей японской дипломатии и внешней политики. В газетах прямо указывается на то, что проводившаяся до сих пор Японией внешняя политика потерпела крах, следовательно, пишут газеты, для Японии сейчас не остается иного пути, как только изменить ее»[6459]. 26 августа, вслед за подписанием советско-германского договора, глава МИДа Арита протестовал против нарушения секретного приложения к антикоминтерновскому пакту 1936 года. Осима вручил протест не сразу же после получения, а только 18 сентября, на фоне побед германской армии в Польше[6460].

Премьер-министр генерал Киитиро Хиранума на заседании Тайного совета 30 августа призвал к отставке кабинета и заявил: «Эти события – провал нашей дипломатии, возникший в результате неблагоразумных действий армии»[6461]. Единственным крупным успехом Японии этого месяца было проведение Ван Цзин-вэем съезда своих сторонников в Нанкине 28 августа. Это был значительный шаг вперед к созданию коллаборационистского правительства Центрального Китая. Оно было сформировано в Нанкине 31 марта 1940 г[6462]. Кроме того, Япония усилила давление на Францию с целью заставить Париж отказаться от транспортных перевозок на контролируемую Чан Кай-ши территорию через порты французского Индокитая. Париж начал тормозить столь нужные для Китайской республики грузы[6463].

Ключом к поведению Сталина в эти часы были его слова, сказанные Риббентропу: «Русские интересы важнее всех других»[6464]. Это отношение было единственным разумным подходом к внешней политике нашей страны. В конце августа 1939 года это означало снятие для СССР угрозы войны на два фронта. Окруженную на Халхин-Голе японскую группировку можно было добивать. Она не была пассивна и постоянно пыталась прорваться[6465]. Советское командование около 60 раз обращалось к окруженным с предложением сдаться. Ответа не было. Противник отчаянно и храбро оборонялся[6466]. Впрочем, это уже была борьба обреченных. 1 сентября ТАСС сообщил о том, что 21–28 августа предпринимались многочисленные попытки прорвать окружение как извне, так и изнутри кольца блокады, но все они были отбиты. В ночь с 28 на 29 августа остатки окруженных были уничтожены, японцы были изгнаны с территории Монголии[6467]. По японским данным, это произошло к 31 августа. От 23-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Камацубара осталось около 400 чел[6468].

28 августа советское командование издало приказ по армейской группе с благодарностью за победу: «Японская военщина получила новый предметный урок, который отрезвит зарвавшегося и неумного нашего соседа. Товарищи! Все рода оружия, все наши части действовали геройски, соревнуясь в доблести, мужестве и самоотверженности. Наши храбрые стрелки-пехотинцы огнем, штыком и гранатой окончательно и бесповоротно очистили от врагов землю Монгольской Народной Республики и защитили нашу Советскую Родину. Наши сталинские соколы днем и ночью беспощадно истребляли врага в воздухе и на земле. Наши доблестные танкисты огнем и гусеницами стирали с лица земли самурайскую нечисть. Наши славные артиллеристы меткими ворошиловскими залпами сокрушили японскую погань»[6469]. 29 августа Ворошилов поздравил «доблестных защитников Советской Родины, славных бойцов Халхин-Гола с блестящей победой над японскими войсками»[6470].

Захваченные красноармейцами окопы противника были забиты телами – в нестерпимом летнем зное на бывших японских позициях стоял страшный трупный смрад[6471]. Трофеями победителей стало около 12 тыс. винтовок, 400 пулеметов, 200 орудий, 100 автомашин и т. д. По официальным данным в ходе боев потери советско-монгольских войск составили 18,5 тыс. чел., потери японцев оценивались советской стороной в 61 тыс. чел[6472]. По данным современных исследователей – только Красная армия потеряла в ходе 9 703 чел. убитыми и умершими от ран, потери ранеными, контуженными, заболевшими составили 15 952 чел[6473]. По мнению японцев, их потери были ниже – между 52 и 55 тыс. чел. (по разным источникам), а наши выше – до 25 тыс. чел. Но в любом случае японские дивизии, принимавшие участие в боях, были жестоко наказаны. 23-я дивизия потеряла 79 %, 72-я – 78,5 % и 64-я – 69 %, 13-й полк полевой артиллерии – 76 % личного состава[6474].

Тем не менее продолжались бои в воздухе. Японская авиация не прекращала налетов на монгольскую территорию. В связи с этим утром 30 августа командование 1-й Армейской группы, в которую были сведены советско-монгольские войска, обратилось в Москву с просьбой разрешить нанести удары по ближним аэродромам противника на маньчжурской территории[6475]. Через два часа после запроса пришел запрет – Ворошилов категорически распорядился действия авиации «ограничить пока территорией МНР»[6476]. Очевидно, полной уверенности в том, чем все кончится, пока еще не было. 5 сентября командующий 6-й японской армией отдал приказ о подготовке к новому наступлению. В нем, в частности, говорилось: «В армии все сверху и донизу проникнуты решительным наступательным духом и уверены в неизбежности победы. Армия всегда и всюду готова подавить и уничтожить противника с верою в своего первого маршала – императора»[6477]. Бои в воздухе продолжались вплоть до 15 сентября. Было ясно, что удар, который получила Квантунская армия, не исчерпал возможностей Японии – её дальнейшее поведение оставалось непредсказуемым[6478]. До Халхин-Гола, по словам британского историка, война против России являлась желанной целью японской армии, после – «японцы решили оставить Россию в покое»[6479]. Это правильное суждение нужно понимать образно, было бы неверно трактовать его дословно.

Глава 51

Начало Второй Мировой и Дальний Восток

Ясно было одно – впереди была война, к которой необходимо было готовиться. Советская промышленность постоянно увеличивала производство вооружений и боеприпасов. В 1938 году было произведено 5 469 самолетов (из них 2017 бомбардировщиков и 2016 истребителей), 5785 авиамоторов, 12 627 орудий и 2 271 танк. В 1939 году было произведено 10 758 самолетов (из них 2 744 бомбардировщика и 4 150 истребителей), 7600 авиамоторов, 16 459 орудий, 2986 танков[6480]. Расходы на флот в оборонном бюджете при этом составили 18,5 %[6481]. 31 августа 1939 года Внеочередная 4-я сессия Верховного Совета принимает закон о воинской повинности. Военная служба становилась почетной обязанностью всех граждан СССР[6482]. Ранее ст. 1 «Закона об обязательной военной службе» звучала следующим образом: «Оборона Союза ССР с оружием в руках осуществляется только трудящимися»[6483].

Разработка новой системы комплектования и мобилизационного развертывания РККА началась с мая 1939 года и активно обсуждалась на высшем государственном уровне в течение июля и августа. Принятое решение было хорошо подготовлено[6484]. С классовым принципом формирования армии и флота было покончено. Как и с территориальными дивизиями. Новая система призыва делала их окончательно устаревшими. В 1939 году армия стала полностью кадровой[6485]. Устанавливались сроки службы – от 2 до 5 лет для рядового и младшего командного состава в армии, ВВС и ВМФ, пограничных войсках[6486]. Выступавший на сессии нарком обороны заявил: «Достаточно указать, что численность армии и Военно-Морского Флота мирного времени за последние 9 лет выросла больше чем в 3,5 раза. Попутно считаю уместным заметить, что численный рост Красной Армии и Военно-Морского Флота находится в полном соответствии с той международной обстановкой, которую наше Правительство, Центральный Комитет партии и товарищ Сталин всегда внимательно и пристально изучают, учитывая все её особенности и зигзаги»[6487]. В течение 1939–1940 гг. армия должна была вырасти до 173 стрелковых дивизий, списочная численность армии должна была составить 2,265 млн чел[6488].

В тот же день, 31 августа, глава правительства и наркоминдел констатировал, что после 3-й сессии Верховного Совета, то есть после мая 1939 года, международное положение стало еще более напряженным. Таков был результат «особенностей и зигзагов» Молотов проинформировал о безрезультатности четырехмесячных советско-англо-французских переговоров, которые продемонстрировали неготовность партнеров к заключению равноправного соглашения. Его слова о том, что военные миссии прибыли на переговоры без письменных полномочий на их проведение вызвало у слушателей смех[6489].

«Решение о заключении договора о ненападении между СССР и Германией, – продолжил Молотов, – было принято после того, как военные переговоры с Англией и Францией зашли в тупик в силу непреодолимых разногласий. Поскольку эти переговоры показали, что на заключение пакта взаимопомощи нет основания рассчитывать, мы не могли не поставить перед собой вопроса о других возможностях обеспечить мир и устранить угрозу войны между Германией и СССР. Если правительства Англии и Франции не хотели с этим считаться, – это уж их дело. Наша обязанность – думать об интересах советского народа, об интересах Союза Советских Социалистических Республик»[6490]. После подписания договора положение изменилось: «Вчера еще фашисты Германии проводили в отношении СССР враждебную нам политику. Да, вчера еще в области внешних сношений мы были врагами. Сегодня, однако, обстановка изменилась и мы перестали быть врагами»[6491]. Советско-германский договор о ненападении был ратифицирован[6492].

По воспоминаниям Жукова, Сталин в разговоре с ним в мае 1940 года сказал: «Французское правительство во главе с Даладье и английское во главе с Чемберленом не хотят серьезно влезать в войну с Гитлером. Они все еще надеются подбить Гитлера на войну с Советским Союзом. Отказавшись в 1939 году от создания с нами антигитлеровского блока, они тем самым не хотели связывать руки Гитлеру в его агрессии против Советского Союза. Но из этого ничего не выйдет. Им придется самим расплачиваться за недальновидную политику»[6493]. Но наиболее недальновидной была политика Польши, настаивавшей на недопущении советских войск на свою территорию и совместной борьбы с немцами[6494]. В последнюю неделю августа 1939 года эта недальновидность стала приобретать знакомые по чехословацкому кризису очертания. К 1 сентября Германия имела флот, который не мог завоевать господство в океане, но с которым уже приходилось считаться, мощную армию. Против Польши она могла выставить свои лучшие ударные силы – 62 дивизии, в том числе 7 танковых, 4 легких, 4 моторизованные – около 1,6 млн чел., 2800 танков и 2 тыс. самолетов[6495].

Польша, с ее населением в 35 млн чел., имела (по переписи 1931 года) 10 млн граждан не говорящих по-польски[6496]. В составе польской армии числилось 30 пехотных, 1 кавалерийская дивизия, 11 отдельных кавбригад, 6 авиаполков (ок. 1 тыс. самолетов, из них 400 современные), 9 рот легких танков и 22 роты легких бронеавтомобилей[6497]. По окончании мобилизации армия должна была достичь 1,5 млн чел., 220 легких танков, 650 танкеток, 824 самолетов, из них более или менее современными были 124 истребителя и 44 бомбардировщика[6498]. В качестве основной ударной силы рассматривались конно-механизированные соединения.

Вряд ли Гитлер хотел большой войны. Его флот был попросту еще не готов к сражению за Мировой океан. С другой стороны, уступчивость Парижа и Лондона не могла внушить доверия к воинственной тональности, с которой вдруг заговорили Чемберлен и Даладье[6499]. Варшава не хотела идти на уступки, немцы выжидали, надеясь на повторение того, что случилось в Судетах[6500]. Это, разумеется, не означало отказа от подготовки к войне. Она велась с весны 1939 года[6501]. Армия должна была увеличиться с 52 до 102 дивизий. Войска сосредотачивалась у польских границ под предлогом осенних маневров, а в Восточной Пруссии – под предлогом участия в праздновании 25-летия окончания боев под Танненбергом (разгрома 2-й армии генерала А.В. Самсонова в 1914 году). Чтобы избежать необходимости воевать осенью, когда наступят дожди и бездорожье, руководство Германии хотело решить польский вопрос до конца августа[6502]. 21 августа Гитлер собрал совещание высшего командования в Берхтесгадене, где выступил с речью о будущей войне. У присутствующих осталось впечатление – окончательное решение еще не принято[6503]. Для этого были все основания.

Имея опыт переговоров и соглашений с Гитлером, Чемберлен и Галифакс до последнего момента надеялись на решение проблемы Данцига по сценарию Мюнхена, чем и объясняется их поведение в последнюю неделю перед началом войны[6504]. Очевидно, на мирное решение проблемы, во всяком случае на этапе решения проблемы Данцига и Коридора, надеялся и Гитлер. 22 августа британский премьер направил рейхсканцлеру письмо, в котором говорил о своем желании не допустить Европу до новой войны, но при этом однозначно предупреждал его о готовности Великобритании, вне зависимости от того, каким будет «природа германо-советского соглашения», выполнить обязательства перед Польшей, которые правительство Его Величества публично взяло на себя[6505]. Ответ последовал на следующий день. 23 августа письмо Гитлера было вручено Гендерсону[6506]. 25 августа оно достигло Лондона и стало известно правительству. Гитлер предложил переговоры по польскому вопросу, подчеркивая свое желание избежать англо-германского конфликта[6507].

Программа Берлина сводилась к следующим положениям: передача Данцига и Коридора – требование, от которого Германия никогда не откажется. Гитлер считал, что безусловная поддержка со стороны Англии подтолкнула Варшаву к жесточайшей политике по отношению к проживающим в Польше немцам. Он хотел вернуть территории с долей немецкого населения не менее 75 %, а также провести голосование на спорных территориях под контролем международной комиссии. Ну а пока в Лондоне обсуждали предложение Берлина, невозможно было не заметить, что Польша мобилизуется, а в случае осложнений не могло быть сомнений в том, что Германия ответит на польские меры тем же[6508]. 25 августа в своем новом обращении к Чемберлену и Даладье Гитлер был более откровенен – он призвал их прекратить поддерживать Польшу. Вечером того же дня был подписан англо-польский договор о военном союзе. Уже 26 августа руководитель данцигских нацистов Форстер возглавил Сенат Свободного Города, а германские войска стали выходить на назначенные для военных действий позиции[6509].

Утром 25 августа германские военачальники получили приказ готовиться к наступлению на Польшу, которое должно было начаться в 4:30 26 августа. Вермахт должен был, двигаясь с севера и юга, со стороны Восточной Пруссии и Словакии, взять противника в гигантские клещи в районе польской столицы. Но вечером 25 августа последовало распоряжение приостановить выступление. Мобилизация продолжалась[6510]. В Германии всё ещё надеялись на возможность повторения успеха, достигнутого осенью 1938 года. Берлин демонстрировал готовность как применить силу, так и пойти на переговоры. Было сделано предложение дать гарантии владениям Британской империи. 28 августа Лондон предложил посредничество между Германией и Польшей[6511]. Эти предложения были встречены в Берлине с явным удовлетворением и надеждой[6512]. 28 августа Гитлер принял Гендерсона и заявил о своих требованиях: уступка Данцига и Коридора и гарантии немецкому населению Польши[6513]. «Явно пахнет Мюнхеном, – записал в дневнике 30 августа Майский. – Но пойдет ли на английское предложение Гитлер? Пойдут ли поляки? Подождем – посмотрим»[6514].

29 августа Гитлер согласился на переговоры, но при условии, что польский представитель уже на следующий день будет в Берлине. 30 августа этого не произошло[6515]. 31 августа в 9:15 последние требования Берлина были переданы британскому посольству. Они включали в себя передачу Данцига и проведение плебисцита в Коридоре, причем голосовать должны были только те жители, которые проживали на этих территориях на 1 января 1918 года – немцы, поляки и кашубы. При этом Гдыня должна была остаться под польским контролем, с сохранением свободы коммуникаций с остальной Польшей, гарантировались интересы Варшавы в Данциге[6516]. В высшей степени сомнительно, что эти условия были бы приняты польским правительством. Впрочем, оно их и не получило. Было поздно. В Свободном Городе все было готово для войны.

Еще в середине мая 1939 года германское консульство в Данциге было проинформировано, что для церемонии поминовения погибших германских военных моряков в порт города прибудет легкий крейсер Kцnigsberg. В связи с аварией вместо него был прислан бывший эскадренный броненосец Schleswig-Holstein, к этому моменту – учебный корабль[6517]. 21 августа командование ВМС отдало приказ о подготовке броненосца к действиям в Данциге. Он должен был войти в гавань города в мирное время и затем начать действовать по приказу, полученному по радио. Самостоятельные действия исключались. Идеальной считалась ситуация, при которой первый выстрел сделает польская сторона. Корабль входил в группу «Кенигсберг», и в случае необходимости его должны были поддержать остальные суда группы – крейсер Kцnigsberg и эсминец Hans Lеdemann[6518].

Вечером 31 августа германская армия получила новый приказ о начале военных действий с 4:45 1 сентября[6519]. Основанием для этого послужила подготовленная ведомством Гейдриха провокация. Под руководством штурмбанфюрера СС Альфреда Науйокса в 20:00 31 августа был имитирован захват польскими военнослужащими радиостанции пограничного городка Глейвиц (совр. Гливице, Польша). На самом деле это были переодетые в военную форму заключенные, которые потом были расстреляны офицерами СД. Планировалось, что дополнительным предлогом для начала войны послужат волнения в Данциге, которые должны были спровоцировать германские диверсанты[6520].

В ночь с 31 августа на 1 сентября на польскую территорию перешли боевые группы абвера – всего несколько сотен человек[6521]. В Данциге действовало несколько групп, переодетых в гражданскую одежду[6522]. В целом в Польше спецотряды абвера занимались организацией саботажа и диверсиями, захватывали и удерживали до прихода вермахта мосты, электростанции и т. п. После войны этот опыт способствовал формированию роты 800, а затем батальона 800, который позже стал основой полка особого назначения «Бранденбург»[6523]. Его организатор – капитан (в 1939 г. – подполковник) Теодор фон Хиппель – во время Первой Мировой войны служил в германской Восточной Африке, где получил огромный опыт организации диверсионных операций. Он был убежденным сторонником «малой войны» в тылу противника[6524].

31 августа польские посты в Данциге были блокированы подразделениями СА и СС, 1 сентября Германия обвинила Польшу в нападении на ее территорию. В Данциге польские власти в городе и в порту были блокированы и разоружены в течение нескольких часов. Город ликовал – он возвращался «назад в рейх»[6525]. Schleswig-Holstein в 4:45 открыл огонь по позициям на Вестерплятте. Они занимали пространство площадью примерно в 0,5 кв. км. Полуостров протянулся на 1400 метров, максимальная ширина его не превышала 550[6526]. Польский гарнизон (168 чел.) из артиллерии имел на вооружении только 75-мм пушку. Она была безвредна для броненосца времен Первой Мировой войны, который практически в упор расстреливал польские укрепления и склады[6527]. 280-мм и 150-мм орудия стреляли с расстояния в 200 метров, эффект огня был сокрушительный, но взять Вестерплятте с налета немцам так и не удалось. Его комендант капитан Хенрик Сухарски сумел организовать оборону[6528].

Городская почта Данцига была блокирована группой абвера уже в 4:17 1 сентября. Захватить ее врасплох не удалось. Поляки были готовы и оказали энергичное сопротивление[6529]. Здание почтамта было прочным (бывший гарнизонный госпиталь германской армии), оно было построено как опорный пункт, с расчетом на оборону. Здесь имелся склад стрелкового оружия – винтовок, ручных пулеметов, запас патронов и гранат. Почтальоны для Данцига подбирались особо – это были резервисты, прошедшие службу в армии и мотивированные на действия члены «Стрелецкого союза». Фактически это было подразделение польской армии в мундирах почтового ведомства, созданное еще в середине 1920-х для того, чтобы стать передовым отрядом при возможном захвате города. В сентябре 1939 г. в здании круговую оборону заняло около 50 человек сотрудника польской разведки подпоручика Конрада Гудерского. Для подавления огневых точек, подготовленных в окнах, немцам пришлось поставить на прямую наводку артиллерию. В 19.00 1 сентября оборонявшиеся почтовики сдались[6530]. После этого польские военные сохраняли под контролем только полуостров Вестерплатте. К Schleswig-Holstein присоединились эсминцы Т-196 и Von der Groeben. Позиции поляков между обстрелами бомбили пикирующие бомбардировщики. 7 сентября остатки гарнизона сдались[6531].

В 4:45 1 сентября германская армия начала наступление по всей границе с Польшей. Атакующие повсюду действовали успешно[6532]. Началась германо-польская война. Президент Мосцицкий обратился к гражданам страны с призывом объединиться в борьбе с «вечным врагом» под началом Верховного Главнокомандующего и дать «достойный ответ агрессору, как это уже не раз бывало в истории польско-немецких отношений. Весь народ, благословенный Богом на борьбу за свое святое и правое дело, вместе с армией пойдет в бой плечом к плечу до полной победы»[6533]. В 11 утра 1 сентября советник германского посольства Г. Хильгер известил НКИД о возвращении Данцига и о приказе, отданном Гитлером войскам[6534]. 1 сентября Гитлер заявил в рейхстаге: «Теперь мы решили обращаться с Польшей так же, как Польша вела себя [с нами] в течение последних месяцев»[6535].

Внешнеполитическая обстановка первых дней войны не была ясной. В особенности не ясно поначалу повели себя союзники воюющих стран. Еще 31 августа Чиано известил послов Англии и Франции о том, что в случае войны Италия останется нейтральной. 1 сентября Рим объявил об этом официально. Тем не менее Англия и Франция предприняли ряд превентивных мер на случай выступления Италии на стороне Германии. Это весьма беспокоило Муссолини, который даже выступил против такого недоверия. Для протеста были все основания – дуче не был готов к войне и не хотел в нее втягиваться[6536]. Известия об итальянском нейтралитете поначалу вызвали у Геринга взрыв возмущения, но вскоре он пришел в себя. В Берлине пришли к разумному решению – так будет лучше[6537].

В случае с Польшей все было наоборот. Политиков этой страны ждали разочарования. Действия их союзников также вызывали возмущения: Варшава обратилась к Парижу и Лондону за помощью, а те ограничились заявлением протеста против Германских действий[6538]. Правда, поляки не считали, что «так будет лучше». 1 сентября Форин-офис направил ноту в Берлин, предупредив при этом немцев – это не ультиматум[6539]. 2 сентября в 11:30 в кабинете Риббентроп принял в своем кабинете британского посла и зачитал ему ответ на заявление его правительства – Германия отказывалась признать язык ультиматумов и обещала ответить тем же на любые действия в свою сторону. В тот же день эта история повторилась и с французским послом[6540].

Муссолини предложил созвать новую конференцию, но время для соглашений уже прошло. Правительства Англии и Франции вынуждены были выступить[6541]. 2 сентября Чемберлен еще надеялся на сохранение мира, хотя и готовился к худшему. [6542] За два дня британский парламент принял 17 законов, связанных с обороной и потребностями военного времени. Ни у кого не было сомнений относительно ближайшего будущего[6543]. 3 сентября Великобритания и Франция объявили войну Германии. Для Чемберлена это было, пожалуй, одно из самых горьких его поражений. Он сам признал это в своей парламентской речи[6544]. «Это печальный день для всех нас, – говорил он, – но больше всего для меня самого. Все, для чего я работал, все, на что я надеялся, все, во что я верил на протяжении моей политической жизни, – все это сейчас разбито и находится в руинах»[6545]. Противник курса на умиротворение Роберт Ванситарт иронизировал: «Когда мир для нашего поколения сменился войной через пять минут, он начал с объявления, что мы не находимся в ссоре с немецким народом». [6546]

Война в Европе уже началась, а между тем мир на Дальнем Востоке еще не был гарантирован. Только 9 сентября в Москве посол Японии в СССР Сигэнори Того при встрече с В.М. Молотовым предложил начать консультации по урегулированию конфликта. Посол предлагал создать советско-маньчжоугоскую и монгольско-маньчжоугоскую комиссии по демаркации границ, по недопущению конфликтов, признать район Халхин-Гола демилитаризованным, заключить торговый договор между Японией и СССР и т. п[6547]. 10 сентября последовал ответ Советского правительства. Оно соглашалось со всеми японскими предложениями, кроме демилитаризации и обмена территориями. Попытки японского дипломата сослаться на возможность длительного конфликта были сразу же отвергнуты, как попытка угрозы[6548].

15 сентября на очередной встрече Молотова и Того в Москве было принято решение о прекращении боевых действий в Монголии, начиная с 20:00 15 сентября[6549]. В тот же день Зорге докладывал в центр – японцы более не планируют совместное с немцами нападение на СССР[6550]. Успехи советской дипломатии на западе и Красной Армии на востоке вызвали реакцию и в Чунцине. В сентябре гоминьдановское руководство начало беспокоиться – не затронут ли изменения в европейской политике Москвы её отношение к республике. Советский полпред заверял китайских коллег, что «…СССР помогал, помогает и будет помогать Китаю…»[6551]

16 сентября на границе Монголии и Маньчжоу-го произошла встреча парламентеров. Японцы были неприятно шокированы тем, что с советской стороны к ним вышел молодой политрук. В молодости улыбающегося представителя РККА они увидели оскорбление своего достоинства. Но, так или иначе, им пришлось идти на уступки[6552]. За парламентерами последовали представители командования. Было принято решение о сохранении позиций, которые войска занимали на 15 сентября 1939 года[6553]. В тот же день войска 1-й Армейской группы получили приказ о прекращении огня с 2:00. В случае нападения японцев предписывалось немедленно возобновлять враждебные действия против них[6554]. 18 сентября на линии разграничения встретились уже официальные делегации и начались переговоры. 23 сентября было заключено соглашение о порядке уборки тел. На монгольскую территорию допускались лишь безоружные военнослужащие императорской армии[6555].

Произошедшее было «могилой для репутации» японской армии. Теперь ненависть к Советскому Союзу стала распространяться не только среди военных, но и в стране. Вместе с тем росла и обида на Германию[6556]. 5–6 октября 1939 г. японские и Маньчжурские власти организовали в городе Хайлар торжества и парад по случаю «победы» на Номон-гане. Местное население, включая монголов, китайцев и русскую эмигрантскую общину, встречало «победителей» цветами и криками «Банзай!», но в целом все было ясно[6557]. Начались длительные консультации по вопросу о демаркации границ. 19 ноября было достигнуто соглашение о комиссии, которая должна была решить вопрос об уточнении границы в районе конфликта. В нее вошли по представителю от СССР, МНР, Японии и Маньчжоу-го. Работа комиссии должна была начаться в Чите и закончиться в Харбине[6558].

Накопившиеся проблемы медленно преодолевались. 31 декабря 1939 г. СССР и Япония подписали два важных соглашения – японцы должны были в ближайшее время заплатить последний взнос за КВЖД. Он погашался поставками японских и маньчжурских товаров на сумму 5 981 625 иен. Кроме того, на год был продлен срок действия рыболовной конвенции, который истекал 31 декабря 1939 г[6559]. 4 января 1940 г. советский полпред в Токио К.А. Сметанин в присутствии представителей Маньчжоу-го получил чек Промышленного банка Японии на сумму 5 809 565 иен 81 сен. Советский дипломат вручил представителям банка казначейское обязательство Маньчжоу-го на сумму в 5 981 625 иен. Расчет был произведен вовремя[6560]. 9 июня 1940 года в Москве было подписано советско-японское соглашение о монгольско-маньчжурской границе. Монгольские и маньчжурские власти должны были в кратчайший срок обеспечить проведение ее на детальной карте[6561]. Протокол о разграничении между Монголией и Маньчжоу-го был подписан в Харбине только 15 октября 1941 года[6562]. Ему предшествовал долгожданный договор о нейтралитете, заключенный в Москве 13 апреля 1941 года. На этот раз инициатором выступила японская сторона (в июле 1940 года)[6563].

Глава 52

Сентябрь. 1939 года. Польша и Освободительный поход. Развязка

Еще 26 августа Бек направил послу в СССР В. Гжибовскому инструкцию, в которой разъяснял «ограниченную ценность» советско-германского соглашения[6564]. Вскоре всем придется убедиться в ошибочности этих взглядов. Впрочем, настроения в Польше были шапкозакидательскими. 28 августа уходивших призывников толпа на краковском вокзале приветствовала криками «На Берлин! На Берлин!», а на совет чешского офицера (в Кракове начал формироваться чехословацкий легион), эвакуировать из города исторические ценности и реликвии последовало глубокое изумление. Никто не ожидал, что немцы дойдут до Кракова[6565]. В Германии такого энтузиазма не было. Слишком многие помнили о Первой Мировой войне. Основной удар по Польше должны были нанести две группы армий – «Север» во главе с генерал-полковником Федором фон Боком и «Юг» во главе с генерал-полковником Гердом фон Рундштедтом[6566]. Немцы полностью превосходили противника в качестве и количестве техники, в уровне руководства войсками[6567].

Польский план военных действий против Германии – «Захуд» – был разработан 4 марта 1939 года. Следует заметить, что план войны против СССР – «Всхуд» – был закончен ранее, 4 февраля того же года[6568]. «Захуд» исходил из необходимости прикрыть всю территорию государства. Достаточных сил для выполнения этой задачи у Варшавы не было. С другой стороны, основные польские промышленные (Силезия) и нефтедобывающие (Галиция) районы, культурные центры (Краков, Познань) находились недалеко от границы[6569]. «Трудно определить, – вспоминал фон Манштейн, – в чем состояли стратегические цели развертывания польских сил, если только в его основе не лежало желание «закрыть все» и ничего не отдавать добровольно. Обычно такой образ действий приводит к поражению более слабой стороны»[6570]. Черчилль оценил польскую дислокацию похожим образом: «Все польские вооруженные силы были разбросаны вдоль границ Польши. Резервов в центре не было»[6571]. Гитлеровский фельдмаршал считал, что в Польше после смерти Пилсудского уже не было здравомыслящих политиков[6572]. Можно согласиться с Манштейном, если забыть, что такая Польша и такое её руководство были детищами покойного «начальника государства».

В феврале 1939 года комдив Н.Г. Корсун опубликовал статью о выводах, сделанных из прошедших войн в Испании и Китае. Он считал, что развитие техники сделало возможным рост темпов наступления – с 0,5 до 15–20 км в сутки, а следовательно, выросла и глубина операции – до 160 км (в Испании) и 240–300 км (в Китае). Рост влияния техники приводил к соперничеству танков и противотанковой артиллерии, авиации и средств ПВО, от исхода которого зависел исход боя[6573]. Будущее военных действий было очевидным: «наиболее эффективными и решающими являются последовательные наступательные операции с фланговыми ударами в глубине»[6574]. Война на польском фронте шла по германским, а не по польским планам и очень походила на то, что описывал несколькими месяцами ранее Корсун. Прорыв на широком пространстве обороны, вытянутой в нитку вдоль границ, создавал огромные возможности для фланговых ударов в глубине территории противника. Безусловно, большим преимуществом Германии было и участие в войне Словакии – оно давало возможность одновременного удара с севера, запада и юга и выхода в глубь польских оборонительных позиций[6575].

Немецкая разведка широко использовала для действий в польском тылу заранее подготовленные отряды диверсантов, набранные из местных уроженцев: немцев – в Силезии и Коридоре, украинских националистов – в Галиции. Зная местные реалии и языки, они часто переодевались в форму польской армии, что облегчало успешное выполнение поставленных перед ними задач[6576]. В ночь с 31 августа на 1 сентября на польскую территорию перешли боевые группы абвера – всего несколько сотен человек. Они занимались организацией саботажа и диверсиями, захватывали и удерживали до прихода вермахта мосты, электростанции и т. п. После войны этот опыт способствовал формированию роты 800, а затем батальона 800, который позже стал основой полка особого назначения «Бранденбург»[6577].

Начало войны и страх диверсантов спровоцировали в Польше новую волну национализма. На основании закона 1937 года в случае войны предусматривались аресты и депортации лиц, которые могли быть признаны враждебными польскому государству. Прежде всего это были «активные представители» национальных меньшинств. Списки депортируемых немцев были составлены еще перед войной, в них было включено около 15 тыс. чел.

Аресты и высылки начались с 31 августа на 1 сентября 1939 г. Арестованные люди собиралась в колонны и пешим путем направлялись на восток. Местом назначения ссылок был концентрационный лагерь Береза Картуская, созданный еще в середине 1930-х годов. По пути их расстреливали конвоиры, избивали и забивали до смерти жители польских населенных пунктов, через которые проходили эти «марши смерти». Из 3 тысячной колонны немцев из Познани таким образом было убито до половины «охраняемых». Убийства и внесудебные расправы носили массовый характер и не подлежат точному учету. Минимальное количество жертв исчисляется в 5 800 чел. Наиболее известным из этих прискорбных событий является погром в Бромберге (совр. Быдгощ). В этом городе со значительным немецким населением поляки чувствовали себя не совсем уверенно. 3 сентября 1939 года в Бромберге, наполненном беженцами и разрозненными группами польских солдат, раздались выстрелы – немедленно началась паника, которая переросла в массовую расправу с немецким населением. Был убит 891 человек, включая стариков, женщин и детей. Разумеется, вскоре пришел вермахт и германская пропаганда широко использовала эти события для обвинений поляков в варварстве[6578]. Все это создавало благоприятную атмосферу для оправдания последовавших немецких действий. СД и СС приступили к массовым арестам и физическому уничтожению польской интеллигенции. Уже 27 сентября руководитель гестапо Г. Гейдрих рапортовал об уничтожении 3 % польской элиты[6579].

В первые дни войны положение дел на польско-германском фронте быстро менялось. Немцы буквально за часы справились с пограничными укреплениями поляков или обошли их с флангов[6580]. Сентябрь 1939 года был теплым, стояли ясные дни, что значительно облегчало выполнение задач, поставленных перед германской армией. Её противник продемонстрировал лучшие качества польского солдата, но это ничего не могло изменить. Польская авиация сражалась также героически, но недолго – люфтваффе мгновенно захватило господство в воздухе и терроризировало дороги, по которым в центр страны устремились беженцы, а к границам пытались пробиться войска[6581]. Попытки поляков перехватить инициативу были неудачными. 4 сентября их позиции в Коридоре были прорваны. Немцы чувствовали себя освободителями. Командир XIX Армейского корпуса генерал Гудериан с радостным волнением въехал в Кульм (совр. Хелмно, Польша), где родились и жили несколько поколений его предков[6582]. 5 сентября польская кавалерия попыталась совершить рейд в Восточную Пруссию. Он быстро завершился большими потерями для наступавших[6583]. Еще 5 сентября агентство Havas из Парижа сообщало об успехах союзника и об отступлении немцев, агентство Reuters из Лондона – о достижениях польской авиации[6584].

На самом деле положение поляков быстро приобретало очертание катастрофы. Поражение на границе стало очевидно даже для Рыдз-Смиглы. Вечером 5 сентября он приказал армии отходить на восток, за Вислу[6585]. Этот приказ было легче отдать, чем выполнить. К утру 6 сентября практически все польские войска, прикрывавшие границу, или были уничтожены, или подвергались уничтожению. Мужественное и упорное сопротивление оборонявшихся не могло компенсировать недостатки противовоздушной и противотанковой обороны. 6 сентября польское правительство переместилось в Люблин[6586]. Успехи вермахта были очевидны. Тем не менее Берлин был явно заинтересован в выступлении Москвы. Она же готовилась к серьезным переменам. Согласно статье 15 нового закона о воинской обязанности, принятого 31 августа, призыв должен был проводиться ежегодно с 15 сентября по 15 октября[6587]. Фактически формировалась новая армия.

3 сентября Ворошилов отдал приказ об усилении боевой подготовки новобранцев. В кратчайший срок необходимо было подготовить бойцов, способных действовать индивидуально и в составе подразделения. Командиры частей и соединений должны были принять меры по усилению комендантской службы, охраны штабов, аэродромов, учреждений и складов[6588]. Отменялись отпуска, задерживалось увольнение в запас отслуживших свой срок красноармейцев[6589]. 5 сентября 1939 г. Молотов ответил на запрос германского посла: «Мы согласны, что в подходящий момент обязательно придется нам начать конкретные действия. Но мы считаем, что этот момент пока еще не назрел. Возможно, что мы ошибаемся, но нам кажется, что торопливостью можно испортить дело и облегчить сплочение противников»[6590]. А польские дипломаты еще надеялись на возможность реализации своих предвоенных расчетов. 5 сентября Гжибовский встретился с Молотовым и поставил перед ним вопрос о поставке и транзите военных материалов. Нарком ответил, что торговый договор будет выполняться, но о поставке военных материалов или транзите их через советскую территорию и речи быть не может, потому что советское правительство не хочет быть втянутым в войну и должно заботиться о своей безопасности[6591].

В тот же день генерал-полковник фон Браухич встретился с советским военным атташе комкором М.А. Пуркаевым. Главнокомандующий сухопутными войсками сообщил, что германская армия наступает и что все идет по плану. Генерал вспомнил: «В 1931 г. я был на маневрах в Москве и Минске. Прощаясь с одним высшим командиром РККА, я сказал: надеюсь в ближайшем будущем встретиться в Варшаве»[6592]. И хотя Пуркаев не сказал ничего конкретного, ясно было одно – наступает время для выполнения принятых ранее решений. В Москве не ожидали столь быстрого обвала Польши и оказались не готовы немедленно реагировать на события. Для завершения подготовки армии требовалось время[6593]. «Похоже на то, что нынешнее польское государство гнило насквозь, – отметил в своем дневнике 7 сентября Майский. – Настолько гнило, что его армия не в силах оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления врагу даже под лозунгом защиты национальной самостоятельности. Вчера британское правительство дало Польше заем в 8,5 млн ф. ст. Не слишком ли поздно?»[6594] Было слишком поздно.

«Польская армия сражалась храбро, – вспоминал германский генерал, – но ее нельзя было сравнить с немецкими войсками ни по вооружению, ни по подготовке, ни по руководству, и в течение трех недель она была полностью разгромлена»[6595]. Судьба польской кампании вермахта была решена даже раньше – в первые две недели. В это время Франция и Англия были не очень активны. Перед самым началом войны, 31 августа, Гитлер рассчитывал на то, что союзники не вступят на территорию Германии[6596]. Он не ошибся. В сентябре 1939 года во французской армии господствовало убеждение, что на этот раз до настоящих боев не дойдет. Командовавший танковыми войсками 5-й армии полковник де Голль вспоминал: «… я отнюдь не удивлялся полнейшему бездействию наших отмобилизованных сил, в то время, как Польша в течение двух недель была разгромлена бронетанковыми дивизиями и воздушными эскадрами немцев»[6597]. Бездействие все же не было полным.

Стоявшие на фронте войска вывешивали плакаты с заявлениями о том, что первыми не откроют огонь, посещали окопы противника, обменивались едой и выпивкой[6598]. Впрочем, по свидетельству Черчилля, предпринимались и более радикальные действия: «Мы ограничивались тем, что разбрасывали листовки, взывающие к нравственности немцев. Этот странный этап войны на земле и в воздухе поражал всех. Франция и Англия бездействовали в течение всех тех нескольких недель, когда немецкая военная машина всей своей мощью уничтожала и покоряла Польшу. У Гитлера не было оснований жаловаться на это»[6599]. Жаловаться действительно было не на что. Немцы отвечали взаимностью: к концу 1939 – началу 1940 гг. их пропаганда достигла пика. Этой работой занималось Министерство иностранных дел, позже к ней подключилась военная разведка. Наиболее успешными были брошюры и листовки «Умереть за Данциг?» и «Англичане воюют до последнего француза»[6600].

Немецкий фронт на западе держали 35 неполностью укомплектованных дивизий против 65 кадровых и 45 резервных французских[6601]. «Странная война! – писал через месяц после разгрома Польши Майский. – Получается впечатление, что все, что делается сейчас, – это лишь присказка, а самая сказка еще будет впереди. Или иначе: все это лишь цветочки, а ягодки объявятся несколько позднее. Иногда мне кажется, что на европейской арене перед моими глазами два бойца ходят один около другого, примеряются, принюхиваются, поплевывают себе на руки, изредка награждают друг друга легкими толчками, как бы проверяя взаимные бдительность и готовность к схватке. Но самой схватки еще нет. Что-то удерживает бойцов от первого решительного удара, что-то сковывает их энергию, их волю, их мускулы»[6602].

5 сентября был отдан приказ о подготовке обороны Варшавы. Основу гарнизона составили отходившие части и сформированные отряды добровольцев. Им не хватало оружия, особенно слаба была противовоздушная оборона. Имелось только 36 зенитных орудий и 54 самолета[6603]. К 8–9 сентября немецкие клещи с севера и юга, со стороны Словакии и Восточной Пруссии почти сомкнулись у польской столицы, от Познани до Варшавы образовался вытянутый мешок, в котором оказалась большая часть польской армии. Немцы стали переходить на восточный берег Вислы, что делало катастрофу неизбежной[6604]. «Внутри этих клещей, – вспоминал Черчилль, – сражалась и гибла польская армия»[6605]. 8 сентября 4-я танковая дивизия германской армии вышла к Варшаве[6606]. Взять город с ходу не удалось, варшавяне упорно защищались[6607]. 10 сентября окруженная польская группировка попыталась перейти в контрнаступление у небольшой речушки Бзура. Немцы быстро остановили это движение, начались бои, которые несколько затормозили падение польской столицы[6608].

За 10 дней боев поляки потеряли все свои промышленные и сырьевые районы, полное поражение стало вопросом времени. Страна была обречена[6609]. Уже 11 сентября советское посольство в Варшаве известило Бека, что связь с Москвой стало невозможно поддерживать. На следующий день оно покинуло обреченную столицу. Польское правительство тоже отправилось в дорогу – теперь из Люблина в направлении румынской границы[6610]. Ставка Рыдз-Смиглы 10 сентября направилась туда же из Бреста. В результате сражавшаяся еще польская армия фактически никем не управлялась в течение нескольких дней[6611].

14 сентября «Правда» выступила с передовицей «О внутренних причинах военного поражения Польши», которая начиналась следующими словами: «Хотя с момента начала военных действий между Германией и Польшей прошел какой-либо десяток дней, уже можно утверждать, что Польша потерпела военный разгром, приведший к потере почти всех ее политических и экономических центров. Трудно объяснить такое быстрое поражение Польши одним лишь превосходством военной техники и военной организации Германии и отсутствием эффективной помощи со стороны Англии и Франции. В ходе военных действий между Германией и Польшей нельзя привести фактов сколько-нибудь серьезного сопротивления польских войск наступлению германской армии, фактов какого-либо частичного успеха поляков на том или ином оперативном направлении. Мало того, все данные о положении в Польше говорят о все возрастающей дезорганизации всей польской государственной машины, о том, что польское государство оказалось настолько немощным и недееспособным, что при первых военных неудачах стало рассыпаться». Одной из причин этой катастрофы была названа националистическая политика польского правительства в стране, где 40 % населения не были поляками. «Национальная политика правящих кругов Польши характеризуется подавлением и угнетением национальных меньшинств и особенно украинцев и белорусов. Западная Украина и Западная Белоруссия – области с преобладанием украинского и белорусского населения, являются объектами самой грубой и эксплуатации со стороны польских помещиков. Положение украинцев и белорусов характеризуется режимом национального угнетения и бесправия»[6612].

Точка зрения Советского правительства была высказана довольно ясно: польское государство проиграло войну и виновато в этой катастрофе её националистическое правительство, которое не смогло достичь каких-либо серьезных военных успехов. Действительно, к 14 сентября даже коммюнике польского Генштаба сообщали только об отступлении своих войск, хотя поляки и утверждали, что они переходят в контратаки и противник несет большие потери[6613]. 14 сентября впервые появились сообщения о том, что польские военные самолеты 12 и 13 сентября нарушали воздушные границы СССР и даже были принуждены к посадке советскими истребителями[6614]. 15 сентября начался призыв в Вооруженные Силы[6615]. Для обучения новобранцев было необходимо время и обученные уже кадры. 3 сентября Ворошилов подал на имя Сталина и Молотова докладную записку с просьбой задержать на месяц увольнение старослужащих красноармейцев и младших командиров в частях Ленинградского, Калининского, Московского, Белорусского, Харьковского и Киевского Военных округов – всего 310 632 чел. Кроме того, на месяц предполагалось призвать в войсковые части пунктов ПВО 17 490 чел[6616].

7 сентября Сталин встретился с генеральным секретарем Исполкома Коминтерна Георгием Димитровым. На встрече присутствовали также Молотов и Жданов. Сталин сформулировал отношение коммунистического движения к начавшейся войне – война идет между двумя группами капиталистических стран за господство над миром, СССР не против того, чтобы «они подрались хорошенько и ослабили друг друга», при этом советская дипломатия может лавировать между этими группами в своих собственных интересах[6617]. Переговоры с Англией и Францией Сталин оценил следующим образом: «Мы предпочитали соглашение с так называемыми демократическими странами и поэтому вели переговоры. Но англичане и французы хотели нас иметь в батраках и при этом ничего не платить»[6618].

Что касается Польши, то тут также все было ясно – польское государство перестало быть национальным, оно стало фашистским и живет за счет угнетения национальных меньшинств. «Уничтожение этого государства в нынешних условиях, – заявил Сталин, – означало бы одним буржуазным фашистским государством меньше!»[6619] Вскоре позиция Москвы была озвучена публично и без всяких намеков. В 2:00 17 сентября в Кремль были приглашены Шуленбург и военный атташе ген.-л. Кестринг. Молотов и Ворошилов предупредили их – утром войска Красной армии перейдут польскую границу[6620]. В то же самое время заместитель наркома иностранных дел В.П. Потемкин вызвал для встречи Гжибовского. Польский посол был поднят с постели и прибыл в НКИД в три часа ночи. Здесь ему была зачитана нота Советского правительства[6621].

Этот документ, подписанный главой НКИД, гласил: «Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность польского государства. В течение десяти дней военных операций Польша потеряла все свои промышленные районы и культурные центры. Варшава, как столица Польши, не существует больше. Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что польское государство и его правительство фактически перестали существовать. Тем самым прекратили свое действие договоры, заключенные между СССР и Польшей. Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Поэтому, будучи доселе нейтральным, Советское правительство не может больше нейтрально относиться к этим фактам. Советское правительство не может также безразлично относиться к тому, чтобы единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, оставались беззащитными. Ввиду такой обстановки Советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной Армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии. Одновременно Советское правительство намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью. Примите, Господин Посол, уверения в совершенном к Вам почтении». Нота была опубликована через день[6622].

Гжибовский явно был в шоке, поначалу он с трудом находил слова. Придя в себя, он начал говорить о том, что польско-германская война только началась и рано делать выводы о крушении Польши. Принимать ноту он отказался, в том числе и по причине того, что не имеет телефонной связи со своим правительством. Очевидно, к чему-то подобному в НКИДе были готовы – Потемкин сообщил Гжибовскому, что нота будет доставлена в посольство, это и было сделано сразу же по окончании встречи[6623]. Днем 17 сентября НКИД известил посольства стран, имевших дипломатические отношения с СССР, что произошедшие изменения ничего не меняют, и политика нейтралитета, занятая Советским правительством ранее, будет продолжаться[6624].

В тот же день по радио выступил Молотов. Его речь была текстуально близка передовице «Правды» от 14 сентября и ноте, направленной в польское посольство: «События, вызванные польско-германской войной, показали внутреннюю несостоятельность и явную недееспособность польского государства. Польские правящие круги обанкротились. Все это произошло за самый кроткий срок. Прошло каких-нибудь две недели, и Польша уже потеряла все свои промышленные очаги, потеряла большую часть крупных городов и культурных центров. Нет больше и Варшавы как столицы польского государства. Никто не знает о местопребывании польского правительства. Население Польши брошено его незадачливыми руководителями на произвол судьбы. Польское государство и его правительство фактически перестали существовать. В силу такого положения заключенные между Советским Союзом и Польшей договора прекратили свое действие. В Польше создалось положение, требующее со стороны Советского правительства особой заботы в отношении безопасности своего государства». Не были забыты и соображения, требовавшие защиты украинского и белорусского населения[6625].

Красная армия выступила в Освободительный поход на Западную Украину и Западную Белоруссию. К 16 сентября на границах было собрано 8 стрелковых, 5 кавалерийских и 2 танковых корпуса, 21 стрелковая и 13 кавалерийских дивизий, 16 танковых и 2 моторизованные бригады. С воздуха их поддерживали 3 298 самолетов[6626]. Сводка Генерального штаба гласила: «С утра 17 сентября войска Рабоче-Крестьянской Красной Армии перешли границу по всей западной линии от реки Западная Двина (наша граница с Латвией) до реки Днестр (наша граница с Румынией)»[6627]. Командующий Белорусским фронтом командарм 2-го ранга М.П. Ковалев отдал приказ: «Товарищи бойцы! Великая историческая задача выпала на вашу долю – освободить родных братьев из польского плена. Вперед!»[6628] Схожий приказ отдал и командующий Украинским фронтом командарм 1-го ранга С.К. Тимошенко: «Мы идем на Западную Украину не как завоеватели, а как освободители наших украинских и белорусских братьев»[6629].

17 сентября и германское командование отдало приказ войскам «остановиться на линии Сколе – Львов – Владимир-Волынский – Брест – Белосток»[6630]. В тот же день в маленьком городке Коломыя на польско-румынской границе Бек получил известие, что Красная армия начала поход в Польшу. Мудрый министр и творец польских внешнеполитических триумфов немедленно перебрался в Румынию[6631]. В тот же день Рыдз-Смиглы обратился к остаткам своей армии по радио. Он распорядился отходить в Румынию, не втягиваясь в бои. Кроме того, он распорядился не оказывать сопротивления Красной армии, за исключением случаев, когда советские войска будут разоружать польские. После этого Рыдз также перешел румынскую границу[6632]. В тот же день, по странному совпадению судеб, на совещании Кароля II с премьер-министром и министром иностранных дел было принято решение предложить СССР договор о ненападении, который ранее постоянно отвергался Бухарестом[6633].

18 сентября румынское правительство издало коммюнике: «Особые условия, в которых произошли события 17 сентября в Польше, и то обстоятельство, что польское правительство попросило румынское правительство предоставить гостеприимство главе государства и его министрам, которые перешли на нашу территорию, указали Румынии на необходимость дальнейшего соблюдения строгого нейтралитета по отношению к нынешним воюющим странам»[6634]. Быстрое крушение польского союзника не оставляло выбора для Бухареста. 19 сентября сдались остатки 19 польских дивизий и 3 кавалерийских бригад, окруженных на западном берегу Вислы. Ударная часть польской армии прекратила существование – в плен сдалось 170 тыс. чел[6635]. Королевское правительство лихорадочно искало тех, кто мог бы дать гарантии границам Румынии, обращаясь и к Англии с Францией, и к Германии с Италией. Уже в конце сентября стало ясно, что намечается сближение Бухареста с Римом и Берлином[6636]. Таковы были изменения, произошедшие всего за один месяц!

Поход РККА по Правобережной Украине походил на прогулку. Сколько-нибудь серьезного сопротивления при движении войск не оказывалось. «Воздух был наш, – вспоминал В.Б. Шкловский, принявший участие в походе в качестве журналиста. – Польская авиация не учитывалась. Машины катились, как демонстрация»[6637]. Тимошенко уже 17 сентября докладывал в Москву: «Первое впечатление, со слов пленных, следующее: Польши, как таковой, не существует, армия, в большинстве, разбежалась по домам, часть офицерства и рядового состава бежали в направлении Румынии. Общее мнение в народе и армии, т. е. остатках армии, – правительства Франции и Англии продали Польшу, как Англия и Франция продали Чехословакию»[6638]. В Западной Белоруссии наступление также прошло без особых проблем[6639]. На нескольких участках границы произошли столкновения с поляками, но в большинстве случаев они разбегались, бросая оружие и форму[6640]. Армия практически без сопротивления преодолела линию польских укреплений у Барановичей[6641]. За ними красноармейцев радостно встречали жители городов и деревень. Войска сталкивались лишь с проблемами организации движения – иногда возникали пробки на дорогах[6642].

К 19 сентября польская кампания вермахта была фактически окончена. Польская армия как организованная сила прекратила свое существование. 21 сентября начались обстрел и бомбежка польской столицы. 25 сентября город в налете на город приняло участие 1150 самолетов. На него было сброшено 5 616 тонн бомб. 26 сентября начался штурм, к вечеру две линии обороны были взяты. 28 сентября Варшава капитулировала[6643]. В плен сдалось еще 120 тыс. чел. Хотя некоторые узлы сопротивления дрались до 2 октября, это уже не имело значения[6644]. Главным трофеем немцев в городе были брошенные архивы польской разведки. Контрразведка в кратчайший период выявила всех польских агентов в рейхе – их оказалось 450. Они были арестованы и преданы суду[6645].

Поляки отчаянно сопротивлялись наступавшим частям РККА в Вильно. Здесь находилось около 16 батальонов пехоты с 14 легкими орудиями – около 7 тыс. солдат и 14 тыс. ополченцев[6646]. На окраинах города нашу армию встречали приветливо, а вот в центре гарнизон, составленный из местных поляков, оказал 18–19 сентября энергичное, но недолгое сопротивление. В городе было взято около 10 тыс. пленных[6647]. К концу 20 сентября советскими войсками было взято в плен свыше 60 тыс. польских солдат и офицеров и захвачено 280 орудий и 120 самолетов[6648]. Упорные бои имели место и в Гродно. Основную роль в боях за Гродно сыграли танки. Они вырвались вперед и поначалу действовали без поддержки. На узких улицах центра города бронетехника понесла потери от гранат и бутылок с зажигательной смесью. «Уличные бои были ожесточенными, – вспоминал их участник, – но все же победа была достигнута ценой малой крови»[6649]. Оказавшись в ловушке между наступавшими немцами, весьма недружественно настроенными литовцами и войсками Красной армии, поляки обороняли город с 20 по 22 сентября. После того, как подошли грузовики с пехотой и артиллерией, судьба польского гарнизона была решена. Город был очищен от польских отрядов к 20:00 23 сентября[6650]. В плен сдалось 58 офицеров и унтер-офицеров и 1477 солдат противника. Для очистки от остатков польских частей Августовских лесов был сформирован отряд из 45 танков и мотопехоты[6651].

15 сентября танкисты Гудериана окружили Брест и 17 сентября взяли цитадель этой старой русской крепости. Там они узнали о начале выступления Красной армии[6652]. РККА и вермахт не испытывали теплых чувств друг к другу. В воздухе происходили столкновения, обмен информацией не проводился[6653]. В районе Львова по ошибке передовая колонна немецких егерей обстреляла советские танки – в ходе боя и те, и другие понесли потери[6654]. 21 сентября танковая бригада комбрига С.М. Кривошеина вышла к Бресту. Тут обошлось без неприятных инцидентов. В результате переговоров было принято решение, что немецкие войска отойдут за демаркационную линию[6655]. По соглашению между СССР и Германией, Брест вместе с укреплениями на левом берегу Западного Буга оставался за СССР. 22 сентября немецкие войска, по договоренности между Гудерианом и Кривошеиным, передали город советскому командованию, вслед за чем покинули его. За немцами в Брест вошла советская техника. Совместный парад Кривошеин проводить отказался, под тем предлогом, что бойцы Красной армии подошли к городу с марша, а немцы уже несколько дней располагались в нем и выглядели лучше экипажей РККА после долгого похода[6656].

22 сентября был взят Белосток, в тот же день под Львовом сдались остатки 6 польских пехотных дивизий и 2 стрелковых полков. С 17 по 21 сентября в советский плен попало 120 тыс. польских солдат и офицеров, было захвачено 360 орудий[6657]. За это время погибло 1475 красноармейцев и командиров, 3 858 чел. получили ранения[6658]. Выступая 7 ноября перед парадом на Красной площади, Ворошилов сказал: «Части Красной Армии сравнительно легко выполнили свою задачу. В течение нескольких дней Западная Украина и Западная Белоруссия были целиком очищены от войск бывшей панской Польши»[6659]. Остатки польской армии и польского правительства укрылись на территории Румынии, где были разоружены и интернированы. Среди них был и один из виновников крушения Польши полковник Бек, еще весной рассуждавший о «шляхетско-солдатской колонизации на востоке»[6660]. Теперь же на месте бывшего польского государства возникла новая реальность, которая требовала международного признания. Наиболее трезвые политики понимали – все еще только начинается. Одним из первых «с полным одобрением» перемены принял находившийся в Лондоне бывший президент Чехословакии Бенеш. «Он понимает и целиком сочувствует нашей политике. СССР иначе не мог поступить. Он просит только об одном: устроить так, чтобы СССР имел общую границу со Словакией. Это очень важно». Бенеш думал о послевоенном будущем. Он уже тогда видел Чехословакию возрожденной, освобожденной от германского ига и без Карпатсокй Руси, которая должна была отойти к СССР[6661].

18 сентября было принято советско-германское коммюнике: «Во избежание всякого рода необоснованных слухов насчет задач советских и германских войск, действующих в Польше, правительство СССР и правительство Германии заявляют, что действия этих войск не преследуют какой-либо цели, идущей вразрез интересов Германии или Советского Союза и противоречащей духу и букве пакта о ненападении, заключенного между Германией и СССР. Задача этих войск, наоборот, состоит в том, чтобы восстановить в Польше порядок и спокойствие, нарушенные распадом польского государства, и помочь населению Польши переустроить условия своего государственного существования»[6662]. Одной из сторон, которая при этом чувствовала себя особенно пострадавшей, были украинские националисты. Их лидеры были весьма недовольны. Германская разведка активно спасала кадры будущих коллаборационистов, вывозя их на территорию, которая должна была отойти под контроль Берлина[6663].

27 сентября в Москву вновь прилетел Риббентроп, на этот раз «для обсуждения с Правительством СССР вопросов, связанных с событиями в Польше»[6664]. В результате переговоров 28 сентября был подписан советско-германский договор «О дружбе и границе». Обе страны признавали установившуюся линию разграничения между войсками за границу и обязались не допускать вмешательства третьих стран в решение этого вопроса[6665]. Договор имел один доверительный и два секретных протокола. По первому оба правительства брали на себя обязательство не препятствовать переселению из сфер своего влияния немцев в Германию, а украинцев и белорусов в СССР[6666]. По секретным – Берлин и Москва обязались не допускать никакой польской агитации на своей территории[6667] и договорились относительно того, как пройдет в будущем исправленная новая литовская граница[6668]. Литва переходила в зону интересов СССР[6669].

Перед отъездом Риббентроп сделал заявление ТАСС, содержательная часть которого фактически была декларацией о союзе: «1. Германо-советская дружба теперь установлена окончательно. 2. Обе страны никогда не допустят вмешательства третьих держав в восточно-европейские вопросы. 3. Оба государства желают, чтобы мир был восстановлен и чтобы Англия и Франция прекратили абсолютно бессмысленную и бесперспективную борьбу против Германии. 4. Если однако в обеих странах возьмут верх поджигатели войны, то Германия и СССР будут знать, как ответить на это». Министр благодарил за теплый прием, сообщал о дальнейшем развитии торгово-экономических отношений между двумя странами и т. п[6670]. Близким по духу, но все же отличающимся было и заявление правительств двух стран, последовавшее за подписанием договора: «После того, как Германское Правительство и Правительство СССР подписанным сегодня договором окончательно урегулировали вопросы, возникшие в результате распада Польского государства, и тем самым создали прочный фундамент для длительного мира в Восточной Европе, они в обоюдном согласии выражают мнение, что ликвидация настоящей войны между Германией с одной стороны и Англией и Францией с другой стороны отвечала бы интересам всех народов. Поэтому оба Правительства направят свои общие усилия, в случае нужды, в согласии с другими державами, чтобы возможно скорее достигнуть этой цели. Если, однако, эти усилия обоих Правительств останутся безуспешными, то таким образом будет установлен факт, что Англия и Франция несут ответственность за продолжение войны, причем в случае продолжения войны Правительства Германии и СССР будут консультироваться друг с другом о необходимых мерах»[6671].

Польша перестала существовать, 5 октября Гитлер принял в Варшаве парад победы[6672]. 9 октября Москву покинул бывший посол бывшего польского государства. Гжибовский и 115 человек из состава посольства отправились на поезде в Финляндию. Их путь лежал в Англию[6673]. Война продолжалась, СССР не вмешивался в нее, хотя явно возлагал ответственность за её начало и продолжение на Лондон и Париж. Москва не хотела допустить распространения войны на своих границах. Это соответствовало и интересам Германии.

Глава 53

Прибалтика. Советско-финляндская война. Развязка

Германо-советские отношения не были оформленным союзом, но сотрудничество Берлина и Москвы было очевидным и прежде всего оно сказалось на положении Литвы, Латвии и Эстонии. В этих республиках соглашение между СССР и Германией произвело огромное впечатление[6674].

Экономическая жизнь прибалтийских республик была тесно связана с морской торговлей. Негативные тенденции здесь наметились еще в августе – неурожай привел к росту цен на продовольствие, курс местных валют понизился[6675]. Начавшаяся в Европе война существенным образом повлияла на дальнейшее ухудшение положения лимитрофов Прибалтики. Их правительства, не желавшие партнерства на основе антигерманского союза, теперь вынуждены были быстро менять свою политику. Первой перемены на себе почувствовала Эстония. В 20-х числах августа в Таллине были уверены, что в будущем конфликте их стране суждено сыграть чуть ли не решающую роль[6676]. Заключение советско-германского договора произвело сильное и отрезвляющее впечатление. До 70 % экспорта Эстонии приходилось на Великобританию и Германию. Теперь эти показатели оказались под угрозой[6677].

Уже 2 сентября, понимая, что торговое судоходство по Балтике вскоре может быть прервано, глава МИД Эстонии Карл Сельтер предложил советскому полпреду приступить к переговорам о возможном значительном увеличении товарооборота между СССР и Эстонией. Москва в это время была занята подготовкой к операциям против Польши, и поэтому начало переговоров пришлось отложить[6678]. 12 сентября Таллин представил свою программу переговоров – эстонский МИД предлагал пересмотреть существующие показатели торговли между двумя странами и увеличить советский импорт до 18 млн эстонских крон, а эстонский экспорт в СССР до 14 млн крон, разницу предполагалось компенсировать поставками эстонских продуктов или выплатами. Кроме того, Эстония была заинтересована в транзите через северные советские порты, водные пути и железные дороги[6679]. Вскоре ситуация усложнилась. Эстонцы опасались потерять захваченные во время Гражданской войны пограничные территории, большинство населения которых было русским. Власти усиливали свое военное присутствие на границе[6680]. Тон отношений не был дружественным.

14 сентября в Таллин вошла польская подводная лодка «Ожел». Эстонские власти разоружили экипаж, сняли замки с орудий, выгрузили 14 из 20 торпед[6681]. Уже 17 сентября Балтийский флот принял меры предосторожности – было выставлено противолодочное минное заграждение в Финском заливе и установлено постоянное наблюдение за финским берегом[6682]. В ночь на 18 сентября польские моряки, оставленные на субмарине, сумели отнять оружие и нейтрализовать двух эстонских часовых и вывести свой корабль в море. Эстонцев позже высадили на шведском острове Готланд. Попытки преследования ни к чему не привели. Советское правительство обвинило эстонские власти в попустительстве полякам[6683]. Доверия в Москве Эстония не вызывала, там знали, что её армия тесно связана с Германией, политическое руководство враждебно настроено по отношению к СССР[6684]. 19–21 сентября корабли Балтийского флота приняли участие в поиске, так как опасались, что субмарина уйдет в Финляндию или приступит к враждебным действиям[6685].

24 сентября в Москву прибыла делегация Эстонии во главе с министром иностранных дел Сельтером[6686]. Начались переговоры, в ходе которых, ссылаясь на инцидент с польским военным кораблем, Молотов сразу же поставил вопрос о неспособности эстонского правительства обеспечить безопасность подступов к границам СССР, для чего предложил Сельтеру согласиться на размещение советских военных баз в Эстонии. Тот не хотел отказываться от нейтралитета и пытался отказаться от этого предложения. Молотов не считал возражения Сельтера приемлемыми и обещал, что политическое устройство Эстонии не подвергнется изменениям. Сельтер предложил перерыв для консультаций с президентом. Вернувшись 25 сентября в Таллин, он немедленно поставил в известность о предложениях Москвы германского посланника. Немцы советовали уступить[6687].

Эстонское правительство активизировало свои усилия по укреплению границ. Со своей стороны Советский Союз также концентрировал силы на границе. Советская авиация 25 сентября приступила к разведывательным полетам над территорией этой страны[6688]. Командование Ленинградским Военным округом получило приказ быть готовым в случае необходимости нанести удар по Эстонии, а если последняя получит союзную помощь Латвии – то и по Латвии[6689]. Командующий эстонской армией генерал Лайдонер обратился по радио к согражданам с призывом быть готовым к защите родины и предпринял ряд мер мобилизационного характера. Впрочем, вскоре он вынужден был констатировать – эстонцы стали бы сражаться, если бы получили помощь извне[6690]. Эту помощь в данной ситуации могла оказать только Германия. Лайдонер отправил в Кенигсберг свое доверенное лицо – начальника разведки полковника Рихарда Маазинга – с просьбой о помощи. Немцы ясно дали понять – Эстония не может рассчитывать на нее. Лайдонер не отчаивался. По его мнению, большая война была только впереди и нужно было выждать время, пока Берлин вновь не обратит внимания на восток[6691].

Единодушной поддержки эстонского общества не было, как не было и технической готовности армии Эстонии вести современную войну. Силы были несравнимы, союзников не было, на помощь Латвии и Финляндии в Таллине не рассчитывали. Правительство республики решило пойти на уступки[6692]. В результате 28 сентября был подписан советско-эстонский договор о взаимопомощи и торговле. Обе стороны обязывались оказывать друг другу помощь (Ст. 1), СССР брал на себя обязательство снабжать эстонскую армию на льготных условиях (Ст. 2), Эстония предоставляла Советскому Союзу право организовать военно-морские, авиационные базы и силы для их обеспечения и охраны на островах Сааремаа (Моонзундский архипелаг) и в Палдиски (Балтийский порт, Ст. 3)[6693]. Договор имел и секретную часть, по условиям которой численность советских войск в Эстонии определялась в 25 тыс. чел., а советский флот получал право пользоваться услугами порта в Таллине[6694]. Активизация советской дипломатии на прибалтийском направлении была очевидной.

После заключения советского-эстонского соглашения начались переговоры между СССР и Латвией. В этой республике так же, как и в Эстонии, перед войной политическое руководство придерживалось курса на нейтралитет. Латвийское общество не было единым, опорой авторитарного режима президента Карлиса Ульманиса были военизированные отряды айзсаргов – их численность достигала 40 тыс. чел[6695]. С началом войны начались и большие проблемы с торговым балансом, население активно скупало продукты, многие ожидали быстрого прихода Красной Армии. Власти приступили к мобилизации, готовясь поставить под контроль границу, у которой шло сосредоточение советских войск[6696]. С другой стороны, 2 октября, перед отъездом делегации Латвии на переговоры в Москву, Рига сделала заявление о том, что наступило время пересмотреть всю внешнюю политику республики и, прежде всего, ее отношения с Советским Союзом[6697].

3 октября в Москву прибыла делегация Латвии во главе с министром иностранных дел Вильгельмом Мунтерсом[6698]. На переговорах он сразу же дал знать, что его страна готова пойти на уступки, но хотела бы сохранить нейтралитет. Латвийскому министру быстро дали понять – удержать существующее положение не удастся. Сталин ответил, что обстоятельства изменились: «Но война разгорается, и нам следует позаботиться о собственной безопасности. Уже исчезли такие государства, как Австрия, Чехословакия, Польша. Могут пропасть и другие. Мы полагаем, что в отношении вас у нас подлинных гарантий нет. Это и для вас небезопасно, но мы в первую очередь думаем о себе. То, что решено в 1920 году, не может оставаться на вечные времена. Еще Петр Великий заботился о выходе к морю. В настоящее время мы не имеем выхода и находимся в том нынешнем положении, в каком больше оставаться нельзя»[6699]. Сталин гарантировал невмешательство во внутренние дела Латвии и объяснил министру: «Наши требования вызваны войной между Германией, Англией и Францией. Между прочим, если мы договоримся, то для торговли и хозяйственных дел будет очень хорошая перспектива»[6700].

Третьей на очереди после Эстонии и Латвии была Литва. После второго визита Риббентропа в Москву было окончательно решено, что она находится в сфере влияния СССР, Берлин отказался от планов вторжения в эту республику. Все это дало возможность советской дипломатии ускорить решение проблем в отношениях с Каунасом. Совершенно очевидно, что главной из них был вопрос о военном сотрудничестве, а наиболее заметной – судьба Вильно[6701]. 4 октября в столицу СССР прибыла литовская делегация во главе с министром иностранных дел Юозасом Уршбисом[6702]. Он также пытался отказаться от проектов военного сотрудничества с Советским Союзом, ссылаясь на нейтральный статус своей страны[6703]. Литовская сторона хотела добиться принятия своей версии соглашения, по которому советские войска допускались на территорию Литвы в случае нападения на последнюю. Эта версия была неприемлема для Москвы[6704]. В результате Уршбис предложил перерыв для консультаций. Утром 4 октября министр вылетел в литовскую столицу[6705].

5 октября был подписан договор о взаимопомощи с Латвией. Он походил на договор с Эстонией. РККА и Балтфлот получали возможность для размещения своих гарнизонов и баз и в этой республике. Рига предоставляла Москве территории, в городах Лиепая (Либава) и Вентспилс (Виндава). Кроме того, у входа в Ирбенский пролив должна была быть устроена артиллерийская батарея (Ст. 3)[6706]. Таким образом вооруженные силы советского союза получали контроль над ключевыми позициями в Рижском заливе и на проливах ведущих в него. По секретному протоколу численность советских гарнизонов на территории Латвии определялась также в 25 тыс. чел[6707].

8 октября Уршбис вернулся из Каунаса с более представительной делегацией[6708]. 10 октября последовал договор с Литвой. По его условиям Вильно с прилегающей областью передавался Литве (Ст. 1), стороны обязались оказывать друг другу взаимную помощь (Ст. 2), СССР брал на себя обязательство оказывать Литве помощь вооружением и военными припасами на льготных условиях (Ст. 3), обе страны обязались совместными силами защищать границу, для чего по взаимному соглашению на территорию Литвы должен был быть введен ограниченный контингент советских войск (Ст. 4)[6709]. Как и в случае с Эстонией и Латвией, он определялся в секретном протоколе в 25 тыс. чел[6710]. Благодаря Советскому Союзу Литва получала территорию 6 909 кв. км с населением около 482,5 тыс. чел[6711].

Передовица «Правды» отмечала: «Польская военщина в 1920 году разбойничьим налетом захватила Вильно, древнюю столицу литовского народа. Империалистические державы благословили этот открытый грабеж. Только советское правительство выразило тогда решительный протест. Оно никогда не считало Вильно польским городом. Советский народ с сочувствием относился к борьбе литовского народа с польскими панами за свою независимость»[6712]. Между тем в Литве было достаточно недовольных. Националисты желали большего. 12 октября в Каунасе начались демонстрации против инородцев, избиения студентов-евреев в университете, протесты у советского полпредства[6713]. При этом все понимали, что Литве передаются территории, на которых литовцы представляют меньшинство. 31 октября Молотов отметил: «Советский Союз пошел на передачу города Вильно Литовской Республике не потому, что в нем преобладает литовское население. Нет, в Вильно большинство составляет нелитовское население. Но Советское Правительство считалось с тем, что город Вильно, который Польшей был насильственно отторгнут от Литвы, должен принадлежать Литве, как такой город, с которым связано, с одной стороны, историческое прошлое Литовского государства, а с другой – национальные чаяния литовского народа»[6714].

11 октября были подписаны соглашения об участках базирования советского флота и армии на территории Эстонии. До завершения подготовки базы в Палдиски Балтийский флот получил право временной стоянки в Таллине[6715]. В тот же день в гавань эстонской столицы прибыли лидер «Минск» и эсминцы «Гордый» и «Сметливый»[6716]. В 8:00 18 октября советские войска начали входить в Эстонию[6717]. Население пограничного города Изборск приветствовало их, как свою армию, несмотря на присутствие эстонских солдат и полицейских. В порты Палдиски и Таллина вошли новые советские корабли[6718]. На острова Моонзундского архипелага (Сааремаа) было переброшено несколько эскадрилий морской авиации[6719]. 22 октября эскадра Балтийского флота во главе с крейсером «Киров» вошла в гавань Лиепаи[6720]. На следующий день было подписано соглашение о размещении войск Красной армии в Латвии[6721]. В 11:00 23 октября они начали входить на территорию республики[6722]. 27 октября был подписан советско-литовский договор, окончательно определявший новую границу между двумя странами[6723], а 28 октября – соглашение о размещении Красной армии в Литве[6724].

29 октября командир 4-го Стрелкового корпуса комбриг И.Е. Давидовский передал Вильно литовским войскам во главе с бригадным генералом Винцасом Виткаускасом. Польское население воспользовалось сменой властей и попыталось устроить еврейский погром и патриотические демонстрации. Так как литовская полиция была немногочисленной и в конфликты не вмешивалась, порядок пришлось восстанавливать советским частям[6725]. Это был исключительный случай, так как приказом Наркома обороны войскам, расположенным в Эстонии (65-й Особый корпус), Латвии (2-й Особый корпус) и Литве (16-й Особый корпус), категорически запрещалось любое вмешательство во внутренние дела этих республик, встречи с рабочими, пропаганда советской идеологии и т. п[6726]. Советское руководство в этот период явно не планировало советизации Прибалтики, оно было более озабочено в укреплении своих стратегических позиций в этом важнейшем для СССР регионе на фоне событий, происходивших в Европе.

Германия продолжала войну, и её вождь был уверен в победе. 9 ноября, выступая в Мюнхене, Гитлер возложил всю тяжесть ответственности за начало конфликта на Великобританию и следовавшую за ней Францию. «Если англичане говорят, – заявил он, – что эта борьба, которая началась, является Второй Пунической войной, то еще неизвестно, кто в этой войне является Римом, а кто – Карфагеном»[6727]. Гитлер добавил, что Германия готовилась к войне, которая должна продлиться 5 лет, но думает, что она все же закончится раньше[6728]. В этой войне Берлин не мог не обращать внимание на свой тыл на востоке. Но глава вермахта был спокоен. 29 ноября 1939 г. он заявил на совещании командования вермахта: «Россия в настоящее время опасности не представляет. Сейчас она ослаблена в результате многих внутренних процессов. Кроме того, у нас есть договор с Россией. Однако договоры соблюдаются до тех пор, пока они целесообразны. Россия будет соблюдать договор до тех пор, пока она будет считать его для себя выгодным… Сейчас Россия решает большие задачи, прежде всего по укреплению своих позиций на Балтийском море. Мы можем выступить против России после того, как освободимся на Западе». Боеспособность РККА он оценивал как низкую и не считал, что она будет восстановлена за год-два[6729].

Эти слова были сказаны накануне советско-финляндской войны, которая существенным образом подорвала авторитет СССР и РККА на международной арене. Финляндия начала подготовку к новой войне с Россией задолго до её начала. «Благодаря своим многочисленным озерам, рекам, болотам, лесам и вообще чрезвычайно пересеченному характеру местности, – гласил обзор за 1924 год, – Финляндия имеет очень выгодные условия для обороны страны небольшими силами. Наступление же больших сил встречает значительные трудности». Единственным участком, на котором было возможно действие значительными массами войск, считался Карельский перешеек, а лучшим временем для движения – зима, когда замерзшие водные преграды и болота становились проходимыми[6730].

Начиная с осени 1919 года на Карельском перешейке началось строительство укреплений. Оно велось в несколько приемов, у правительства постоянно не хватало средств для выкупа земель, которые должны были отойти к военным, да и само строительство было недешевым. Пулеметный ДОТ стоил от 100 до 180 тыс. марок, бетонированный командный пункт – 75 тыс. марок и т. д. Тем не менее к 1924 г. была построена так называемая «линия Энкеля», названная в честь начальника Генерального штаба ген.-м. Оскара Энкеля. Она состояла из 168 долговременных сооружений, из них 114 были пулеметными ДОТами, 6 – орудийными и 1 – орудийно-пулеметным[6731]. Финны попытались вновь приступить к строительству в 1931 году, но средств на него явно не хватало. А в 1932 году на фоне кризиса правительство вынуждено было пойти на резкое сокращение военного бюджета – до 109 млн марок. Впрочем, вскоре он начал стабильно расти, и в 1934 году сделал значительный рывок в 145 млн[6732]. В 1935 году была принята программа вооружений, которая предполагала, что с 1938 года на нужды обороны будет потрачено уже 1 158 млн марок. В 1938 году финансирование программы вооружений было увеличена до 2 710 млн на период 1939–1943 годы, при этом военный бюджет 1938 года составил 480 млн марок, а 1939 года – 400 млн марок[6733].

По мере того, как становилась явной программа Москвы относительно необходимости пересмотра границ, росла интенсивность подготовки к войне со стороны Финляндии. С июня 1939 года на Карельском перешейке начались активные строительные работы с привлечением добровольцев[6734]. В это же время Сталин вызвал командующего Ленинградским Военным округом комкора К.А. Мерецкова и поставил перед ним задачу подготовиться к возможному военному решению проблемы[6735]. В июле Маннергейм предложил программу масштабного строительства укреплений вдоль границы, на реализацию которой требовалось 621 млн марок. Рассмотреть это предложение до начала военных действий не успели[6736].

Тем не менее к зиме 1939 года удалось создать линию обороны, было построено или находилось в строительстве 28 укрепленных узлов. На «линии Маннергейма» имелось 137 ДОТов на 1 пулемет, 20 – на 2 пулемета, 7 – на 3 пулемета. 7 ДОТов были артиллерийскими. Кроме того, имелось 56 бетонированных убежищ и позиций для пехоты[6737], значительное количество ДЗОТов с каменной обкладкой, были построены полевые укрепления, установлено проволочное заграждение, вырыты противотанковые рвы[6738]. Все это было сделано прочно и основательно, по последнему слову фортификационной техники[6739], в ряде случаев даже стрелковые позиции были оборудованы броневыми щитами. Новые ДОТы получили название «миллионных» – они строились в расчете на то, чтобы выдержать обстрел артиллерией калибром до 203 мм, ДЗОТы – обстрел калибрами в 122 и 152 мм. Все укрепления были хорошо применены к местности и замаскированы[6740].

5 октября Молотов на встрече с Ирие-Косиненом предложил начать переговоры по существующим проблемам[6741]. Посланник заявил: «Мы желали бы стоять в стороне от войны». Председатель Совнаркома согласился: «Наша позиция направлена к тому же»[6742]. На приглашение Москвы к переговорам в Хельсинки отреагировали вполне естественным образом. Там принялись лихорадочно искать возможную поддержку извне и прежде всего обратились за помощью к британскому посланнику. Тот посоветовал не идти на уступки. По данным советского постпреда, такой же совет финская делегация получила и в Берлине[6743]. Финские надеялись получить не только рекомендации и просили немцев оказать поддержку их стране. Страсти накалялись[6744]. Соседняя Швеция все более явно и активно поддерживала Финляндию. Возникала опасность того, что в случае конфликта она не останется нейтральной[6745].

9 октября в Москву отбыл глава финской делегации – Юхо Паасикиви[6746]. В столицу СССР он прибыл 11 октября[6747]. 12 октября в Финляндии началась мобилизация. Вместе с призывом в армию власти приступили к организации эвакуации населения из приграничной полосы[6748]. Вечером к согражданам обратился по радио премьер-министр Аймо Карло Каяндер. Он заявил о готовности всей страны объединиться ради её защиты и о том, что правительство не пойдет на чрезмерные уступки[6749]. В тот же день в Москве начались советско-финляндские переговоры. 14 октября советская сторона изложила свою программу в меморандуме, направленном правительству Финляндии. Программа Москвы включала в себя требования обмена четырех островов на побережье Балтики, части Карельского перешейка и полуострова Рыбачий на территории в советской Карелии, а также предоставление права на якорную стоянку в заливе Лаппвик. Кроме того, Финляндия должна была передать СССР в аренду на 30 лет полуостров Ханко, где будет оборудована база с гарнизоном не более 5 тыс. чел. Пограничные укрепления должны были быть разоружены вдоль всей советско-финской границы. СССР не возражал против укрепления Аландских островов, но при том условии, что в этом будет принимать участие только Финляндия[6750]. В ответ на эти предложения Паасикиви получил инструкции из Хельсинки. Содержание этого меморандума сводилось к следующему: Финляндия не готова идти на уступки и коррекцию границ, но за возможные уступки со своей стороны хотела бы получить советскую часть полуострова Рыбачий[6751].

В переговорах принимал участие и Сталин. Он был откровенен: «Никто из нас не виноват в том, что обстоятельства географического порядка таковы, как они есть. Мы должны иметь возможность перекрыть вход в Финский залив. Если бы фарватер, ведущий к Ленинграду, не проходил вдоль вашего побережья, у нас не было бы ни малейшей причины поднимать этот вопрос. Ваш меморандум односторонен и чересчур оптимистичен. Мы должны иметь в виду вероятность самого плохого развертывания событий. Царская Россия располагала крепостями Порккала и Найссаар с их двенадцатидюймовыми орудиями, а также военно-морской базой под Таллином. В то время врагу было невозможно пробить брешь в нашей обороне. Мы не претендуем ни на Порккала, ни на Найссаар, так как они расположены слишком близко к столицам Финляндии и Эстонии. С другой стороны, эффективный заслон может быть создан между Ханко и Пальдиски. В соответствии с законом морской стратегии этот проход в Финский залив может быть перекрыт перекрестным огнем батарей, находящихся на обоих берегах у входа в Финский залив. Ваш меморандум исходит из предположения, что враг не сможет проникнуть в Финский залив. Однако если вражеский флот уже находится в заливе, то залив не может быть защищен. Вы спрашиваете, какая страна могла бы напасть на нас: Англия или Германия? Сейчас мы находимся в хороших отношениях с Германией, но в этом мире все может измениться. Юденич нападал на нас через Финский залив, позднее такую же атаку предпринимали британцы. Все это может случиться снова. Если вы боитесь предоставить нам базу на материке, мы можем прокопать канал через основание полуострова Ханко, и тогда наша база не будет находиться на материковой части Финляндии. При нынешнем раскладе сил как Англия, так и Германия могут послать крупные военно-морские силы в Финский залив. Я сомневаюсь, сможете ли вы противостоять нападению. Англия сейчас оказывает нажим на Швецию, чтобы та предоставила ей базы. Германия делает то же самое. Когда война между этими двумя странами закончится, флот страны-победителя войдет в залив. Вы спрашиваете, зачем нам нужен Койвисто? Я скажу вам зачем. Я спросил Риббентропа, зачем Германия вступила в войну с Польшей. Он ответил: «Мы должны были отодвинуть польскую границу дальше от Берлина». Перед войной расстояние от Познани до Берлина составляло около двухсот километров. Теперь граница отодвинута на триста километров к востоку. Мы просим, чтобы расстояние от Ленинграда до линии границы было бы семьдесят километров. Таковы наши минимальные требования, и вы не должны думать, что мы уменьшим их. Мы не можем передвинуть Ленинград, поэтому линия границы должна быть перенесена. Относительно Койвисто: вы должны иметь в виду, что, если там были бы установлены шестнадцатидюймовые орудия, они могли бы прекратить любое передвижение нашего флота на всей акватории залива. Мы просим 2700 квадратных километров и предлагаем взамен более 5500 квадратных километров. Какое государство поступало таким образом? Такого государства нет»[6752].

Представитель Хельсинки по-прежнему отказывался идти на уступки. Позиция Паасикиви была простой и логичной – Финляндия хочет жить в мире и остаться в стороне от всяких конфликтов. Но это Сталин ответил: «Понимаю, но заверяю, что это невозможно, великие державы не позволят»[6753]. Финляндия не могла и не хотела уступать Карельский перешеек, ибо в таком случае удобные для обороны позиции и линия укреплений переходили бы под контроль СССР. Уже 14 октября стало ясно, что финская делегация в Москве не пойдет на уступки, за исключением вопроса о форте Ино[6754]. Финские дипломаты потребовали перерыва в переговорах для обсуждения советских предложений. 16 октября состоялось первое заседание Государственного совета Финляндии, на котором обсуждались донесения Паасикиви из Москвы[6755]. Финны информировали о переговорах шведское правительство. Премьер-министр Пер Альбин Ханссон 19 октября встретился с советским полпредом СССР. А.М. Коллонтай вспоминала, что никогда не видела его в таком состоянии. Шведский политик буквально умолял Москву решить споры мирным путем[6756]. 20–21 октября состоялось второе заседание Государственного Совета Финляндии. Практически все члены правительства выступили против уступок. Исключение составили министр торговли Таннер и председатель Совета Обороны маршал Маннергейм[6757]. Он считал, что уступки были необходимы, и можно было бы пойти навстречу требованиям Москвы в вопросе о Ино и островах побережья Балтики. К нему не прислушались[6758].

23 октября Совнарком еще раз заявил, что 14 октября были выдвинуты «минимальные предложения, диктуемые элементарными требованиями безопасности Советского государства», и что об их коренном пересмотре не может быть речи. Отказываться от аренды Ханко или принимать финское контрпредложение об уступке 10-верстной полосы на Карельском перешейке взамен на обещанную ранее территориальную компенсацию в Карелии Москва не хотела. Возможными признавались лишь небольшие изменения в первоначальной программе[6759]. Впрочем, речь шла о возможности с советской точки зрения. Финны не собирались уступать. Во всяком случае, так, как этого хотели бы от них в Москве.

23 октября правительство Финляндии также подготовило свой меморандум. Хельсинки был готов провести обмен четырех островов (Сейскари, Пенисаари, Лавансаари, Тютерсаари, включая малый и большой) на территорию в Карелии, возможно, рассмотреть вопрос о пятом острове – Суурсаари и, кроме того, отвести границу на Карельском перешейке на 10 километров. От аренды Ханко финская сторона категорически отказалась[6760]. «Мысль о постоянном или долгосрочном размещении войск другого государства на территории Финляндии, – говорилось в меморандуме, – является с точки зрения Финляндии неприемлемой»[6761]. 24 октября возобновились переговоры, в начале которых финны не шли далее этой программы. Соглашение не состоялось, 25 октября делегация покинула Москву[6762]. Пограничники Сестрорецкого погранотряда в этот день получили приказ подготовиться к возможному переходу границы[6763]. 27 октября, по приезде домой, Таннер обратился с частным письмом к своему «брату» премьер-министру Швеции Ханссону. Масонское братство позволяло такое общение. Таннер описал требования Советского Союза и последствия возможной проигранной войны и задал вопрос – может ли Хельсинки рассчитывать на полноценную помощь Стокгольма. Ответ пришел в тот же день – он был отрицательным. Швеция сочувствовала Финляндии, но в войну вмешиваться не планировала[6764].

31 октября, выступая на внеочередной Пятой сессии Верховного Совета СССР, Молотов заявил: «В особом положении находятся наши отношения с Финляндией. Это объясняется, главным образом, тем, что в Финляндии больше сказываются разного рода внешние влияния со стороны третьих держав. Беспристрастные люди должны, однако, признать, что те же вопросы обеспечения безопасности Советского Союза и, особенно, Ленинграда, которые стояли в переговорах с Эстонией, стоят и в переговорах с Финляндией. Можно сказать, что в некотором отношении вопросы безопасности для Советского Союза стоят даже острее, поскольку главный, после Москвы, город Советского государства – Ленинград, находится всего в 32 километрах от границы Финляндии»[6765].

Нарком изложил программу советского государства на переговорах – обмен территориями – и высказал свое желание добиться результатов на основе советской программы[6766]. 31 октября был подготовлен еще один меморандум финского правительства. Его вручили в Москве 3 ноября. Он состоял из набора отказов на предложения Совнаркома[6767]. 1 ноября в парламенте Финляндии выступил министр иностранных дел Юхо Эркко. Он назвал советские требования «русским империализмом» и заявил о том, что у уступок есть разумные пределы, а Финляндия получит международную поддержку своей справедливой позиции. Реакция советской стороны была очень острой. 3 ноября «Правда» сравнила Эркко с Беком: «Как известно, он также провокационно выступал перед войной Польши с Германией и в результате этого спровоцировал войну с Германией… Нужно признать, что лавры Бека не дают спать господину Эркко»[6768]. Не удивительно, что новый тур переговоров в Москве, начавшийся 3 ноября, также был неудачным. Прийти к взаимоприемлемой программе так и не удалось[6769]. 4 ноября Каяндер вновь выступил с речью, в которой говорил о том, что советские требования к его стране не вызваны необходимостью и что правительство Финляндии не намерено их принимать[6770].

8 ноября финская делегация получила новые инструкции из Хельсинки – дипломатам предоставлялось право обсудить лишь передачу части Рыбачьего, аренда Ханко не рассматривалась, передача Ино обуславливалась отказом советской стороны от других требований. В случае отказа советской стороны представители Хельсинки получали право прервать переговоры. Последняя встреча делегации началась в 18:00 9 ноября и закончились через час[6771]. Хотя формального разрыва переговоров или отношений между странами не было, становилось все более ясно, что военное решение проблемы стало неизбежным. 13 ноября делегация Финляндии покинула Москву. Перед отъездом Паасикиви и Таннер направили Молотову письмо: «Г-н. Председатель. Ввиду того, что в наших переговорах с Вами и г-ном Сталиным не удалось найти почву для предположенного между Советским Союзом и Финляндией соглашения, мы сочли целесообразным сегодня вечером вернуться в Хельсинки. Доводя об изложенном до Вашего сведения и принося искреннюю благодарность за всю оказанную нам любезность, мы выражаем надежду, что переговоры в будущем могли привести к удовлетворяющему обе стороны результату»[6772]. Фактически это был демонстративный разрыв. Финские политики оказались правы, но только в отношении послевоенных переговоров.

Советская пресса начала публикацию серии статей направленных против политики Хельсинки. Многие её положения были весьма справедливы – в Финляндии действительно была развернута антисоветская кампания с явным националистическим и шовинистическим оттенком, нацеленная на травлю и ненависть ко всему русскому[6773]. С конца октября практически все политические силы страны объединились вокруг правительства и начали активно призывать своих сторонников к защите от внешней опасности. Выступавшие в качестве оппозиции к финским правым социал-демократы не были исключением. Советский представитель в Хельсинки докладывал о том, что в стране ухудшается экономическое положение, а в армии падает дисциплина[6774]. Эти оценки были ошибочными, хотя мобилизация, естественно, усложнила экономическое положение Финляндии и это не могло не сказаться на положении социальных низов[6775]. Тем не менее массы полностью поддерживали правительство, и одним из проявлений патриотического энтузиазма финнов стала реализация военного займа. Правительство выпустило облигации на сумму в 500 млн марок, которые были быстро раскуплены, и в ноябре была выпущена новая серия на 200 млн марок[6776].

Советская дипломатия и руководство СССР явно принимали желаемое за действительное. После окончания Гражданской войны в Финляндии и России уцелевшие «красные финны» осели в образованной в 1920 году Карельской трудовой коммуне (с 1923 г. – Карельская АССР), которую они рассматривали как площадку для будущего революционного реванша[6777]. Многим он казался вполне возможным. Пропаганда, разумеется, сгущала краски, и выводы делались уж совсем неверные. 1939 года не походил на 1918. Внешняя опасность сплотила финское общество, хотя в Москве явно надеялись на обратное[6778]. 22 ноября в Москву приехала Коллонтай. Она попыталась объяснить Молотову, что в случае войны за финнов будут «все прогрессивные силы», что вызвало у того явное раздражение. Он спросил у своей подчиненной – кого она называет прогрессивными силами и не подразумевает ли под таковыми империалистов Англии и Франции. Нельзя не заметить, что Коллонтай при этих обстоятельствах вела себя мужественно и не отказалась от своих слов[6779].

При подготовке к войне советская сторона допустила ряд серьезных ошибок. На фоне достижений на Дальнем Востоке, в Польше и Прибалтике советское командование и политическое руководство явно переоценило свои возможности и недооценило потенциал обороны противника и его готовность к сопротивлению. Учитывая сложную обстановку на Карельском перешейке, Мерецков считал необходимым более тщательную подготовку действий. Начальник Генерального штаба Шапошников предлагал готовиться к нескольким месяцам боев[6780]. Командующий артиллерией Воронов также предлагал исходить из расчета 2–3 месяцев, но заместители наркома обороны Г.И. Кулик и Л.З. Мехлис требовали уложиться в 10–12 суток[6781]. За это время предполагалось добиться окружения основных сил финской армии в районе перешейка[6782]. При разработке планов Генеральный штаб использовал непроверенные данные, часть из которых оказалась неверной. На границе с Финляндией разворачивались четыре армии – 7-я, 8-я, 9-я и 14-я. В составе 7-й армии числилось два корпуса, и на нее возлагалась основная задача по разгрому финских сил на Карельском перешейке. Остальные армии были крайне слабого состава[6783]. Если в состав 7-й армии входили 9 стрелковых дивизий, 5 танковых и 1 мотострелковая бригада, то в 14-ю и 9-ю – по 2 стрелковые и 1 горнострелковой дивизии, в 8-ю – 6 стрелковых дивизий[6784]. 15 ноября перед командованием ЛВО была поставлена задача – к 20 ноября завершить подготовку и сосредоточение для начала военных действий[6785].

Вскоре произошел т. н. Майнильский инцидент, который был использован правительством нашей страны в качестве предлога для начала военных действий. ТАСС заявил, что в 26 ноября в 15:45 финская артиллерия обстреляла пограничную деревню Майнила. Всего было сделано 7 выстрелов, в результате чего погибло 3 красноармейца и 1 младший командир, 7 красноармейцев, 1 младший командир и 1 младший лейтенант получили ранения[6786]. Уже вечером 26 ноября посольству Финляндии в СССР была вручена нота протеста Советского правительства с требованием немедленно прекратить провокации, для чего в ультимативном тоне требовалось отвести войска от границы на расстояние 20–25 километров[6787]. Еще до получения ноты в Хельсинки заявили о провокации на границе и начали перебрасывать на Карельский перешеек войска[6788].

В Советском Союзе немедленно начались многочисленные выступления общественности с требованием наказать финляндскую военщину, «преподать суровый урок», «ответить тройным ударом» и т. п[6789]. «Красная звезда» опубликовала стихотворение А.Ф. Твардовского «Мы еще ждем», которое заканчивалось словами:

«На помощь себе

Призовите рассудок.

Финляндии мы

Не желаем вреда.

И если придется

Вам круто и худо —

Пеняйте тогда

На себя, господа!»[6790]

Тон пропаганды явно свидетельствовал о том, что война не за горами. Ответная нота правительства Финляндии была вручена послом республики А. Ирие-Коскиненом Молотову 27 ноября. Хельсинки отмечал, что финские пограничные наряды зафиксировали взрывы в Майниле, которая находилась в 800 метрах от границы, и предлагал 1) на основании соглашения о пограничных комиссарах от 24 сентября 1928 года провести совместное расследование инцидента, и 2) провести взаимный отвод войск от границы на предложенное советской стороны расстояние[6791].

Имена пострадавших не были названы, по финским данным, в этом районе у них не имелось артиллерии, способной обстреливать советскую территорию на такую глубину. От расследования инцидента отказалась советская сторона[6792]. 27 ноября командование Ленинградского Военного округа отдало приказ «в случае повторной провокации» открывать огонь на поражение[6793]. Пограничный отряды, комендатуры и заставы были приведены в состояние повышенной боевой готовности. Завершалось формирование оперативных и разведывательных групп[6794]. Советская сторона вскоре заявила о новых обстрелах наших пограничников. 28 ноября в 17:00 финский патруль обстрелял из винтовок советский наряд в районе полуострова Рыбачий. На этот раз обошлось без жертв[6795]. Наряд получил поддержку от погранзаставы, три солдата финской пограничной стражи были разоружены и задержаны[6796].

На границе произошло несколько и других, более мелких инцидентов[6797]. 28 ноября последовала ответная нота Советского правительства. Отказ от отвода финских войск был назван враждебным актом, предложение об обоюдном отводе – бессмыслицей. Граница проходила в 32 километрах от Ленинграда, и реализация финских предложений привела бы Красную армию в пригороды второго по важности экономического и политического центра СССР. Таким образом проект Хельсинки, по мнению Совнаркома, свидетельствовал о желании держать Ленинград под угрозой, ввиду чего Советское правительство отказывалось от совместного расследования инцидента. Ввиду нарушения финской стороной обязательств по договору о ненападении 1932 года, СССР отказывался от обязательств по данному пакту[6798].

29 ноября по радио к гражданам СССР обратился Молотов. Начало речи недвусмысленно указывало на то, чем она закончится: «Враждебная в отношении нашей страны политика нынешнего правительства Финляндии вынуждает нас принять немедленные меры по обеспечению внешней государственной безопасности». Глава правительства перечислил враждебные меры финского правительства по отношению к Советскому Союзу, отказ от сотрудничества, обстрелы на границе и т. п. и предупредил, что РККА и РККФ был дан приказ – «быть готовым ко всяким неожиданностям и немедленно пресекать возможные новые вылазки со стороны финляндской военщины». Молотов заявил о готовности «благоприятно обсудить даже такой вопрос, как вопрос о воссоединении карельского народа, населяющего основные районы нынешней Советской Карелии, с родственным ему финским народом в едином независимом финляндском государстве. Для этого, однако, необходимо, чтобы правительство Финляндии занимало в отношении СССР не враждебную, а дружественную позицию, что соответствовало бы кровным интересам обоих государств».

Советский Союз, утверждалось в речи, не намерен вмешиваться во внутреннюю политику Финляндии или ограничивать ее независимость. Речь заканчивалась следующими словами: «Единственной целью наших мероприятий является – обеспечение безопасности Советского Союза и особенно Ленинграда с его трех с половиной миллионным населением. В современной накаленной войною международной обстановке решение этой жизненной и неотложной задачи государства мы не можем поставить в зависимость от злой воли нынешних финляндских правителей. Эту задачу придется решать усилиями самого Советского Союза в дружественном сотрудничестве с финляндским народом. Мы не сомневаемся, что благоприятное разрешение задачи обеспечения безопасности Ленинграда послужит основой нерушимой дружбы между СССР и Финляндией»[6799].

Вечером 29 ноября заместитель наркома иностранных дел Потемкин известил Ирие-Коскинена о решении правительства отозвать из Хельсинки дипломатических представителей и сотрудников торгпредства[6800]. «Это разрыв?» – поинтересовался финский дипломат, и получил положительный ответ. Тогда Коскинен заявил, что только что получил ноту, в которой говорилось о готовности отвести войска от границы. Проблема была в том, что посланник не имел полномочий на её представление, но должен был, по его словам, вот-вот получить их[6801]. Потемкин прервал собеседника – все эти действия опоздали, так как «нота Молотова исчерпывает все вопросы, которые стояли между советским правительством и нынешним правительством Финляндии»[6802]. Последняя формулировка говорила о планах советского руководства. Оно надеялось вскоре иметь дело с другим правительством в Хельсинки.

В 8:30 30 ноября, после получасовой артиллерийской подготовки, советские войска перешли в наступление по всей границе[6803]. По свидетельству корреспондентов «Правды», на Карельском перешейке на ширине в 140 километров и на глубину в 18 километров на пути Красной армии все было снесено[6804]. Серьезного сопротивления наступавшие не встретили, но темпы движения были весьма низкими. В основном из-за сложных природных условий[6805]. Утром 30 ноября 1939 года советская бомбардировочная авиация нанесла внезапные удары по порту и железнодорожному вокзалу Хельсинки[6806]. Президент Финляндии Кюести Каллио объявил о начале войны с СССР[6807]. Советская пресса заявила о многочисленных столкновениях советских и финских войск[6808]. На митингах в Советском Союзе сразу же был выдвинут лозунг классовой солидарности с финскими рабочими и крестьянами[6809]. Что касается правительственной верхушки – то ей нечего хорошего ожидать не приходилось. «Господа каяндеры решили повоевать! – заявляла одна из статей «Известий». – Они решили показать себя в глазах всего мира верными последователями… Мальбрука. Урок правителей панской Польши ничему их не научил. Финляндские белобандиты надумали побряцать оружием, не понимая, что из-за столь неосторожных решений обломился сучок, на котором сидели все эти шуты гороховые. Ну что ж, пеняйте на себя господа!»[6810] Таковыми были настроения первого дня войны.

Силы были очевидно несопоставимы, и в Москве явно рассчитывали на повторение похода в Польшу. Балтийский флот полностью превосходил военно-морские силы Финляндии. Его основу составили 2 линкора довоенной постройки, 1 крейсер, 2 лидера, 4 эсминца, 4 канонерские лодки, 29 подводных лодок, 1 минный заградитель – всего 189 кораблей и катеров. Авиация флота составляла 437 самолетов разного типа[6811]. Северный флот СССР был относительно немногочисленным – 4 новых и 3 довоенной постройки эсминца, 2 минных заградителя, дивизион тральщиков и дивизион сторожевых катеров, два береговых укрепленных района – Мурманский и Беломорский, авиаполк и отдельная эскадрилья[6812]. Основу финского флота составили 2 броненосца береговой обороны собственной постройки, 5 подводных лодок, 6 канонерских лодок, 2 минных заградителя, 8 тральщиков. Весьма многочисленным был катерный – «москитный» флот, который использовался для контроля шхерного побережья и противолодочной борьбы. На побережье Финского залива имелось 35 батарей со 115 орудиями от 120 до 305 мм, ВВС Финляндии насчитывали 446 самолетов. Был построен завод в Тампере, позволявший наладить собственное авиационное производство[6813]. Но в целом финская военная промышленность была слабой, финнам удалось наладить только производство винтовок русской модели, пулеметов системы Максим, нескольких видов порохов и патронов. Собственного производства танков, артиллерии авиадвигателей не было, горючее для самолетов также импортировалось[6814]. В начале 1939 года с помощью немцев была устроена сеть аэродромов, позволявшая использовать значительно большее количество авиации[6815].

Возможности финской армии были крайне незначительны. В мирное время её основу составили 3 пехотные дивизии, 1 кавалерийская бригада, 4 артиллерийских и 1 зенитный полк – всего 34 534 чел. По расчетам Генерального штаба РККА максимально возможный предел её увеличения к 1936 году в случае мобилизации равнялся 487 тыс. чел[6816]. Броневые силы республики составляли 34 безнадежно устаревших танка «Рено», 33 танка 6-тонный «Виккерс», 1 бронеавтомобиль «Ландсверк» L-182, 1 легкий танк и 1 танкетка, 2 бронепоезда[6817]. Разных видов боеприпасов поначалу хватало, по расчетам командования, на срок от 19 дней до 2,5 месяца, ГСМ – на 2 месяца, авиационного бензина – на 1 месяц[6818]. Превосходство Красной армии в силах было абсолютным. От Карельского перешейка до Баренцева моря наступало до 450 тыс. чел. при поддержке 3 тыс. танков и 1 тыс. орудий. Ударная часть этих сил – 7-я армия – наступала на Карельском перешейке. В её составе числилось около 200 тыс. чел и 1,5 тыс. танков[6819]. Первыми на территорию Финляндии вступили разведывательные группы пограничных войск, которые весьма успешно действовали против финских пограничных кордонов[6820]. Активная помощь со стороны местного населения, с которым пограничники работали еще в мирное время, весьма способствовала этим успехам[6821].

30 ноября Молотов принял германского посла. Шуленбург передал запрос Берлина относительно советско-финляндских отношений. «Тов. Молотов отвечает, – гласит протокол встречи, – что с нынешним правительством Финляндии нам не удалось договориться и мы увидели, что у нас ничего не выйдет. Те обещания, которые оно давало, тут же нарушались. Правительство Финляндии все время старалось нас обманывать. Не исключено, что в Финляндии будет создано другое правительство – дружественное Советскому Союзу, а также Германии. Это правительство будет не советским, а типа демократической республики. Советы там никто не будет создавать, но мы надеемся, что это будет правительство, с которым мы сможем договориться и обеспечить безопасность Ленинграда»[6822]. В Москве рассчитывали, что свою роль сыграет и раскол финского общества, явно ещё не преодоленный после окончания Гражданской войны.

2 декабря «Красная звезда» заявила, что 30 ноября был осуществлен радиоперехват обращения ЦК компартии Финляндии с призывом создать трудовой народный фронт и правительство, которое опиралось бы на него. Обвиняя буржуазное правительство в развязывании войны, ЦК призывал солдат сдаваться в плен и переходить на сторону будущей рабочей власти. В её программу входила реализация двухсотлетних чаяний финского и карельского народа – их объединение в одном независимом государстве[6823]. В тот же день, 2 декабря ТАСС заявил, что 1 декабря в городе Териоки, «по соглашению ряда левых партий и восставших финских солдат образовалось новое правительство Финляндии – Народное Правительство Финляндской Демократической Республики»[6824]. Ранее в этот день Териоки был взят после боев с немногочисленным финским гарнизоном силами 70-й стрелковой дивизии[6825].

Основой для создания нового правительства стали лидеры финской коммунистической эмиграции в СССР. Правительство возглавил ветеран финской Гражданской войны и видный деятель Коминтерна Отто-Вильгельм Куусинен[6826]. Его правительство издало Декларацию, в которой говорилось о создании восставшими первого корпуса будущей народной армии и о решимости освободить страну от «ненавистного правительства»[6827]. СССР немедленно признал правительство Куусинена и установил с ним дипломатические отношения[6828]. 1 декабря премьер-министр Каяндер подал в отставку. Его сменил Ристо Рюти. Правительство страны неизбежно радикализировалось, а в Москве увидели в перемене признак правительственного кризиса[6829]. Это была очередная ошибка.

Новое правительство в Хельсинки стало примером исключительно стойкой коалиции, объединявшей разные политические силы страны. Свои посреднические услуги для восстановления мира уже в первый день войны предложил Вашингтон. Хельсинки немедленно принял это предложение, Москва отказалась[6830]. Неверные взгляды на внутриполитическое положение в Финляндии постоянно вели к неверным решениям. Не менее ошибочной была и оценка действий оборонявшихся. Отсутствие серьезных боев на границе поначалу воспринималось как очередной признак распада сил противника. Все были уверены, что «близок день, когда над всей территорией Финляндии будет развиваться знамя Демократической Республики»[6831]. На самом деле наступление Красной армии практически повсюду столкнулось со значительными проблемами, и прежде всего с управлением движения войск[6832]. На первом этапе военных действий противник организованно отступал, очень методично уничтожая дороги и густо минируя оставленные дома и опушки лесов[6833]. Было уничтожено и взорвано 142 моста, виадука и других дорожных сооружения[6834].

2 декабря делегация правительства Куусинена заключила договор о взаимопомощи и дружбе с СССР[6835]. Советское правительство, «идя навстречу национальным чаяниям финского народа о воссоединении карельского народа с финским народом в едином независимом финляндском государстве», передавало новой финской республике территорию в советской Карелии площадью в 70 тыс. кв. км. Та, в свою очередь, уступала Советскому Союзу территорию на Карельском перешейке общей площадью в 3970 кв. км. Для того, чтобы компенсировать потерю железных и шоссейных дорог, государственных учреждений и т. п. на оставляемой территории, Москва обязалась уплатить Хельсинки (разумеется, после установления там народной власти) 120 млн финских марок (Ст. 1)[6836]. Фактически Москва предлагала объединение Финляндии и Карелии, но под своим контролем[6837]. Кроме того, договор предусматривал: передачу СССР нескольких островов в Балтике и части полуострова Рыбачий (Ст. 2); установление правительствами союзных отношений (Ст. 3); обязательство не участвовать во враждебных коалициях (Ст. 4); заключение в кратчайшие сроки торгового договора и выход на уровень товарообмена не менее 800 млн финских марок (Ст. 5). СССР брал на себя обязательство на льготных условиях оказывать помощь в вооружении Финляндской Народной армии (Ст. 6). Срок действия договора равнялся 25 годам (Ст. 7), он вступал в действие незамедлительно (Ст. 8)[6838]. Первоначально в Москве были уверены в том, что получат поддержку населения Финляндии. В прессе даже появились первые заявления о приветствиях правительства Куусинена со стороны финнов[6839].

1 декабря крейсер «Киров» и сопровождавшие его эсминцы обстреляли финское побережье. Вслед за этим были высажены десанты на острова, на которые претендовал Советский Союз[6840]. Весьма успешно против финских береговых батарей в декабре 1939 г. действовали линейные корабли Балтийского флота. Броненосцы береговой обороны Финляндии были отведены в район шхер у города Турку, где простояли всю войну, обеспечивая противовоздушную оборону. Попытки уничтожить их ударами с воздуха успехов не имели[6841]. 1 декабря комбинированным ударом войск 14-й армии и двух эсминцев Северного флота был взят Петсамо. Финляндия лишилась выхода в Ледовитый океан[6842]. Командование рапортовало об успешном движении вперед, сообщения с Карельского перешейка также были весьма бравурными[6843].

Новое финское правительство лихорадочно искало союзников. На совещании 2 декабря политики метались между Германией с одной стороны, и Англией и Францией с другой. Невоенную поддержку обещали США, и на совещании правительства было принято решение взять заем в 60 млн долларов. Сразу же стало ясно, что Швеция не окажет прямой помощи даже в обороне Аландских островов, но готова поставлять оружие и боеприпасы. Маннергейм отметил, что они не подходят к имеющимся орудиям, ситуацию может исправить поставка трофейных снарядов бывшей польской армии, но для этого нужно время. Маршал заявил: «Нужно предложить Москве переговоры. Мы оказались в настолько опасном положении, что я не представляю, откуда мы возьмем снаряды»[6844]. Собственное производство удовлетворяло от 1/6 до 1/5 потребностей армии по снарядам[6845].

В правительстве Финляндии теперь все понимали – уступки неизбежны[6846]. В результате было принято решение предложить возобновить переговоры через Швецию[6847]. Это предложение было сделано СССР через шведского посланника в Москве. 4 декабря Молотов принял посланника Швеции Вильгельма Винтера, который от имени Финляндии передал наркому новые предложения Хельсинки. Нота была принята, но Молотов отметил, что это было сделано исключительно в знак уважения к миролюбивой политике Швеции, но Москва при этом признает только правительство Куусинена, а советско-шведские отношения не затрагиваются проблемами СССР с Финляндией[6848]. Это был отказ. «Жребий брошен, – отметил в своем дневнике Майский. – Теперь надо идти до конца»[6849]. 3 декабря по инициативе своего правительства представитель Финляндии в Лиге Наций Р. Холсти выступил с инициативой о созыве Совета Лиги[6850]. Он был намечен на 9 декабря, а созыв Ассамблеи – на 11 декабря.

Наркоминдел протестовал: «Советский Союз не находится в состоянии войны с Финляндией и не угрожает войной финляндскому народу. Поэтому ссылка на ст. 11 § 1 пакта Лиги наций является неправильной. Советский Союз находится в мирных отношениях с Демократической Финляндской Республикой, с правительством которой 2 декабря с. г. им заключен договор о взаимопомощи и дружбе. Этим договором урегулированы все вопросы, по которым безуспешно велись переговоры с делегатами прежнего правительства Финляндии, ныне сложившего свои полномочия. Правительство Демократической Финляндской Республики в своей декларации от 1 декабря с. г. обратилось к правительству СССР с предложением оказывать Финляндской Демократической Республике содействие своими военными силами для того, чтобы совместными усилиями возможно скорее ликвидировать опаснейший очаг войны, созданный в Финляндии ее прежними правителями. В указанных условиях обращение г-на Рудольфа Холсти в Лигу наций не может служить основанием для созыва Совета Лиги и Ассамблеи, тем более что лица, от имени которых г-н Рудольф Холсти обращается в Лигу, не являются действительными представителями финского народа». СССР отказался принимать участие в заседаниях Совета и Ассамблеи[6851].

Тем временем поход в Финляндию быстро превращался в настоящую войну. Перед её началом немногие финны верили, что СССР вообще начнет войну против маленькой страны, и уж тем более перед началом зимы. Бомбежки Хельсинки и наступление Красной армии стали причиной волны беженцев. Люди были озлоблены, они не паниковали, но возмущению их не было предела. Вторжение вызвало национальный подъем, политические разногласия были преданы забвению, все выступали за оборону и надеялись на вмешательство внешней силы[6852]. Организованный отход финнов от границы заметно усложнил организацию движения и снабжения колонн Красной армии, растянувшихся по лесным и болотным дефиле. Самым важным участком фронта длиной 160 км стал Карельский перешеек. Здесь финнам удалось создать широкое и глубокое предполье перед укреплениями, инженерная подготовка была проведена, по словам начальника инженерных войск Северо-Западного фронта полковника А.Ф. Храмова, «грамотно и прочно»[6853]. Финны с самого начала военных действий проявили стойкость в обороне, их укрепления были хорошо применены к местности, войска действовали на знакомой местности смело и решительно[6854].

С первых дней войны проявился низкий уровень командно-штабной культуры высшего руководства РККА. Государство создало массовую армию и обеспечило её оружием, но качество механизма управления явно отставало от роста количественных показателей. Вскоре предполье закончилось, к 6 декабря движение советских войск остановилось. Прорвать заблаговременно подготовленную линию обороны финнов не удалось[6855]. Начались бои и весьма неудачные для Красной армии. Война с Финляндией развивалась не по планам, принятым советским руководством. 7 декабря 1939 г. СССР, «согласно желанию, выраженному правительством Демократической Финляндской Республики», объявил блокаду побережья Финляндии. Блокада вводилась с 12:00 8 декабря, нейтральные суда должны были покинуть 20-мильную полосу до 12:00 9 декабря[6856]. Морская торговля имела чрезвычайно важное значение для Финляндии: импортировалось 100 % потребностей страны в угле, нефти, хлопке, 70 % – железной руде, 60 % – хлебе[6857].

9 декабря 1939 года управление фронтом было ликвидировано, создана Ставка Верховного Главнокомандования. Её возглавил Ворошилов, в состав Ставки вошли Сталин, Шапошников и Кузнецов. Мерецков был назначен командующим 7-й армией[6858]. Неудачи в боях на Карельском перешейке были настоящим шоком. Резко ухудшилось и внешнеполитическое положение СССР. Падение авторитета проявилось в Прибалтике. В Эстонии власти, которые заняли крайне недружелюбную позицию по отношению к Советскому Союзу, демонстрировали это при всяком случае. Начались провокации против военнослужащих гарнизонов РККА[6859]. «Такой неожиданный поворот событий, – вспоминал Черчилль, – был воспринят с чувством удовлетворения во всех странах, как воюющих, так и нейтральных. Для Красной Армии это оказалось довольно плохой рекламой. В английских кругах многие поздравляли себя с тем, что мы не очень рьяно старались привлечь Советы на сторону, и гордились своей дальновидностью. Люди слишком поспешно заключили, что чистка погубила русскую армию и что все это подтверждало органическую гнилость и упадок государственного и общественного строя русских»[6860].

На фоне этих настроений последовали политические решения. Правительство Финляндии обратилось к Лиге Наций с просьбой о помощи в установлении перемирия с СССР. Обращение Генерального секретаря Лиги 4 декабря в НКИД не встретило там поддержки. Ответ был негативным[6861]. 14 декабря Совет Лиги Наций принял решение об исключении Советского Союза с осуждением «действий СССР, направленных против Финляндского государства». За исключение проголосовали представители Великобритании и Франции, а также 5 государств, явно зависящих от англо-французского блока: Бельгии, Боливии, Доминиканской республики, Египта и Южно-Африканского союза. Решение Совета не было безупречным с точки зрения процедуры – из 15 членов Совета 8 либо отсутствовали, либо воздержались от участия в голосовании. Между тем процедура принятия подобного рода решений в Совете Лиги Наций не предполагала автоматического большинства[6862].

Международное право редко соблюдается теми, кто борется за соблюдение его принципов. Принципы, в свою очередь, редко имеют значение в реальной политике. Тем не менее безусловным является тот факт, что решение Совета Лиги Наций способствовало внешнеполитической изоляции СССР и облегчало кампанию по организации поддержки Финляндии со стороны европейских государств и США. Во Франции и Англии многие надеялись, что немцы повернут фронт и ударят по СССР[6863]. Передовица «Правды» от 17 декабря гласила: «Попытка английских империалистов сколотить антисоветский блок провалилась. Белопольский и белофинские выходцы с того света могут утешаться резолюциями Лиги Наций»[6864]. Заявление ТАСС в ответ на решение Совета Лиги также было категоричным: СССР не признавал авторитета Лиги и не признавал даже факт войны, так как считал законным только правительство Куусинена, с которым был заключен договор. «И именно потому, что этот договор обеспечивает мир и дружбу между обеими странами, – гласило заявление, – СССР не ведет и не заинтересован вести войну с Финляндией. Только прежние, уже обанкротившиеся финляндские правители из клики Маннергейма не хотят осуществления этого договора и под диктовку третьих держав навязывают Финляндии войну против СССР вопреки действительной воле финляндского народа»[6865]. На самом деле народ Финляндии целиком поддержал настоящее правительство своей страны, и поэтому марионеточное правительство в Териоках ничего не контролировало и не могло контролировать.

Москва занимала все более жесткую позицию – и было ясно, что она не собирается идти на уступки из-за военных неудач. Очевидно, наступление на Финляндию было выбрано с учетом всенародного праздника, который торжественно отмечал весь Советский Союз – в декабре праздновалось 60-летие Сталина. Верховный Совет наградил его Золотой звездой Героя Социалистического труда. Газеты воспевали мудрость вождя[6866]. На этом фоне поражение в Финляндии было абсолютно недопустимо. А между тем реальное положение дел на фронте было безрадостным.

Если военные действия начались при относительно нормальной для этого времени погоде, – 10, -15 градусов по Цельсию, то в середине декабря резко похолодало. Войска не были готовы действовать в зимних лесах. Командир 123-й стрелковой дивизии полк. Ф.Ф. Алябушев вспоминал: «Стояли морозы в 35–40 градусов. Бойцы ютились в норах. Землянок не было. В такой обстановке трудно было вести серьезную борьбу с противником, которая требовала тщательной подготовки, точного плана. Необходимо было как можно скорее обогреть и ободрить бойцов. Простроили землянки, поставили в них печи»[6867]. Война сразу же проявила значительные недостатки Красной армии, в том числе и в снабжении. Суконная буденновка оказалась плохо подходящей к условиям морозной зимы в лесах Карелии, пришлось заказывать шапки-ушанки и переодевать армию в ходе войны[6868]. Для всего этого нужно было время. Комдив-123 вспоминал: «Получили перчатки, валенки, телогрейки, а для командного состава и полушубки. Усилили питание. Одновременно началась разведка оборонительной системы противника. Об этой системе командованию дивизии почти ничего не было известно»[6869].

15 декабря после 8-часовой артиллерийской подготовки и ударов с воздуха началось второе наступление на Карельском перешейке. К 17 декабря неудача стала очевидной. 20 декабря атаки пришлось остановить. 22 декабря тылы финнов начала обстреливать советская дальнобойная артиллерия на железнодорожных платформах[6870]. Батарея орудия ТМ-III-12 (морские орудия калибра 305-мм) 17-й отдельной железнодорожной бригады перемещались по круговой ветке Сестрорецк-Белоостров, ведя огонь по линии Маннергейма и Выборгу. Фугасный дальнобойный снаряд этого орудия весил 512,5 кг, дальность выстрела доходила до 52 км. Обстрел велся без пристрелки, его точность не могла быть высокой, но эффект действия этой батареи все же был весьма высок[6871]. За три недели боев на Выборгском направлении войска продвинулись на 64 км, в среднем по 3,2 км в день. Далее всего они прошли вглубь страны на севере – на Улеаборгском направлении и в районе Петсамо (примерно на 150 км). Потери РККА составили, по официальным данным, 1823 убитых и 7 тыс. раненых, а финнов – 2200 убитых и несколько тысяч раненых. Столь немногочисленные успехи объяснялись сложностью условий района, в котором действовали бойцы Красной Армии[6872].

Эти неудачи, разумеется, не могли повлиять на решимость Москвы добиться успеха. Очередное предложение Стокгольма о сотрудничестве, переданное через Коллонтай 24 декабря, было также отвергнуто[6873]. Финны просили Париж и Лондон оказать им помощь войсками. Союзники обещали и это. Во Франции и Англии рассматривались планы вмешательства в эту войну, в том числе и путем воздушных ударов по советской территории в Закавказье, или блокады Мурманска, или высадки десанта в Печенге[6874]. Еще в августе 1939 года в Сирию был направлен генерал Вейган, который активно начал готовить там аэродромы для нанесения удара по территории СССР. В качестве вариантов рассматривалась возможность использования взлетных площадок в Турции и Иране для бомбардировки Майкопа, Грозного, Баку[6875].

«Надо сказать, – вспоминал де Голль, – что некоторые круги усматривали врага скорее в Сталине, чем в Гитлере. Они были больше озабочены тем, как нанести удар России – оказанием ли помощи Финляндии, бомбардировкой ли Баку или высадкой в Стамбуле, чем вопросом о том, каким образом справиться с Германией»[6876]. Ближнему Востоку и Балканам в Париже и Лондоне уделялось особое внимание. С началом советско-финляндской войны в правительственных кругах Турции резко усилилась партия сторонников англо-французского союза. Увеличились военные поставки, были отмечены длительные стоянки британских военных кораблей в турецких портах, турецкая пресса заняла профинскую позицию. Критика действий СССР была беспрецедентно резкой и единодушной[6877].

5 февраля 1940 г. союзное командование приняло решение собрать экспедиционный корпус в составе 3–4 французских и 2 британских дивизий[6878]. Готовность авиационного удара по югу Советского Союза должна была быть достигнута в марте 1940 года[6879]. Во Франции ситуацию усложняла борьба нового правительства Поля Рейно за прочную опору в парламенте. Правительственное большинство было незначительным[6880]. Большую помощь Финляндии оказали скандинавские страны и прежде всего Швеция. Отсюда же прибыло больше всего добровольцев – 8 из 11,5 тыс. чел[6881]. Вербовочные пункты в этой стране были открыты уже 30 ноября 1939 года. Призывы комитета «Финляндия» были очень популярны. Уже в начале декабря был сформирован Шведский добровольческий корпус, который возглавил участник войны в Финляндии в 1918–1920 гг. ген.-л. Шведской армии в отставке Эрнст Линдер. К январю 1940 г. в Швеции было открыто более 120 вербовочных пунктов. С учетом норвежцев и датчан в корпусе числилось 9 640 чел. Добровольцы в основном использовались для охраны тыловых объектов, в артиллерии ПВО, авиации и т. п., чем объясняется относительно небольшой уровень их потерь – 33 убитых и 185 раненых и обмороженных[6882].

Через Швецию и Латвию в Финляндию направилась и группа эстонских офицеров во главе с контр-адмиралом Йоханом Питка[6883]. Шведы поставили 2 млн патронов, 250 орудий, из них 100 зенитных и 80 противотанковых, 90 тыс. винтовок. Франция направила 145 самолетов, 496 орудий, 400 тыс. винтовок, 20 млн патронов[6884]. Англия и Франция предоставили самую большую материальную помощь Финляндии. Цифры британских поставок озвучил Чемберлен, выступая в парламенте 14 марта 1940 г. Было обещано (поставлено): самолетов 152 (101), орудий разных типов 224 (114), снарядов 297 200 (185 000), орудий Викерса 100 (100), морских мин 500 (400), ручных гранат 50 000 (50 000), авиабомб 20 500 (15 700), противотанковых ружей 200 (200), противотанковых мин 20 000 (10 000), шинелей 100 000 (100 000), комплектов обмундирования 100 000 (100 000) и т. д[6885].

Мерецков готовил третье наступление на Карельском перешейке, а тем временем финны решили перехватить инициативу и начать контрнаступление. Оно началось 23 декабря, но не привело к каким-либо успехам. Встречные бои были короткими и закончились через пару дней[6886]. Гораздо более успешными были действия противника в Карелии, к северу от Ладожского озера. Невозможность проведения непрерывной линии фронта облегчала противнику, который, как правило, был хорошо знаком с местными условиями, проникновение в тыл Красной Армии. Растянувшиеся в лесах и озерно-болотных дефиле колонны советских войск лишились возможности маневра и стали жертвой фланговых ударов финнов, активно использовавших подвижные отряды лыжников, вооруженных пистолетами-пулеметами Suomi и ручными пулеметами разных моделей. Большие потери Красной армии наносили и снайперы[6887]. Сказывался и недостаток автоматического оружия, отсутствие пистолетов-пулеметов, неудобство имевшихся ручных пулеметов для действий в зимой[6888].

В целом неудачно действовали и корабли Балтийского флота – реализовать объявленную блокаду им так и не удалось. В районе Ботнического залива она осуществлялась только подводными лодками. Подступы к Хельсинки контролировала и морская авиация[6889]. Тем не менее линейные корабли эффективно подавили береговые батареи противника, подводники потопили четыре финских транспорта[6890].

Финнам удалось окружить и уничтожить в образовавшихся «котлах» (их называли motti) ряд советских частей. Для улучшения управления войсками было принято решение направить на фронт группу офицеров, учившихся в Академии Генерального штаба. Один из них подполковник М.С. Штеменко вспоминал: «Надо прямо сказать, что в то время наши войска оказались малоприспособленными вести войну в условиях Финского театра. Леса и озера, бездорожье и снега были для них серьезным препятствием. Очень тяжело пришлось, в частности, 44-й стрелковой дивизии, которая прибыла с Украины и сразу же под Суомуссалми попала в окружение»[6891]. Она понесла серьезное поражение. Начальник Особого отдела Главного управления Госбезопасности НКВД СССР старший майор государственной безопасности В.М. Бочков докладывал, что к 8 января из окружения вышло около 1800 чел. с 3 орудиями. От трех полков остались группы неорганизованных людей, не считая артиллерийского полка, батальона и тыловых частей, избежавших окружения[6892]. По распоряжению Мехлиса все командование дивизии было сурово наказано[6893]. 11 января бывший командир дивизии комбриг Виноградов, бывший начальник штаба полковник О.И. Волков и бывший начальник политотдела дивизии полковой комиссар И.Т. Пахоменко, покинувшие дивизию во время боя, были расстреляны перед строем бойцов. Те аплодировали. К смертной казни были также приговорены еще несколько офицеров[6894].

Война затягивалась, положение становилось настолько тяжелым, что властям стало ясно, что более не удастся ограничиваться скупыми сводками с фронта. 14 января последовало опровержение штаба ЛВО сообщений иностранной прессы о том, что финны перешли в контрнаступление и заняли часть советской территории[6895]. Армия делала все возможное для преодоления кризиса. Маннергейм очень высоко оценил роль, которую сыграли политруки Красной армии в тяжелые дни неудач, хвалил мужество и стойкость солдата, но командованию, по его мнению, явно не хватало самостоятельности и гибкости[6896]. В Москву был вызван Мерецков. Сталин был недоволен – неудачи в действиях против столь слабого противника, по его словам, будут вдохновлять врагов СССР на действия. Необходимо было действовать, нужны были успехи[6897]. 7 января 1940 года был создан Северо-Западный фронт. Его возглавил Тимошенко, переведенный сюда из Киевского Особого Военного округа. Главные армии фронта – 7-я и 13-я состояли из пяти и трех стрелковых корпусов. Началась активная подготовка к боям по преодолению линии обороны противника[6898]. Пехота тренировалась двигаться за танками, преодолевать минные и проволочные заграждения и т. п[6899]. Для уверенного контроля над тылом и борьбы с диверсионными группами финнов было сформировано 7 пограничных стрелковых полков по 1,5 тыс. чел в каждом. Они начали борьбу с лыжниками противника – период успешных действий для тех закончился[6900].

Посредником между советским полпредом и правительством Финляндии выступила финская писательница эстонского происхождения Хелла Вуолийоки, поддерживавшая дружеские отношений с Коллонтай, и пользовавшаяся в известной степени доверием Рюти и Таннера[6901]. Вуолийоки имела репутацию «красной» и явно не испытывала симпатий к нацистам. Еще в начале 1930-х годов она организовала в Хельсинки литературно-политический салон левого толка. Перед Рождеством 1939 года Вуолийоки обратилась к Таннеру с письмом, призывая задуматься о необходимости начала переговоров с Москвой и предлагая для первых контактов свою кандидатуру: «Принимая во внимание, что я всегда могу приватно побеседовать с Коллонтай, и есть надежда, что она нам, возможно, что-нибудь сможет посоветовать. Кроме того, я человек, к которому они относятся с некоторым дружелюбием, – я полагаю, что они могут согласиться разговаривать со мной в частном порядке. Если вы сочтете это необходимым, то я направлюсь в Стокгольм или куда угодно»[6902].

С 21 января в Стокгольме начались первые контакты относительно условий возможного мира. 27 января Молотов телеграфировал в Стокгольм о согласии в принципе иметь дело с правительством Рюти-Таннера. 29 января В Хельсинки через посредников был получен ответ советского полпреда – А.М. Коллонтай подтвердила готовность иметь дело с новым правительством, но прежде всего интересовалась его готовностью идти на уступки. Она предупредила – в случае отсутствия приемлемых для Москвы условий разговор будет бессмысленным[6903]. Как и ожидала Вуолийоки, встречи с Коллонтай были действительно сердечными и доверительными, и именно они позволили перейти к новому уровню советско-финляндских контактов[6904]. 5 февраля на встрече с советским полпредом Таннер изложил финскую программу, которая фактически сводилась только к уступке одного острова. По требованиям на перешейке и Ханко позиция финнов не изменилась. 6 февраля Москва известила об отказе принять эту программу[6905]. 7 февраля Маннергейм предупредил – хотя финская армия пока что держится неплохо, необходимо рассмотреть возможность замирения путем уступок[6906].

Тем временем РККА готовилась к штурму финских укреплений. Постоянные тренировки доводили действия пехоты до автоматизма, каждый знал свое место в атаке. Артиллеристы наметили и пристреляли цели, график артиллерийского огня был установлен с точностью до минуты[6907]. Танковые части были усилены хорошо проявившими себя в борьбе с укреплениями противника химическими (т. е. огнеметными) танками. На 30 ноября 1939 г. в войсках числилось 208 ХТ-26 и ХТ-130. В ходе войны было потеряно 124 таких танка (из них 24 безвозвратно), но общее количество химических танков в армиях выросло до 446[6908]. 11 февраля Красная армия начала успешное наступление на перешейке. Под прикрытием артиллерийского огня к финским позициям подошли танки, саперы обеспечили безопасные проходы. Танки били по амбразурам укреплений противника, обеспечивая продвижение штурмовых групп. Те взрывали ДОТы противника. Затем начинала действовать пехота[6909]. Она шла под прикрытием огневого вала снарядов своей артиллерии[6910]. Уже в первый день наступления финны начали отходить[6911].

Поначалу оперативные сводки были довольно сдержанны – они сообщали только об успешных поисках разведчиков, взятии 16 укрепленных пунктов, 8 из которых – железобетонные артиллерийские сооружения[6912]. 18 февраля впервые после начала декабря газеты опубликовали новости в бравурном тоне: противник отходит, сжигая за собой деревни, победоносная армия движется на Выборг[6913]. С 11 по 18 февраля было взято 475 укрепленных пунктов противника, из них – 92 железобетонных артиллерийских сооружения[6914]. Начались сообщения об успешной боевой работе советских саперов[6915]. Передовица «Красной звезды» призывала укреплять взаимодействие родов войск при наступлении[6916]. К 23 февраля 1940 года стране продемонстрировали достижения её армии: «Англо-французские империалисты двадцать лет громоздили горючий материал на северо-западной границе СССР, на подступах к городу Ленина, и сейчас руками маннергеймовских банд пытаются зажечь пламя войны на севере Европы. Но доблестные части Ленинградского военного округа, выполняя приказ Советского правительства, ударили по грязным рукам англо-французских наемников. Жестокая зима и природные препятствия, коварство врага и железобетонные укрепления – ничто не может остановить наступательного порыва красных бойцов! В день славного юбилея своей армии весь советский народ единодушно провозглашает славу героям борьбы с финской белогвардейщиной, которые, не щадя своей крови и самой жизни, с честью выполняют военную присягу на верность Родине!»[6917]

После прорыва «линии Маннергейма» начались прямые контакты Хельсинки и Москвы. Чем явнее становился успех наступления Красной армии, тем более жесткими становились требования Москвы[6918]. 20 февраля Молотов встретился с новым посланником Швеции в СССР Вильгельмом Ассарсоном. Глава Советского правительства был категоричен: теперь и речи не могло быть об уступке части Карельского перешейка – Финляндии придется уступить его весь, вместе с городами Выборг и Сортавала; Ханко с прилегающими островами должен был быть сдан в аренду. Советское правительство было готово вернуть Петсамо[6919]. 27 февраля Таннер заявил о готовности уступить Карельский перешеек и сдать в аренду Ханко, но Выборг и Сортавала еще не были взяты Красной армией и министр категорически отказывался рассматривать возможность их уступки[6920].

Тем временем положение на фронте стало настолько тяжелым, что финское командование решило использовать для контратаки свои танки. Исход этой попытки был предсказуем – финская танковая группа 26 февраля была разгромлена советскими танкистами, подбившими шесть финских танков[6921]. Все говорило о том, что начался перелом. Впрочем, он не привел к обрушению обороны финнов. Только 28 февраля Красная армия подошла к Выборгу на 6 километров[6922]. Тимошенко готовил новое наступление, он планировал взять Выборг 7 марта, но прямые подступы к городу были сделаны практически неприступными[6923]. Он был превращен в серьезный узел обороны. Подходы прикрывали многочисленные укрепления, юго-восточная часть города была разрушена для расчистки секторов стрельбы, все мосты через реки и Саймаанский канал взорваны. Сам канал финны использовали для затопления подступов к городу – образовалось препятствие длиной до 30 и шириной доходившей в некоторых местах до 6 километров. Пространство над ледяной водой простреливалось из укреплений противника[6924].

Наступление попытались провести в узком месте запруды, где ширина достигала 300 метров. Движение вперед через водяное препятствие глубиной минимум до полуметра под шквальным огнем противника сопровождалось большими потерями. Только поле разрушения ДЗОТов тяжелой артиллерией возможен был выход на вражеский берег[6925]. 2 марта была взята южная часть Выборга и его железнодорожный вокзал, город начали обходить с севера и юга[6926]. Было принято решение обойти позиции финнов по льду Выборгского залива, в начале марта был захвачен ряд островов, а 6 марта 70-я стрелковая дивизия комдива М.П. Кирпоноса обошла по льду город и перерезала шоссе и железную дорогу Выборг-Хельсинки на значительном пространстве. Контратаки финнов дивизия отразила успешно[6927].

Обход по льду Выборгского залива оказался для финнов внезапным, командование известило Хельсинки о том, что армия самостоятельно не сможет продержаться долгое время. Необходима была помощь извне[6928]. 4 марта Ассарсон передал Молотову согласие финнов на все требования, кроме Выборга и Сортавалы. Это предложение не было принято. Из уважения «к миролюбивой политике шведского правительства я могу подождать еще несколько дней…», успокоил собеседника Наркоминдел, но при этом намекнул, что далее могут последовать совсем другие события[6929]. В 22:35 следующего дня Ассарсон прибыл с новостью – финны согласны на все[6930]. В тот же день Финляндия и СССР обменялись «Памятными записками». Хельсинки предлагал перемирие на основе status quo и ожидал, что Москва сообщит время и место начала переговоров[6931]. Советская сторона фиксировала согласие на требования в отношении уступок территорий и аренды Ханко, местом для переговоров была названа Москва[6932]. 7 марта финская делегация во главе с Рюти вылетела в Москву[6933].

Сами переговоры начались 8 марта. Рюти зачитал на русском языке декларацию, в которой говорилось о желании жить в мире с великим соседом. Финляндская делегация призывала к сдержанности в требованиях, которые «являются, по нашему мнению, слишком тяжелыми и оставили бы в сердце финского народа глубокую рану, имея, вместе с тем, самое неблагоприятное влияние на экономическую жизнь Финляндии». В ответ Молотов заявил, что Советский Союз пытался добиться решения спорных вопросов путем переговоров и не виноват в том, что была пролита кровь. Теперь же ситуация изменилась, и односторонняя коррекция границ стала неизбежной[6934]. С самого начала было ясно, что Хельсинки придется пойти на уступки. Тем не менее финны отказались от продажи Ханко и настояли на увеличении арендных выплат за использование полуострова с 5 до 8 млн финских марок. Впрочем, советская сторона была податливой только до этой суммы[6935]. Делегация пыталась отстоять правоту действий руководства своей страны, но Молотов предельно ясно описал ситуацию: «Возможно, Финляндия не планировала и не заключала прямых договоров с крупными державами. Однако политика правительства Финляндии была настолько схожа и настолько точно двигалась в одном направлении с политикой нескольких крупных держав, что Финляндии была с ними в одной линии. Нам, в свою очередь, ничего не нужно от Финляндии, ни её лесов, ни земель, ни населения. Но нам нужно обезопасить Ленинград, Мурманскую железную дорогу и сам Мурманск – наш единственный океанский порт»[6936].

Первое сообщение о начавшихся переговорах было опубликовано 11 марта[6937]. В это день был окружен Выборг, советские войска заняли уже восточную и северную его части[6938]. Основная линия укреплений оборонявшихся была прорвана. Перед финским командованием возникала угроза маневренной войны – безнадежной для финской армии[6939]. 12 марта 1940 г. в Москве был подписан советско-финляндский мирный договор. Военные действия немедленно прекращались (Ст. 1), Финляндия уступала СССР весь Карельский перешеек с прилегающими к его побережью островами, города Виипури (Выборг), Кексгольм (Приозерск), Сортавала, Суоярви, части полуостровов Рыбачий и Средний (Ст. 2), впредь стороны обязались воздерживаться от нападения друг на друга (Ст. 3). Финляндия передавала в аренду СССР полуостров Ханко с прилегающей акваторией и островами, стоимость аренды составляла 8 млн финских марок в год. Передача Ханко должна была быть проведена в 10-дневный срок (Ст. 4). СССР возвращал Финляндии Петсамо, но при этом Хельсинки соглашался на ограничение своих военно-морских сил. Позволялось иметь не более 15 вооруженных судов водоизмещением не более 400 тонн каждое, подводные лодки попадали под запрет, как и наземные военно-морские сооружения (Ст. 5). Финляндия предоставляла право свободного транзита советских товаров и переезда советских граждан через свою территорию в Норвегию (Ст. 6) и Швецию (Ст. 7)[6940].

По Протоколу, прилагавшемуся к этому соглашению, военные действия прекращались 13 марта в 12:00 по ленинградскому времени. 15 марта в 10:00 финские войска должны были начать отход на новую линию границы, проходя в день не менее 7 километров, и разместиться на расстоянии не менее 7 километров от новой границы. На разных участках предполагалось завершить отвод в промежуток с 19 по 26 марта. Советские войска должны были эвакуировать Петсамо к 10 апреля[6941]. К 7:00 13 марта закончились бои в Выборге. Город был взят Красной армией. К 12:00, согласно условиям перемирия, и на этом направлении установилось затишье[6942]. На самом деле финны находились за замком, в непосредственной близости от города. 15 марта было заключено соглашение о сдаче ими позиций и начале отхода вглубь финской территории[6943].

В ходе боев советско-финляндской войны было захвачено 285 железобетонных и 2026 деревянно-каменных и деревянно-земляных укреплений, не считая пулеметных и орудийных гнезд, окопов и т. п[6944]. Потери были большими. С 30 ноября 1939 года по 13 марта 1940 г. на Карельском перешейке было потеряно 3178 танков, 1903 из них составили боевые потери[6945]. Было убито и умерло от ран при эвакуации 71 214 чел., умерло в госпиталях 16 292 чел., пропало без вести 39 369 чел. – общие безвозвратные потери составили, таким образом, 126 875 чел. Потери финской армии составили 48 243 чел. убитыми и приблизительно 43 тыс. чел ранеными[6946].

Передовица «Правды» оценила советско-финляндский договор следующим образом: «Советский народ достиг того, чего он хотел. Он обязан в этом своей героической Красной Армии, память о подвигах которой будет вечно жить в советском народе. Он обязан этим мудрой и твердой политике своего правительства, которое никогда не поступится интересами советского народа и сумеет настоять на своем для мира, безопасности и покоя советской страны»[6947]. В таком же стиле реагировали «Известия»: «Мудрая, мирная политика СССР, опирающаяся на несокрушимую мощь нашей славной Красной армии и Военно-Морского флота, выбила пылающий факел из рук поджигателей войны. Подписанный 12 марта мирный договор между Советским Союзом и Финляндией наносит сокрушительный удар далеко шедшим планам поджигателей войны на севере Европы»[6948].

Итак, Финляндия вынуждена была обратиться к СССР с предложением о мире. Надежды на помощь из-за рубежа не было, что было отмечено и в приказе Маннергейма по армии[6949], а также в обращении главы МИД Таннера к гражданам страны[6950], и главы правительства Рюти – к Сенату[6951]. Уступки Хельсинки были весьма значительными, Финляндия потеряла территории, ресурсы которых составляли около 15 % благосостояния страны, число беженцев составило до 400 тыс. чел[6952]. В своем выступлении на Шестой сессии Верховного Совета Молотов обрисовал случившееся как этап борьбы против созданного империалистами плацдарма для нападения на СССР[6953]. 31 марта 1940 г. Карельская АССР была преобразована в новую союзную республику – Карело-Финскую[6954]. Большая часть приобретенных территорий была включена в состав КФССР[6955]. Её и возглавил Куусинен. Все эти преобразования для Хельсинки были недвусмысленным намеком на то, что в Москве не отказались от старых планов решения финского вопроса[6956].

Союзники в марте 1940 года все еще рассматривали план десанта в норвежском Нарвике, формально – для дальнейшего движения в Финляндию через территорию Швеции. Стокгольм, чьи симпатии целиком и полностью были на стороне финнов, не торопился давать согласие на столь явное нарушение нейтралитета. На самом деле Лондон и Париж более всего интересовались Нарвиком как пунктом вывоза шведской руды в Германию, особенно в зимнее время, когда Ботнический залив замерзал[6957]. Со своей стороны, и немцы уже с начала года присматривались к Норвегии, контроль над побережьем которой создавал исключительно благоприятные возможности для борьбы с британским флотом. Большое значение приобретала и перспектива захвата норвежского торгового флота, четвертого в мире (после британского, американского и японского) – 1982 судна общей грузоподъемностью 4,75 млн тонн[6958].

В июле и декабре 1939 года Берлин посетил лидер норвежских национал-социалистов Видкун Квислинг. Он выступал за создание в Норвегии союзного Германии правительства. С декабря 1939 года началась разработка плана германского вторжения[6959]. 14 февраля 1940 года в норвежском фиорде укрылся немецкий транспорт Altmark. Это было судно поддержки рейдера Admiral Graf Spee, и на борту парохода находилось 300 пленных матросов британского торгового флота, снятых с потопленных фашистским крейсером кораблей. Altmark был взят на абордаж эсминцем HMS Cossack, пленные освобождены[6960].

19 февраля председатель иностранной комиссии стортинга Карл Йоаким Хамбро публично протестовал: «Для нас трудно понять это наглое нарушение суверенных прав малого государства, которое находится в хороших отношениях с Англией»[6961]. Мнением норвежских политиков мало кто интересовался, а с нейтралитетом Норвегии никто не намерен был считаться. К концу февраля 1940 года в Шербуре, Гавре и Бресте были сосредоточены транспортные флотилии для перевозки 3–4 французских дивизий, к которым должны были присоединиться 2 британские бригады из Клайда, а также корабли конвоя[6962]. 9 марта адмирал Редер высказал опасение, что союзники захватят Норвегию под предлогом оказания помощи Финляндии. 12 марта Гитлер отдал распоряжение ускорить подготовку захвата Норвегии и Дании[6963]. В своей речи 14 марта 1940 г. Чемберлен заявил, что союзники планировали к маю 1940 г. направить в Финляндию около 100 тыс. чел. через Швецию и Норвегию, но собрали около 30 тыс[6964]. После окончания советско-финляндской войны оказывать помощь было уже некому, но подготовка к десанту активизировалась. В результате союзники и немцы начали действовать почти одновременно. 8–9 апреля 1940 года немцы почти без потерь захватили Данию, 9-10 апреля они начали высаживаться в Норвегии[6965]. Британские корабли подошли к её берегам еще ранее[6966].

Полное превосходство англичан в силах на море не помешало Германскому флоту захватить инициативу на первом этапе битвы за Норвегию. 9 апреля, несмотря на упорное сопротивление гарнизона, немцы взяли Нарвик. 14 апреля союзники высадили десант в 60 км севернее города. Начались бои[6967]. Все это не мешало Галифаксу заявлять, что Англия никогда не нарушала нейтралитет других стран и не занимала их территорий, даже когда речь шла о железной руде. «Мы стоим на страже международных принципов и международного права», – утверждал Галифакс. Министр очень возмутился, когда Майский шутливо напомнил ему: «Но ведь еще так недавно в Англии была столь популярна формула о «технических нарушениях» международного права (эта формула употреблялась для оправдания минирования норвежских территориальных вод)»[6968]. Конечно, подобного рода шутки ничего не меняли. Определяющими были только сила и готовность её использовать.

Немецкий гарнизон Нарвика был блокирован, он насчитывал всего лишь 4 тыс. чел., но союзники наступали медленно, что дало возможность немцам перед отходом к границе со Швецией взорвать или вывести из строя другим образом все портовые сооружения[6969]. К 10 мая союзнические силы в Норвегии достигли около 25 тыс. чел. Впрочем, к этому времени их поражение стало очевидным. С учетом событий, происходивших во Франции, северная экспедиция все явственнее походила на авантюру. Экспедиционный корпус наступал на Нарвик только для того, чтобы облегчить задачу своей эвакуации. 28 мая город был взят и началось возвращение десанта. 5 июня Нарвик покинули французы, 7 – британцы, 8 – часть норвежцев. Оставшиеся норвежские войска капитулировали 10 июня[6970].

Если действия Англии и Франции в Норвегии закончились провалом, то и политику СССР в Финляндии можно назвать успешной весьма условно. Достижением было только изменение границ. Но вместо скрыто недружелюбного Москва получила открыто враждебного соседа. В руководстве Финляндии укрепились самые ярые противники Советского Союза. Военное положение было сохранено, главнокомандующим остался Маннергейм. 28 августа 1940 г. умер президент Каллио, его преемником 19 декабря того же года был избран Рюти. Финляндия все больше ориентировалась на Германию. К 1941 г. на эту страну приходилось 54 % экспорта и 55 % импорта Финляндии. До войны 44 % экспорта и 22 % импорта Финляндии приходились на Великобританию. Росли и военные контакты между Хельсинки и Берлином. Эти страны шли к формальному союзу[6971].

Глава 54

Бессарабия и Румыния в 1940 году. Развязка

Вскоре настал час истины и для союзника несуществующей уже Польши. 6 сентября 1939 г. румынский официоз провозгласил: «Мы ничего ни от кого не требуем… Мы ничего никому не должны; мы ничего никому не дадим»[6972]. Отдавать пришлось. В 1925 году комбриг Г.И. Котовский, мечтавший о возвращении родных краев, сказал: «Пусть румыны думают, что они сумеют удержать Бессарабию в своих руках. Мы думаем иначе»[6973]. Советское руководство верило в эти слова. 30 марта 1940 г. Молотов в выступлении в Верховном Совете СССР довольно ясно высказался о советско-румынских отношениях – Румыния была единственным из соседей СССР на юге, с которыми Москву не связывал договор о ненападении, и это был прямой результат действий политиков Бухареста, в том числе и в связи с оккупацией Бессарабии. «Надо, однако, думать, – завершил эту тему Молотов, – что Румыния поймет, что подобные вещи нетерпимы»[6974]. Румынский посланник немедленно сообщил об этом выступлении в Бухарест[6975].

Двойственность политики Румынии начала работать против нее, и теперь уже министр иностранных дел королевства стал оправдываться за все, сделанное в предыдущий период[6976]. С одной стороны, к началу 1940 года был преодолен кризис в советско-румынских отношениях, вызванный «делом Бутенко». Бухарест был доволен преодолением кризиса, но новый этап старой бессарабской проблемы не мог не беспокоить румынские власти. 2 апреля Давидеску на встрече с Молотовым выразил ему «удивление румынского правительства»[6977]. Одновременно с дипломатическими демаршами они приступили к мобилизации армии и начали активно укреплять свою границу с СССР[6978]. Весной и летом 1940 года Бухарест остался в изоляции. Его бывшим и будущим покровителям было не до Румынии. Прежде всего, её дипломатия сделала реверанс в сторону Германии. Берлин нуждался в поставке нефти и в марте 1940 г. Бухарест согласился продавать 200 тыс. тонн в месяц (немцы поначалу просили 100 тыс. тонн) по ценам ниже мировых[6979]. Сделано это было вопреки англо-французским рекомендациям. Уступчивость королевского правительства была легко объяснимой: обострились территориальные проблемы не только с Советским Союзом, но и с Венгрией и Болгарией. В конце апреля 1940 года Румыния начала концентрировать войска в Добрудже[6980].

10 мая вермахт перешел в наступление на Западном фронте от Эмдена до Карлсруэ. Началась битва за Францию. Немцы быстро добились успеха[6981]. После прорыва в Арденнах во французском тылу царил полный хаос. Подвижного резерва для контрудара у французского командования не имелось[6982]. Имея 3 тыс. современных танков и 800 бронемашин французы ничего не могли сделать – их силы были рассредоточены по всему фронту. Попытки организовать контрудары заканчивались провалом[6983]. Успехи немцев были неожиданно велики. Вскоре стало ясно – это сражение они выиграли. 23 мая танкисты Гудериана вышли к морю в 20 километрах западнее Дюнкерка. Здесь в окружении оказались ударные силы союзников[6984]. Уже 28 мая капитулировала Бельгия. Оружие сложили около 500 тыс. чел[6985].

Под ударами германской авиации военно-морской флот и добровольцы на сейнерах, прогулочных яхтах, катерах вывозили из окружения военных и гражданских. Невероятными усилиями британцев удалось эвакуировать из Дюнкерка на острова около четверти миллиона солдат и офицеров. 4 июня немцы взяли этот город. Успех Лондона граничил с поражением. Тяжелое вооружение экспедиционных сил было оставлено. Немцам досталось около 7 тыс. тонн боеприпасов, 90 тыс. винтовок, 2300 орудий, 120 тыс. автомашин и повозок, 8 тыс. пулеметов, 400 противотанковых ружей. Войска вернулись с винтовками и несколькими сотнями пулеметов. Даже безопасность Англии оказалась теперь под вопросом[6986]. Победа вермахта сказалась на внешнеполитическом положении в Европе. Даже Рим решил выступить. 10 июня Италия вступила в войну. 22 итальянские дивизии начали атаковать позиции французов, но так и не смогли достичь успеха. Итало-французская граница проходила в горном районе, что значительно облегчало задачу удержания обороны для 6 французских дивизий[6987].

14 июня немцы вступили в Париж, на следующий день пал символ французского сопротивления в Первую Мировую войну – Верден[6988]. В ночь с 21 на 22 июня французская делегация пересекла линию постоянно менявшегося фронта. Она направлялась в Компьен, где 11 ноября 1918 года Германия подписала перемирие, фактически являвшееся капитуляцией. Теперь здесь и в том же вагоне, в котором маршал Фош принимал когда-то германскую делегацию, был подписан акт о капитуляции французской армии. Немцы оккупировали северную и центральную часть старны, поставив под контроль 65 % её населения и почти все промышленное производство[6989]. 22 июня 1940 г. победители организовали торжественный парад в столице поверженной Франции. Сменявшие друг друга триумфы и парады побед явно привели к эйфории среди руководства победителей[6990]. Но даже тогда Берлин не отвлекался на восток.

26 июня 1940 г. посланнику Румынии в СССР Георге Давидеску была вручена нота с требованием мирного разрешения бессарабского вопроса. Это сделал лично В.М. Молотов. Нота излагала традиционный советский взгляд на проблему: «В 1918 году Румыния, пользуясь военной слабостью России, насильственно отторгла от Советского Союза (России) часть его территории – Бессарабию – и тем нарушила вековое единство Бессарабии, населенной главным образом украинцами, с Украинской советской республикой. Советский Союз никогда не мирился с фактом насильственного отторжения Бессарабии, о чем правительство СССР неоднократно и открыто заявляло перед всем миром. Теперь, когда военная слабость СССР отошла в область прошлого, создавшаяся международная обстановка требует быстрейшего разрешения полученных в наследство от прошлого нерешенных вопросов для того, чтобы заложить, наконец, основы прочного мира между странами. Советский Союз считает необходимым и своевременным в интересах восстановления справедливости приступить совместно с Румынией к немедленному решению вопроса о возвращении Бессарабии Советскому Союзу»[6991]. Кроме того, Румыния должна была передать СССР северную часть Буковины в границах, которые были начертаны в Москве. Ответ должен был дать дан в течение 27 июня 1940 года[6992].

Новость об этом требовании Советского Союза быстро распространилась по Румынии. Среди большинства жителей Бессарабии она вызвала радость. Многие румыны надеялись на мирное решение вопроса[6993]. Королевское правительство немедленно обратилось с просьбой о поддержке к союзникам по Балканской Антанте, а также к Италии и Германии. Бухарест получил не помощь, а только советы уступить требованиям Москвы[6994]. 27 июня был созван Коронный совет. Несмотря на то, что Кароль II выступал за сопротивление вплоть до войны, 16 участников Совета выступили за уступки, и только 11 – за войну[6995]. На восточной границе Румынии была развернута мощная группировка в составе двух армий – 20 пехотных, 3 кавалерийские дивизии и 2 горнопехотные бригады. Они включали в себя около 450 тыс. чел., до 60 % всей румынской армии. Против них советским командованием был развернут Южный фронт в составе трех армий – 638 тыс. чел., 8415 орудий и минометов, 2461 танк, 359 бронемашин, 2160 самолетов[6996].

В 23:00 27 июня Давидеску встретился с Молотовым и зачитал ему ответ своего правительства – он был уклончивым. С одной стороны, Бухарест заявлял о готовности принять все требования Москвы, с другой предлагал назначить делегатов для переговоров. Молотов потребовал ясного ответа, так как уже 28 июня советские войска начнут подготовку к занятию указанной в ноте от 26 июня территории, которую они займут в течение 3–4 дней. Согласие на переговоры не было признано положительным ответом[6997]. Глубокой ночью Димитреску сообщил в Бухарест: румынскому правительству была предоставлена отсрочка до 12:00 28 июня[6998]. Об этом же был немедленно поставлен в известность и советский полпред[6999]. 28 июня в Москву была отправлена нота – Бухарест принял требования СССР. Румынский посланник вручил её Молотову в 11:00[7000]. В 14:00 части РККА начали переходить границу. Местное население встречало их как освободителей[7001]. Последнее не удивительно. В Бессарабии, судя по официальным данным румынской статистики, царила страшная нищета. Официоз «Романиа» дал следующие данные на 31 июля 1939 года – в деревнях из 94 699 новорожденных умерло 59 311[7002]. Румынские войска по большей части разбегались, бросая оружие. Попытки оказать сопротивление были немногочисленными и недолгими[7003].

27 июня 1940 года болгарский и венгерский посланники в Берлине получили заверения в поддержке их территориальных претензий к соседу[7004]. Еще в августе 1939 года болгарские претензии на Южную Добруджу были поддержаны и в Москве, летом 1940 года эта поддержка была подтверждена[7005]. Но эти контакты так и не развились в сотрудничество, так как болгарская дипломатия не желала идти на заключение договора о взаимопомощи[7006]. Тем временем положение болгар в Южной Добрудже постоянно ухудшалось. Румынское правительство постоянно ограничивало их права. Если в 1922 году на выборы не было допущено около 50 % болгар Добруджи, то в 1925 году уже около 75 %, а в 1939 году – уже 100 %. В Болгарии укрывались беженцы, затравленные местными властями[7007]. Но в это время болгарскую политическую верхушку всегда беспокоили и пугали русофильские настроения своего народа. К тому же, недовольство политикой правительства привело в 1930-х годов к росту популярности коммунистов[7008].

Требовался успех, который мог бы укрепить популярность монархии. 29 июня царь всех болгар Борис III сообщил немецкому посланнику, что хотел бы получить эти территории из рук немцев, а не русских. Занятие Бессарабии убеждало Софию, что нужно торопиться. Последовали переговоры в Берлине. 15 июля Гитлер посоветовал Каролю договориться с Венгрией и Болгарией «на разумной основе»[7009]. Самые большие требования предъявляла Венгрия. 17 августа Бухарест заявил о готовности пересмотра границ, но Будапешт не устраивал объем уступок. 23 августа Хорти заявил о готовности решить спорные вопросы силой[7010]. В результате изолированная Румыния 27 августа вынуждена была обратиться в Берлин с просьбой о внешнем арбитраже. 30 августа в Вене Германия и Италия решили спор между Румынией и Венгрией[7011].

Румынам пришлось уступить Северную и Северо-Восточную часть Трансильвании. Здесь Бухарест потерял свыше 43 тыс. кв. километров, на которых проживало 2,6 млн чел[7012]. При этом Риббентроп и Чиано урезали венгерские претензии и в результате этого Бухаресту удалось сохранить под своим контролем 3/5 территории Трансильвании[7013]. Вслед за этим начались переговоры с Болгарией. Было ясно и в этом случае, что территориальные уступки будут неизбежными. Главы МИД Германии и Италии поддержали требования Софии[7014]. В Добрудже начались повальные грабежи и террор болгарского населения. Перед уходом румыны старались взять все, что было возможно[7015].

После оглушительных внешнеполитических провалов Каролю II пришлось отречься в пользу своего 19-летнего сына Михая. 6 сентября бывший король покинул страну. Реальную власть в Румынии захватили ультранационалисты во главе с генералом Ионом Антонеску, режим которого установил тесные связи с железногвардейцами. Генерал принял титул кондукатора, то есть вождя, и стал проводить политику сближения с нацистской Германией и фашистской Италией[7016]. 7 сентября 1940 г. в городе Крайова был подписан болгаро-румынский договор. Захваченная после окончания Второй Балканской, а затем Первой Мировой войны Южная Добруджа с городами Балчик и Силистрия возвращалась Болгарии. По условиям договора, с 20 сентября по 1 октября Бухарест должен был передать Болгарии 7 700 кв. км[7017]. 21 сентября болгарская армия начала входить в Южную Добруджу. Её встречали цветы и бурная радость освобожденного от национального гнета населения[7018].

Старые проблемы, созданные в 1918–1920 гг., были решены. Их место заняли новые, которые получат свое решение позже, в ходе борьбы с Гитлером и его союзниками и по результатам победы над ними.

Заключение

1 сентября 1939 года началась Вторая Мировая война. Истоки причин, вызвавших кризис, который невозможно было решить дипломатическим путем и который завершился глобальной катастрофой 1939–1945 гг., следует искать в наследии Первой Мировой войны. В особенности для Центральной, Восточной и Южной Европы. Победители продиктовали такие условия нового мира, которые сделали его перемирием. В результате Первая Мировая так и не стала последней войной человечества, как мечтали те, кому повезло пережить её. Разумеется, создатели Версальской системы не планировали двадцатилетнего перемирия. Тем не менее англо-франко-американская дипломатия была более озабочена тем, чтобы обеспечить только корыстные интересы своих стран, и делала это таким образом, будто внешнеполитическая стабильность будущего не числилась в списке этих интересов.

Версальская система была попыткой создания нового порядка, который должен был заменить исчезновение старых Великих Держав – Германии, России, Австро-Венгрии и Оттоманской империи и не допустить их возрождения в качестве центров самостоятельной силы, даже региональной. Между тем восстановление мощи Германии, Советского Союза и Турецкой республики делало это всего лишь вопросом времени. В 1919–1921 гг. на смену четырем «тюрьмам народов» пришли многочисленные новые карцеры народов. Некоторые из них были выстроены в результате или на месте бойни отдельных народов в масштабах, которых не знала предшествующая история этих территорий, другим было уготовано стать местом таких или схожих трагедий в ближайшем будущем. Трудно было создать справедливое устройство на постимперском пространстве, провести границы этнических государств, которые никогда не существовали и т. п., но это чаще всего и не пытались сделать. Реализовывались великодержавные проекты новых национальных государств, которые, собственно говоря, и не были таковыми. Националистическая политика, которую проводили руководители новых стран, исключала возможность их мирного или, во всяком случае, бескризисного развития.

Внешняя политика Советского государства в этот период была обусловлена преодолением наследия Гражданской войны. РСФСР поначалу вела ее в полном окружении, в кольце фронтов, и люди, прошедшие через борьбу на них, естественно, не хотели повторения такого опыта. Разоренное многолетними войнами новое государство просто не могло себе позволить новый масштабный конфликт. Советская дипломатия должна была ликвидировать если не угрозу войны вообще, то безусловно – угрозу войны на два фронта: в Европе и Азии. Уже Гражданская война показала, насколько это может быть опасно. В 1920 году такой конфликт казался вполне реальным и главная угроза исходила от Японии и Польши. Вслед за завершением советско-польской войны и победой Советской власти на Дальнем Востоке последовало еще четыре кризиса: 1927–1929; 1931–1932; 1938 и 1939 годов. И с каждым разом все выше становился уровень опасности.

Главная угроза в начале 1930-х годов явно исходила от крайне агрессивной Японии, а конфликт с ней делал возможным и выступление Польши, а также связанной с ней союзным договором Румынии. В то время СССР был почти полностью беззащитен перед этой угрозой, тем более что по периметру его европейских границ выстраивалась весьма недружелюбная коалиция трех Прибалтийских стран (Финляндии, Эстонии и Латвии), Польши и Румынии. Избежать опасности одновременного столкновения на Дальнем Востоке и в Европе – таковой была задача № 1 советской политики. Решить её поначалу пытались выстраивая систему двусторонних договоров о ненападении. Но нежелание Японии идти на такое соглашение, отказ Москвы юридически признать аннексию Бессарабии Румынией, двусмысленная формула пакта о ненападении с Польшей, принятая по настоянию Варшавы, – все это значительно обесценивало усилия советской дипломатии, двусторонние договоры не складывались в систему.

Вскоре после прихода к власти Гитлера главная опасность войны для Советского Союза явно переместилась в центр Европы. Опасность фашистской агрессии в Африке и Китае уже была реализована Италией и Японией. Берлин, Токио и Рим сформировали антикоммунистическую коалицию, которая явно пользовалась внимательным сочувствием со стороны демократических стран, демократия которых находилась в глубоком кризисе. Выбор государств Западной Европы и Нового Света, и далеко не только внешнеполитический, был совсем не очевиден. В 1934 году наметилось сближение Германии и Польши, ответом на которое стало сближение СССР и Франции. Советская дипломатия взяла курс на создание системы коллективной безопасности. С 1934 по 1938 годы Москва последовательно пыталась осуществить этот проект и последовательно неудачно. Но к середине 1930-х годов СССР уже добился успеха в военном строительстве. Благодаря достижениям первых пятилеток была создана индустриальная база, обеспечившая возможность перевооружения Красной Армии современной техникой. Преимущество западных соседей – Польши и Румынии – было ими утрачено.

В 1935 году фашистская Италия развязала войну в Африке, в 1936 году очаг войны возник в Европе, в 1937 году – на Дальнем Востоке. Желая снять опасность прямого конфликта с формирующейся антикоммунистической коалицией Москва пошла на оказание широкомасштабной помощи жертвам агрессии – Испанской республике и Китаю. Две войны, в которых СССР принял косвенное участие, в немалой степени способствовали тому, что Япония не смогла сконцентрировать всей своей мощи против советского Дальнего Востока (помощь Китаю в 1937–1941 гг.), а из франкистской армии на гитлеровском Восточном фронте появилась только одна «Голубая дивизия», а Франко так и не решился ударить по Гибралтару (помощь Испанской Республике в 1936–1939 гг.). Если республиканцы оказались не в состоянии победить франкистов в Гражданской войне, то помощь СССР и Коминтерна в немалой степени способствовали тому, что эта война не закончилась победой националистов уже в 1936 году.

Политика коллективной безопасности была прекрасной идеей, которую оказалось невозможно реализовать. В марте 1938 года Германия осуществила аншлюс Австрии, в сентябре 1938 г. англо-франко-итало-германская конференция в Мюнхене решила вопрос о принадлежности Судетской области, и как вскоре выяснилось – судьбу Чехословакии. Идея создания системы коллективной безопасности агонизировала, оставаясь всего лишь идеей, так и не воплощенной на практике. После Мюнхена началась масштабная коррекция наследия Версаля. Вслед за Германией своей доли чехословацкого наследия потребовали Польша и Венгрия. На Балканах возвращения потерянных территорий хотела Болгария, на Ближнем Востоке ревизии своих границ с Сирией, находившейся под управлением Франции, требовала Турция.

В марте 1939 года новая, федеративная Чехо-Словакия прекратила свое существование, в апреле победой Франко закончилась война в Испании, в мае начались бои на Халхин-Голе. В этих условиях СССР по-прежнему предлагал договоренность, которая могла бы обеспечить безопасность в Европе, возможно, помимо воли некоторых государств. Но близость конфликта была столь очевидна, а опасность войны на два фронта – столь реальна, что политики СССР должны были оперировать исключительно собственными интересами. Это они и сделали. Последнюю попытку успешного завершения политического курса, начатого М.М. Литвиновым, предпринял его преемник в НКИДе – В.М. Молотов. Эта попытка была столь же неудачной, как и предшествующие. Переговоры в Москве с англо-французскими миссиями окончательно убедили руководство СССР в том, что таким кандидатам в союзники не стоит доверять. А в это время на Дальнем Востоке продолжалась необъявленная война с Японией.

В результате был подписан германо-советский договор о ненападении, который стал водоразделом советской внешней политики. Если Германия осуществляла ревизию Версаля, то СССР начал проводить ревизию наследия Гражданской войны – наступил период развязки проблем, которые до 1939–1940 годов так и не удалось решить исключительно дипломатическими методами. Первыми ревизии подверглись советско-польские рубежи, Варшава не захотела выстроить партнерские отношения с Москвой. И в сентябре 1939 года западные границы СССР были проведены там, где раньше была Польша. Это решение позволило значительно улучшить стратегическое положение Советского Союза, а также почти полностью завершить объединение украинского и белорусского народа в едином государстве и реализовать претензии Литвы на её историческую столицу, преимущественно населенную тогда нелитовцами.

Вслед за этим СССР настоял на заключении военно-политических договоров с Эстонией, Латвией и Литвой и попытался договориться о ревизии границ с Финляндией. Хельсинки в отличие от Таллина, Риги и Каунаса не пошел на уступки. Они стали возможными в результате советско-финляндской войны, хотя победа в ней далась слишком дорого и сопровождалась не только материальными и человеческими, но и репутационными потерями. Но в обстановке 1939–1941 гг. никто не был намерен действовать по декларативным правилам. Совершенно непонятно, почему их должен был соблюдать СССР. Последнее из старых противоречий межвоенного периода было преодолено на юго-западном направлении. Румыния вынуждена была уступить Советскому Союзу Бессарабию. Она стала третьим уродливым детищем Версаля, которое подверглось коррекции и было вынужден вернуть соседям трофеи 1918–1919 гг. С грузом этих достижений и проблем наша страна и вошла в период, непосредственно предшествовавший Великой Отечественной войне.

Иллюстрации

Мирные переговоры в Брест-Литовске. Декабрь 1917 года – март 1918 года

Встреча руководителя советской делегации Льва Каменева на вокзале в Брест-Литовске. Декабрь 1917 года

Открытка с изображением подписания договора о прекращении огня

Подписание перемирия в Компьенском лесу.

11 ноября 1918 года

В Лондоне празднуют окончание Первой мировой войны.

12 ноября 1918 года

Подписание Версальского мирного договора.

28 июня 1919 года

Подписание Рижского мирного договора.

18 март 1921 года

Советская делегация на Генуэзской конференции.

Апрель 1922 года

Участники Лозаннской конференции. Июль 1923 года

Женевская конференция по разоружению. 1932-1934 годы

Участники Женевской конференции по разоружению.

1932 год

«Мои друзья. Мы потерпели неудачу. Мы просто не можем воевать с фашистами». Карикатура на итоги Женевской конференции по разоружению. Автор: Дэвид Лоу, 1937 год

Советская делегация на одном из заседаний Лиги Наций.

1928 год

Советская делегация выходит из здания Лиги Наций после принятия СССР в эту организацию. 25 сентября 1934 года

Мюнхенское соглашение 1938 года

Во время подписания Мюнхенского соглашения.

Слева направо: премьер-министр Великобритании Н. Чемберлен, премьер-министр Франции Э. Даладье, А. Гитлер, Б. Муссолини и министр иностранных дел Италии Г. Чиано

«Я привез вам мир!». Возвращение премьер-министра Великобритании Н. Чемберлена в Лондон после подписания Мюнхенского соглашения.

Министр иностранных дел Германии И. фон Риббентроп подписывает Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом. 23 августа 1939 года

Публикация в газете «Правда» сообщения ТАСС о резолюции Ассамблеи и постановлении Совета Лиги Наций об исключении Советского Союза из этой международной организации с осуждением «действий СССР, направленных против Финского государства».

15 декабря 1939 года

Примечания

1

Grew J.C. Turbulent era. A diplomatic record of forty years. 1904–1945. Boston, 1952. Vol. 1. PP. 357–358.

2

Ключников Ю.[В.] Версальский мир. К истории договора // Версальский мирный договор. Полный перевод с французского подлинника. М., 1925. С. VI–VII.

3

Вальницкий К.М. От Версаля до Генуи. Львов, 1923. С. 18.

4

Ключников Ю.[В.] Версальский мир. К истории договора // Версальский мирный договор. Полный перевод с французского подлинника. М., 1925. С. IX.

5

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. М., 1960. С. 38.

6

Grew J.C. Turbulent era… Boston, 1952. Vol. 1. P. 407.

7

Ллойд-Джордж Д. Правда о мирных переговорах. М., 1957. Т. 1. С. 222.

8

Мирный договор между Союзными и Объединившимися Державами и Германией и Протокол, подписанные 28 июня 1919 года // Версальский мирный договор. Полный перевод с французского подлинника. М., 1925. С. 67–69.

9

Там же. С. 63–67.

10

Там же. С. 69.

11

Вооруженные силы современной Германии и работа военно-контрольной комиссии Антанты // Военный зарубежник. Орган отдела иностранной военной печати Военно-Научного общества при Военной Академии (далее ВЗ). 1924. № 8. С. 118–119.

12

Мирный договор между Союзными и Объединившимися Державами и Германией и Протокол, подписанные 28 июня 1919 года // Версальский мирный договор. Полный перевод с французского подлинника. М., 1925. С. 72–73.

13

Редер Э. Гросс-адмирал. Воспоминания командующего ВМФ Третьего рейха. 1935–1943. М., 2004. С. 130.

14

Мирный договор между Союзными и Объединившимися Державами и Германией и Протокол, подписанные 28 июня 1919 года // Версальский мирный договор. Полный перевод с французского подлинника. М., 1925. С. 76–77.

15

Ллойд-Джордж Д. Версальский договор и его критика // Мир ли это? Европейский кризис 1922–1923 годов. М., 2009. С. 195.

16

Борисов В. Версальский договор и стратегическая обстановка после него // Война и мир. Вестник военной науки и техники (далее ВиМ). Берлин, 1923. № 9. С. 73.

17

Внеочередная Пятая сессия Верховного Совета СССР. 31 октября – 2 ноября 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 8.

18

Мацкевич С. Политика Бека. М., 2010. С. 20.

19

Борисов В. Версальский договор и стратегическая обстановка после него // ВиМ. Берлин, 1923. № 9. С. 74.

20

Мелкес М. Распад Малой Антанты // Международная жизнь. Журнал Народного Комиссариата по иностранным делам (далее МЖ). 1924. № 2–3. С. 79–81.

21

Иванов Л. Национальные меньшинства после войны // МЖ. 1925. № 1. С. 18.

22

Beck J. Dernier rapport. Politique polonaise 1926–1939. Bruxelles, 1951. P. 7.

23

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. Lnd., 1948. P. 10.

24

Albjerg V., Albjerg M. From Sedan to Sresa. Europe sincce 1870. NY., 1937. P. 1129.

25

Albjerg V., Albjerg M. From Sedan to Sresa… P. 1147.

26

Дьяков Ю.Л., Бушуева Т.С. Фашистский меч ковался в СССР: Красная армия и рейхсвер. Тайное сотрудничество. 1922–1933. Неизвестные документы. М., 1992. С. 7.

27

Там же. С. 22.

28

Майский И.М. Георгий Васильевич Чичерин (к 100-летию со дня рождения) // Новая и Новейшая история (далее ННИ). 1972. № 6. С. 126.

29

Кен О.[Н.] Москва и пакт о ненападении с Польшей (1930–1932 гг.). СПб., 2003. С. 7–8.

30

Дюллен С. Сталин и его дипломаты. Советский Союз и Европа 1930–1939 гг. М., 2009. С. 26.

31

Работа, которую все же стоит полистать: Данн Д. Между Рузвельтом и Сталиным. Американские послы в Москве. М., 2004.

32

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. P. 149.

33

Например, работы Нормана Саула: Saul N. Concord and conflict: the United States and Russia, 1867–1914. University of Kansas press. 1996.; Friends or foes? The United States and Soviet Russia, 1921–1941. University of Kanzas Press. 2006.

34

Сетов Р.А. Тектоника войны. 1939 год. М., 2019. С. 14–75.

35

Архивные документы используются по сайтам: http://1939.rusarchives.ru; http://munich.rusarchives.ru/index

36

Польша в XX веке. Очерки политической истории. Отв. ред. А.Ф. Носкова. М., 2012. С. 109–113.

37

Первая всеобщая перепись населения Российской Империи 1897 г. Под ред. Н.А. Тройницкого. СПб., 1904. Вып. 42. Ковенская губерния. С. III, VII, X.

38

Гришин Я.Я. Необычный ультиматум. Казань, 2005. С. 10–11.

39

Там же. С. 15.

40

Первая всеобщая перепись населения Российской Империи 1897 г. Под ред. Н.А. Тройницкого. СПб., 1905. Вып. 6. Наличное население обоего пола по уездам и городам, с указанием преобладающих вероисповеданий и сословий. С. 3.

41

Первая всеобщая перепись населения Российской Империи 1897 г. Под ред. Н.А. Тройницкого. СПб., 1904. Вып. 4. Виленская губерния. Тетрадь 3. С. IX, 3.

42

Первая всеобщая перепись населения Российской Империи 1897 г. Под ред. Н.А. Тройницкого. СПб., 1905. Вып. 6. Наличное население обоего пола по уездам и городам, с указанием преобладающих вероисповеданий и сословий. С. 8.

43

Первая всеобщая перепись населения Российской Империи 1897 г. Под ред. Н.А. Тройницкого. СПб., 1904. Вып. 11. Гродненская губерния. С. VI.

44

Этнографическая заметка о племенном населении губерний: Ковенской, Виленской и Гродненской // Военный Сборник. 1863. № 5. С. 319–320.

45

Павлова М.С. Литва в политике Варшавы и Москвы в 1918–1920 годах. М., 2016. С. 16, 23.

46

Германо-польское соглашение об эвакуации германских войск с оккупированных территории и о походе польских войск против советских республик. Белосток, 5 февраля 1919 г. // Советско-германские отношения от переговоров в Брест-Литовске до подписания Рапалльского договора. М., 1971. Т. 2. С. 54–57.

47

Балтушис-Жемайтис. Гражданская война в Литве в 1919 году // Война и революция. Орган Центрального Совета Осовиахима (далее ВиР). 1929. № 10. С. 86.

48

Павлова М.С. Литва в политике Варшавы и Москвы… С. 24–25.

49

Балтушис-Жемайтис. Гражданская война в Литве в 1919 году // ВиР. 1929. № 10. С. 91, 98.

50

Ллойд-Джордж Д. Правда о мирных переговорах. М., 1957. Т. 1. С. 267.

51

Мархлевский Ю.Ю. Польша и мировая революция. М., 1920. С. 26.

52

Ллойд-Джордж Д. Правда о мирных переговорах. М., 1957. Т. 1. С. 268, 270–271.

53

Wheeler-Bennet J.W. Munich. Prologue to tragedy. N.-Y. 1948. P. 283.

54

Михутина И.В. Польско-советская война 1919–1920 гг. М., 1994. С. 107.

55

Польша в XX веке… С. 124.

56

Мархлевский Ю. Война и мир между буржуазной Польшей и пролетарской Россией. М., 1921. С. 9.

57

Польша в XX веке… С. 126.

58

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны. Военно-политическое противостояние 1918–1939. М., 2001. С. 24–26.

59

Гришин Я.Я. Необычный ультиматум. С. 34.

60

Докладная записка Главного командования В.И. Ленину о принятых мерах для восстановления положения под Вильно. 23 апреля 1919 г. Серпухов // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1972. Т. 2. Март 1919 г. – апрель 1920 г. С. 66–67.

61

Польша в XX веке… С. 127.

62

Балтушис-Жемайтис. Гражданская война в Литве в 1919 году // ВиР. 1929. № 10. С. 108.

63

Гришин Я.Я. Необычный ультиматум. С. 42–43.

64

Мархлевский Ю. Война и мир между буржуазной Польшей и пролетарской Россией. С. 8.

65

1920 г., января 15, Варшава. Информационное сообщение разведывательного бюро II отдела штаба верховного командования польской армии о враждебном отношении литовского и белорусского населения к польским властям // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1964. Т. 2. Ноябрь 1918 г. – апрель 1920 г. С. 476.

66

Деникин А.И. Очерки русской Смуты. М., 2003. Тт. 4–5. С. 487–488.

67

Егоров А.И. Разгром Деникина. М., 1931. С. 120.

68

Болтин Е.А. Контрнаступление Южной группы Восточного фронта и разгром Колчака (1919 г.). М., 1949. С. 116.

69

Деникин А.И. Очерки русской Смуты. М., 2003. Тт. 4–5. С. 505–506.

70

Егоров А.И. Разгром Деникина. С. 206–209.

71

Холодковский В.М. Революция 1918 года в Финляндии и германская интервенция. М., 1967. С. 54, 60, 124–125.

72

фон дер Гольц Р. Моя миссия в Финляндии и Прибалтике. СПб., 2015. С. 46.

73

фон Валь Э.Г. Война белых и красных в Финляндии… С. 32.

74

Свечников М.С. Революция и гражданская война в Финляндии. 1917–1918 годы (Воспоминания и материалы). М.; Пгр., 1927. С. 38–39.

75

Куусинен В.О. Революция в Финляндии (Самокритика). Пгр., 1919. С. 44, 48–49.

76

Петров И.М. (Тойво Вяхя). Красные финны. Петрозаводск, 1973. С. 28, 33.

77

фон Валь Э.Г. Война белых и красных в Финляндии… С. 33.

78

Свечников М.С. Революция и гражданская война в Финляндии… С. 42, 62.

79

Холодковский В.М. Революция 1918 года в Финляндии… С. 163, 197.

80

фон дер Гольц Р. Моя миссия… С. 53.

81

Исаков И.С. Беспримерная операция (К 40-летию Ледового похода Балтийского флота) // Избранные труды. Океанология, география и военная история. М., 1984. С. 98.

82

Юнга Е. Ледовый поход. Исторический очерк. Л., 1949. С. 10.

83

Быков П.Д. Переход Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт зимой 1918 г. // Морской сборник (далее МС). 1923. № 11. С. 13, 16.

84

Кузнецов Н. Ледокол «Ермак». М., 2007. С. 18.

85

Кровяков Н.С. К истории «Ледового похода» Балтийского флота в 1918 г. // Исторические записки. М., 1955. № 52. С. 12–13.

86

фон Валь Э.Г. Война белых и красных в Финляндии… С. 34.

87

Юнга Е. Ледовый поход… С. 16–18; 30 лет Ледового похода (1918–1948). Л., 1948. С. 4, 6, 8.

88

Пантелеев, Арапов, Калмыков, Палилов. Ледовый поход (К 15-й годовщине перехода Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт) // МС. 1933. № 4. С. 95.

89

Быков П.Д. Переход Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт зимой 1918 г. // МС. 1923. № 11. С. 18.

90

Быков П.Д. Переход Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт зимой 1918 г. // МС. 1923. № 11. С. 19, 21–22.

91

Яковлев И. Ледовый поход торгового флота // МС. 1935. № 4. С. 108.

92

Пантелеев, Арапов, Калмыков, Палилов. Ледовый поход (К 15-й годовщине перехода Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт) // МС. 1933. № 4. С. 100.

93

Быков П.Д. Переход Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт зимой 1918 г. // МС. 1923. № 11. С. 27.

94

Исаков И.С. Беспримерная операция (К 40-летию Ледового похода Балтийского флота) // Избранные труды… С. 100–101.

95

Юнга Е. Ледовый поход. С. 40.

96

Кровяков Н.С. К истории «Ледового похода» Балтийского флота в 1918 г. // Исторические записки. М., 1955. № 52. С. 46–47.

97

Егоров В.Е. Трибунал для флагманов. М., 2007. С. 21–22, 33–34, 71.

98

Холодковский В.М. Революция 1918 года в Финляндии… С. 268–269.

99

Свечников М.С. Революция и гражданская война в Финляндии… С. 90.

100

фон дер Гольц Р. Моя миссия… С. 46.

101

Холодковский В.М. Революция 1918 года в Финляндии… С. 151.

102

фон Валь Э.Г. Война белых и красных в Финляндии… С. 33.

103

Маннергейм К.Г. Мемуары. М., 1999. С. 98, 105, 121.

104

Петров И.М. (Тойво Вяхя). Красные финны. С. 35.

105

Свечников М.С. Революция и гражданская война в Финляндии… С. 95–97.

106

Холодковский В.М. Революция 1918 года в Финляндии… С. 289.

107

Лехен [Т.] Финляндия. Краткий исторический, политический и военный очерк. М., 1924. С. 15.

108

Свечников М.С. Революция и гражданская война в Финляндии… С. 98, 105.

109

Виховайнен Т. Отношения Финляндии и России (Советского Союза), 1917–1944 // Русский сборник (далее РСб). Редакторы-составители О.Р. Айрапетов, М.А. Колеров, Брюс Меннинг, А.Ю. Полунов, Пол Чейсти. М., 2013. Т. 17. Финляндия и Россия. Ответственный составитель Антти Куяла (Финляндия). С. 235–236.

110

Ланник Л.В. После Российской империи. Германская оккупация 1918 г. СПб., 2020. С. 126–127.

111

Виховайнен Т. Отношения Финляндии и России (Советского Союза), 1917–1944 // РСб. Редакторы-составители О.Р. Айрапетов, М.А. Колеров, Брюс Меннинг, А.Ю. Полунов, Пол Чейсти. М., 2013. Т. 17. Финляндия и Россия. Ответственный составитель Антти Куяла (Финляндия). С. 237.

112

Маннергейм К.Г. Мемуары. С. 157.

113

Ливен А.П. Основание отряда // Памятка ливенца 1919 г. – 1929 г. Рига, 1929. С. 13–14.

114

фон дер Гольц Р. Моя миссия… С. 132.

115

Бои в Прибалтике. 1919 год. Под ред. Л.В. Ланника. М., 2017. С. 39, 52.

116

Сиполс В.Я. Тайная дипломатия. Буржуазная Латвия в антисоветских планах империалистических держав 1919–1940 гг. Рига, 1968. С. 31.

117

Революция, гражданская война и иностранная интервенция в Эстонии (1917–1920). Таллин, 1988. С. 568–572.

118

фон дер Гольц Р. Моя миссия… С. 224.

119

Бермондт-Авалов П.Р. В борьбе с большевизмом. М., 2017. С. 132–133, 140–141, 181.

120

фон дер Гольц Р. Моя миссия… С. 236.

121

Сиполс В.Я. За кулисами иностранной интервенции в Латвии (1918–1920 гг.). М., 1959. С. 155, 158.

122

Нота правительства РСФСР Правительству Эстонии. 31 августа 1919 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1958. Т. 2. 1 января 1919 г. – 30 июня 1920 г. С. 242–243.

123

Нота правительства РСФСР Правительству Финляндии. 11 сентября 1919 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1958. Т. 2. 1 января 1919 г. – 30 июня 1920 г. С. 244–245.

124

Нота правительства РСФСР Правительству Литвы. 11 сентября 1919 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1958. Т. 2. 1 января 1919 г. – 30 июня 1920 г. С. 244.

125

Сообщение Народного Комиссариата Иностранных Дел РСФСР о предложении правительствам прибалтийских государств и Финляндии начать мирные переговоры. 13 сентября 1919 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1958. Т. 2. 1 января 1919 г. – 30 июня 1920 г. С. 246–247.

126

Там же. С. 246.

127

Сиполс В.Я. За кулисами иностранной интервенции в Латвии… С. 183.

128

Болтин Е.А. Контрнаступление Южной группы Восточного фронта… С. 124; Спирин Л.М. Разгром армии Колчака. М., 1957. С. 222, 230–231, 233–234, 239.

129

Эйхе Г.Х. Опрокинутый тыл. М., 1966. С. 324.

130

Приказ армиям фронта о нанесении контрудара противнику в направлении на Курск. 24 сентября 1919 г., Орел // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1972. Т. 2. Март 1919 г. – апрель 1920 г. С. 338.

131

Исаков И.С. Красная Горка. Сталинская операция 13–16 июня 1919 г. М., 1946. С. 14–15; Ткаченко В.Ф. Форт «Красная горка». СПб., 2016. С. 105, 141.

132

Докладная записка Реввоенсовета Балтийского флота командующему морскими силами Республики о задачах флота в предстоящем наступлении 7 армии. 27 мая 1919 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1972. Т. 2. Март 1919 г. – апрель 1920. С. 90–91.

133

С. П.Б. Боевая деятельность Балтийского флота после Октябрьской революции // МС. 1922. № 1–2. С. 74–75; Исаков И.С. Кронштадтская «побудка». М., 1959. С. 4, 16–17.

134

Из постановления Пленума ЦК РКП (б) по военным вопросам. 26 сентября 1919 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1972. Т. 2. Март 1919 г. – апрель 1920 г. С. 339.

135

Караев Г.Н. В боях за Петроград. Разром Юденича в 1919 году. М., 1951. С. 147–148.

136

Корнатовский Н.А. Борьба за красный Петроград. М., 2004. С. 286.

137

Маргулиес М.С. Год Интервенции. Берлин, 1923. Кн. 2. (апрель-сентябрь 1919 г.). С. 117, 161–162, 166.

138

Революция, гражданская война и иностранная интервенция в Эстонии… С. 632, 636.

139

Михутина И.В. Польско-советская война… С. 82, 84, 88, 91–92.

140

Мархлевский Ю.Ю. Польша и мировая революция. С. 34.

141

Егоров А.И. Разгром Деникина. С. 138.

142

Приказ армиям фронта о разгроме Орловской группировки противника. 15 октября 1919 г., Серпухов // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1972. Т. 2. Март 1919 г. – апрель 1920 г. С. 854.

143

Ленин В.И. Телеграмма И.Н. Смирнову и М.В. Фрунзе. 13 октября 1920 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 51. Письма. Июль 1919 – ноябрь 1920 г. С. 56.

144

Объяснительная записка к отчету государственного контролера к исполнению государственной росписи и финансовых смет за 1913 год // Правительственный вестник. 7 (20) февр. 1915 г. № 30. С. 11.

145

Локшин Э.Ю. Очерк истории промышленности СССР (1917–1940). М., 1956. С. 87.

146

Arsky R. Industrial position of Soviet Russia and the prospects of foreign trade. Petrograd, 1922. P. 19.

147

Локшин Э.Ю. Очерк истории промышленности СССР… С. 87.

148

Голутвин В.А. Промышленность при военном коммунизме и при НЭПе. М.; Л., 1926. С. 30.

149

Локшин Э.Ю. Очерк истории промышленности СССР… С. 88.

150

Розенфельд Я.С. Промышленная политика СССР (1917–1925 гг.). М., 1926. С. 153.

151

П.З. Учет имущества Народного Комиссариата по морским делам // МС. 1920. № 1. С. 111–112.

152

Перес Г.Г. Укомплектование Красной армии в Гражданскую войну конским составом // ВиР. 1925. № 1. С. 106, 109, 111, 117.

153

Ленин В.И. Телеграмма Исполнительному комитету Петроградского совета. 14 октября 1920 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 51. Письма. Июль 1919 – ноябрь 1920 г. С. 56.

154

26 декабря 1918 года англичане перехватили группу советских кораблей, вышедших в море для обстрела Ревеля. Ими командовал Ф.Ф. Раскольников. Набег был организован крайне неудачно. Раскольников попал в плен, эсминец под его командованием на полном ходу выскочил на мель. В результате набега два эскадренных миноносца – «Автроил» и «Спартак» были захвачены и переданы Эстонии, где им были даны имена «Вамбола» и «Леннук». См.: Раскольников Ф.Ф. О времени и о себе. Воспомиания. Письма. Документы. Л. 1989. С. 384–386; Чернышев А.А. Эсминцы типа «Новик»: лучшие эсминцы Первой Мировой. М., 2018. С. 141–142.

155

Корнатовский Н.А. Борьба за красный Петроград. С. 496.

156

Сталин И.В. О Петроградском фронте: беседа с корреспондентом газеты «Правда» // Сочинения. М., 1947. Т. 4. 1917–1920. С. 267.

157

Исаков И.С. Красная Горка. Сталинская операция 13–16 июня 1919 г. М., 1946. С. 40–41; Ткаченко В.Ф. Форт «Красная горка». СПб., 2016. С. 117–117, 136, 141.

158

Революция, гражданская война и иностранная интервенция в Эстонии… С. 636; Ткаченко В.Ф. Форт «Серая лошадь». СПб., 2017. С. 45.

159

Корнатовский Н.А. Борьба за красный Петроград. С. 321–323.

160

Караев Г.Н. В боях за Петроград… С. 151.

161

Пермикин Б.С. Генерал, рожденный войной. Из записок 1912–1959 гг. М., 2011. С. 65.

162

Из постановления Совета обороны Республики, переданного В.И. Лениным по прямому проводу в Петроград. 17 октября 1919 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1972. Т. 2. Март 1919 г. – апрель 1920. С. 151.

163

Ленин В.И. К рабочим и красноармейцам Петрограда. 17 октября 1919 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 39. Июнь-декабрь 1919. С. 231.

164

Корнатовский Н.А. Борьба за красный Петроград. С. 288, 301–308.

165

фон дер Гольц Р. Моя миссия… С. 278–280; Бермондт-Авалов П.Р. В борьбе с большевизмом. С. 181, 203, 205, 207, 209, 225; Революция, гражданская война и иностранная интервенция в Эстонии… С. 629, 637–638; Сиполс В.Я. За кулисами иностранной интервенции в Латвии… С. 162, 165.

166

Холодковский В.М. Финляндия и Советская Россия. 1918–1920. М., 1975. С. 127.

167

Рупасов А.И., Чистиков А.Н. Советско-финляндская граница. 1918–1938 гг. СПб., 2000. С. 39–40.

168

Хесин С.С. Разгром белофинской авантюры в Карелии. Военно-политический очерк. М., 1949. С. 15, 17, 20.

169

Рупасов А.И., Чистиков А.Н. Советско-финляндская граница… С. 41–42.

170

Хесин С.С. Разгром белофинской авантюры в Карелии… С. 22.

171

Колчак и Финляндия (Копия письма адм. Пилкина на имя контр-адм. Смирнова от 24 (11) мая 1919 г.) // Красный архив (далее КА). М.; Л., 1929. Т. 2 (33). С. 109.

172

Лехен [Т.] Финляндия… С. 16.

173

Колчак и Финляндия (Копия письма адм. Пилкина на имя контр-адм. Смирнова от 24 (11) мая 1919 г.) // КА. М.; Л., 1929. Т. 2 (33). С. 110.

174

фон дер Гольц Р. Моя миссия… С. 93.

175

Колчак и Финляндия (Секретная телеграмма министра ин. дел на имя вр. управляющего мин. ин. дел Сукина от 29 июля 1919 г.) // КА. М.; Л., 1929. Т. 2 (33). С. 142.

176

Колчак и Финляндия (Секретная телеграмма ген. Деникина адм. Колчаку из Таганрога от 20 августа 1919 г.) // КА. М.; Л., 1929. Т. 2 (33). С. 144.

177

Виховайнен Т. Отношения Финляндии и России (Советского Союза), 1917–1944 // РСб. М., 2013. Т. 17. Финляндия и Россия. Ответственный составитель Антти Куяла (Финляндия). С. 240.

178

Маргулиес М.С. Год Интервенции. Берлин, 1923. Кн. 3. (сентябрь 1919 – декабрь 1920.). С. 68.

179

Там же. С. 76.

180

Куусинен О.В. Финляндия без маски // Избранные произведения (1918–1964). М., 1966. С. 214.

181

Холодковский В.М. Финляндия и Советская Россия… С. 135.

182

Секретно. На правах рукописи. Отчет об операциях Красной Армии за период с 1/XII-1919 г. по 25/XI-1920 г. Составлено Полевым штабом РВСР к 8-му съезду Советов. Декабрь 1920 года. М., 1920. С. 11.

183

Каменев С.С. Доклад Главкома С.С. Каменева в Реввоенсовет Республики о планах борьбы с Деникиным. Сентябрь. 1919 г. // Записки о Гражданской войне и военном строительстве. М., 1963. С. 49.

184

Деникин А.И. Очерки русской Смуты. М., 2003. Тт. 4–5. С. 571–575.

185

Егоров А.И. Разгром Деникина. 1919. С. 139, 144.

186

Приказы армиям фронта о наступлении на Курск. 20 октября 1919 г. Серпухов // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1972. Т. 2. Март 1919 г. – апрель 1920 г. С. 360.

187

Деникин А.И. Очерки русской Смуты. М., 2003. Тт. 4–5. С. 681.

188

Маннергейм К.Г. Мемуары. С. 178.

189

Корнатовский Н.А. Борьба за красный Петроград. С. 349–351.

190

Караев Г.Н. В боях за Петроград… С. 188–190, 221.

191

Егоров А.И. Разгром Деникина. С. 210.

192

1919 г., ноября 15, Варшава. Телеграмма Министерства иностранных дел Польши посланнику в Париже М. Замойскому об отношении Антанты к вопросу о восточных границах Польши // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1964. Т. 2. Ноябрь 1918 г. – апрель 1920 г. С. 393.

193

Маннергейм К.Г. Мемуары. С. 180.

194

Михутина И.В. Польско-советская война… С. 93.

195

Письмо В.И. Ленину. 19 ноября 1919 г. // Орджоникидзе Г.К. Избранные статьи и речи. 1911–1937. М., 1939. С. 76.

196

Тютюнник Ю. Записки генерал-хорунжего. Киiв, 2008. С. 216.

197

1919 г., декабря 4, Варшава. Письмо министра иностранных дел польскому посланнику в Париже М., Замойскому с инструкцией для польской делегации на Парижской мирной конференции по вопросу о Восточной Галиции // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1964. Т. 2. Ноябрь 1918 г. – апрель 1920 г. С. 424.

198

Троцкий Л. Наше военное строительство и наши фронты. Доклад на VII Съезде Советов Рабочих, Крестьянских, Красноармейских и Трудовых Казацких Депутатов, 7 декабря 1919 г. // Как вооружалась революция (на военной работе). М., 1924. Т. 2. Кн. 2. Тысяча девятьсот двадцатый год. С. 23.

199

Караев Г.Н. В боях за Петроград… С. 222.

200

Договор о приостановке военных действий между армиями Российской Социалистической Федеративной Советской Республики с одной стороны, и армиями Эстонской Демократической Республики – с другой, 31 декабря 1919 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1958. Т. 2. 1 января 1919 г. – 30 июня 1920 г. С. 317–319.

201

1919 г., декабря 30, Рига. Соглашение, заключенное между верховным командование польской армии и верховным командованием латвийских войск о совместных наступательных действиях против Красной Армии // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1964. Т. 2. Ноябрь 1918 г. – апрель 1920 г. С. 465–466.

202

Директива армиям Юго-Западного фронта о ликвидации остатков деникинских войск на Правобережной Украине и освобождении Крыма. 9 января 1920 г. Курск // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1972. Т. 2. Март 1919 г. – апрель 1920 г. С. 393–395.

203

Приказ командованию 12 армии о ликвидации пелюровских банд в районе Умани. 11 января 1920 г. Курск // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1972. Т. 2. Март 1919 г. – апрель 1920 г. С. 395.

204

Спирин Л.М. Разгром армии Колчака. С. 259–260; Папин Л.М. Крах колчаковщины и образование Дальневосточной республики. М., 1957. С. 86–87.

205

Эйхе Г.Х. Опрокинутый тыл. С. 336, 350.

206

Болтин Е.А. Контрнаступление Южной группы Восточного фронта… С. 125.

207

Семенов [Г.М.] О себе (Воспоминания, мысли и выводы). М., 1999. С. 195, 199.

208

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 2. С. 19–20.

209

Шерешевский Б.М. Разгром семеновщины (апрель-ноябрь 1920 г.). О роли Дальневосточной республики в борьбе за ликвидацию «читинской пробки» и объединение Дальнего Востока. Новосибирск, 1966. С. 27.

210

Резолюция Верховного совета союзников о снятии блокады с России. Париж, 16 января 1920 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 1.

211

Холодковский В.М. Финляндия и Советская Россия… С. 167.

212

Сиполс В.Я. За кулисами иностранной интервенции в Латвии… С. 204.

213

Договор о перемирии между Латвией и Россией, 30 января 1920 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1958. Т. 2. 1 января 1919 г. – 30 июня 1920 г. С. 333–338.

214

Мирный договор между Россией и Эстонией, 2 февраля 1920 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1958. Т. 2. 1 января 1919 г. – 30 июня 1920 г. С. 339–345.

215

Обращение Центрального Всероссийского Исполнительного Комитета к польскому народу, 12 февраля 1920 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1958. Т. 2. 1 января 1919 г. – 30 июня 1920 г. С. 355.

216

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 75–76.

217

Pavlov D. Japan and Russia, 1914–1918. Cooperation and hesitation // Russia’s Great war and revolution in the Far East. Re-imagining the Northeast Asian Theatre, 1914-22. Edited by D. Wolf, Y. Shinji and W. Sunderland. Bloomington, Indiana, 2018. PP. 60–61.

218

Seiji S. Policy making and the Siberian expedtion // Russia’s Great war and revolution in the Far East. Re-imagining the Northeast Asian Theatre, 1914-22. Edited by D. Wolf, Y. Shinji and W. Sunderland. Bloomington, Indiana, 2018. PP. 65–68.

219

Рейхберг Г. Разгром японской интервенции на Дальнем Востоке (1918–1922 гг.). М., 1940. С. 10, 22, 30–31.

220

Письмо помощника военного министра всероссийского временного правительства в г. Омске управляющему министерством иностранных дел [И.И.] Сукину. 3 февраля 1919 г. № 294 // Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах. М., 1934. С. 78.

221

Егунов Н.П. Очерки истории Дальневосточной республики. Улан-Удэ, 1972. С. 19.

222

Орнацкая Т.А., Цыркин Ю.Н. Борьба Советской России и Дальневосточной Республики за ликвидацию интервенции на Северном Сахалине // Проблемы Дальнего Востока. 2008. № 2. С. 138.

223

Борисов С. Борьба за советский Дальний Восток. М., 1940. С. 27.

224

Партизанское движение в Приморье (Разговор по прямому проводу представителей Дальневосточного комитете коммунистом и военсовета Приморской области Губельмана и Лазо с Благовещенском, 18 февраля 1920 г.) // КА. М.; Л., 1937. Т. 3 (82). С. 61.

225

История Гражданской войны в СССР. М., 1960. Т. 5. Конец иностранной военной интервенции и гражданской войны в СССР. Ликвидация последних очагов контрреволюции (февраль 1920 г. – октябрь 1922 г.). С. 329.

226

Борисов С. Борьба за советский Дальний Восток. С. 30.

227

Шерешевский Б.М. Разгром семеновщины… С. 95–96.

228

Там же. С. 66–67.

229

Из приказа о создании Азиатской Конной дивизии. 7 февраля 1920 г. // Барон Унгерн в документах и мемуарах. Ставитель и редактор С.Л. Кузьмин. М., 2004. С. 73; Семенов [Г.М.] О себе… С. 212–213.

230

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 129.

231

Никифоров П. Из истории японской интервенции на Дальнем Востоке (Переворот 4 апреля 1920 г.) // Тихий океан. Политико-социально-экономический журнал (далее ТО). 1935. № 2 (4). С. 145–146; Рейхберг Г. Разгром японской интервенции на Дальнем Востоке… С. 124.

232

Договор о мире, заключенный делегациями Красной армии Николаевского округа с одной стороны, и японского командования экспедиционного отряда в г. Николаевске – с другой // Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах. С. 99–100.

233

Эч. Исчезнувший город (Трагедия Николаевска-на-Амуре). Владивосток. 1920. С. 34–35.

234

Из доклада комиссии по расследованию событий в Николаевске-на-Амуре. 11 марта 1920 г. // Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах. С. 100–102; Эч. Исчезнувший город… С. 42.

235

Борисов С. Борьба за советский Дальний Восток. С. 29.

236

Рейхберг Г. Разгром японской интервенции на Дальнем Востоке… С. 127.

237

Валяхин [В.Н.] Николаевский на Амуре порт (Роль и значение его для края и отчет о деятельности с момента окончания японской интервенции). С 1923 по 1/X 1925 г. Николаевск на Амуре, 1926. С. 10, 24.

238

Эч. Исчезнувший город… С. 68–70.

239

Секретно. На правах рукописи. Отчет об операциях Красной Армии за период с 1/XII-1919 г. по 25/XI-1920 г. С. 6.

240

Шапошников Б.М. На Висле. К истории кампании 1920 года. М., 1924. С. 10.

241

Буденный С.М. Первая Конная армия. М., 2012. С. 441.

242

Лепин. Взятие Новороссийска (заметки из записной книжки) // ВВ. 15 сентября 1922. № 15–16. С. 48–49.

243

Пидголи И. 46 сд в Крымской операции против корпуса ген. Слащова (янв-февр. 1920 г.) // Военный вестник (далее ВВ). 1934. № 9. С. 20.

244

Слащов-Крымский Я.А. Белый Крым 1920 г. Мемуары и документы. М., 1990. С. 43–49.

245

Пидголи И. 46 сд в Крымской операции против корпуса ген. Слащова (янв-февр. 1920 г.) // ВВ. 1934. № 9. С. 19–20.

246

Слащов-Крымский Я.А. Белый Крым 1920 г… С. 52, 83–84.

247

Папин Л.М. Крах колчаковщины и образование… С. 111.

248

Сонин В.В. Становление Дальневосточной республики. 1920–1922. Владивосток, 1990. С. 74–76.

249

Папин Л.М. Крах колчаковщины и образование… С. 138.

250

Егунов Н.П. Очерки истории Дальневосточной республики. С. 28.

251

Объявление главнокомандующего японской экспедиционной армией в Сибири генерала Оой. 5 апреля 1920 г. // Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах. С. 104.

252

Никифоров П. Из истории японской интервенции на Дальнем Востоке… // ТО. 1935. № 2 (4). С. 153.

253

Губельман М.И. Борьба за советский Дальний Восток (1918–1922). М., 1955. С. 138–139; 142–144; Рейхберг Г. Разгром японской интервенции на Дальнем Востоке… С. 131–134.

254

История Гражданской войны в СССР. М., 1960. Т. 5. Конец иностранной военной интервенции и гражданской войны в СССР. Ликвидация последних очагов контрреволюции (февраль 1920 г. – октябрь 1922 г.). С. 335.

255

Борисов С. Борьба за советский Дальний Восток. С. 33–34.

256

Провозглашение образования Дальневосточной республики. Обращение учредительного собрания населения Забайкальской области к правительствам Соединенных Штатов Америки, Великобритании, Франции, Японии, Китая, Италии, РСФСР и ко всем правительствам и народам мира. Верхнеудинск, 6 апреля 1920 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 1. Акты Советской дипломатии. С. 17–18.

257

Признание правительства РСФСР Дальневосточной республики. Телеграмма Народного Комиссара по Иностранным Делам РСФСР Чичерина на имя Министра Иностранных дел ДВР Краснощекова от 14 мая 1920 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 1. Акты Советской дипломатии. С. 24.

258

История Гражданской войны в СССР. М., 1960. Т. 5. Конец иностранной военной интервенции и гражданской войны в СССР. Ликвидация последних очагов контрреволюции (февраль 1920 г. – октябрь 1922 г.). С. 330.

259

Авдеева Н.А. Дальневосточная Народная республика. Хабаровск, 1957. С. 17.

260

Шерешевский Б.М. Разгром семеновщины… С. 96–97.

261

Об оккупации японскими войсками Северного Сахалина в 1920–1925 гг. // КА. М.; Л., 1937. Т. 3 (82). С. 90.

262

Орнацкая Т.А., Цыркин Ю.Н. Борьба Советской России и Дальневосточной Республики за ликвидацию интервенции на Северном Сахалине // Проблемы Дальнего Востока. 2008. № 2. С. 139.

263

Об оккупации японскими войсками Северного Сахалина в 1920–1925 гг. (Уложение о наказании для поддержания общественного порядка и спокойствия, 17 сентября 1920 г.) // КА. М.; Л., 1937. Т. 3 (82). С. 95.

264

Об оккупации японскими войсками Северного Сахалина в 1920–1925 гг. (Правила об учреждении местных старшин и советов при них, 25 сентября 1920 г.) // КА. М.; Л., 1937. Т. 3 (82). С. 95–96.

265

Объявление командира японского вспомогательного крейсера «Кошу» в Петропавловске на Камчатке. 30 июня 1920 г. // Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах. С. 134.

266

Там же. С. 135.

267

Борисов С. Борьба за советский Дальний Восток. С. 36–37.

268

Приказ войскам НРА Прибайкалья о подготовке наступления на Читу. 27 марта 1920 г. Верхнеудинск // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 564–566.

269

Указание начальнику 1 Иркутской стрелковой дивизии В.И. Бурову об отношении к японским интервентам в ходе наступления на Читу. 9 апреля 1920 г. Верхнеудинск // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 570–571.

270

Борисов С. Борьба за советский Дальний Восток. С. 37.

271

Шерешевский Б.М. Разгром семеновщины… С. 114–116.

272

Директива войскам НРА Забайкалья о переходе к обороне. 11 мая 1920 г. Верхнеудинск // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 586–587.

273

Шерешевский Б.М. Разгром семеновщины… С. 135–136.

274

Рейхберг Г. Разгром японской интервенции на Дальнем Востоке… С. 148–149; Шерешевский Б.М. Разгром семеновщины… С. 140, 147, 150–152.

275

Приказ Главкома всеми Вооруженными силами ДВР в связи с заключением перемирия с японскими войсками. 16 июля 1920 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 599–600.

276

Орнацкая Т.А., Цыркин Ю.Н. Борьба Советской России и Дальневосточной Республики за ликвидацию интервенции на Северном Сахалине // Проблемы Дальнего Востока. 2008. № 2. С. 140.

277

Arsky R. Industrial position of Soviet Russia… PP. 19; 22.

278

Розенфельд Я.С. Промышленная политика СССР (1917–1925 гг.). М., 1926. С. 152.

279

Голутвин В.А. Промышленность при военном коммунизме… С. 33–34.

280

Розенфельд Я.С. Промышленная политика СССР (1917–1925 гг.). М., 1926. С. 162–163, 165.

281

Локшин Э.Ю. Очерк истории промышленности СССР… С. 94–96.

282

Суранов А. Война и железнодорожный транспорт // ВиР. 1930. № 4. С. 80; Яновский В. Роль железных дорог в гражданской войне // ВВ. 1940. № 2. С. 23.

283

Arsky R. Industrial position of Soviet Russia… PP. 13–14.

284

Шапошников Б.М. На Висле… С. 10.

285

Михутина И.В. Польско-советская война… С. 106.

286

Троцкий Л. Смерть польской буржуазии. 29 апреля 1920 г. // Как вооружалась революция (на военной работе). М., 1924. Т. 2. Кн. 2. Тысяча девятьсот двадцатый год. С. 23.

287

Grabski St. Pamietniki. Warszawa, 1989. T. 2. S. 118, 124.

288

Егоров И.В. Наши соседи (Финляндия, Польша, Румыния, Эстония, Латвия, Литва). Л., 1925. С. 38–39.

289

Ztligowski L. Woina 1920. Wspomnenia i Rozwazania. Warszawa, 1990. S. 10; 13.

290

История Гражданской войны в СССР. М., 1960. Т. 5. Конец иностранной военной интервенции и гражданской войны в СССР. Ликвидация последних очагов контрреволюции (февраль 1920 г. – октябрь 1922 г.). С. 46.

291

Какурин Н.Е., Меликов В.А. Гражданская война в России: война с белополяками. М.; СПб., 2002. С. 67.

292

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны… С. 32.

293

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 78.

294

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны… С. 32.

295

Даниленко С.Т. Дорогою ганьби i зради (Исторична хронiка). Киiв, 1972. С. 81.

296

Михутина И.В. Польско-советская война… С. 130.

297

Холодковский В.М. Финляндия и Советская Россия… С. 193.

298

Grabski St. Pamietniki. Warszawa, 1989. T. 2. S. 145.

299

Какурин Н.Е., Меликов В.А. Гражданская война в России… С. 136.

300

Тютюнник Ю. Записки генерал-хорунжего. С. 216.

301

Там же. С. 217.

302

1920 г., апреля 21, Варшава. Договор между правительством Польской республики и «правительством» С. Петлюры // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1964. Т. 2. Ноябрь 1918 г. – апрель 1920 г. С. 656–657.

303

Шелухин С.[П.] Варшавьский договiр мiж Поляками и С. Петлюрою 21 квiтня 1920 року. Прага, 1926. С. 9.

304

Там же. С. 33–36.

305

Там же. С. 36.

306

Даниленко С.Т. Униаты. М., 1972. С. 70–71.

307

Даниленко С.Т. Дорогою ганьби i зради… С. 80.

308

Савченко В.А. Симон Петлюра. Харьков, 2004. С. 352.

309

Польша в XX веке… С. 130.

310

Каменев С.С. Борьба с белой Польшей // Записки о Гражданской войне… С. 148.

311

Прохода В. Украiньска армiя та головний отаман С. Петлюра. Прага, 1930. С. 37.

312

Мариевский И.П. Советско-польская война 1920 года. М., 1941. С. 39; Какурин Н.Е., Меликов В.А. Гражданская война в России… С. 140.

313

Межбург Н., Шпунт Г. Боевой путь котовцев (К десятилетию 3-й кавалерийской Крансознаменной Бессарабской имени Котовского дивизии). Одесса, 1930. С. 37.

314

Петрович. Набег на Казатин (Из статьи майора Левинского, помещенной в журнале «Bellona» в 1921 год) // ВЗ. 1921. № 1. С. 9–12.

315

Воззвание начальника Польского государства Пилсудского к населению Украины. Варшава, 26 апреля 1920 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 9.

316

Там же. С. 10.

317

Тютюнник Ю. Под флагом демократии и национализма. Харьков, 1924. С. 3.

318

Доклад командования Юго-Западного фронта Главкому об обстановке на фронте в связи с нападением буржуазно-помещичьей Польши. 26 апреля 1920 г. Харьков // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 139.

319

1920 г., апреля 1920 г., Варшава. Из рапорта II отдела командования 4-й армии главному командованию польской армии о враждебном отношении белорусского населения к польским оккупационным властям // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1965. Т. 3. Апрель 1920 г. – март 1921 г. С. 19.

320

Там же. С. 20.

321

Там же.

322

Егоров А.И. Львов-Варшава. 1920 год. Взаимодействие фронтов. М.; Л., 1929. С. 35.

323

Холодковский В.М. Финляндия и Советская Россия… С. 174.

324

Директива войскам 7 армии об обеспечении границы с Финляндией. 21 апреля 1920 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 19–21.

325

29 апреля. Обращение ВЦИК и СНК «Ко всем рабочим, крестьянам и честным гражданам России» в связи с нападением Польши на Советскую Россию // Декреты Советской власти. М., 1976. Т. 8. Апрель-май 1920 г. С. 121.

326

Там же. С. 121–125.

327

Шапошников Б.М. На Висле… С. 10; История Гражданской войны в СССР. М., 1960. Т. 5. Конец иностранной военной интервенции и гражданской войны в СССР. Ликвидация последних очагов контрреволюции (февраль 1920 г. – октябрь 1922 г.). С. 63.

328

1920 г., мая 1 1920 г., Варшава. Проект временного экономического соглашения между польским правительством и правительством Петлюры // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1965. Т. 3. Апрель 1920 г. – март 1921 г. С. 33–36.

329

Михутина И.В. Польско-советская война… С. 153.

330

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны… С. 40.

331

Особое Совещание. Приказ Революционного Военного Совета Республики. 2 мая 1920 г. № 718 // Военное дело. Военно-научный журнал Рабоче-Крестьянской Красной армии (далее ВД). 1920. № 10 (74). С. 290.

332

Письмо А.А. Брусилова к начальнику Всероглавштаба // ВД. 1920. № 10 (74). С. 290.

333

6 мая. Обращение ВЦИК и ЦК РКП (б) ко всем Советам и комитетам РКП (б) о проведении мероприятий по оказанию помощи Западному фронту // Декреты Советской власти. М., 1976. Т. 8. Апрель-май 1920 г. С. 166.

334

Каменев С.С. Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине // Записки о Гражданской войне… С. 44.

335

Махно Н.И. Воспоминания. М., 2017. С. 435.

336

Шумов С., Андреев А. Махновщина. М., 2005. С. 170–171, 173–174.

337

Лебедь Д. Итоги и уроки трех лет анархо-махновщины. Харьков, 1921. С. 25–26, 28.

338

Троцкий Л. Война с Польшей // Сочинения. М.; Л., 1926. Т. 17. Ч. 2. С. 400–401.

339

Каменев С.С. Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине // Записки о Гражданской войне… С. 44.

340

Ленин В.И. Речь к красноармейцам, отправляющимся на Польский фронт, 5 мая 1920 г. // Полное Собрание сочинений. Издание пятое. М., 1985. Т. 41. Май-ноябрь 1920. С. 110.

341

Каменев С.С. Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине // Записки о Гражданской войне… С. 44.

342

7 мая. Обращение ВЦИК к польским рабочим, крестьянам и солдатам // Декреты Советской власти. М., 1976. Т. 8. Апрель-май 1920 г. С. 171–173.

343

11 мая. Постановление ВЦИК и СТО об объявлении 24 губерний на военном положении // Декреты Советской власти. М., 1976. Т. 8. Апрель-май 1920 г. С. 177–178.

344

Директива армиям фронта о переходе в наступление. 12 мая 1920 г. Бешенковичи // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 28.

345

Мариевский И.П. Советско-польская война… С. 45, 49; Какурин Н.Е., Меликов В.А. Гражданская война в России… С. 116.

346

Пилсудский Ю. 1920 год. М., 1926. С. 32; Шапошников Б.М. На Висле… С. 14.

347

Секретно. На правах рукописи. Отчет об операциях Красной Армии за период с 1/XII-1919 г. по 25/XI-1920 г… С. 19; Тухачевский М.Н. Поход за Вислу. М., 1992. С. 40.

348

Бриль И. Политическая подготовка летней операции 16-й армии в 1920 г. // ВиР. 1926. № 11. С. 90–91.

349

Тухачевский М.Н. Поход за Вислу. С. 42.

350

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 79.

351

Городовиков О.И. В боях и походах. Воспоминания. М., 1979. С. 96.

352

Паука И.[Х.] Прорыв 1-й Конной армии польского фронта в июне 1920 г. // Военная мысль. Орган Народного Комиссариата обороны Союза ССР (далее ВМ). 1938. № 6. С. 16–17.

353

Буденный С.И. Пройденный путь. М., 1965. Кн. 2. С. 69, 71.

354

Зотов. Бои I Конной армии в районе Ровно в июле 1920 года // ВиР. 1929. № 2. С. 102.

355

Мариевский И.П. Советско-польская война… С. 59.

356

Меликов Вл. Сражение на Висле в свете опыта майско-августовской кампании 1920 г. (Политико-стратегический этюд) // ВиР. 1930. № 10. С. 14–15.

357

Пилсудский Ю. 1920 год. С. 42.

358

Мариевский И.П. Советско-польская война… С. 57.

359

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. М., 1992. Ч. 2. С. 136–137, 161.

360

Буденный С.И. Пройденный путь. М., 1965. Кн. 2. С. 83.

361

Зотов С. Прорыв польского фронта 1-й Конной армией в 1920 г. // ВВ. 1938. № 2. С. 47–49.

362

Жемайтис Ф. Прорыв Польского фронта 1-й Конной армией (июнь 1920 г.) // Военно-исторический журнал (далее ВИЖ). 1940. № 6. С. 14.

363

Зотов. Бои I Конной армии в районе Ровно в июле 1920 года // ВиР. 1929. № 2. С. 102.

364

Сталин И.В. Положение на Юго-Западном фронте. Беседа с сотрудником УкрРоСТА // Сочинения. М., 1947. Т. 4. 1917–1920. С. 330.

365

Пилсудский Ю. 1920 год. С. 42.

366

Городовиков О.И. В боях и походах… С. 98.

367

Буденный С.И. Пройденный путь. М., 1965. Кн. 2. С. 112.

368

Мерецков К.А. На службе народу. М., 1983. С. 46.

369

Каменев С.С. Борьба с белой Польшей // Записки о Гражданской войне… С. 157; Мариевский И.П. Советско-польская война… С. 63; Какурин Н.Е., Меликов В.А. Гражданская война в России… С. 229.

370

Паука И.[Х.] Прорыв 1-й Конной армии польского фронта в июне 1920 г. // ВМ. 1938. № 6. С. 19.

371

Протопопов Л. Отход III польской армии от Киева в июне 1920 г. // ВиР. 1929. № 7. С. 118–119.

372

Протопопов Л. Отход III польской армии от Киева в июне 1920 г. // ВиР. 1929. № 8. С. 27.

373

Секретно. На правах рукописи. Отчет об операциях Красной Армии за период с 1/XII-1919 г. по 25/XI-1920 г… С. 16.

374

Мариевский И.П. Советско-польская война… С. 64.

375

Мерецков К.А. На службе народу. С. 49.

376

9 июня. Постановление СТО о пополнении армий Западного и Юго-Западного фронта. Декреты Советской власти. М., 1978. Т. 9. Июнь-июль 1920 г. С. 49–51.

377

Из записи разговора по прямому проводу Главкома с А.И. Егоровым о ходе окружения и ликвидации Киевской группы противника. 12 июня 1920 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 186.

378

Михутина И.В. Польско-советская война… С. 158.

379

Троцкий Л. Приказ Председателя Реввоенсовета Республики по войскам Западного и Юго-Западного фронтов. 10 мая 1920 г. № 217. Гор. Гомель // Как вооружалась революция (на военной работе). М., 1924. Т. 2. Кн. 2. Тысяча девятьсот двадцатый год. С. 134.

380

Cиполс В.Я. Тайная дипломатия. Буржуазная Латвия в антисоветских планах… С. 57–58.

381

Холодковский В.М. Финляндия и Советская Россия… С. 115, 196, 199.

382

Мариевский И.П. Советско-польская война… С. 67.

383

Колбасьев С. Записки о боевых действиях на Азовском море в 1920 г. // МС. 1922. № 5–7. С. 118–119.

384

Гражданская война. Боевые действия на морях, речных и озерных системах. Л., 1925. Т. 3. Юго-Запад. С. 249, 252–253.

385

Кондаков А. Разгром десантов Врангеля на Кубани. Краснодар. 1960. С. 11.

386

Колбасьев С. Записки о боевых действиях на Азовском море в 1920 г. // МС. 1922. № 5–7. С. 132.

387

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. М., 1992. Ч. 2. С. 136–137.

388

Саенко М. Дмитрий Жлоба. Историко-биографический очерк. Краснодар. 1974. С. 118.

389

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. М., 1992. Ч. 2. С. 160–161; Слащов-Крымский Я.А. Белый Крым 1920 г… С. 101–102.

390

Коротков И. Разгром армии Врангеля в 1920 году (Оперативно-тактический очерк) // ВМ. 1939. № 2. С. 65.

391

Городовиков О.И. В боях и походах… С. 107.

392

Приказ командованию 13 и 2 Конной армии в связи с созданием 2 Конной армии. 17 июля 1920 г. ст. Волноваха // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 221.

393

Городовиков О.И. 2-я Конная в Таврии летом 1920 года (Воспоминания командарма) // ВиР. 1930. № 3. С. 65.

394

Там же. С. 66–67.

395

Меликов Вл. Сражение на Висле в свете опыта майско-августовской кампании 1920 г. (Политико-стратегический этюд) // ВиР. 1930. № 10. С. 17.

396

Зотов С. Прорыв польского фронта 1-й Конной армией в 1920 г. // ВВ. 1938. № 2. С. 56.

397

Протопопов Л. Отход III польской армии от Киева в июне 1920 г. // ВиР. 1929. № 8. С. 33, 36.

398

Зотов. Бои I Конной армии в районе Ровно в июле 1920 года // ВиР. 1929. № 2. С. 103, 111, 115, 117.

399

Клюев Л. Конница Буденного на польском фронте // ВВ. 1924. № 43. С. 24.

400

Мерецков К.А. На службе народу. С. 50.

401

Сергеев Е.Н. От Двины к Висле. Очерк операций 4-ой армии Западного фронта в июле и первой половине августа 1920 года (второе наступление). Смоленск. 1923. С. 52; Путна В. К Висле и обратно. М., 1927. С. 40–42; Мариевский И.П. Советско-польская война… С. 76, 81; Каменев С.С. Борьба с белой Польшей // Записки о Гражданской войне… С. 162.

402

Аммосов. Свенцянская операция III Конного корпуса // ВВ. 1929. № 18. С. 25.

403

Меликов В.А. Висла // Марна, Висла, Смирна. М., 1937. С. 166.

404

Аммосов. Свенцянская операция III Конного корпуса // ВВ. 1929. № 18. С. 25–26.

405

Гай Г.Д. На Варшаву! Действия 3 Конного корпуса на Западном фронте. Июль-август 1920 г. М.; Л., 1928. С. 12–13.

406

Ноздрунов. Почему не удалось окружить полевую армию 4–7 июля 1920 года // ВиР. 1930. № 7. С. 82; 97.

407

24 июня. Воззвание ВЦИК ко всем красноармейцам и красным казакам о бережном обращении с обувью. Декреты Советской власти. М., 1978. Т. 9. Июнь-июль 1920 г. С. 362–364.

408

Директива армиям фронта о задачах дальнейшего наступления на Брест-Литовск. 11 июля 1920 г. Харьков // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 213–214.

409

Приказ командованию 14 армии о воспрещении перехода границы с Румынией. 20 июля 1920 г. Харьков // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 224.

410

Какурин Н.Е., Меликов В.А. Гражданская война в России… С. 294.

411

Договор между РСФСР и Литвой об установлении сношений, заключенный в Москве 12 июня 1920 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 1. Акты Советской дипломатии. С. 33–34.

412

Какурин Н.Е., Меликов В.А. Гражданская война в России… С. 295.

413

Гришин Я.Я. Необычный ультиматум. С. 49.

414

Польша в XX веке… С. 122.

415

Кретинин С.В. Немцы в Польше. 1918–1939 гг. Тамбов, 2019. С. 37.

416

Прибылов В.И. Лига Наций и гданьский вопрос (1919–1926) // Советское славяноведение. 1980. № 4. С. 27.

417

Гильденбрандт О. Вольный город Данциг. Очерк международно-правого политического и экономического положения. М., 1930. С. 30.

418

Прибылов В.И. Лига Наций и гданьский вопрос (1919–1926) // Советское славяноведение. 1980. № 4. С. 29.

419

Мирный договор между Союзными и Объединившимися Державами и Германией и Протокол, подписанные 28 июня 1919 года // Версальский мирный договор. Полный перевод с французского подлинника. С. 49–51.

420

Kimmich Ch. The free city. Danzig and German Foreign Policy 1919–1934. New Haven and London, Yale University Press. 1968. PP. 2–3, 48.

421

Levine H.S. Hitler’s Free city. A history of the Nazi Party in Danzig, 1925–1939. Chicago and London. 1973. PP. 11.

422

Прибылов В.И. Лига Наций и гданьский вопрос (1919–1926) // Советское славяноведение. 1980. № 4. С. 29.

423

Kimmich Ch. The free city… PP. 23–26.

424

Gaida P. Postscript to victory. British policy and the German-Polish Borderlands, 1914–1925. Washington, 1982. P. 57.

425

Заявление рейхспрезидента о нейтралитете Германии в войне между Советской Россией и Польшей. Берлин, 20 июля 1920 г. // Советско-германские отношения от переговоров в Брест-Литовске до подписания Рапалльского договора. М., 1971. Т. 2. С. 195.

426

Польша в XX веке… С. 123.

427

Почему Верхняя Силезия высказалась за Германию? // Бюллетень Народного комиссариата иностранных дел. 25 апреля 1921 г. № 74. С. 29.

428

Польша в XX веке… С. 123.

429

Посол мира. Страницы из дневника лорда д’Абернона (Берлин 1920–1926 гг.). М., 1931. Т. 1. От Спа (1920 г.) до Рапалло (1922 г.). С. 56.

430

Польша в XX веке… С. 123.

431

Musialik Z. General Weygand… P. 19.

432

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 79.

433

Grabski St. Pamietniki. Warszawa, 1989. T. 2. S. 151.

434

Посол мира. Страницы из дневника лорда д’Абернона (Берлин 1920–1926 гг.). М., 1931. Т. 1. От Спа (1920 г.) до Рапалло (1922 г.). С. 60.

435

Grabski St. Pamietniki. Warszawa, 1989. T. 2. S. 151.

436

1920 г., июля 9, Спа. Из протокола заседания конференции в Спа, посвященного польскому вопросу // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1965. Т. 3. Апрель 1920 г. – март 1921 г. С. 138.

437

Nicolson H. Curzon: the last phase 1919–1925. A study in post-war diplomacy. NY., 1939. P. 204.

438

Мархлевский Ю.Ю. Польша и мировая революция. С. 28.

439

Нота Министра иностранных дел Великобритании Керзона, 11 июля 1920 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. С. 54–55.

440

Михутина И.В. Польско-советская война… С. 168, 170–171.

441

Ленин В.И. Э.М. Склянскому. 12 или 13 июля 1920 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 51. Письма. Июль 1919 – ноябрь 1920 г. С. 238.

442

Ленин В.И. Телефонограмма И.В. Сталину. 12 или 13 июля 1920 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 51. Письма. Июль 1919 – ноябрь 1920 г. С. 238.

443

Нота Правительства РСФСР Правительству Великобритании, 17 июля 1920 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. С. 47–53.

444

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. Польское бюро ЦК РКП (б). 1920–1921. М., 2003. С. 4.

445

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 81.

446

Нота Народного Комиссара иностранных дел РСФСР Министру Иностранных дел Польши Сапеге, 20 июля 1920 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. С. 60–61.

447

Радиограмма Командующего войсками Западного фронта Главному Командованию Польской армией, 24 июля 1920 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. С. 65.

448

Михутина И.В. Польско-советская война… С. 180.

449

Там же. С. 181.

450

Меликов В.А. Висла // Марна, Висла, Смирна. С. 173.

451

Егоров А.И. Львов-Варшава. 1920 год… С. 46.

452

Musialik Z. General Weygand and the battle of the Vistula 1920. Lnd., 1987. P. 19.

453

в 1940–1941 гг. военный министр в правительстве Виши, активный сторонник маршала Петена.

454

Singer B. Maxime Weygand. A biography of the French general in Two World wars. Jefferson. North Carolina. 2008. PP. 10, 51–52.

455

Ibid. P. 52.

456

История Гражданской войны в СССР. М., 1960. Т. 5. Конец иностранной военной интервенции и гражданской войны в СССР. Ликвидация последних очагов контрреволюции (февраль 1920 г. – октябрь 1922 г.). С. 148.

457

Меликов В.А. Висла // Марна, Висла, Смирна. С. 230.

458

Предисловие // Операции на Висле в польском освещении. Сборник статей и документов. М., 1931. С. 43–45.

459

Кукель [М.] Первая директива Варшавской операции // ВиР. 1926. № 3. С. 11.

460

11 мая 1920 г., Париж. Телеграмма начальника польской военной миссии в Париже ген. Помянковского в Военное министерство Польши от отказе лондонских докеров грузить оружие для Польши // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1965. Т. 3. Апрель 1920 г. – март 1921 г. С. 51.

461

Баскаков Г.Ф. Всеобщая забастовка французских железнодорожников в мае 1920 год // ННИ. 1957. № 7. С. 29, 37, 41.

462

Какурин Н.Е., Меликов В.А. Гражданская война в России… С. 373–374.

463

Gaida P. Postscript to victory… PP. 59–60.

464

Предисловие // Операции на Висле в польском освещении. Сборник статей и документов. М., 1931. С. 13.

465

Сталин И.В. Положение на Юго-Западном фронте. Беседа с сотрудником УкрРоСТА // Сочинения. М., 1947. Т. 4. 1917–1920. С. 332.

466

Там же. С. 333.

467

Приказ командованию 1 Конной армии об овладении Львовым. 29 июля 1920 г. Харьков // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 235.

468

Приказ командованию 12, 14 и 1 Конной армий о решительном продвижении на Львов. 2 августа 1920 г. ст. Лозовая // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 243.

469

Меликов Вл. Сражение на Висле в свете опыта майско-августовской кампании 1920 г. (Политико-стратегический этюд) // ВиР. 1930. № 10. С. 38.

470

Путна В. К Висле и обратно. С. 67.

471

Тухачевский М.Н. Поход за Вислу. С. 61.

472

Гай Г.Д. На Варшаву!.. С. 15.

473

Политбюро ЦК РКП (б) – ВКП (б). Повестки дня заседаний. М., 2000. Т. 1. 1919–1929. С. 73.

474

Исаев А.П. Уроки советско-польской войны. СПб., 1999. С. 145.

475

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений… С. 14.

476

Тищик Б.Й. Великий Жовтень и утворення робiтнично-селянского уряду Польщi (Польревкому) // Вiсник Львiвского ордена Ленiна Державного унiверситету iм. Iвана Франка. Серiя юридична. Львiв. 1971. С. 23.

477

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений… С. 19.

478

Мархлевский Ю. Война и мир между буржуазной Польшей и пролетарской Россией. С. 22.

479

1920 г., августа 1, Белосток. Обращение Временного революционного комитета Польши к польским солдатам с призывом к созданию Советов солдатских депутатов // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1965. Т. 3. Апрель 1920 г. – март 1921 г. С. 244.

480

Ленин В.И. И.Т. Смилге и М.Н. Тухачевскому. 3 августа 1920 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 51. Письма. Июль 1919 – ноябрь 1920 г. С. 248.

481

Исаев А.П. Уроки советско-польской войны. С. 157.

482

Мархлевский Ю. Война и мир между буржуазной Польшей и пролетарской Россией. С. 25.

483

Мархлевский Ю. Война и мир между буржуазной Польшей и пролетарской Россией. С. 26, 30.

484

1920 г., августа 5, Белосток. Обращение Временного революционного комиетта Польши «К пролетариату Варшавы!» // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1965. Т. 3. Апрель 1920 г. – март 1921 г. С. 267–268.

485

Тищик Б.Й. Великий Жовтень и утворення робiтнично-селянского уряду Польщi (Польревкому)// Вiсник Львiвского ордена Ленiна Державного унiверситету iм. Iвана Франка. Серiя юридична. Львiв. 1971. С. 24–25.

486

Мархлевский Ю. Война и мир между буржуазной Польшей и пролетарской Россией. С. 36–37.

487

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений… С. 26.

488

Михутина И.В. Польско-советская война… С. 192–193.

489

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 82–83.

490

Пилсудский Ю. 1920 год. С. 106.

491

Каменев С.С. Борьба с белой Польшей // Записки о Гражданской войне… С. 164.

492

Из Декларации о провозглашении независимости Советской Социалистической Республики Белоруссии. 1 августа 1920 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. С. 73–75.

493

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 83.

494

Указание Командования Морских сил Республики Командованию Балтийского флота о необходимых мерах в связи с возможными военными действиями противника на Балтийском и Черном морях. 8 августа 1920 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 77–78.

495

Мирный договор между Россией и Латвией. 11 августа 1920 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. С. 101–116.

496

Договор о перемирии между Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой и Финляндской Республикой. 13 августа 1920 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. С. 124.

497

С. П.Б. Боевая деятельность Балтийского флота после Октябрьской революции // МС. 1922. № 1–2. С. 80.

498

Ленин В.И. Телеграмма И.В. Сталину и записка Э.М. Склянскому. 2 августа 1920 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 51. Письма. Июль 1919 – ноябрь 1920 г. С. 247.

499

Ленин В.И. Телеграмма И.В. Сталину. 3 августа 1920 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 51. Письма. Июль 1919 – ноябрь 1920 г. С. 248.

500

Егоров А.И. Львов-Варшава. 1920 год… С. 76.

501

Городовиков О.И. В боях и походах… С. 107.

502

Директива армиям фронта о форсировании р. Вислы. 10 августа 1920 г. Минск // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 78–79.

503

Пилсудский Ю. 1920 год. С. 116; Musialik Z. General Weygand… PP. 29–31; 39.

504

Кукель М., Разбор Варшавской операции с точки зрения обороны // Операции на Висле в польском освещении. Сборник статей и документов. М., 1931. С. 61–62.

505

Каменев С.С. Борьба с белой Польшей // Записки о Гражданской войне… С. 165.

506

Гай Г.Д. На Варшаву!.. С. 233; Путна В. К Висле и обратно. С. 89–90; Шапошников Б.М. На Висле… С. 148; Мариевский И.П. Советско-польская война… С. 94.

507

Троцкий Л. Герои, на Варшаву! // Сочинения. М.; Л., 1926. Т. 17. Ч. 2. С. 435.

508

Меликов В.А. Висла // Марна, Висла, Смирна. С. 242.

509

Буденный С.И. Пройденный путь. М., 1965. Кн. 2. С. 140.

510

Какурин Н.Е., Меликов В.А. Гражданская война в России… С. 278, 366.

511

Докладная записка командования фронта Главкому с просьбой об оставлении фронту ряда соединений 1 Конной армии. 12 августа 1920 г. Александровск // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 251–252.

512

Докладная записка Главкому о невозможности изменения задач 12 и 1 Конной армии. 13 августа 1920 г. Александровск // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 253.

513

Директива армиям фронта о передаче 12 и 1 Конной армий в оперативное подчинение командованию Западного фронта. 13 августа 1920 г. Александровск // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 254.

514

Запись разговора по прямому проводу Главкома с командованием фронта о передаче 1 Конной и 12 армий Западному фронту. 14 августа 1920 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 255–256.

515

Меликов В.А. Висла // Марна, Висла, Смирна. С. 257.

516

Musialik Z. General Weygand… P. 85.

517

Пилсудский Ю. 1920 год. С. 120.

518

Путна В. К Висле и обратно. С. 128.

519

Ztligowski L. Woina 1920… S. 112.

520

Ленин В.И. Э.М. Склянскому. Не ранее 14 августа 1920 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 51. Письма. Июль 1919 – ноябрь 1920 г. С. 260.

521

Мариевский И.П. Советско-польская война… С. 96.

522

Директива командованию 12 и 1 Конной армии о перегруппировке сил. 15 августа. Минск // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 81–82.

523

Какурин Н.Е., Меликов В.А. Гражданская война в России… С. 365.

524

Буденный С.И. Пройденный путь. М., 1965. Кн. 2. С. 336.

525

Директива командованию 4, 15 и 3 армий о ликвидации прорыва противника в районе Цеханов. 16 августа. Минск // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 82–83.

526

Я.Ф. Радиоразведка в польской армии во время войны 1919–1920 г. // ВВ. 1928. № 45. С. 39–41.

527

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 84.

528

Основные положения мирного договора с Польшей, представленные Председателем Российской делегации К.Х. Данишевским на первом пленарном заседании Российско-Украинско-Польской мирной конференции в Минске. 17 августа 1920 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. С. 137–139.

529

Каменев С.С. Борьба с белой Польшей // Записки о Гражданской войне… С. 167.

530

Cергеев Е.Н. От Двины к Висле. С. 93.

531

Ленин В.И. Телеграмма И.Т. Смилге. 18 августа 1920 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 51. Письма. Июль 1919 – ноябрь 1920 г. С. 263.

532

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений… С. 30.

533

Кондаков А. Разгром десантов Врангеля… С. 25.

534

Слащов [Я.А.] Борьба с десантами // ВиР. 1927. № 6. С. 146.

535

Кондаков А. Разгром десантов Врангеля… С. 39, 48.

536

Из решения Политбюро ЦК РКП (б) о военном положении на Польском и Врангелевском фронтах. 19 августа 1920 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 260.

537

Сергеев П. Оборона Каховского плацдарма (октябрь 1920 г.) // ВИЖ. 1939. № 3. С. 124–125.

538

Городовиков О.И. 2-я Конная в Таврии летом 1920 года (Воспоминания командарма) // ВиР. 1930. № 3. С. 81–83.

539

Кондаков А. Разгром десантов Врангеля… С. 107.

540

Ленин В.И. Телеграмма Г.К. Орджоникидзе. 9 сентября 1920 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 51. Письма. Июль 1919 – ноябрь 1920 г. С. 277.

541

Кондаков А. Разгром десантов Врангеля… С. 107.

542

Сергеев Е.Н. От Двины к Висле. С. 95; Меликов В.А. Висла // Марна, Висла, Смирна. С. 308–310; Мариевский И.П. Советско-польская война… С. 96; Какурин Н.Е., Меликов В.А. Гражданская война в России… С. 496; Буденный С.И. Пройденный путь. М., 1965. Кн. 2. С. 337, 349.

543

Гай Г.Д. На Варшаву!.. С. 232, 237–238.

544

Musialik Z. General Weygand… P. 88.

545

Буденный С.И. Пройденный путь. М., 1965. Кн. 2. С. 370.

546

Меликов В.А. Висла // Марна, Висла, Смирна. С. 312.

547

Сергеев Е.Н. От Двины к Висле. С. 95.

548

Матвеев Г.Ф., Матвеева В.С. Польский плен. Военнослужащие Красной армии в плену у поляков в 1914–1921 годах. М., 2011. С. 31, 39, 43, 50–51, 66, 104–105.

549

Воронов Н.Н. На службе военной. М., 1963. С. 45–46.

550

Михутина И.В. Польско-советская война… С. 236.

551

Савченко В.А. Симон Петлюра. С. 364.

552

подполк. Клееберг. Рейд польского кавалерийского корпуса полк. ф. Руммель на ст. Коростень, 8-12 октября 1920 г. // ВЗ. 1924. № 3–4. С. 58–66.

553

Триандафилов В. Взаимодействие между Западным и Юго-Западным фронтами во время летнего наступления на Вислу в 1920 г. // ВиР. 1925. № 2. С. 21.

554

Лисовский Н. Отход III армии от Варшавы в 1920 г. // ВиР. 1925. № 1. С. 178.

555

Сергеев Е.Н. От Двины к Висле. С. 95.

556

Договор о перемирии и прелиминарных условиях мира между РСФСР и УССР с одной стороны, и Польшей – с другой. 12 октября 1920 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. С. 245–256.

557

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 106–107.

558

Павлова М.С. Литва в политике Варшавы и Москвы… С. 51–54.

559

Савинков В.В. Записки // Источник. Документы русской истории. 2001. № 4. С. 81.

560

Атаман Искра (И.А. Лохвицкий) То, что было. Берлин. 1922. С. 20, 22.

561

Савинков В.В. Записки // Источник. Документы русской истории. 2001. № 4. С. 81.

562

Предисловие // На пути к «Третьей России». За Родину и Свободу. Сборник статей Б.В. Савинкова с предисловием и краткой биографией автора. Варшава. 1920. С. 4.

563

Савинков Б.В. На пути к «Третьей России» // На пути к «Третьей России»… С. 10.

564

Савинков Б.В. Russia fara da se // На пути к «Третьей России»… С. 23–24.

565

Там же. С. 26.

566

Савинков Б.В. Русская народная Добровольческая армия в походе. Варшава. Б.г. С. 3, 20, 28.

567

Савинков В.В. Записки // Источник. Документы русской истории. 2001. № 4. С. 86.

568

Троцкий И. Еврейские погромы на Украине и в Белоруссии (1918–1920 гг.) // Книга о русском еврействе. Иерусалим-Москва-Минск. 2002. С. 78–79.

569

Савинков В.В. Записки // Источник. Документы русской истории. 2001. № 4. С. 84, 95.

570

Пермикин Б.С. Генерал, рожденный войной… С. 82.

571

Савинков В.В. Записки // Источник. Документы русской истории. 2001. № 4. С. 88.

572

Пермикин Б.С. Генерал, рожденный войной… С. 82, 88–89.

573

Савинков Б.В. Русская народная Добровольческая армия… С. 1–2.

574

Мирный договор между Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой и Финляндской Республикой. 14 октября 1920 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. С. 265–280.

575

Рупасов А.И., Чистиков А.Н. Советско-финляндская граница… С. 70–73; Виховайнен Т. Отношения Финляндии и России (Советского Союза), 1917–1944 // РСб. М., 2013. Т. 17. Финляндия и Россия. Ответственный составитель Антти Куяла (Финляндия). С. 241.

576

Хесин С.С. Разгром белофинской авантюры в Карелии… С. 26.

577

Материалы стратегической разведки. Финляндия. Обзор вооруженных сил по состоянию к 1 июня 1921 г. Б.м., б.г. С. 5, 10, 13.

578

Каменев С.С. Доклад Главного Командования об организации разгрома Врангеля с попометками и запиской В.И. Ленина членам Политбюро ЦК РКП (б). 12 октября 1920 г. // Записки о Гражданской войне… С. 54.

579

Приказ войскам Туркестанского фронта. 10 сентября 1920 г. // М.В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны… С. 334.

580

Постановление Реввоенсовета Республики о сформировании Южного фронта против Врангеля. 21 сентября 1920 г. // Директивы Главного командования Красной армии (1917–1920). Сборник документов. М., 1969. С. 757–758.

581

Телеграмма командармам 6, 13 и 2-й Конной. 27 сентября 1920 г. // М.В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны… С. 341.

582

Фрунзе М.В. Приказ по войскам Южного фронта. Действующая армия. 27 сентября 1920 г. // Собрание сочинений. М.; Л., 1929. Т. 1. 1905–1923 годы. С. 146.

583

Разговор М.В. Фрунзе с Главкомом. 28 сентября 1920 г. // М.В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны… С. 345.

584

Сергеев П. Оборона Каховского плацдарма (октябрь 1920 г.) // ВИЖ. 1939. № 3. С. 126–129.

585

Прохода В. Украiньска армiя… С. 38–39.

586

Савченко В.А. Симон Петлюра. С. 368.

587

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 2. С. 215.

588

Савинков В.В. Записки // Источник. Документы русской истории. 2001. № 4. С. 94.

589

Письменное показание Бориса Савинкова. Данное 21 августа 1924 г. // Дело Б.Савинкова. Л. 1924. С. 25.

590

Cавинков Б.В. Русская народная Добровольческая армия… С. 4.

591

Никитин А, Зальцман Е. Мозырь. Историко-экономический очерк. Минск. 1973. С. 19, 31.

592

Савинков В.В. Записки // Источник. Документы русской истории. 2001. № 4. С. 97, 101.

593

Запись рассказов детей еврейской школы м. Петрикив Мозырского уезда Минской губ. Представилем Белорусской комиссии Евобщества о балаховском погроме 4-10 ноября 1920 г. Не позднее февраля 1921 г. // Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918–1922 гг. М., 2018. С. 612–619.

594

Доклад инструктора Белорусской комиссии Евобщесткома А. Найдича в Евобщесткоме о пребывании С. Булак-Балаховича в г. Мозыре Минской губ. в октябре-ноябре 1920 г. Не позднее 2 декабря 1921 г. // Книга погромов… С. 620–624.

595

Там же. С. 622.

596

Савинков Б.В. Русская народная Добровольческая армия… С. 4.

597

Сообщение жителей г. Мозыря Минской губ. представителю Белорусской комиссии Евобществкома о выступлении С. Булак-Балаховича и Б. Савинкова перед еврейским населением 13 ноября 1920 г. Не ранее 20 ноября 1920 г. // Книга погромов… С. 629–630.

598

Савинков Б.В. Русская народная Добровольческая армия… С. 47.

599

Разговор М.В. Фрунзе с командующим 2-й Конной. 9 октября 1920 г. // М.В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны… С. 365.

600

Ганич Н. Действия 4-й и 13-й армий в Северной Таврии в октябре-ноябре 1920 г. // ВиР. 1930. № 10. С. 74–76, 79.

601

Малиновский П. 1 Конная в Северной Таврии // ВВ. 1924. № 44. С. 19.

602

Директива армиям Южного фронта. 5 ноября 1920 г. // М.В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны… С. 427.

603

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. М., 1992. Ч. 2. С. 404.

604

Директива армиям Южного фронта. 5 ноября 1920 г. // М.В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны… С. 427.

605

Коротков И. Разгром армии Врангеля в 1920 году (Оперативно-тактический очерк) // ВМ. 1939. № 2. С. 77.

606

Приказ армиям фронта в связи с окончательной победой над Врангелем. 17 ноября 1920 г. Симферополь // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 515–516.

607

Пермикин Б.С. Генерал, рожденный войной… С. 89.

608

Межбург Н., Шпунт Г. Боевой путь котовцев… С. 40–41, 46–48; Сибиряков С., Николаев А. Григорий Иванович Котовский. М., 1931. С. 107–110; Дубинский И.В. Трубачи трубят тревогу. М., 1962. С. 64–65.

609

Прохода В. Украiньска армiя… С. 40.

610

Cавинков В.В. Записки // Источник. Документы русской истории. 2001. № 4. С. 97.

611

Никитин А, Зальцман Е. Мозырь… С. 32.

612

Савинков В.В. Записки // Источник. Документы русской истории. 2001. № 4. С. 107.

613

Шумов С., Андреев А. Махновщина. С. 213; Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 2. С. 45–46.

614

Ленин В.И. Доклад Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров о внешней и внутренней политике. 22 декабря 1920 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 42. Ноябрь 1920 – март 1921 г. С. 129.

615

Русские беженцы за границей // Бюллетень Народного комиссариата иностранных дел. 20 января 1921 г. № 59. С. 3.

616

Мирный договор между Россией и Украиной с одной стороны, и Польшей – с другой // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. С. 618–642.

617

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений… С. 36.

618

Гильденбрандт О. Вольный город Данциг… С. 3.

619

западно-славянский этнос, в это время еще сохранивший идентичность.

620

Гильденбрандт О. Вольный город Данциг… С. 4.

621

Levine H.S. Hitler’s Free city… P. 13.

622

Kimmich Ch. The free city… PP. 49–50.

623

Anhang. Rechtsgutachten des Sir Cecil Hurst und Matino Pilotti ьber die Frage des polnischen Munitionplatzes im Danzig // Harder H.-A. Danzig, Polen und der Volkerbund. Eine politische studie. Berlin, 1928. S. 123.

624

Ibid. S. 125.

625

Прибылов В.И. Лига Наций и гданьский вопрос (1919–1926) // Советское славяноведение. 1980. № 4. С. 34.

626

Gaida P. Postscript to victory… PP. 69, 77.

627

von Schmidt-Pauli Ed. Geschichte der Freikorps 1918–1924. Stuttgart. 1936. S. 220, 247, 249; von Oerzen F. Die Deutschen Freikorps. 1918–1924. Mьnhcen. 1939. S. 145–157, 215–220; Shulze H. Freikorps und Republik. 1918–1920. Boppard am Rhein, 1969. S. 102–112.

628

Gaida P. Postscript to victory… PP. 77–78.

629

Польша в XX веке… С. 123.

630

Кон Ф.[Я.] Польша наших дней. М.; Л., 1926. С. 9.

631

Польша в XX веке… С. 123.

632

Кон Ф.[Я.] Польша наших дней. С. 22–24.

633

Союзный договор между Польшей и Францией, заключенный в Париже 19 февраля 1921 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 78–79.

634

Егоров И.В. Наши соседи… С. 39, 53.

635

Союзный договор между Польшей и Румынией, заключенный в Бухаресте 3 марта 1921 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 80–81.

636

Союзный договор между Латвией и Эстонией, заключенный в Таллине 1 ноября 1923 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 232–233; Сиполс В.Я. Тайная дипломатия. Буржуазная Латвия в антисоветских планах… С. 81–82, 93–94.

637

Плоткин [Ц.] Польша и Балтийская Антанта // ВЗ. 1924. № 1–2. С. 91.

638

Договор о гарантиях между Латвией, Польшей, Финляндией и Эстонией, заключенный в Варшаве 17 марта 1922 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 148.

639

Сиполс В.Я. Тайная дипломатия. Буржуазная Латвия в антисоветских планах… С. 88.

640

Там же. С. 92.

641

Пушас И. Экономика современной Польши // Мировое хозяйство и мировая политика (далее МХиМП). 1926. № 4. С. 95.

642

Кон Ф.[Я.] Польша наших дней. С. 9.

643

див. ген. Сикорский. Полесье как стратегический узел восточного фронта Польши // ВЗ. 1924. № 3–4. С. 3.

644

Там же С. 7.

645

Кретинин С. В. Немцы в Польше… С. 27–28, 32, 39, 41.

646

Карский Е.Ф. Белорусы. Т. 3. Очерки словесности белорусского племени. Пгрд. 1922. С. 441.

647

Slovanskэ přehled. XХVIII. Praha, 1936. № 7. S. 251.

648

Шевченко К.В. «Картина варварства и глупости»: белорусское и украинское меньшинство II Речи Посполитой в конце 1930-х гг. // Антигитлеровская коалиция – 1939: формула провала. М., 2019. С. 59.

649

Плоткин [Ц.] Вильно – Мемель (к международному положению Литвы) // ВЗ. 1922. № 22. С. 154.

650

Пушас И. Экономика современной Польши // МХиМП. 1926. № 4. С. 95.

651

Там же. С. 103–104.

652

Внеочередная Пятая сессия Верховного Совета СССР. 31 октября – 2 ноября 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 14.

653

Ключников Ю.В. Севр и Лозанна // Севрский мирный договор и акты, подписанные в Лозанне. М., 1927. С. IX–X.

654

Киреев Н.Г. История Турции. XX век. М., 2007. С. 115.

655

Мехмед VI Вахеддин, последний султан Османской империи (1918–1922). В 1922 г. покинул Турцию на борту британского линкора.

656

Мустафа Кемаль. Путь новой Турции. М.; Л., 1929. Т. 1. Первые шаги национально-освободительного движения. 1919. С. 5.

657

Миллер А.Ф. Очерки новейшей истории Турции. М.; Л., 1948. С. 69.

658

Киреев Н.Г. История Турции. XX век. С. 115.

659

Glenny M. The Balkans 1804–1999. Nationalism, war and the Great Powers. Lnd., 1999. PP. 380–381.

660

Ibid. PP. 382–383.

661

Корсун Н.Г. Греко-турецкая война 1919–1922 гг. Оперативно-стратегический очерк. М., 1940. С. 9.

662

Меликов В.А. Смирна // Марна, Висла, Смирна. С. 358–359.

663

Фрунзе М.В. По ту сторону Черного моря. 6 октября 1921 г. // Собрание сочинений. М.; Л., 1929. Т. 1. 1905–1923 годы. С. 258.

664

Мустафа Кемаль. Путь новой Турции. М.; Л., 1929. Т. 1. Первые шаги национально-освободительного движения. 1919. С. 63–64.

665

Меликов В.А. Смирна. Приложение 8. Национальный обет // Марна, Висла, Смирна. С. 469.

666

Мустафа Кемаль. Путь новой Турции. М.; Л., 1931. Т. 3. Интервенция союзников. Греко-турецкая война и консолидация национального фронта. 1920–1921. С. 47, 69, 75.

667

Jelavich B. History of the Balkans. Cambridge University press. 1983. Vol. 2. Twientieh century. P. 130.

668

Киреев Н.Г. История Турции. XX век. С. 128–129.

669

Мустафа Кемаль. Путь новой Турции. М.; Л., 1931. Т. 3. Интервенция союзников. Греко-турецкая война и консолидация национального фронта. 1920–1921. С. 93.

670

Объявление английского протектората над Египтом // Известия МИД. Пгр. 1915. № 1. С. 73–74.

671

Faulkner N. Lawrence of Arabia’s war. The Arabs, the British and the remaking of the Middle East in WWI. Yale University Press. New Haven and London. 2017. P. 459.

672

Cross J.A. Sir Samuel Hoare, a poltical biography. Lnd., 1977. P. 126.

673

Donovan J. India’s army. Lnd. [1940] P. 5.

674

Sumner I., Chappel M. The Indian army, 1914–1947. Osprey Publishing. 2001. PP. 5, 7.

675

Draper A. The Amritsar massacre. Twilight of the Raj. Lnd., 1981. PP. 29, 45–47, 61, 62–64, 80, 88–90, 96–97, 100.

676

Campbell Johnson A. Viscount Halifax. A biography. Lnd., 1941. P. 147.

677

Китайгородский П. Сирия в огне восстаний. М., 1925. С. 31.

678

Fromkin D. A peace to end all peace… PP. 435–436.

679

Ранчинский В.П. Исламисткие движения в подмандатной Сирии (1920–1946 гг.) // Международные отношения на Ближнем Востоке: история и современность. Сборник научных трудов памяти профессора В.И. Киселева. Нижний Новгород – Арзамас, 2010. С. 25.

680

Faulkner N. Lawrence of Arabia’s war… P. 461.

681

Fromkin D. A peace to end all peace… P. 439.

682

Almanach de Gotha. Annuaire genealogique, diplomatique et statistique. 1921. 160 annee. Gotha, 1923. P. 935.

683

Hourani A.H. Syria and Lebanon. A political essay. Oxford University press. 1945. P. 185.

684

Китайгородский П. Сирия в огне восстаний. С. 40.

685

Almanach de Gotha. Annuaire genealogique, diplomatique et statistique. 1921. 160 annee. Gotha, 1923. PP. 934–935.

686

Погорелов М. Восстание друзов // ВиР. 1925. № 5. С. 197–199.

687

Hourani A.H. Syria and Lebanon… PP. 187–189.

688

Fromkin D. A peace to end all peace… PP. 441–442.

689

Almanach de Gotha. Annuaire genealogique, diplomatique et statistique. 1921. 160 annee. Gotha, 1923. P. 994.

690

Fromkin D. A peace to end all peace… P. 450.

691

Котлов Л.Н. Подъем национально-освободительного движения и восстания 1920 года в Ираке. М., 1954. С. 11, 13; Данциг Б.М. Ирак в прошлом и настоящем. М., 1960. С. 21–22.

692

Fromkin D. A peace to end all peace… PP. 452–454.

693

Haldane J.A. The insurrection in Mesopotamia, 1920. Lnd., 1922. Appendix IV. Strenghth of forse in Mesopotamia and Persia. P. 325.

694

Persia invaded // The Times. May 20. 1920. № 42412. P. 15.

695

Haldane J.A. The insurrection in Mesopotamia, 1920. Appendix VIII. British and Indian causalties. P. 331.

696

Успокоение Месопотамии // Бюллетень Народного комиссариата иностранных дел. 28 января 1921 г. № 61. С. 13.

697

Almanach de Gotha. Annuaire genealogique, diplomatique et statistique. 1921. 160 annee. Gotha, 1923. P. 994.

698

Абузян В. Английский империализм и Ирак // МХиМП. 1928. № 10. С. 74–75.

699

Алиев С.М. История Ирана. XX век. М., 2004. С. 107, 110–111.

700

Жордания Н.[Н.] Моя жизнь. Stanford University. Stanford, California. 1968. С. 103.

701

Берия Л.П. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. Доклад на собрании Тифлисского партактива 21–22 июля 1935 г. М., 1936. С. 131.

702

Жордания Н.[Н.] Наши разногласия. Париж. 1928. С. 11.

703

1919 г. июнь-июль. Обращение Кавказского Краевого Комитета РКП (б) к трудящимся массам всего Кавказа // Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении. Сборник документов. Ереван. 1957. С. 275.

704

Муханов В.М. Кавказ в переломную эпоху (1917–1921). М., 2019. С. 118–119.

705

Ленин В.И. Телеграмма И.Т. Смилге и Г.К. Орджоникидзе. 17 марта 1920 г. // Полное Собрание сочинений. Издание пятое. М., 1982. Т. 51. Письма. Июнь 1919 – ноябрь 1920. С. 164.

706

Доклад штаба Кавказского фронта в Полевой штаб о сосредоточении войск для операции по овладению районом Баку. 18 апреля 1920 г. Ростов // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 309.

707

Из приказа войскам 11 армии о наступлении на Баку и освобождении Азербайджана. 25 апреля 1920 г. // Интернациональная помощь XI армии в борьбе за победу Советской власти в Азербайджане. Документы и материалы 1920–1921 гг. Баку. 1989. С. 21.

708

Волхонский М.А., Муханов В.М. По следам Азербайджанской Демократической республики. М., 2007. С. 203–205.

709

Тархов В. Взятие Баку // ВВ. 1 апреля 1922. № 7. С. 32–33.

710

Микоян А.И. Так было. Размышления о минувшем. М., 1999. С. 158–159.

711

Муханов В.М. Кавказ в переломную эпоху… С. 123.

712

Телеграмма Центрального Комитета АКП (б) В.И. Ленину о победе Советской власти в Азербайджане. 28 апреля 1920 г. // Интернациональная помощь XI армии в борьбе за победу Советской власти в Азербайджане… С. 29.

713

Телеграмма Временного Ревкома Азербайджана В.И. Ленину с просьбой оказать военную помощь в борьбе с контрреволюцией. 28 апреля 1920 г. // Борьба за победу Советской власти в Азербайджане. Баку. 1967. С. 462–463.

714

Постановление Временного Революционного Комитета Азербайджанской ССР об утверждении состава Совета народных комиссаров республики. 28 апреля 1920 г. // Интернациональная помощь XI армии в борьбе за победу Советской власти в Азербайджане… С. 463.

715

Микоян А.И. Так было… С. 159.

716

5 мая. Приветствие председателя СНК Советскому социалистическому правительству Азербайджана по поводу восстановления Советской власти в республике // Декреты Советской власти. М., 1976. Т. 8. Апрель-май 1920 г. С. 159.

717

Муханов В.М. Кавказ в переломную эпоху… С. 122.

718

Рябинин Н. Белая Каспийская флотилия // МС. 1923. № 10. С. 105–106.

719

Телеграмма командующего флотилией А.В. Немитцу о составе, вооружении и моральном состоянии флота противника на Каспийском море. 27 апреля 1920 г. // Военные моряки в борьбе за власть Советов в Азербайджане и Прикаспии. 1918–1920. Сборник документов. Баку. 1971. С. 288.

720

Dunsterville L.C. The adventures of Dunsterforce. Lnd., 1920. PP. 2–3, 34–36.

721

Lemon Ed. Dunsterforce or Dunsterfarce? Re-evalutaing the Britrish mission to Baku, 1918 // First World war studies. 2015. Vol. 6. № 2. PP. 133–137.

722

Fromkin D. A peace to end all peace. The fall of the Ottoman empire and the creation of the modern Middle East. NY., 1989. PP. 455–456.

723

Sabahi H. British policy in Persia 1918–1925. Frank Cass. 1990. PP. 60, 62–63.

724

Раскольников Ф.Ф. Взятие Энзели // На боевых постах. М., 1964. С. 326.

725

Телеграмма Ф.Ф. Раскольникова и Бабкина в Москву наркому Л.Д. Троцкому, копии В.И. Ленину, Г.В. Чичерину и командиру морскими силами Республики А.В. Немитцу с вопросом, можно ли перенести военные действия на территорию Персии. Астрахань, 18 марта 1920 г. // Персидский фронт мировой революции. Документы о советском вторжении в Гилян (1920–1921). М., 2009. С. 18.

726

Почто-телефонограмма № 573 Л.Д. Троцкого В.И. Ленину, Г.В. Чичерину с проектом инструкции Раскольникову. Москва, 20 апреля 1920 г. // Персидский фронт мировой революции. Документы о советском вторжении в Гилян (1920–1921). М., 2009. С. 20.

727

Директива командования Морских сил Республики командующему Волжско-Каспийской флотилией о проведении Энзелийской операции. 1 мая 1920 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 313.

728

Приказы по Волжско-Каспийской флотилии на проведение Энзелийской операции. 14 мая 1920 г. Рейд Бакинский // Военные моряки в борьбе за власть Советов в Азербайджане и Прикаспии. С. 294.

729

Смирнов Б. Краткий очерк кампании 1920 года на Каспийском море // Военная мысль и революция. М., 1923. № 1. С. 45.

730

Б-в С. Операция против Энзели и ликвидация белого флота на Каспийском море в мае 1920 г. (Воспоминания участника) // МС. 1923. № 3–4. С. 175–177; Исаков И.С. Каспий. 1920 год. Из дневника командира «Деятельного». М., 1973. С. 217–288.

731

Секретно. На правах рукописи. Отчет об операциях Красной Армии за период с 1/XII-1919 г. по 25/XI-1920 г… С. 76.

732

Смирнов Б. Краткий очерк кампании 1920 года на Каспийском море // Военная мысль и революция. М., 1923. № 1. С. 48.

733

Из телеграммы Командующего Волжско-Каспийской флотилией В.И. Ленину. 19 мая 1920 г. // Интернациональная помощь XI армии в борьбе за победу Советской власти в Азербайджане… С. 51.

734

Arsky R. Industrial position of Soviet Russia… P. 22.

735

Речь в «День Нефтяной промышленности» на широкой конференции работников нефтяной промышленности в Баку. 14 января 1921 г. // Орджоникидзе Г.К. Избранные статьи и речи… С. 99.

736

Ленин В.И. Л.Д. Троцкому. 4 мая 1920 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 51. Письма. Июль 1919 – ноябрь 1920 г. С. 191.

737

Ленин В.И. Телеграмма Г.К. Орджоникидзе. 4 мая 1920 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 51. Письма. Июль 1919 – ноябрь 1920 г. С. 191.

738

1920 г. февраля 17. Телеграмма председателя Шорапанского уездного земства министру внутренних дел о свирепствующем в уезде голоде. Телеграмма председателя Теклатского сельского общества, Зугдидского уезда, председателю меньшевистского правительства о голоде среди населения // Борьба за победу Советской власти в Грузии. Документы и материалы (1917–1921 гг.). Тбилиси. 1958. С. 542; 1920 г. марта 6. Доклад председателя Боржомского земства министру внутренних дел о голоде среди населения района // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 546; 1920 г. марта 7. Телеграмма председателя Рачинского уездного земства председателю меньшевистского правительства Грузии о свирепствующем голоде среди населения уезда. С. 547 // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 547; 1920 г. марта 20. Телеграмма Ахалцихского уездного земства председателю меньшевистского правительства Грузии о тяжелом положении населения уезда на почве голода // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 552.

739

Положение рабочих в Грузии // Бюллетень Народного комиссариата иностранных дел. 28 января 1921 г. № 61. С. 3.

740

1920 г. марта 23. Из протокола заседания Кавказского краевого Комитета РКП (б) о провозглашении Советской власти в Южной Осетии и Юго-Осетинского Ревкома // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 552–553.

741

Мариевский И.П. Советско-польская война… С. 57.

742

«Демократическое» правительство Грузии и английское командование. Беседа председателя правительства Н.Н. Жордания с генералом Боудом, начальником английской железнодорожной линии. 6 февраля 1919 г. // КА. М.; Л., 1927. Т. 2 (21). С. 125–127.

743

«Демократическое» правительство Грузии и английское командование. Мемуар грузинской социалистической делегации на Люцернской конференции для рабочей фракции палаты общин // КА. М.; Л., 1927. Т. 2 (21). С. 169.

744

1920 г. июня 9. Телеграмма С.М. Кирова В.И. Ленину об агрессивных намерениях английских оккупантов находящихся в Батуми // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 579.

745

Муханов В.М. Кавказ в переломную эпоху… С. 126–129.

746

1920 г. мая 7. Мирный договор между РСФСР и Грузией // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 563–568.

747

Мирный договор между РСФСР и демократической республикой Грузии, заключенный в Москве 7 мая 1920 г. Особое секретное дополнение // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 1. Акты Советской дипломатии. С. 23.

748

1920 г. мая 12. Дополнительное соглашение к мирному договору между РСФСР и Грузией // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 571–572.

749

Коргун В.Г. История Афганистана. XX век. М., 2004. С. 71–72.

750

Алиев С.М. История Ирана… С. 110–119.

751

Раскольников Ф.Ф. Взятие Энзели // На боевых постах М., 1964. С. 337.

752

Смирнов Б. Краткий очерк кампании 1920 года на Каспийском море // Военная мысль и революция. М., 1923. № 1. С. 45.

753

Dunsterville L.C. The adventures of Dunsterforce. P. 36.

754

Sykes P.[M.] Persia. Oxford, 1922. PP. 176–177.

755

Persia invaded // The Times. May 20. 1920. № 42412. P. 15.

756

British influence waning. Anglo-Persian agreement endangered // The Times. May 19. 1920. № 42412. P. 15.

757

Sabahi H. British policy in Persia 1918–1925. P. 73.

758

Телеграмма Л.М. Карахана Г.К. Орджоникидзе, комфлоту Ф.Ф. Раскольникову о тактике советских войск в захваченном ими Энзели и о взаимодействии с повстанцами Ходоу-хана в Хорасане. Москва, 23 мая 1920 г. // Персидский фронт мировой революции. Документы о советском вторжении в Гилян (1920–1921). М., 2009. С. 33.

759

1920 г., мая 10. Воззвание Александропольского Военно-революционного комитета по поводу установления Советской власти в Александрополе и Карсе // Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении… С. 326–327.

760

Директива Главного командования о переброске частей на Западный и Юго-Западный фронты. 28 апреля 1920 г. // Директивы Главного командования Красной армии (1917–1920)… С. 743–744.

761

Квинитадзе Г.И. Мои воспоминания в годы независимости Грузии… С. 166–167.

762

Жордания Н.[Н.] Моя жизнь. С. 109.

763

Доклад командования Кавказского фронта заместителю Председателя Реввоенсовета Республики об отправленных пополнениях на Западный и Юго-Западный фронты. 24 июня 1920 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 325–327.

764

Таирян И. XI Красная армия в борьбе за установление и упрочение Советской власти в Армении. Ереван. 1971. С. 66–68, 86.

765

История Гражданской войны в СССР. М., 1960. Т. 5. Конец иностранной военной интервенции и гражданской войны в СССР. Ликвидация последних очагов контрреволюции (февраль 1920 г. – октябрь 1922 г.). С. 234.

766

История армянского народа. С древнейших времен до наших дней. Ереван. 1980. С. 291–292.

767

1920 г., мая 17. Телеграмма мининдела дашнакского правительства дипломатическому представителю при Грузинском правительстве о подавлении восстания рабочих и крестьян // Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении… С. 342.

768

Знамя III Интернационала – знамя братства всех трудящихся. Доклад по текущему моменту на I Общебакинской конференции // С.М. Киров Избранные статьи и речи. 1912–1934. М., 1939. С. 144.

769

Муханов В.М. Советизация Закавказья (1920–1921 гг.) // Кавказский сборник. М., 2014. Т. 8 (40). С. 180–183, 186.

770

Тархов В. Занятие Нахичевани и первая встреча Красной армии с войсками Кемаль-паши // ВВ. 15 апреля 1922. № 8. С. 33–35.

771

Приказ 11 армии об обеспечении порядка на освобожденной территории Азербайджана. 11 мая 1920 г. Баку // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 317.

772

М. Д.В. Ганджинское восстание и его ликвидация // ВиР. 1928. № 2. С. 142–157.

773

Из приказа войскам армии о подавлении контрреволюционного выступления в Карабахе. 9 июня 1920 г. // Интернациональная помощь XI армии в борьбе за победу Советской власти в Азербайджане… С. 61, 64.

774

Телеграмма Г.К. Орджоникидзе В.И. Ленину, И.В. Сталину, Г.В. Чичерину о положении в Закавказье. 13 июня 1920 г. Баку // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 323.

775

Приветственная речь на первом торжественном заседении Совета рабочих, красноармейских и матросских депутатов Баку. 13 июня 1920 г. // Орджоникидзе Г.К. Избранные статьи и речи… С. 81–82.

776

Телеграмма Орджоникидзе В.И. Ленину, 1 июля 1920 г. К деятельности Г.К. Ордоникидзе в годы гражданской войны (Из документов Центрального архива Октябрьской революции и Центрального архива Красной армии) // КА. М., 1936. Т. 5 (78). С. 14.

777

1920 г. июня 8. Приказ Ревкома Юго-Осетии об объявлении Советской власти // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 578–579.

778

Джугели В. Тяжелый крест (Записки народногврадейца). Тифлис. 1920. С. 228.

779

Телеграмма Юго-Осетинского ревкома В.И. Ленину и Г.В. Чичерину с просьбой об оказании помощи в борьбе с меньшевистским правительством Грузии. 18 июня 1920 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 324.

780

Квинитадзе Г.И. Мои воспоминания в годы независимости Грузии. 1917–1921. Paris, 1985. С. 205.

781

Джугели В. Тяжелый крест… С. 230.

782

1920 г. июня 24. Телеграмма Юго-Осетинского окружного комитета Центральному Комитету РКП (б), В.И. Ленину и Г.В. Чичерину о зверствах меньшевистских карательных войск в Южной Осетии // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 584.

783

Джугели В. Тяжелый крест… С. 231.

784

1920 г. июня 19. Нота полномочного представителя РСФСР в Грузии С.М. Кирова министру иностранных дел меньшевистского правительства о репрессиях, чинимых меньшевистскими властями в отношении Компартии Грузии и её членов // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 592–593.

785

Письмо В.И. Ленину. Тифлис, 20 августа 1920 г. // С.М. Киров. Избранные статьи и речи. 1912–1934. М., 1939. С. 148.

786

1920 г. июля 21. Нота полномочного представителя РСФСР в Грузии С.М. Кирова министру иностранных дел меньшевистского правительства с протестом против отправления из Батума добровольцев для подкрепления сил ген. Врангеля // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 593–594.

787

Письмо В.И. Ленину. Тифлис, 20 августа 1920 г. // С.М. Киров Избранные статьи и речи. 1912–1934. М., 1939. С. 149.

788

1920 г. июля 24. Нота полномочного представителя РСФСР в Грузии С.М. Кирова министру иностранных дел меньшевистского правительства по поводу скопления грузинских войск в нейтральной зоне, установленной согласно договору от 7 мая 1920 г. // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 595.

789

Письмо В.И. Ленину. Тифлис, 30 августа 1920 г. // С.М. Киров Избранные статьи и речи. 1912–1934. М., 1939. С. 151.

790

Канаян Драстамат Мартиросович, Дро, армянский националист, с ноября 1920 г. военный министр республики Армения, в годы второй Мировой войны активно сотрудничал с гитлеровцами вместе с Гарегином Нжде.

791

Эльчибекян А.М. Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении. Ереван. 1957. С. 142.

792

Политбюро ЦК РКП (б) – ВКП (б). Повестки дня заседаний. М., 2000. Т. 1. 1919–1929. С. 72.

793

1920 г., августа 10. Текст договора, заключенного между РСФСР и дашнакским правительством // Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении… С. 385.

794

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. Lnd., 2002. P. 571.

795

Ключников Ю.В. Севр и Лозанна // Севрский мирный договор и акты, подписанные в Лозанне. М., 1927. С. XVIII.

796

Мирный договор между Союзными Державами и Турцией, подписанный в Севре 10 августа 1920 года // Севрский мирный договор и акты, подписанные в Лозанне. М., 1927. С. 14–16.

797

Там же. С. 18.

798

Там же. С. 19–24.

799

Там же. С. 24–29.

800

Там же. С. 41–55.

801

Там же. С. 68–71.

802

Киреев Н.Г. История Турции. XX век. С. 132.

803

Аралов С.И. Воспоминания советского дипломата. М., 1960. С. 18.

804

Гражданская война. Боевые действия на морях, речных и озерных системах. Л. 1925. Т. 3. Юго-Запад. С. 345.

805

Мустафа Кемаль. Путь новой Турции. М.; Л., 1931. Т. 3. Интервенция союзников. Греко-турецкая война и консолидация национального фронта. 1920–1921. С. 87.

806

История армянского народа… С. 289.

807

Корсун Н.Г. Греко-турецкая война 1919–1922 гг… С. 10.

808

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. P. 587.

809

Киреев Н.Г. История Турции. XX век. С. 139.

810

Муханов В.М. Советизация Закавказья (1920–1921 гг.) // Кавказский сборник. М., 2014. Т. 8 (40). С. 188.

811

Микоян А.И. Так было… С. 163.

812

Соркин Г.З. Первый съезд народов Востока. М., 1961. С. 21–23.

813

Вдовиченко Д.И. Энфер-паша // Вопросы истории (далее ВИ). 1997. № 8. С. 49, 51.

814

1920 г., сентября 8. Манифест Съезда представителей народов Востока // Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении… С. 413.

815

Аглян В. О формировании Армянского корпуса (1918–1920) // РСб. М., 2009. Т. 6. С. 158–160.

816

История армянского народа… С. 255.

817

1919 г., декабря 19. О дезертирстве в дашнакской армии // Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении… С. 298.

818

Муханов В.М. Советизация Закавказья (1920–1921 гг.) // Кавказский сборник. М., 2014. Т. 8 (40). С. 187.

819

Мустафа Кемаль. Путь новой Турции. М.; Л., 1931. Т. 3. Интервенция союзников. Греко-турецкая война и консолидация национального фронта. 1920–1921. С. 119.

820

Эльчибекян А.М. Великая Октябрьская Социалистическая революция… С. 169.

821

Там же. С. 172–173.

822

Муханов В.М. Кавказ в переломную эпоху… С. 142.

823

История армянского народа… С. 294.

824

1920 г., мая 10. Воззвание Александропольского Военно-революционного комитета по поводу установления Советской власти в Александрополе и Карсе // Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении… С. 328.

825

Эльчибекян А.М. Великая Октябрьская Социалистическая революция… С. 196.

826

1920 г., ноябрь. Информация в Кавказское бюро ЦК РКП (б) о положении в Армении // Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении… С. 421.

827

Муханов В.М. Советизация Закавказья (1920–1921 гг.) // Кавказский сборник. М., 2014. Т. 8 (40). С. 187–188.

828

Аралов С.И. Воспоминания… С. 27.

829

1920 г., ноября 29. Декларация Ревкома Армении о провозглашении Армении Социалистической Советской Республикой // Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении… С. 431–434.

830

Декларация Революционного Комитета Армении о провозглашении Армении Социалистической Советской Республикой. Казах-Каравансарай, 29 ноября 1920 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 1. Акты Советской дипломатии. С. 74.

831

1920 г., ноября 30. Телеграмма Ревкома Армении В.И. Леину с просьбой оказать военную помощь в деле упрочения Советской власти в республике // Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении… С. 429.

832

Муханов В.М. Кавказ в переломную эпоху… С. 146–147.

833

Сообщение В.И. Ленину и И.В. Сталину. Баку, 2 декабря 1920 г. // Орджоникидзе Г.К. Избранные статьи и речи… С. 94.

834

Телеграмма тов. Орджоникидзе в РВС Кавфронта, декабрь 1920 г. К деятельности Г.К. Ордоникидзе в годы гражданской войны (Из документов Центрального архива Октябрьской революции и Центрального архива Красной армии) // КА. М., 1936. Т. 5 (78). С. 14.

835

1920 г., 1 декабря. Речь С. Орджоникидзе на торжественном заседании Совета по поводу установления Советской власти в Армении // Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении… С. 436.

836

Речь на торжественном заседании Бакинского Совета по поводу советизации Армении. 1 декабря 1920 г. // Орджоникидзе Г.К. Избранные статьи и речи… С. 92.

837

Соглашение между РСФСР и Соц. Сов. Республикой Армении о признании независимости Армении, заключенное в Эривани 2 декабря 1920 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 1. Акты Советской дипломатии. С. 75–76.

838

1920 г., 2 декабря. Декларация Ревкома Азербайджана в связи с установлением в Армении Советской власти // Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении… С. 437.

839

Сталин И.В. Да здравствует Советская Армения! // Сочинения. М., 1947. Т. 4. 1917–1920. С. 413.

840

Мустафа Кемаль. Путь новой Турции. М.; Л., 1931. Т. 3. Интервенция союзников. Греко-турецкая война и консолидация национального фронта. 1920–1921. С. 119.

841

1920 г., декабря 2. Договор между дашнакским правительством Армении и Турцией, заключенный в Александрополе-Гюмри // Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении… С. 438–440.

842

Эльчибекян А.М. Великая Октябрьская Социалистическая революция… С. 198.

843

История армянского народа… С. 297.

844

1920 г., декабря 2. Соглашение между РСФСР и Социалистической Советской Республикой Армении о признании Армении, заключенное в Эривани // Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении… С. 441.

845

Муханов В.М. Советизация Закавказья (1920–1921 гг.) // Кавказский сборник. М., 2014. Т. 8 (40). С. 188–189.

846

Мустафа Кемаль. Путь новой Турции. М.; Л., 1931. Т. 3. Интервенция союзников. Греко-турецкая война и консолидация национального фронта. 1920–1921. С. 119.

847

Таирян И. XI Красная армия в борьбе… С. 207.

848

История Гражданской войны в СССР. М., 1960. Т. 5. Конец иностранной военной интервенции и гражданской войны в СССР. Ликвидация последних очагов контрреволюции (февраль 1920 г. – октябрь 1922 г.). С. 241.

849

Израфель. Красный Каспийский флот в борьбе с бандитизмом в Ленкоранском уезде в 1920 и 1921 году // МС. 1928. № 4. С. 59–73.

850

Доклад-очерк И. Лазияна о восстании в Нейтральной зоне между Грузией и Арменией. В феврале 1921 года // Муханов В.М. Кавказ в переломную эпоху… С. 323–331.

851

Муханов В.М. Кавказ в переломную эпоху… С. 161–166.

852

1921 г. февраля 16. Обращение Революционного Комитета Грузии к В.И. Ленину об оказании помощи трудящимся Грузии // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 659.

853

Муханов В.М. Кавказ в переломную эпоху… С. 168–169.

854

Жордания Н.[Н.] Моя жизнь. С. 112–113.

855

Муханов В.М. Грузинская Демократическая республика. От первых дней независимости до советизации. М., 2018. С. 820–825.

856

Жордания Н.[Н.] Моя жизнь. С. 114.

857

Таирян И. XI Красная армия в борьбе… С. 206.

858

История Гражданской войны в СССР. М., 1960. Т. 5. Конец иностранной военной интервенции и гражданской войны в СССР. Ликвидация последних очагов контрреволюции (февраль 1920 г. – октябрь 1922 г.). С. 241.

859

Таирян И. XI Красная армия в борьбе… С. 217, 220, 222.

860

История армянского народа… С. 300.

861

1921 г., марта 13. Заявление председателя дашнакского правительства Армении турецкому правительству об оказании помощи в борьбе против большевиков // Великая Октябрьская Социалистическая революция и победа Советской власти в Армении… С. 539–540.

862

История Гражданской войны в СССР. М., 1960. Т. 5. Конец иностранной военной интервенции и гражданской войны в СССР. Ликвидация последних очагов контрреволюции (февраль 1920 г. – октябрь 1922 г.). С. 241.

863

Нжде Г. Открытые письма армянской интеллигенции // Избранное. Ереван. 2012. С. 30.

864

Муханов В.М. Кавказ в переломную эпоху… С. 172–178.

865

1921 г. февраля 25. Телеграмма Г.К. Орджоникидзе В.И. Ленину и И.В. Сталину об установлении Советской власти в Грузии // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 667.

866

1921 г. февраля 23. Из приказа командующего войсками правой группы батумского направления по войскам Красной Армии о соблюдении строгой революционной дисциплины // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 664.

867

1921 г. Не позднее февраля 24. Воззвание ревкома Абхазии к трудящимся абхазам о вооруженном восстании против меньшевистской власти // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 665.

868

Квинитадзе Г.И. Мои воспоминания в годы независимости Грузии… С. 323–324.

869

Михайловская крепость // Военная энциклопедия. СПб., 1914. С. 357.

870

Джугели В. Тяжелый крест… С. 185.

871

Беседа с сотрудником Грузкавроста. Тифлис, 9 марта 1921 г. // Орджоникидзе Г.К. Избранные статьи и речи… С. 103.

872

Квинитадзе Г.И. Мои воспоминания в годы независимости Грузии… С. 329–331.

873

Жордания Н.[Н.] Моя жизнь. С. 117.

874

Муханов В.М. Кавказ в переломную эпоху… С. 150, 189–190.

875

Саенко М. Дмитрий Жлоба… С. 132.

876

Аралов С. И. Воспоминания… С. 21.

877

Приказ о переводе Батума под турецкую юрисдикцию. 17 марта 1921 г. // Муханов В.М. Кавказ в переломную эпоху… С. 311–313.

878

Аралов С. И. Воспоминания… С. 30–31.

879

Муханов В.М. Кавказ в переломную эпоху… С. 182.

880

Муханов В.М. Грузинская Демократическая республика… С. 859.

881

1921 г. марта 19. Оперативная сводка о занятии Красной Армией и повстанцами г. Батуми // Борьба за победу Советской власти в Грузии… С. 708.

882

Таирян И. XI Красная армия в борьбе… С. 265, 272.

883

История армянского народа… С. 302.

884

Муханов В.М. Советизация Закавказья (1920–1921 гг.) // Кавказский сборник. М., 2014. Т. 8 (40). С. 225.

885

Нота Народного Комиссара Иностранных Дел РСФСР Послу Персии в РСФСР Мошавер-оль-Мемалеку. 26 июля 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 242.

886

Турки боятся большевизма // Бюллетень Народного комиссариата иностранных дел. 20 марта 1921 г. № 69. С. 35.

887

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 110.

888

Договор между Россией и Турцией // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. С. 507–510.

889

Муханов В.М. Советизация Закавказья (1920–1921 гг.) // Кавказский сборник. М., 2014. Т. 8 (40). С. 220.

890

Договор о дружбе между Армянской ССР, Азербайджанской ССР и Грузинской ССР, с одной стороны, и Турцией – с другой, заключенный при участии РСФСР в Карсе. 13 октября 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 420–429.

891

Поздравительная телеграмма Реввоенсовета Персидской Республики председателю Реввоенсовета РСФСР Л.Д. Троцкому. Решт, 5 июня 1920 г. // Персидский фронт мировой революции. Документы о советском вторжении в Гилян (1920–1921). М., 2009. С. 50.

892

Телеграмма Ф.Ф. Раскольников Л.Д. Троцкому, копии В.И. Ленину и Г.В. Чичерину о формировании государственности Персидской Советской Республики в Гиляне. Баку, 6 июня 1920 г. // Персидский фронт мировой революции. Документы о советском вторжении в Гилян (1920–1921). М., 2009. С. 55–56.

893

Манифест Персидской Советской Республики в Гиляне. Решт, 7 июня 1920 г. // Персидский фронт мировой революции. Документы о советском вторжении в Гилян (1920–1921). М., 2009. С. 57–58.

894

Доклад Б. Мдивани на заседании Иранбюро о положении и перспективах гилянского движения Кучек-хана. 20 июля 1920 г. // Персидский фронт мировой революции. Документы о советском вторжении в Гилян (1920–1921). М., 2009. С. 118.

895

Алиев С.М. История Ирана… С. 121–126.

896

Телеграмма Г.К. Орджоникидзе и С.М. Кирова В.И. Ленину и И.В. Сталину о крахе «гилянской революции» и мерах возобновления революционной борьбы в Персии. Баку, 8 ноября 1921 г. // Персидский фронт мировой революции. Документы о советском вторжении в Гилян (1920–1921). М., 2009. С. 435.

897

Виноградова А. Национально-освободительное движение в Персии // МЖ. 24 апреля 1922 г. № 5. С. 18.

898

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 1. С. 323.

899

Иноятов Х.Ш. Победа Советской власти в Туркестане. М., 1978. С. 230.

900

Ульянов И.Ф. М.В. Фрунзе на Туркестанском фронте. Фрунзе, 1960. С. 19.

901

Ганин А.В. Последняя полуденная экспедиция императорской России. Русская армия на подавлении туркестанского мятежа 1916–1917 гг. // РСб. М., 2008. Т. 5. С. 186–187.

902

Кувшинов В. Опыт привлечения на военную службу коренного населения Туркестана // Военная мысль и революция. М., 1923. № 6. С. 101.

903

Иноятов Х.Ш. Победа Советской власти в Туркестане. С. 109–110.

904

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 1. С. 324, 326.

905

Ганин А.В. Атаман А.И. Дутов. М., 2006. С. 309.

906

Доклад представителя Актюбинского фронта товарища Казарина на VIII съезде Советов Туркреспублики о боях за соединение центра с Туркестаном. 22 сентября 1919 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 67–74.

907

М.В. Фрунзе на Туркестанском фронте // КА. М., 1940. Т. 3 (100). С. 42.

908

Ульянов И.Ф. М.В. Фрунзе на Туркестанском фронте. С. 30.

909

Радиограмма В.И. Ленина Ташкентскому исполкому. Копия – всем железнодорожникам. 30 августа 1919 г. // М.В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны. Сборник документов. М., 1941. С. 208.

910

Ульянов И.Ф. М.В. Фрунзе на Туркестанском фронте. С. 31.

911

Телеграмма в штаб Туркестанского фронта. Копия – Главкому войск туркестана. 12 сентября 1919 г. Вольск // М.В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны… С. 208.

912

Телеграмма Реввоенсовета Туркестанского фронта В.И. Ленину о соединении войск Центра с войсками Туркестана. 14 сентября 1919 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата. 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 57.

913

Малышев К.И. М.В. Фрунзе на Туркестанском фронте (август 1919 – сентябрь 1920 гг.). Фрунзе, 1958. С. 10.

914

Телеграмма Реввоенсовета Туркестанского фронта В.И. Ленину с просьбой прислать автомашины для восстановительных работ на железной дороге в сторону Туркестана. 15 сентября 1919 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 60.

915

Телеграмма в Реввоенсовет Республики, копия – Ленину. 11 октября 1919 г. // М.В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны… С. 211.

916

М.В. Фрунзе на Туркестанском фронте // КА. М., 1940. Т. 3 (100). С. 49.

917

Малышев К.И. М.В. Фрунзе на Туркестанском фронте… С. 10, 12.

918

Кунин А.И. М.В. Фрунзе в борьбе за Советский Туркестан. Фрунзе, 1989. С. 17.

919

Ганин А.В. Атаман А.И. Дутов. С. 310.

920

Кунин А.И. М.В. Фрунзе в борьбе за Советский Туркестан. С. 17.

921

Телеграмма В.И. Ленину. 25 мая 1920 г. Андижан // М.В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны… С. 281.

922

Рейснер И.М. Афганистан. М., 1929. С. 120, 136.

923

Hopkirk P. Like Hidden Fire. The Plot to Bring Down the British Empire. NY., 1994. PP. 121–136.

924

Рыбичка Э. Бурные годы Афганистана. М.; Л., 1929. С. 28, 41–42, 48–50.

925

J.M.E. [Ewart] The North-West frontier province. Peshawar. 1922. P. 36.

926

Confidential. Operations in Wazaristan 1919–1920. Complied by the General Staff Army Headquarters in India. Calcutta, 1921. PP. 1–5, 7.

927

J.M.E. [Ewart] The North-West frontier province. P. 37.

928

Рейснер И.М. Афганистан. С. 139.

929

Confidential. Operations in Wazaristan 1919–1920. PP. 30–31.

930

J.M.E. [Ewart] The North-West frontier province. PP. 39–40.

931

Confidential. Operations in Wazaristan 1919–1920. PP. 60–61.

932

Рейснер И.М. Афганистан. С. 142.

933

Рыбичка Э. Бурные годы Афганистана. С. 120.

934

Халфин Н.А. Провал британской агрессии в Афганистане (XIX в. – начало XX в.). М., 1959. С. 167–168.

935

Adamec L.W. Afganistan, 1900–1923. A diplomatic history. Berkeley and Los Ageles. 1967. P. 105.

936

Рыбичка Э. Бурные годы Афганистана. С. 120–124.

937

Рейснер И.М. Афганистан. С. 143–144.

938

Халфин Н.А. Провал британской агрессии в Афганистане… С. 168–169.

939

Совет знати и старейшин.

940

Халфин Н.А. Провал британской агрессии в Афганистане… С. 170.

941

Adamec L.W. Afganistan, 1900–1923… P. 110.

942

Послание Председателя ВЦИК М.И. Калинина и Председателя СНК В.И. Ленина королю Афганистана Аманулла-хану. 27 мая 1919 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1958. Т. 2. 1 января 1919 г. – 30 июня 1920 г. С. 174.

943

Рейснер И.М. Афганистан. С. 151–153.

944

Richards D.S. The savage frontier. A histrory of the Anglo-Afgan wars. Lnd., 1990. PP. 151–153.

945

The third Afgan war, 1919. Official account. Complied in the General Staff, Army Headquartes, India. Calcutta, 1926. PP. 16. 21.

946

Richards D.S. The savage frontier… PP. 158–159.

947

Adamec L.W. Afganistan, 1900–1923… PP. 111–113.

948

Richards D.S. The savage frontier… P. 159.

949

Confidential. Operations in Wazaristan 1919–1920. PP. 64–65.

950

The third Afgan war, 1919. Official account… PP. 22–24.

951

Рыбичка Э. В гостях у афганского эмира. М., 1935. С. 107.

952

The third Afgan war, 1919. Official account… PP. 125–128.

953

Рыбичка Э. В гостях у афганского эмира. С. 107.

954

Послание Председателя ВЦИК М.И. Калинина и Председателя СНК В.И. Ленина королю Афганистана Аманулла-хану. 27 мая 1919 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1958. Т. 2. 1 января 1919 г. – 30 июня 1920 г. С. 175.

955

Appendix I. Statement showing casualties in Waziristan force from 26 October 1919 to 1 May 1920 // Confidential. Operations in Wazaristan 1919–1920. P. 172.

956

Рейснер И.М. Афганистан. С. 156–157.

957

Richards D.S. The savage frontier… P. 163.

958

Confidential. Operations in Wazaristan 1919–1920. PP. 117–118, 127–128.

959

Adamec L.W. Afganistan, 1900–1923… PP. 120–122.

960

Рейснер И.М. Афганистан. С. 160.

961

Richards D.S. The savage frontier… PP. 167–168.

962

J.M.E. [Ewart] The North-West frontier province. PP. 45–46, 51.

963

Рыбичка Э. Бурные годы Афганистана. С. 131.

964

Там же. С. 155.

965

Сводка сведений о противнике на Туркестанском фронте. Ташкент, 1921. С. 18.

966

Сообщение советской печати об установлении дипломатических отношений между РСФСР и Афганистаном. 5 июля 1919 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1958. Т. 2. 1 января 1919 г. – 30 июня 1920 г. С. 204.

967

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 69–70.

968

Рейснер И.М. Афганистан. С. 148.

969

Иноятов Х.Ш. Победа Советской власти в Туркестане. С. 33, 101.

970

Из оперативной сводки штаба Ферганского фронта о борьбе с объединенными силами белогвардейской «крестьянской армии» и басмачами. 23 сентября 1919 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 387–388.

971

Из оперативной сводки штаба Туркестанского фронта о боевых действиях частей Красной армии против басмачей на Ферганском фронте. Не ранее 27 января 1920 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 402–406.

972

Розенфельд Я.С. Промышленная политика СССР… С. 153, 158.

973

Соловейчик Л. Басмачество в Бухаре. М., 1923. С. 5.

974

Сводка разведывательного отдела штаба туркестанских войск по хивинскому направлению. 12 декабря 1919 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 490.

975

Ходжаев Ф. К истории революции в Бухаре и национального размежевания Средней Азии. Ташкент, 1932. С. 13.

976

Соловейчик Л. Басмачество в Бухаре. С. 6.

977

Непесов Г.П. Из истории Хорезмской революции 1920–1921 гг. Ташкент, 1962. С. 40–44.

978

Медведев М. и Барабаш. По следам Джунаида. Ташкент, 1928. С. 11.

979

Непесов Г.П. Из истории Хорезмской революции… С. 58–59.

980

Ходжаев Ф. К истории революции в Бухаре… С. 17.

981

Соловейчик Л. Басмачество в Бухаре. С. 10.

982

Ходжаев Ф. К истории революции в Бухаре… С. 26–27.

983

Соловейчик Л. Басмачество в Бухаре. С. 10.

984

Ходжаев Ф. К истории революции в Бухаре… С. 63.

985

Сводка разведывательного отдела штаба туркестанских войск по хивинскому направлению. 12 декабря 1919 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 490.

986

Непесов Г., Абдуллаев М., Тохтаханов У., Якубов Р. Великий Октябрь и победа народной революции в Хорезме. Ташкент, 1971. С. 39–41; Нарметов С. Первая, народная, советская… Ашхабад, 1978. С. 52.

987

Сводка разведывательного отдела штаба туркестанских войск по хивинскому направлению. 12 декабря 1919 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 490.

988

то есть точки революционной пропаганды.

989

Из резолюции IV Чрезвычайного съезда КПТ по текущему моменту. 7 октября 1919 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 485.

990

Кутяков С.[И.] Красная конница и воздушный флот в пустынях. 1924 год. М.; Л., 1930. С. 30.

991

Непесов Г.П. Из истории Хорезмской революции… С. 76–79, 97, 117; Непесов Г., Абдуллаев М., Тохтаханов У., Якубов Р. Великий Октябрь и победа народной революции… С. 57, 67; Нарметов С. Первая, народная, советская… С. 60–63.

992

Садаков А.С. Победа Великой Октябрьской Социалистической революции и свержение ханского строя в Хиве // Историческое значение победы Октябрьской революции в Узбекистане. Ташкент, 1967. С. 71.

993

см. этнографическое и статистическое описание: Материалы по районированию Средней Азии. Ташкент, 1926. Кн. 2. Территория и население Бухары и Хорезма.

994

Телеграмма уполномоченного Краевого бюро мусульманских организаций РКП (б) в Ташкент о начале восстания в Хиве против деспотического режима Джунаид-хана. 4 ноября 1919 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 486.

995

Из оперативной сводки штаба Туркестанских войск по хивинскому направлению. Не ранее 30 апреля 1930 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 504.

996

Из приказа уполномоченного ВЦИК и Реввоенсовета Туркреспублики об оказании помощи трудящимся Хивы в освобождении от произвола Джунаид-хана. 23 декабря 1919 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 494.

997

Кутяков С.[И.] Красная конница и воздушный флот в пустынях… С. 34.

998

Садаков А.С. Победа Великой Октябрьской Социалистической революции и свержение ханского строя в Хиве // Историческое значение победы Октябрьской революции в Узбекистане. Ташкент, 1967. С. 77–78; Нарметов С. Первая, народная, советская… С. 97–99.

999

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 2. С. 58–59.

1000

Из оперативной сводки штаба Туркестанских войск по хивинскому направлению. Не ранее 30 апреля 1930 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 503–505.

1001

Кунин А.И. М.В. Фрунзе в борьбе за Советский Туркестан. С. 18–19, 59.

1002

Указание начальнику 2 Туркестанской дивизии о ликвидации банд Хал-ходжи и Курширмата. 18 апреля 1920 г. Андижан // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 529.

1003

Распоряжение начдиву 2-й Туркестанской стрелковой дивизии. 23 апреля 1920 г. // М.В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны… С. 305.

1004

Фрунзе М.В. Телеграмма начдиву 2-й Туркестанской дивизии. Ташкент, 15 мая 1920 г. // Собрание сочинений. М.; Л., 1929. Т. 1. 1905–1923 годы. С. 127.

1005

М.В. Фрунзе на Туркестанском фронте // КА. М., 1940. Т. 3 (100). С. 63.

1006

Телеграмма командующего Туркфронтом М.В. Фрунзе Председателю Совета обороны В.И. Ленину, Главкому и в Наркомпуть о выполнении поставленных заданий и необходимости усиления военной помощи фронту. 25 мая 1920 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 434.

1007

Доклад М.В. Фрунзе В.И. Ленину о положении в Фергане. 27 мая 1920 г. Джелал-Абад // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 533–534.

1008

Вооруженные силы Бухарского ханства. Секретно. Ташкент, 1920. С. 12.

1009

Якубов. Бухарская операция // ВиР. 1931. № 8. С. 89.

1010

Гафуров Б., Прохоров Н.Н. Падение Бухарского эмирата. К 20-летию Советской революции в Бухаре (1920–1940 г.). Сталинабад, 1940. С. 50; Искандаров Б.И. Бухара (1918–1920 гг.). Душанбе, 1970. С. 107–108.

1011

Вооруженные силы Бухарского ханства… С. 3.

1012

Айни С. Бухара. Воспоминания. М., 1952. С. 256, 269, 271–272.

1013

Вооруженные силы Бухарского ханства… С. 3–7.

1014

Якубов. Бухарская операция // ВиР. 1931. № 8. С. 93, 96.

1015

Вооруженные силы Бухарского ханства… С. 8, 10.

1016

Якубов. Бухарская операция // ВиР. 1931. № 8. С. 89.

1017

Телеграмма В.И. Ленину и Главкому 24 марта 1920 г. Кушка // М.В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны… С. 275.

1018

Искандаров Б.И. Бухара (1918–1920 гг.). С. 108, 112.

1019

Вооруженные силы Бухарского ханства… С. 12.

1020

Там же. С. 13.

1021

Из телеграммы М.В. Фрунзе Главкому РСФСР о приобщении Бухары к Советскому строю. 12 июля 1920 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 508–509.

1022

Телеграмма М.В. Фрунзе В.И. Ленину в связи с готовящимся нападением Бухарского эмира на Советский Туркестан. Не позднее 1 августа 1920 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата. 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 513.

1023

Гафуров Б., Прохоров Н.Н. Падение Бухарского эмирата… С. 52–53.

1024

Ходжаев Ф. К истории революции в Бухаре… С. 90.

1025

Искандаров Б.И. Бухара (1918–1920 гг.). С. 150–151.

1026

Директива войскам фронта об оказании помощи восставшим трудящимся Бухары. 25 августа 1920 г. Ташкент // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 550–552.

1027

Приказ войскам фронта о помощи восставшему бухарскому народу. 28 августа 1920 г. Самарканд // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 555.

1028

Якубов. Бухарская операция // ВиР. 1931. № 8. С. 99.

1029

Искандаров Б.И. Бухара (1918–1920 гг.). С. 155.

1030

Гафуров Б., Прохоров Н.Н. Падение Бухарского эмирата… С. 60–61.

1031

Телеграмма М.В. Фрунзе В.И. Ленину о взятии крепости Старая Бухара. 2 сентября 1920 г. Самарканд // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 558.

1032

Гафуров Б., Прохоров Н.Н. Падение Бухарского эмирата… С. 89.

1033

Приказ по войскам Туркестанского фронта о введении в гор. Старая Бухара особого положения. 4 сентября 1920 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 527–528.

1034

Якубов. Бухарская операция // ВиР. 1931. № 8. С. 101.

1035

Adamec L.W. Afganistan, 1900–1923… P. 141.

1036

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 73.

1037

Adamec L.W. Afganistan, 1900–1923… P. 167.

1038

Союзный договор между РСФСР и ХНСР. 13 сентября 1920 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата. 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 535–541.

1039

Экономическое соглашение между РСФСР и ХНСР. 13 сентября 1920 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 541–544.

1040

Временное военно-политическое соглашение между РСФСР и Бухарской Советской Народной республикой. Октябрь 1920 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 551–552.

1041

Договор между РСФСР и Бухарской Народной Советской республикой. 6 ноября 1920 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата, 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 555–556.

1042

Козловский Е. Красная армия в Средней Азии… С. 55.

1043

Приказ войскам Ферганского фронта. 23 мая 1920 г. // М.В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны… С. 308.

1044

Сводка штаба Ферганского фронта о численности и расположении отрядов басмачей. 8 октября 1920 г. // Из истории Гражданской войны в СССР. Документы и материалы. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Алма-Ата. 1964. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. С. 462–463.

1045

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 2. С. 56.

1046

Тимошков С.П. Борьба с интервентами, белогвардейцами и басмачами в Средней Азии. М., 1941. С. 126.

1047

Лелин Э. Горная война в условиях средне-азиатского театра // ВиР. 1927. № 2. С. 128.

1048

Сводка сведений о противнике на Туркестанском фронте. Ташкент, 1921. С. 4.

1049

Там же. С. 5.

1050

Cоловейчик Л. Басмачество в Бухаре. С. 19–20.

1051

Там же. С. 23.

1052

Вдовиченко Д.И. Энфер-паша // ВИ. 1997. № 8. С. 55.

1053

Панин С.Б. Энвер-паша во главе басмаческих отрядов и поддержка его Афганистаном // Диалог культур народов России, Сибири и стран Востока. Иркутск. 1998. С. 194–195.

1054

Соловейчик Л. Басмачество в Бухаре. С. 23.

1055

Гафуров Б., Прохоров Н.Н. Падение Бухарского эмирата… С. 68.

1056

Там же. С. 26.

1057

Панин С.Б. Энвер-паша во главе басмаческих отрядов и поддержка его Афганистаном // Диалог культур народов России, Сибири и стран Востока. Иркутск. 1998. С.

1058

Вдовиченко Д.И. Энфер-паша // ВИ. 1997. № 8. С. 55.

1059

Примаков В.М. И всходили маки красные… Очерки, статьи, стихи, рассказы. Киев. 1987. С. 173–174.

1060

Cводка сведений о противнике на Туркестанском фронте. Ташкент, 1921. С. 14.

1061

Примаков В.М. И всходили маки красные… С. 177.

1062

Козловский Е. Красная армия в Средней Азии. Военно-исторический очерк. Ташкент, 1928. С. 54.

1063

Рафес М. Совещание в Дюшамбе // ВВ. 1924. № 30. С. 15.

1064

Берзин, Пугачев, Шапошников. Ведение // Сборник указаний по борьбе с басмачеством. Издание Революционного Военного Совета Туркестанского фронта. Ташкент, 1924. С. 4.

1065

Каменев С.[С.] Система борьбы с басмачеством (бандитизмом) // Сборник указаний по борьбе с басмачеством… С. 6–8, 11–15.

1066

Инструкция о пособниках // Сборник указаний по борьбе с басмачеством… С. 42.

1067

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 2. С. 195.

1068

Письмо Г.В. Чичерина Сунь Ят-сену. 1 августа 1918 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 1. 7 ноября 1917 г. – 31 декабря 1918 г. С. 415–416.

1069

Персиц М.А. Дальневосточная республика и Китай. Роль ДВР в борьбе Советской власти за дружбу с Китаем в 1920–1922 гг. М., 1962. С. 53.

1070

Обращение Правительства РСФСР к китайскому народу и Правительствам Южного и Северного Китая. 25 июля 1919 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1958. Т. 2. 1 января 1919 г. – 30 июня 1920 г. С. 221–223.

1071

Персиц М.А. Дальневосточная республика и Китай… С. 86.

1072

Дружественное соглашение о признании Россией автономной Монголии. 21 октября (3 ноября) 1912 г. // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 1. С. 28–31.

1073

Соглашение о предоставлении Россией Монголии беспроцентной ссуды на содержание войск, приобретении оружия и организацию администрации. 15 (28) января 1913 г. Урга // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 1. С. 40–41.

1074

История Монгольской Народной Республики. М., 1954. С. 205–206, 235–237.

1075

Там же. С. 241.

1076

Бат-Очир Л., Дашжаманц Д. Дамдадины Сухэ-Батор. Биография. М., 1971. С. 46, 53, 59, 70.

1077

Мамаева Н.Л. Коминтерн и Гоминдан. 1919–1929. М., 1999. С. 24.

1078

Приказ командованию Амурского фронта о подготовке наступления на Читу. 16 сентября 1920 г. Верхнеудинск // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 601–602.

1079

Тарасов Е.П. Краском Генрих Эйхе. М., 1975. С. 132.

1080

Приказ по войскам Амурского фронта. 18 октября 1920 г. № 3/оп // Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах. С. 142.

1081

Шерешевский Б.М. Разгром семеновщины…СС. 205, 208, 218.

1082

Борисов С. Борьба за советский Дальний Восток. С. 39; Шерешевский Б.М. Разгром семеновщины…С. 223.

1083

Шерешевский Б.М. Разгром семеновщины… С. 228, 233.

1084

Семенов [Г.М.] О себе… С. 219–220.

1085

Кузьмин С.Л. Деятельность барона Р.Ф. Унгерн-Штернберга и его роль в истории // Барон Унгерн в документах и мемуарах… С. 18.

1086

Кислов А. Ликвидация Унгерна // ВиР. 1931. № 3. С. 33.

1087

Sunderland W. Baron Ungern’s Mongolian pogrom // Russia’s Great war and revolution in the Far East. Re-imagining the Northeast Asian Theatre, 1914-22. Edited by D. Wolf, Y. Shinji and W. Sunderland. Bloomington, Indiana. 2018. PP. 334, 336, 338.

1088

Кузьмин С.Л. Деятельность барона Р.Ф. Унгерн-Штернберга и его роль в истории // Барон Унгерн в документах и мемуарах… С. 19.

1089

Кислов А. Ликвидация Унгерна // ВиР. 1931. № 3. С. 34.

1090

История Монголии XX век. Отв. ред. Г.С. Яскина. М., 2007. С. 59.

1091

Лаврентьев К.И. Взятие Урги бароном Унгерном // Барон Унгерн в документах и мемуарах… С. 318.

1092

Sunderland W. Baron Ungern’s Mongolian pogrom // Russia’s Great war and revolution in the Far East. Re-imagining the Northeast Asian Theatre, 1914-22. Edited by D. Wolf, Y. Shinji and W. Sunderland. Bloomington, Indiana. 2018. P. 332.

1093

Указ Богдо-гэгэна о присвоении Р.Ф. Унгерну и его сподвижникам монгольских титулов и степеней // Барон Унгерн в документах и мемуарах… С. 91.

1094

Объявление Р.Ф. Унгерна о мобилизации бурятов и эвенков. 14 февраля 1921 года // Барон Унгерн в документах и мемуарах… С. 93.

1095

Нота правительства Монголии правительству Китая // Барон Унгерн в документах и мемуарах… С. 109.

1096

Бат-Очир Л., Дашжаманц Д. Дамдадины Сухэ-Батор… С. 75.

1097

Постановление совещания представителей Монгольской народной партии, командования Народной армии МНП и населения северных хошунов Внешней Монголии об образовании Временного народного правительства Монголии. 13 марта 1921 г., г. Троицкосавск // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 1. С. 144.

1098

Обращение Временного народного правительства Монголии к Правительсву РСФСР с просьбой об оказании военной помощи для борьбы с белогвардейцами. 16 марта 1921 г. // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 1. С. 145–146.

1099

существует еще и русская Кяхта, город в Бурятии.

1100

Бат-Очир Л., Дашжаманц Д. Дамдадины Сухэ-Батор… С. 88–89.

1101

Постановление об образовании Временного Народного Правительства Монголии // Барон Унгерн в документах и мемуарах… С. 153–154.

1102

Директивы Помглавкома по Сибири командованию 5 армии о ликвидации отряда Унгерна и белогвардейских банд в районе Урянхая. 6 ноября 1920 г. Омск // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 611.

1103

Борисов С. Борьба за советский Дальний Восток. С. 41.

1104

Семенов [Г.М.] О себе… С. 222.

1105

Письмо-обращение Р.Ф. Унгерна к вождям киргизского народа с призывом объединиться для борьбы с большевиками и создания единого государства монгольских племен. Не позднее 18 мая 1921 г. // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 1. С. 155.

1106

Письмо руководства РЭК (НСЗРиСр) в Польше Военному министру Франции о программе и планах вооруженного восстания в Советской России, направлении в Петроград, Кронштадт, Москву и другие города лиц для связи с действующими тайными организациями и создания новых и с просьбой в связи с этим оказать необходимую помощь РЭК. 25 января 1921 г. // Кронштадтская трагедия 1921 года. Документы в двух книгах. М., 1999. Кн. 1. С. 56.

1107

Там же. С. 57–59.

1108

Там же. С. 59.

1109

Мозохин О.Б., Сафонов В.Н. Синдикат-2. ГПУ против Савинкова. М., 2018. С. 19.

1110

Cвидерский А. Три года продовольственного фронта // Три года борьбы с голодом. Краткий отчет о деятельности Народного Комиссариата по Продовольствию за 1919-20 год. М., 1920. С. III.

1111

Продовольственный транспорт // Три года борьбы с голодом… С. 108.

1112

Свидерский А. Три года продовольственного фронта // Три года борьбы с голодом… С. X.

1113

Докукин Вл. Антоновщина (очерки по истории эсеро-бандитизма) // Антоновщина. Сборник статей, очерков, воспоминаний и других материалов к истории бандитизма в Тамбовской губернии под редакцией тт. Е.С. Евгенова и О.С. Литовского. Тамбов, 1923. С. 26–27.

1114

Антонов-Овсеенко В.А. Предисловие // Антоновщина… С. 4.

1115

Васильев Б. Из истории Антонощины // Антоновщина… С. 19–15, 17.

1116

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 2. С. 74–75.

1117

Овчинников С.А., Овчинников И.С. Время лихолетья. Из истории ликвидации бандитизма и повстанчества в Саратовской губернии и области Немцев Поволжья в 1920–1922 гг. Саратов, 2000. С. 56.

1118

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 2. С. 84.

1119

Овчинников С.А., Овчинников И.С. Время лихолетья… С. 60.

1120

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 2. С. 85–87.

1121

Овчинников С.А., Овчинников И.С. Время лихолетья… С. 17, 35, 41, 43, 50, 62, 64, 69.

1122

20 июля. Постановление СНК об изъятии хлебных излишков в Сибири // Документы Советской власти. М., 1978. Т. 9. Июнь-июль 1920 г. С. 241–242.

1123

Богданов М. Разгром западно-сибирского кулацко-эсеровского мятежа 1921 г. Тюмень, 1961. С. 5–6.

1124

Приказ № 1 Тюменского губпродкомиссара Г.С. Инденбаума Ишимскому уездному профкому и продконторам уезда. 30 октября 1920 г. // Сибирская Вандея. М., 2001. Т. 2. 1920–1921. С. 17.

1125

Петрова В.П., Смирнова М.А. Оценка крестьянского восстания 1921 г. тюменскими чекистами // Ежегодник Тюменского областного краеведческого музея… С. 243.

1126

Информационная сводка Тюменской губчека за январь 1921 г. Начало февраля 1921 г. // Сибирская Вандея. М., 2001. Т. 2. 1920–1921. С. 105–106.

1127

Богданов М. Разгром западно-сибирского… С. 10, 27.

1128

Петрова В.П., Смирнова М.А. Оценка крестьянского восстания 1921 г. тюменскими чекистами // Ежегодник Тюменского областного краеведческого музея… С. 241–242, 245.

1129

Богданов М. Разгром западно-сибирского… С. 27–28, 31.

1130

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 2. С. 96.

1131

Богданов М. Разгром западно-сибирского… С. 56, 61, 64.

1132

Там же. С. 88, 96.

1133

Государственная сводка Тюменской губчека о состоянии губернии на 17 сентября 1921 г. 17 сентября 1921 г. // Сибирская Вандея. М., 2001. Т. 2. 1920–1921. С. 577.

1134

Из сводки полномочного представительства ВЧК по Уралу о состоянии бандитизма за 5-20 декабря 1921 г. 27 декабря 1921 г. // Сибирская Вандея. М., 2001. Т. 2. 1920–1921. С. 613.

1135

Доклад начальника I спецотделения ОО ВЧК В.Д. Фельдмана о морально-политическом состоянии личного состава Балтфлота. 10 декабря 1920 г. // Кронштадтская трагедия 1921 года. Документы в двух книгах. М., 1999. Кн. 1. С. 48–50.

1136

Рапорт командующего Балтийским флотом Ф.Ф. Раскольникова председателю РВСР Л.Д. Троцкому с просьбой об отставке в связи с выражением ему недоверия со стороны моряков-коммунистов. 23 января 1921 г. // Кронштадтская трагедия 1921 года. Документы в двух книгах. М., 1999. Кн. 1. С. 55–56.

1137

Пухов А.С. Кронштадтский мятеж в 1921 г. М., 1931. С. 19, 30–31.

1138

Приказ Военного совета (Комитета обороны) Петроградского укрепленного района о введении военного положения в Петрограде. 25 февраля 1921 г. // Кронштадтская трагедия 1921 года. Документы в двух книгах. М., 1999. Кн. 1. С. 95.

1139

Оперативная сводка ревтройки 2-го Городского района г. Петрограда о рассеянии демонстраций рабочих 25 февраля 1921 г. // Кронштадтская трагедия 1921 года. Документы в двух книгах. М., 1999. Кн. 1. С. 96–97.

1140

Пухов А.С. Кронштадтский мятеж… С. 58.

1141

Кронштадтское восстание 1921 года (воспоминания) // Вестник Общества русских ветеранов Великой войны в Сан-Франциско. Сан-Франциско, 1930. 1930. № 54–55. С. 15.

1142

Из записной книжки военмора Н.Ф. Жукова – записи о событиях в Кронштадте 1–8 марта. 2 марта 1921 г. // Кронштадтская трагедия 1921 года. Документы в двух книгах. М., 1999. Кн. 1. С. 120.

1143

Калинин М.И. От войны к мирному строительству // Избранные произведения. М., 1975. С. 37.

1144

Пухов А.С. Кронштадтский мятеж… С. 69.

1145

Кронштадтское восстание 1921 года (воспоминания) // Вестник Общества русских ветеранов Великой войны в Сан-Франциско. Сан-Франциско, 1930. 1930. № 54–55. С. 19.

1146

Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 2. С. 100.

1147

Обращение Временного Ревкома к населению крепости и г. Кронштадта о взятии власти в свои руки и подготовке условий для перевыборов Советов. 2 марта 1921 г. // Кронштадтская трагедия 1921 года. Документы в двух книгах. М., 1999. Кн. 1. С. 135.

1148

Кронштадтское восстание 1921 года (воспоминания) // Вестник Общества русских ветеранов Великой войны в Сан-Франциско. Сан-Франциско, 1930. 1930. № 54–55. С. 19.

1149

Кузнецов Н. Ледокол «Ермак». С. 21.

1150

Пухов А.С. Кронштадтский мятеж… С. 138.

1151

Кронштадтское восстание 1921 года (воспоминания) // Вестник Общества русских ветеранов Великой войны в Сан-Франциско. Сан-Франциско, 1930. 1930. № 54–55. С. 15.

1152

Там же. С. 17.

1153

Ленин В.И. X съезд РКП (б). Отчет о политической деятельности ЦК РКП (б). 8 марта // Полное собрание сочинений. М., 1970. Т. 43. Март-июнь 1921 г. С. 24.

1154

Запись разговора по прямому проводу [заместителя начальника штаба РККА] Б.М. Шапошникова с начальником Оперативного управления штаба ПВО С.Г. Плютто в связи с отказом частей 79-й бригады выступить на позиции ко времени штурма Кронштадта. 16 марта 1921 г. // Кронштадтская трагедия 1921 года. Документы в двух книгах. М., 1999. Кн. 1. С. 463.

1155

Пухов А.С. Кронштадтский мятеж… С. 161–166.

1156

Там же. С. 168.

1157

Кронштадтское восстание 1921 года (воспоминания) // Вестник Общества русских ветеранов Великой войны в Сан-Франциско. Сан-Франциско, 1930. 1930. № 54–55. С. 22.

1158

Телеграмма полковника Н.Н. Пораделова из Гельсингфорса Н.В. Чайковскому в Париж о падении Кронштадта. 18 марта 1921 г. // Кронштадтская трагедия 1921 года. Документы в двух книгах. М., 1999. Кн. 1. С. 502.

1159

Запись разговора по прмяому проводу С.С. Каменева с М.Н. Тухачевским о занятии Кронштадта и об отъезде Тухачевского на Западный фронт. 18 марта 1921 г. // Кронштадтская трагедия 1921 года. Документы в двух книгах. М., 1999. Кн. 1. С. 502.

1160

Из протокола № 18 заседания Политбюро ЦК РКП (б) о мерах по ликвидации повстанческого движения. 17 апреля 1921 г. // «Антоновщина». Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1920–1921 гг. Документы, материалы, воспомиания. Тамбов, 2007. С. 353.

1161

Приказ № 130 командующего войсками Тамбовской губернии М.Н. Тухачевского о мерах борьбы с повстанцами. 12 мая 1921 г. // «Антоновщина». Крестьянское восстание… С. 361–362.

1162

Запись разговора по прямому проводу начальника оперативного штаба армии Тамбовского фронта с командующим войсками Тамбовской губернии М.Н. Тухачевским. Позднее 28 мая 1921 г. // «Антоновщина». Крестьянское восстание… С. 388–389.

1163

Бриммер К.В. Последний период борьбы // Антоновщина… С. 48–55.

1164

Покалюхин М. Конец Антонова // Особое задание. М., 1968. С. 253, 254–255; Из воспоминаний бывшего начальника секретного отдела губчека Инговатова. 5 апреля 1957 г. // «Антоновщина». Крестьянское восстание… С. 627–628.

1165

Вокруг Кронштадтского восстания // Бюллетень Народного комиссариата иностранных дел. 12 апреля 1921 г. № 72–73. С. 1.

1166

Кислов А. Ликвидация Унгерна // ВиР. 1931. № 3. С. 35.

1167

Авдеева Н.А. Дальневосточная Народная республика. С. 56.

1168

Приказ войскам НРА о подготовке к активным действиям против белогвардейских войск. 27 мая 1921 г. Чита // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 623–624.

1169

Из протокола № 34 заседания Политбюро ЦК РКП (б) об оказании помощи Дальневосточной республике. 28 мая 1921 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 624–625.

1170

Тарасов Е.П. Краском Генрих Эйхе. С. 133.

1171

Из разговора по прямому проводу А.И. Лапина (Чита) с начальником 35 стрелковой дивизии К.А. Нейманом (Троицкосавск) об организации совместной борьбы против банд Унгерна. 3 июня 1921 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 627–629.

1172

Кислов А. Ликвидация Унгерна // ВиР. 1931. № 3. С. 35–36.

1173

История Гражданской войны в СССР. М., 1960. Т. 5. Конец иностранной военной интервенции и гражданской войны в СССР. Ликвидация последних очагов контрреволюции (февраль 1920 г. – октябрь 1922 г.). С. 352.

1174

Кислов А. Ликвидация Унгерна // ВиР. 1931. № 3. С. 38, 40, 42.

1175

Приказ войскам 5 армии об исполнении приказа Помглавкома по Сибири о наступлении на Ургу и разгроме основных сил Унгерна. 20 июня 1921 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 635–636.

1176

Из приказа командования 5-й армии в связи с вводом советских войск в Монголию // Барон Унгерн в документах и мемуарах… С. 175.

1177

Обращение Экспедиционного корпуса к населению Монголии // Барон Унгерн в документах и мемуарах… С. 177.

1178

Обращение Политуправления РВС войск Сибири к личному составу Экспедиционного корпуса в связи со вступлением советских войск в пределы Монголии. 26 июня 1921 г., г. Троицкосавск // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 1. С. 174.

1179

Обстановка в Урге после занятия её Красной армией // Барон Унгерн в документах и мемуарах… С. 180.

1180

Бат-Очир Л., Дашжаманц Д. Дамдадины Сухэ-Батор… С. 100, 102.

1181

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 113.

1182

Персиц М.А. Дальневосточная республика и Китай… С. 137.

1183

Там же. С. 144.

1184

Документы, касающиеся участия Японии в войне и ее переговоров с Китаем // Известия Министерства Иностранных дел. Пгр., 1915. № 3. С. 95.

1185

Мирный договор между Союзными и Объединившимися Державами и Германией и Протокол, подписанные 28 июня 1919 года // Версальский мирный договор. Полный перевод с французского подлинника. М., 1925. С. 62–63.

1186

Мирный договор между Союзными и Объединившимися Державами и Германией и Протокол, подписанные 28 июня 1919 года // Версальский мирный договор. Полный перевод с французского подлинника. М., 1925. С. 57–58.

1187

Берлин Л.Е. Вашингтонская конференция // Вашингтонская конференция по ограничению вооружений и тихоокеанским и дальневосточным вопросам. 1921–1922. М., 1924. С. 9.

1188

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 125–126.

1189

Берлин Л.Е. Вашингтонская конференция // Вашингтонская конференция по ограничению вооружений и тихоокеанским и дальневосточным вопросам. 1921–1922. М., 1924. С. 11.

1190

Нота Правительства РСФСР Правительствам Великобритании, Франции, Италии, США, Китая и Японии. 19 июля 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 224–226.

1191

История Гражданской войны в СССР. М., 1960. Т. 5. Конец иностранной военной интервенции и гражданской войны в СССР. Ликвидация последних очагов контрреволюции (февраль 1920 г. – октябрь 1922 г.). С. 353.

1192

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 130.

1193

Проект договора, предложенный японской делегацией делегации Дальневосточной республики на Дайренской конференции // Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах. С. 126–128.

1194

Орнацкая Т.А., Цыркин Ю.Н. Борьба Советской России и Дальневосточной Республики за ликвидацию интервенции на Северном Сахалине // Проблемы Дальнего Востока. 2008. № 2. С. 141–142.

1195

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 130–131.

1196

Там же. С. 112.

1197

История Монголии XX век. С. 65–66.

1198

Бат-Очир Л., Дашжаманц Д. Дамдадины Сухэ-Батор… С. 108.

1199

Непомнин О.Е. История Китая XX век. М., 2011. С. 213–215.

1200

Агрессивные планы Чжан Цзо-линя в Монголии // Барон Унгерн в документах и мемуарах… С. 191.

1201

Кислов А. Ликвидация Унгерна // ВиР. 1931. № 3. С. 45.

1202

Телеграмма Правительства РСФСР Народно-Революционному Правительству Монголии. 10 августа 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 259–261.

1203

Телеграмма о взятии в плен Р.Ф. Унгерна и окончании летней кампании 5-й армии // Барон Унгерн в документах и мемуарах… С. 197–198.

1204

Решение Политбюро ЦК РКП (б) о суде над Р.Ф. Унгерном. Протокол № 55а от 27 августа 1921 года // Барон Унгерн в документах и мемуарах… С. 198.

1205

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 112.

1206

Рощин С.К. Политическая история Монголии (1921–1940 г.). М., 1993. С. 25.

1207

Соглашение между Правительством Российской Социалистической Федеративной Советской Республики и Народным Правительством Монголии об установлении дружественных отношений между Россией и Монголией. 5 ноября 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 476–480.

1208

Ганин А.В. Черногорец на русской службе: генерал Бакич. М., 2004. С. 168, 170, 172, 174.

1209

История советско-монгольских отношений. М., 1981. С. 59.

1210

Cоркин Н.С. В начале пути (Записки инструктора монгольской армии). М., 1970. С. 24, 26, 42–45.

1211

Нота Народного Комиссара Иностранных дел СССР Председателю Совета Министров Монгольской Народной Республики Цэрэндоржи. 24 января 1925 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1963. Т. 8. 1 января – 31 декабря 1925 г. С. 92–94.

1212

Первый съезд революционных организаций Дальнего Востока. Сборник. Пгр, 1922. С. 5.

1213

Там же. С. 194.

1214

Чен-По. Современный Китай // Первый съезд революционных организаций Дальнего Востока… С. 154.

1215

Политическое положение в Китае (Доклад представителя партии Гоминдан Тао) // Первый съезд революционных организаций Дальнего Востока… С. 199.

1216

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 131.

1217

Борисов С. Борьба за советский Дальний Восток. С. 43.

1218

Малышев В.П. Волочаевские дни. Благовещенск, 1957. С. 5.

1219

Из директивы командованию Приамурского Военного округа об активизации партиазанской войны. 26 октября 1921 г. Чита // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 662.

1220

Борисов С. Борьба за советский Дальний Восток. С. 44.

1221

Нота Правительства РСФСР Правительствам Великобритании, Франции, Италии, Японии и США. 2 ноября 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 472–473.

1222

Берлин Л.Е. Вашингтонская конференция // Вашингтонская конференция по ограничению вооружений и тихоокеанским и дальневосточным вопросам. 1921–1922. М., 1924. С. 12.

1223

Доклад по прямому проводу В.К. Блюхера Ф.М. Афанасьеву о роли японского командования в подготовке наступления белогвардейцев и соотношении сил на фронте. 19 декабря 1921 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 676.

1224

Покус Я. Штурм Волочаевска и Спасска // ВВ. 1938. № 2. С. 76.

1225

Малышев В.П. Волочаевские дни. С. 6–8, 11–12.

1226

Покус Я. Штурм Волочаевска и Спасска // ВВ. 1938. № 2. С. 79.

1227

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 113.

1228

Нота Правительства РСФСР Правительствам Великобритании, Франции, Италии, Японии, США и Бельгии. Копия – Правительству Китая. 8 декабря 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 567–568.

1229

Зеликман М. От Вашингтона к Генуе // От Вашингтона до Генуи. Высший Военный редакционный совет. М., 1922. С. 41, 45.

1230

Павлович М. Вашингтонская конференция // От Вашингтона до Генуи. Высший Военный редакционный совет. М., 1922. С. 15, 26.

1231

Талицких Н.А. Главнейшие цифры в современных морских программах С.-А. Соединенных Штатов, Великобритании и Японии // ВиМ. Берлин. 1922. № 1. С. 119.

1232

Павлович М. Вашингтонская конференция // От Вашингтона до Генуи. Высший Военный редакционный совет. М., 1922. С. 14.

1233

Там же. С. 10.

1234

Шведе Е. Сравнительные таблицы элементов новейших судов Соединенных Штатов Северной Америки и Японии // От Вашингтона до Генуи. Высший Военный редакционный совет. М., 1922. С. 77–83.

1235

Keishi O. Japan’s war expenditures and military finances during World War I and the Siberian intervention // Russia’s Great war and revolution in the Far East. Re-imagining the Northeast Asian Theatre, 1914-22. Edited by D. Wolf, Y. Shinji and W. Sunderland. Bloomington, Indiana. 2018. PP. 230–231.

1236

Берлин Л.Е. Вашингтонская конференция // Вашингтонская конференция по ограничению вооружений и тихоокеанским и дальневосточным вопросам. 1921–1922. М., 1924. С. 28–29.

1237

Там же. С. 31.

1238

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 137.

1239

Берлин Л.Е. Вашингтонская конференция // Вашингтонская конференция по ограничению вооружений и тихоокеанским и дальневосточным вопросам. 1921–1922. М., 1924. С. 31.

1240

Малышев В.П. Волочаевские дни. С. 13.

1241

Покус Я. Штурм Волочаевска и Спасска // ВВ. 1938. № 2. С. 84.

1242

Донесение В.К. Блюхера в Реввоенсовет войск Сибири об освобождении Волочаевки и Нижне-Спасского. 12 февраля 1922 г. дер. Волочаевка // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 705.

1243

Авдеева Н.А. Дальневосточная Народная республика. С. 58.

1244

Приказ командованию Восточного фронта о переходе через нейтральную зону для разгрома белогврадейцев в Южном Приморье. 5 марта 1922 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 707–708.

1245

Резолюция, принятая конференцией по ограничению вооружений, касательно Восточно-Китайской железной дороги, одобренная державами, включая Китай. Вашингтон, 4 февраля 1922 г. // Вашингтонская конференция по ограничению вооружений и тихоокеанским и дальневосточным вопросам. 1921–1922. М., 1924. С. 100.

1246

Резолюция, принятая конференцией по ограничению вооружений, касательно Восточно-Китайской железной дороги, одобренная всеми державами, кроме Китая. Вашингтон, 4 февраля 1922 г. // Вашингтонская конференция по ограничению вооружений и тихоокеанским и дальневосточным вопросам. 1921–1922. М., 1924. С. 101.

1247

Трактат между Соединенными Штатами Америки, Бельгией, Британской империей, Китаем, Францией, Италией, Японией, Нидерландами и Португалией касательно принципов и политики, долженствующих быть соблюдаемыми в отношении Китая. Вашингтон, 6 февраля 1922 г. // Вашингтонская конференция по ограничению вооружений и тихоокеанским и дальневосточным вопросам. 1921–1922. М., 1924. С. 78–81.

1248

Договор между Китаем и Японией о Шаньдуне, заключенный в Вашингтоне 4 февраля 1922 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 136–137.

1249

Берлин Л.Е. Вашингтонская конференция // Вашингтонская конференция по ограничению вооружений и тихоокеанским и дальневосточным вопросам. 1921–1922. М., 1924. С. 36.

1250

Картунова А. В.К. Блюхер в Китае. 1924–1927. Документированный очерк. Документы. М., 1979. С. 29, 33.

1251

Непомнин О.Е. История Китая XX век. С. 196.

1252

Климов А.Я. Во 2-ой Национальной армии // На китайской земле. Воспоминания советских добровольцев. 1925–1945. М., 1974. С. 13–14.

1253

Непомнин О.Е. История Китая XX век. С. 199–200.

1254

Нота японского генерального консула в Харбине особо уполномоченному Дальневосточной республики в полосе отчуждения Китайсковосточной железной дороги Э.К. Озарину. 19 июля 1922 г. // Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах. С. 165–166.

1255

Постановление японского правительства принятое в секретном заседании 4 августа 1922 г. // Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах. С. 162.

1256

Телеграмма Приамурского Земского собора в русское посольство в Копенгагене Марии Федоровне и Николаю Николаевичу // Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах. С. 163.

1257

Малышев В.П. Волочаевские дни. С. 20; Борисов С. Борьба за советский Дальний Восток. С. 71.

1258

Голионко В. Последний этап борьбы с интервенцией 1918–1922 гг. на Дальнем Востоке // ВиР. 1934. № 6. С. 22–23.

1259

Приказ войскам НРА о необходимости избежать вооруженного столкновения с японскими интервентами при освобождении Владивостока. 19 октября 1922 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 733–734.

1260

История Гражданской войны в СССР. М., 1960. Т. 5. Конец иностранной военной интервенции и гражданской войны в СССР. Ликвидация последних очагов контрреволюции (февраль 1920 г. – октябрь 1922 г.). С. 364.

1261

Из постановления Народного собрания ДВР о восстановлении власти Советов на Дальнем Востоке и воссоединении с Советской Россией. 14 ноября 1922 г. // Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922). М., 1974. Т. 3. Апрель 1920 г. – 1922. С. 736.

1262

Рейхберг Г. Разгром японской интервенции на Дальнем Востоке… С. 206–207.

1263

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 37.

1264

№ 36. Письмо А.А. Иоффе Сунь Ят-сену. Чанчунь, 15 сентября 1922 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1994. Т. 1. 1920–1925. С. 120.

1265

Там же. С. 121.

1266

Иоффе А.А. Генуэзская конференция. М., 1922. С. 6–7.

1267

Мирный договор между Союзными и Объединившимися Державами и Германией и Протокол, подписанные 28 июня 1919 года // Версальский мирный договор. Полный перевод с французского подлинника. М., 1925. С. 55.

1268

Ленин В.И. Речь на совещании председателей уездных, волостных и сельских исполнительных комитетов Московской губерии 15 октября 1920 г. // Полное собрание сочинений. М., 1981. Т. 41. Май-ноябрь 1920. С. 353.

1269

Иоффе А.А. Генуэзская конференция. С. 33.

1270

Кобляков И.К. От Бреста до Рапалло. Очерки истории советско-германских отношений. С 1918 по 1922 гг. М., 1954. С. 136–138.

1271

Рубинштейн Н.Л. Международные отношения и внешняя политика Советского государства 1921–1925 года. М., 1953. С. 17–18.

1272

Красин Л.Б. Вопросы внешней торговли. М.; Л., 1928. С. 278.

1273

Зарницкий С.В., Трофимова Л.И. Советской страны дипломат. М., 1968. С. 81, 89.

1274

Красин Л.Б. Вопросы внешней торговли. С. 278–279.

1275

Торговое соглашение между Правительством Его Британского Величества и Правительством Российской Сосциалистической Федеративной Советской Республики, 16 марта 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. С. 607–614.

1276

Красин Л.Б. Вопросы внешней торговли. С. 287.

1277

Рубинштейн Н.Л. Международные отношения и внешняя политика Советского государства… С. 35–36.

1278

Временное соглашение между Р.С.Ф.С.Р. и Германией, заключенное в Берлине 6 мая 1921 г. // Известия. 3 июля 1921 г. № 143 (1286). С. 1.

1279

Садовая Г.М. Вальтер Ратенау: путь к Рапалло // История и историография мира в лицах. Самара. 1999. С. 133.

1280

Ленин В.И. Третий конгресс Коммунистического Интернационала (22 июня – 12 июля 1921 г.). Тезисы доклада о тактике РКП // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 44. Июнь 1921 – март 1922. С. 9.

1281

Ермолов А.С. Наши неурожаи и продовольственный вопрос. СПб., 1909. Ч. 1. Продовольственное дело в прошлом и настоящем. С. 6, 43–45, 84, 86–87, 98–99.

1282

Ермолов А.С. Неурожай и народное бедствие. СПб., 1892. С. 13–14, 16.

1283

Ермолов А.С. Наши неурожаи и продовольственный вопрос. СПб., 1909. Ч. 1. Продовольственное дело в прошлом и настоящем. С. 6, 43–45, 84, 86–87, 98–99, 102, 312.

1284

Ермолов А.С. Наши неурожаи и продовольственный вопрос. СПб., 1909. Ч. 2. Итоги прошлого и задачи будущего. С. 4–5.

1285

Кондратьев Н.Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М., 1912. С. 7–8.

1286

Поляков В.А. Голод в Поволжье, 1919–1925 гг. Происхождение, особенности, последствия. Волгоград. 2007. С. 107, 112.

1287

Поляков Ю.А. 1921-й: победа над голодом. М., 1975. С. 14, 21.

1288

Горький М. С.Ф. Ольденбургу. 13 июля 1921, Москва // Полное Собрание Сочинений. Письма в двадцати четырех томах. М., 2007. Т. 13. Письма июль 1919–1921. С. 204.

1289

Горький М. М.И. Будберг. 13 июля 1921, Москва // Полное Собрание Сочинений. Письма в двадцати четырех томах. М., 2007. Т. 13. Письма июль 1919–1921. С. 205.

1290

Телеграмма М. Горького // Последние новости. Париж. 18 июля 1921 г. № 384. С. 1.

1291

Fisher H. The famine in Soviet Russia. The operation of the American Relief Administration. NY., 1927. P. 52.

1292

Text of Gorky appeal // The New York Times. July 31. 1921. № 23209. P. 1.

1293

Saul N.E. Friends or foes?.. P. 54.

1294

Фогт К.Э. Фритьоф Нансен и Россия. Гуманитарная работа // Россия-Норвегия. Сквозь века и границы. Осло; СПб., 2004. С. 186.

1295

Saul N.E. Friends or foes?… PP. 48, 54.

1296

To His eminence Righr Revenerable Bishop of New York // The New York Times. July 31. 1921. № 23209. P. 1.

1297

Saul N.E. Friends or foes?… PP. 46–47.

1298

Ужасы голода в Советской России // Последние новости. Париж. 15 июля 1921 г. № 379. С. 1.

1299

Голод в России // Последние новости. Париж. 17 июля 1921 г. № 383. С. 1.

1300

Большевики и голод // Руль. Берлин. 16 (3) июля 1921 г. № 200. С. 1; Голос разума // Руль. Берлин. 17 (4) июля 1921 г. № 201. С. 1.

1301

Опасность разброда // Руль. Берлин. 23 (10) июля 1921 г. № 206. С. 1.

1302

Колеров М.А. Политическое дежавю оппозиции: голод 1921-го как голод 1891 года // РСб. Редакторы-составители О.Р. Айрапетов, М.А. Колеров, Брюс Меннинг, М. Йованович, Пол Чейсти. М., 2004. Т. 1. С. 239.

1303

Декрет Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета о «Всероссийском Комитете помощи голодающим» // Известия. 23 июля 1921 г. № 160 (1303). С. 1.

1304

Колеров М.А. Политическое дежавю оппозиции: голод 1921-го как голод 1891 года // РСб. Редакторы-составители О.Р. Айрапетов, М.А. Колеров, Брюс Меннинг, М. Йованович, Пол Чейсти. М., 2004. Т. 1. С. 241–242.

1305

Заявление Российского Земско-городского комитета в Германии // Руль. Берлин. 26 (13) июля 1921 г. № 208. С. 4.

1306

Заявление Российского Земско-городского комитета в Германии // Руль. Берлин. 28 (15) июля 1921 г. № 210. С. 4.

1307

Воззвание российского финансово-промышленно-торгового союза в Париже, представляющего объединенную русскую промышленность и торговлю в заграничном мире // Последние новости. Париж. 24 июля 1921 г. № 389. С. 1.

1308

Калинин М. Нужна всенародная помощь // Правда. 23 июля 1921 г. №. 160. С. 1.

1309

Fisher H. The famine in Soviet Russia… P. 53.

1310

Hinshaw D. Herbert Hoover: American Quaker. NY., 1950. PP. 76–77, 88–89, 106.

1311

Saul N.E. Friends or foes?… PP. 44–45.

1312

Fisher H. The famine in Soviet Russia… P. 53.

1313

Бушель – 38,69 кг.

1314

Saul N. Concord and conflict… PP. 342, 346, 352.

1315

Радиограмма А.М. Горького Председателю Американской администрации помощи (АРА) Гуверу. 28 июля 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 246.

1316

Soviet accepts Hoover’s terms for famine relief. Agrees to relief American prisoners and begins by freeing mrs. Harrison // New York Times. July 31. 1921. P. 1.

1317

Harrison M.E. Marooned in Moscow. The story of an American woman imprisoned in Russia. NY., 1921. PP. 11–13.

1318

Ibid. PP. 305–307.

1319

Ленин В.И. Г.В. Чичерину. 15 июля 1921 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 53. Письма. Июнь – ноябрь 1921 г. С. 34–35.

1320

Радек К. Белые шакалы // Правда. 31 июля 1921 г. № 167. С. 1.

1321

Обращение Председателя Совета Народных Комиссаров РСФСР В.И. Ленина к международному пролетариату. 2 августа 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 250.

1322

Нота Правительства РСФСР Правительствам всех стран. 2 августа 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 251–253.

1323

Рубинштейн Н.Л. Международные отношения и внешняя политика Советского государства… С. 95.

1324

Fisher H. The famine in Soviet Russia… PP. 11–14.

1325

Ленин В.И. В.М. Молотову для Политбюро ЦК РКП (б). 11 августа 1921 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 53. Письма. Июнь – ноябрь 1921 г. С. 110.

1326

Сообщение Народного Комиссариата Иностранных Дел РСФСР американским гражданам, проживающим в России. 12 августа 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 263.

1327

Соглашение, заключенное между Главным Уполномоченным Женевской конференции по оказанию помощи России и Народным Комиссаром Иностранных Дел РСФСР. 27 августа 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 294–295.

1328

Фогт К.Э. Фритьоф Нансен и Россия. Гуманитарная работа // Россия-Норвегия. Сквозь века и границы. Осло-СПб., 2004. С. 186.

1329

Соглашение между Правительством РСФСР и Американской администрацией помощи. 20 августа 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 281–286.

1330

Saul N.E. Friends or foes?… P. 58.

1331

Saul N.E. Friends or foes?… P. 72.

1332

Fisher H. The famine in Soviet Russia… PP. 139, 151.

1333

Hinshaw D. Herbert Hoover… P. 113.

1334

Fisher H. The famine in Soviet Russia… P. 172.

1335

Рубинштейн Н.Л. Международные отношения и внешняя политика Советского государства… С. 133–134.

1336

Hinshaw D. Herbert Hoover… P. 113.

1337

Винокуров А.Н. Итоги голодной кампании // Итоги борьбы с голодом в 1921-22 гг. Сборник статей и отчетов. М., 1922. С. 6.

1338

Поляков Ю.А. 1921-й… С. 19.

1339

Saul N.E. Friends or foes?… P. 60.

1340

Ibid. P. 62.

1341

Стеклов Ю. Провал белогвардейских планов // Известия. 16 августа 1921 г. № 180 (1323). С. 1.

1342

Стеклов Ю. Буржуазная помощь // Известия. 26 августа 1921 г. № 188 (1331). С. 1.

1343

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 115–116.

1344

Рубинштейн Н.Л. Международные отношения и внешняя политика Советского государства… С. 115–116.

1345

Радек К. Наглый вызов // Правда. 26 августа 1921 г. № 188. С. 1.

1346

Нота Правительства РСФСР Правительству Польши. 4 июля 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 203.

1347

Премыслер И. Разгром белобандитизма на Украине (1921) // ВИЖ. 1940. № 9. С. 36–37.

1348

Виноградов В., Сафонов В. Борис Савинков – противник большевиков // Борис Савинков на Лубянке. Документы. М., 2001. С. 13.

1349

Очерки истории внешней разведки. В шести томах. Под ред. Е.М. Примакова. М., 1996. Т. 2. 1917–1933. С. 91.

1350

Письменное показание Бориса Савинкова, данное 21 августа 1924 г. // Дело Б. Савинкова. Л. 1924. С. 23.

1351

Шумов С. Петлюровщина. М., 2005. С. 88.

1352

Голованов В. Нестор Махно. М., 2013. С. 420–428.

1353

Положение об охране границ РСФСР // Из истории войск ВЧК и Пограничной охраны. Документы и материалы. 1917–1921. М., 1958. С. 454–461.

1354

14 июля. Постановление СТО об охране границ Республики и учреждении Центрального управления пограничного надзора // Документы Советской власти. М., 1978. Т. 9. Июнь-июль 1920 г. С. 384–385.

1355

Приказ командования войск ВЧК о подготовке к помощи сельскому населению в уборке урожая и привидении войск в боевую готовность для борьбы с возможными выступлениями контрреволюционных элементов, связанными с неурожаем. 15 июля 1921 г. // Пограничные войска СССР. 1918–1928. Сборник документов и материалов. М., 1973. С. 176–179.

1356

Телеграмма Реввоенсовета республики руководству ВЧК об усилении бдительности в связи с полученными данными о готовящихся выступлениях зарубежной и внутренней контрреволюции. 15 июля 1921 г. // Пограничные войска СССР. 1918–1928. Сборник документов и материалов. М., 1973. С. 182–183.

1357

Из приказа командования войск Одесского пограничного округа о приведении частей в боевую готовность в связи с осложнением обстановки на советско-румынской и советско-польской границах. 21 августа 1921 г. // Пограничные войска СССР. 1918–1928. Сборник документов и материалов. М., 1973. С. 474–475.

1358

Рубинштейн Н.Л. Международные отношения и внешняя политика Советского государства… С. 136.

1359

Шумов С. Петлюровщина. С. 98.

1360

Голованов В. Нестор Махно. С. 432.

1361

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны… С. 109–110.

1362

Нота Народного Комиссара Иностранных Дел РСФСР Поверенному в Делах Польши в РСФСР Филиповичу. 9 сентября 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 312–320.

1363

Протокол, подписанный Представителями РСФСР и

Польши. 7 октября 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 394–396.

1364

Терещенко В.В. Пограничные округа СССР. М., 2013. С. 286–287.

1365

Виноградов В., Сафонов В. Борис Савинков – противник большевиков // Борис Савинков на Лубянке… С. 12.

1366

Шумов С. Петлюровщина. С. 87.

1367

Тютюнник Ю. Записки генерал-хорунжего. С. 283.

1368

Даниленко С.Т. Дорогою ганьби i зради… С. 91.

1369

Карин С. В стане врага // Особое задание. М., 1968. С. 201–204.

1370

Премыслер И. Разгром белобандитизма на Украине (1921) // ВИЖ. 1940. № 9. С. 42–43.

1371

Приказ войскам Киевского военного округа № 2578 от 26 ноября 1921 г. с объявлением протокола заседания Чрезвычайной комиссии – пятерки по рассмотрению дела разбитой и захваченной банды Тютюнника // Ройтман Б. Новые документы о разгроме дивизией Г.И. Котовского банды Тютюнника. Коммунист Молдавии. Кишинев. 1978. № 3. С. 81.

1372

Прохода В. Украiньска армiя… С. 40; Тютюнник Ю.О. Записки генерал-хорунжего. С. 287–288.

1373

Сибиряков С., Николаев А. Григорий Иванович Котовский. С. 119; Дубинский И.В. Трубачи трубят тревогу. С. 229, 282–283.

1374

Котовский Г. Тамбовская операция // Особое задание. М., 1968. С. 249–251.

1375

Описание боевого подвига начдива 9 кавалерийской тов. Котовского в деле с бандой Тютюнника 17 ноября 1921 г. в районе д. Малые Минки – Звиздало // Ройтман Б. Новые документы о разгроме дивизией Г.И. Котовского банды Тютюнника. Коммунист Молдавии. Кишинев. 1978. № 3. С. 81–82.

1376

Межбург Н., Шпунт Г. Боевой путь котовцев… С. 51.

1377

Приказ войскам Киевского военного округа № 2578 от 26 ноября 1921 г. с объявлением протокола заседания Чрезвычайной комиссии – пятерки по рассмотрению дела разбитой и захваченной банды Тютюнника // Ройтман Б. Новые документы о разгроме дивизией Г.И. Котовского банды Тютюнника. Коммунист Молдавии. Кишинев. 1978. № 3. С. 81.

1378

Виноградов В., Сафонов В. Борис Савинков – противник большевиков // Борис Савинков на Лубянке… С. 12.

1379

Мозохин О.Б., Сафонов В.Н. Синдикат-2… С. 70.

1380

Хесин С.С. Разгром белофинской авантюры в Карелии… С. 41.

1381

Трофимов Ф. Карело-Финская ССР. Петрозаводск. 1942. С. 21.

1382

Хесин С.С. Разгром белофинской авантюры в Карелии… С. 41, 43–46, 50, 52, 61, 69–70, 89, 92, 97–98, 104–105.

1383

Фин В. Тойво Антикайнен // ВИЖ. 1940. № 6. С. 105–107; Машезерский В., Трофимов Ф. Карело-Финская СССР. М., 1940. С. 24–26; Трофимов Ф. Карело-Финская ССР. С. 22–23; Иноземцев А., Никошенко И. Очерки по истории пограничных войск в Карелии. Беломорск. 1944. С. 9; Хесин С.С. Разгром белофинской авантюры в Карелии… С. 110, 112, 141; Петров И.М. (Тойво Вяхя). Красные финны. С. 86–90, 95–99.

1384

Фин В. Тойво Антикайнен // ВИЖ. 1940. № 6. С. 107.

1385

Хесин С.С. Разгром белофинской авантюры в Карелии… С. 144.

1386

Рубинштейн Н.Л. Международные отношения и внешняя политика Советского государства… С. 127.

1387

Конференция по борьбе с голодом // Руль. Берлин. 8 октября (25 сентября) 1921 г. № 272. С. 1.

1388

Рубинштейн Н.Л. Международные отношения и внешняя политика Советского государства… С. 128.

1389

Похороны по первому разряду // Руль. Берлин. 13 октября (30 сентября) 1921 г. № 276. С. 1.

1390

Выступление Официального Представителя РСФСР в

Великобритании Л.Б. Красина на Конференции по экономическому восстановлению и всеобщему миру. 12 октября 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 418.

1391

Нота Правительства РСФСР Правительствам Великобритании, Франции, Италии, Японии и США. 28 октября 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1960. Т. 4. 19 марта – 31 декабря 1921 г. С. 446.

1392

Там же. С. 447.

1393

См.: Голод в России // Бюллетень Народного комиссариата иностранных дел. 12 октября 1921 г. № 96. С. 1–5; Голод в России // Бюллетень Народного комиссариата иностранных дел. 19 октября 1921 г. № 97. С. 1–5; Голод в России // Бюллетень Народного комиссариата иностранных дел. 31 октября 1921 г. № 99. С. 1–6.

1394

Заграничная помощь голодающим // Итоги борьбы с голодом в 1921-22 гг. Сборник статей и отчетов. М., 1922. С. 359–360.

1395

Винокуров А.Н. Итоги голодной кампании // Итоги борьбы с голодом в 1921-22 гг. Сборник статей и отчетов. М., 1922. С. 7.

1396

Saul N.E. Friends or foes?… P. 77.

1397

Hinshaw D. Herbert Hoover… P. 113.

1398

Семашко Н.А. Дети и голод // Итоги борьбы с голодом в 1921-22 гг. Сборник статей и отчетов. М., 1922. С. 32.

1399

Калинин М.И. Итоги голодной кампании. 2 декабря 1923 г. // Дудель Н.С. Михаил Иванович Калинин. М., 1927. С. 112.

1400

Hinshaw D. Herbert Hoover… Appendix VIII. Resolution of thanks voted by the Council of Comissars at the Kremlin and sent to Mr. Hoover. P. 403.

1401

Ibid. P. 404.

1402

Нансен Ф. Россия и мир. М.; Л., 1923. С. 141.

1403

Поляков Ю.А. 1921-й… С. 21.

1404

Постановление Каннской конференции о созыве конференциив Генуе // Материалы Генуэзской конференции. (Подготовка, отчеты заседаний, работы комиссии, дипломатическая переписка и пр.). М., 1922. С. 3–6.

1405

Ратенау В. Речь в Верховном Совете союзников в Каннах 12 января 1922 г. // Генуя и Канны. М., 1923. С. 10, 14–15.

1406

Ратенау В. Речь перед Главной Комиссией Рейхстага 7 марта 1922 г. // Генуя и Канны. М., 1923. С. 21.

1407

Обмен нотами – в связи с отсрочкой конференции // Материалы Генуэзской конференции… С. 11–14.

1408

Ратенау В. Речь перед Главной Комиссией Рейхстага 7 марта 1922 г. // Генуя и Канны. М., 1923. С. 31.

1409

Зеликман М. От Вашингтона к Генуе // От Вашингтона до Генуи. Высший Военный редакционный совет. М., 1922. С. 42, 45, 51–52.

1410

Финансовые соглашения союзников по поводу германских репараций, заключенные в Париже. 11 марта 1922 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 144–147.

1411

Посол мира. Страницы из дневника лорда д’Абернона (Берлин 1920–1926 гг.). М., 1931. Т. 1. От Спа (1920 г.) до Рапалло (1922 г.). С. 179.

1412

Иоффе А.А. Генуэзская конференция. С. 34.

1413

Майский И. Комедия бездарного автора // МЖ. 20 марта 1922 г. № 1. С. 3.

1414

Любимов Н.Н. Воспоминания участника Генуэзской конференции // По заветам В.И. Ленина. М., 1973. Вып.3. Ленинское искусство советской дипломатии. С. 95–96.

1415

Сапронов Т.В. Генуэзская конференция. 10 апреля – 17 мая 1922 г. Впечатления. М., 1922. С. 12.

1416

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 167.

1417

Проект протокола о соглашении между правительствами Германии и РСФСР. Берлин, начало апреля 1922 г. // Советско-германские отношения от переговоров в Брест-Литовске до подписания Рапалльского договора. М., 1971. Т. 2. С. 455.

1418

Канторович А. Англо-французские отношения // МЖ. 3 апреля 1922 г. № 3. С. 8.

1419

Письмо Советника Представительства РСФСР в Германии Заместителю Народного Комиссара Иностранных Дел РСФСР Л.М. Карахану. 8 апреля 1922 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1961. Т. 5. 1 января 1922 г. – 19 ноября 1922 г. С. 190.

1420

Иоффе А.А. (В. Крымский) От Генуи до Гааги. М.-Пгрд. 1925. С. 5.

1421

Ратенау В. Речь перед Главной Комиссией Рейхстага 7 марта 1922 г. // Генуя и Канны. М., 1923. С. 33.

1422

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 167.

1423

Сапронов Т.В. Генуэзская конференция… С. 19.

1424

Список членов делегаций и секретарей на Генуэзской конференции // Материалы Генуэзской конференции… С. 54–58.

1425

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 168.

1426

Постановление об едином представительстве РСФСР // Материалы Генуэзской конференции… С. 22–25.

1427

Ллойд-Джордж Д. 1922 // Европейский хаос. Л.; М., 1924. С. 22.

1428

Иоффе А.А. (В. Крымский) От Генуи до Гааги. С. 5.

1429

Стенографический отчет 1-го Пленарного заседания Международной Экономической конференции в Генуе 10 апреля 1922 г. // Материалы Генуэзской конференции… С. 59–60.

1430

Там же. С. 61–62.

1431

Там же. С. 64.

1432

Там же. С. 67.

1433

Там же. С. 72.

1434

Там же. С. 73.

1435

Там же. С. 75.

1436

Заявление советской делегации на первом пленарном заседании Генуэзской конференции. 10 апреля 1922 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1961. Т. 5. 1 января 1922 г. – 19 ноября 1922 г. С. 192.

1437

Стенографический отчет 1-го Пленарного заседания Международной Экономической конференции в Генуе 10 апреля 1922 г. // Материалы Генуэзской конференции… С. 83.

1438

Доклад экспертов. Часть I. Восстановление России // Материалы Генуэзской конференции… С. 92–105.

1439

Заключения русской делегации по поводу меморандума экономической секции совещания лондонских экспертов // Материалы Генуэзской конференции… С. 123–126.

1440

Телеграмма руководителя отдела печати германской делегации в Генуе рейхспрезиденту. Генуя, 18 апреля 1922 г. // Советско-германские отношения от переговоров в Брест-Литовске до подписания Рапалльского договора. М., 1971. Т. 2. С. 489.

1441

Иоффе А.А. (В. Крымский) От Генуи до Гааги. С. 10.

1442

Иоффе А.А. Генуэзская конференция. С. 57.

1443

Протест Советского правительства в связи с неудовлетворительной постановкой информации // Материалы Генуэзской конференции… С. 115–116.

1444

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 174–177.

1445

Сапронов Т.В. Генуэзская конференция… С. 28.

1446

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 177–178.

1447

Письмо Заместителя Председателя Советской делегации на Генуэзской конференции в народный Комиссариат Иностранных дел РСФСР. 15 апреля 1922 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1961. Т. 5. 1 января 1922 г. – 19 ноября 1922 г. С. 218.

1448

Любимов Н.Н. Воспоминания участника Генуэзской конференции // По заветам В.И. Ленина. М., 1973. Вып.3. Ленинское искусство советской дипломатии. С. 99–100.

1449

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй мировой войны (1919–1939 гг.). С. 179.

1450

Посол мира. Страницы из дневника лорда д’Абернона (Берлин 1920–1926 гг.). М., 1931. Т. 1. От Спа (1920 г.) до Рапалло (1922 г.). С. 212–213.

1451

Договор между РСФСР и Германией, заключенный в Рапалло 16 апреля 1922 г. // Материалы Генуэзской конференции… С. 303–304.

1452

Иоффе А.А. Генуэзская конференция. С. 57.

1453

Коммюнике, опубликованные германской делегацией по поводу Рапалльского договора. Генуя, 17 апреля 1922 г. // Материалы Генуэзской конференции… С. 306.

1454

Сапронов Т.В. Генуэзская конференция… С. 31.

1455

Резолюция, отправленная союзниками канцлеру Вирту по поводу Рапалльского договора. 20 апреля 1922 г. // Материалы Генуэзской конференции… С. 306–308.

1456

Иоффе А.А. Генуэзская конференция. С. 58.

1457

Меморандум делегации РСФСР от 20 апреля 1922 г. // Материалы Генуэзской конференции… С. 127–139.

1458

Речь рейхсканцлера И. Вирта на приеме в германском посольстве в Генуе. Генуя, 21 апреля 1922 г. // Советско-германские отношения от переговоров в Брест-Литовске до подписания Рапалльского договора. М., 1971. Т. 2. С. 502.

1459

Комитет экспертов по русским вопросам. Третье заседение (23 апреля 1922 г.) // Материалы Генуэзской конференции… С. 175–176.

1460

Германский ответ союзникам. Генуя, 21 апреля 1922 г. // Материалы Генуэзской конференции… С. 308–310.

1461

Разъяснение германской делегации на Генуэзской конференции по поводу заключенного германо-советского договора. Генуя, 26 апреля 1922 г. // Советско-германские отношения от переговоров в Брест-Литовске до подписания Рапалльского договора. М., 1971. Т. 2. С. 511.

1462

Посол мира. Страницы из дневника лорда д’Абернона (Берлин 1920–1926 гг.). М., 1931. Т. 1. От Спа (1920 г.) до Рапалло (1922 г.). С. 32.

1463

Там же.

1464

угадывалась афганская проблема.

1465

Меморандум, врученный 2 мая 1922 г. Российской делегации на Генуэзской конференции от имени делегаций итальянской, французской, великобританской, японской, польской, румынской, швейцарской и шведской // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 158–162.

1466

Папское послание по поводу Генуэзской конференции, переданное державам, имеющим с Курией дипломатические отношения 9 мая 1922 года // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 162–163.

1467

Русский ответ от 11 мая на меморандум союзников от 2 мая // Материалы Генуэзской конференции… С. 230–236.

1468

Там же. С. 240.

1469

Иоффе А.А. Генуэзская конференция. С. 35–38.

1470

Там же. С. 38.

1471

Майский И.М. Георгий Васильевич Чичерин (к 100-летию со дня рождения) // ННИ. 1972. № 6. С. 126.

1472

Иоффе А.А. Генуэзская конференция. С. 45–48.

1473

Майский И. Генуэзские плоды // МЖ. 8 мая 1922 г. № 8. С. 3.

1474

Иоффе А.А. Генуэзская конференция. С. 50.

1475

Там же. С. 53–55.

1476

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 190.

1477

Речь министра иностранных дел Германии В. Ратенау на заседании Комитета по иностранным делам рейхстага. Берлин, 28 мая 1922 г. // Советско-германские отношения от переговоров в Брест-Литовске до подписания Рапалльского договора. М., 1971. Т. 2. С. 541.

1478

Ллойд-Джордж Д. 1922 // Европейский хаос. Л.; М., 1924. С. 25.

1479

Речь министра иностранных дел Германии В. Ратенау на заседании Комитета по иностранным делам рейхстага. Берлин, 28 мая 1922 г. // Советско-германские отношения от переговоров в Брест-Литовске до подписания Рапалльского договора. М., 1971. Т. 2. С. 541.

1480

Ратенау В. Новое хозяйство. М., 1923. С. 76–77.

1481

Там же. С. 79.

1482

Д.Т. Русско-германский договор // МЖ. 8 мая 1922 г. № 7. С. 5–6.

1483

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 239.

1484

Кобляков И.К. От Бреста до Рапалло… С. 232.

1485

М.П. Транспорт и торговля прибалтийских стран с начала войны // АРКОС Коммерческий Бюллетень. Lnd., 1922. № 4. С. 2.

1486

Ролль Ю. Роль Балтийского флота в деле обеспечения навигации в Финском заливе в 1922 году // МС. 1923. № 3–4. С. 156–157, 164–167.

1487

Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия. Союзники или враги? М., 2008. С. 226–227.

1488

Трухнов Г.М. Рапалло в действии. Из истории советско-германских отношений (1926–1929 гг.). Минск, 1982. С. 21.

1489

Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия… С. 229.

1490

Ллойд-Джордж Д. Должны ли мы заключить мир с Россией? // Мир ли это? Европейский кризис 1922–1923 годов. М., 2009. С. 202.

1491

Ллойд-Джордж Д. Европа все еще вооружается // Европейский хаос. Л.; М. 1924. С. 46.

1492

50 лет Вооруженных сил СССР. С. 181.

1493

Шумихин В.С. Советская военная авиация, 1917–1941. М., 1986. С. 85.

1494

Теодори Г.И. Развитие авиации за границей // ВВ. 1924. № 1. С. 40–42.

1495

Документы гражданской войны к 21-й годовщины РККА. Выписка из почто-телеграммы управления Северным фронтом. 21/XII-1917 // ВВ. 1939. № 2. С. 15.

1496

Ленин В.И. Речь на проводах первых эшелонов социалистической армии. 1 (14) января 1918 г. Краткий газетный отчет // Полное Собрание сочинений. М., 1974. Т. 35. Октябрь 1917 – март 1918 г. С. 216.

1497

15 (28) января. Декрет об организации Рабоче-Крестьянской Красной армии // Декреты Советской власти. М., 1957. Т. 1. 26 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. С. 352.

1498

Там же. С. 355.

1499

10 июня. Обращение ко всем трудящимся о борье с восставшим чехословацким корпусом и контрреволюции в Сибири // Декреты Советской власти. М., 1959. Т. 2. 17 марта – 10 июля 1918 г. С. 411.

1500

11 июня. Декрет о призыве на военную службу рабочих и крестьян в некоторых уездах Приволжского, Уральского и Западно-Сибирского военных округов // Декреты Советской власти. М., 1959. Т. 2. 17 марта – 10 июля 1918 г. С. 428–429; Телеграмма Тамбовскому губернскому военном укомиссариату о призыве на военную службу рабочих и крестьян рождения 1893–1897 гг. // Декреты Советской власти. М., 1959. Т. 2. 17 марта – 10 июля 1918 г. С. 615–616.

1501

Протокол 4-го заседания Всероссийского съезда Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов. 10 июля // Пятый Всероссийский съезд Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов. Стенографический отчет. Москва, 4-10 июля 1918 г. М., 1918. С. 212.

1502

20 июля. Декрет о призыве в тыловое ополчение лиц, не подлежащих призыву в Красную армию // Декреты Советской власти. М., 1964.Т. 3. 11 июля – 9 ноября 1918 г. С. 69–71.

1503

Протокол 4-го заседания Всероссийского съезда Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов. 10 июля // Пятый Всероссийский съезд Советов… С. 212–213.

1504

Троцкий Л. Красная памятка для воинов Рабоче-Крестьянской Красной армии и Красного флота по основным вопросам военного дела // ВВ. 1924. № 15. С. 5.

1505

earl of Ronaldshay. The life of lord Curzon. Being an authorized biography of George Nathaniel marquess Curzon of Kidleston, k.g. [Lnd.] 1928. Vol. 3. P. 354.

1506

Красин Л. Ближайшие перспективы русского экспорта. М., 1923. С. 22.

1507

Красин Л. Ближайшие перспективы русского экспорта. Таблица «Вывоз из России в 1921 и 1922 гг. по государствам». Высокие показатели Латвии в 1921 году объяснялись посреднической торговлей и потому в учет не берутся, т. к. в 1922 году они опустились на естественные для ее размеров цифрами.

1508

Красин Л.Б. Основные цифры внешней торговли. М., 1925. С. 9, 17.

1509

Юсупов А.Ф. Англо-советское экономические отношения 1921–1924 гг. // Международные отношения на первом этапе общего кризиса капитализма. Межвузовский сборник. Горький, 1981. С. 38.

1510

Орнштейн Е. Внутренняя организация «АРКОСА» // АРКОС Коммерческий Бюллетень. Lnd., 1922. № 2. С. 1.

1511

Деятельность Акционерного Общества Аркос 1920 г. – I/IV-1925 г. с приложением важнейших показателей русско-английских хозяйственных взаимоотношений. Lnd., 1925. С. 4.

1512

Деятельность Акционерного Общества Аркос… Таблица II. Продажа Аркоса по отдельным товарам (в ф. ст.).

1513

Орнштейн Е. Россия на международной торговой выставке в Лондоне // АРКОС Коммерческий Бюллетень. Lnd., 1922. № 6. С. 2.

1514

Манчо А. Лондон вновь отвоевывает торговлю хлебом в Европе // АРКОС Коммерческий Бюллетень. Lnd., 1922. № 9. С. 3; Обзор урожая пшеницы // АРКОС Коммерческий Бюллетень. Lnd., 1922. № 4. С. 2–3.

1515

Деятельность Акционерного Общества Аркос… Таблица II. Продажа Аркоса по отдельным товарам (в ф. ст.).

1516

Деятельность Акционерного Общества Аркос… Таблица V. Покупки Аркоса по отдельным товарам (в ф. ст.).

1517

earl of Ronaldshay. The life of lord Curzon… [Lnd.] 1928. Vol. 3. P. 354.

1518

Nicolson H. Curzon: the last phase 1919–1925… PP. 352–353.

1519

История Германии. М., 2008. Т. 2. От создания Германской империи до начала XXI века. С. 154.

1520

earl of Ronaldshay. The life of lord Curzon… [Lnd.] 1928. Vol. 3. P. 345.

1521

Решение Репарационной комисси о невыполнении Германией своих репарационных обязательств, 26 декабря 1922 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 191.

1522

Декларация по репарационному вопросу, сделанная при закрытии парижской конференции, 4 января 1923 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 192.

1523

Оккупация Рура. Париж-Берлин, 10–12 января 1923 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 192–193.

1524

Троицкий И. Рурские события // ВВ. 15 февраля 1923. № 1. С. 42.

1525

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 247.

1526

История Германии. М., 2008. Т. 2. От создания Германской империи до начала XXI века. С. 154.

1527

Троицкий И. Рурские события // ВВ. 15 февраля 1923. № 1. С. 40.

1528

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 247–248.

1529

История Германии. М., 2008. Т. 2. От создания Германской империи до начала XXI века. С. 154.

1530

earl of Ronaldshay. The life of lord Curzon… [Lnd.] 1928. Vol. 3. P. 355.

1531

Юсупов А.Ф. Англо-советское экономические отношения 1921–1924 гг. // Международные отношения на первом этапе общего кризиса капитализма. Межвузовский сборник. Горький, 1981. С. 42.

1532

Деятельность АРКОСА в феврале 1923 г. // АРКОС Коммерческий Бюллетень. Lnd., 1923. № 7. С. 2.

1533

Правда об английских тральщиках // Известия. 16 мая 1923 г. № 107 (1844). С. 1.

1534

Памятная записка Заместителя Народного Комиссара иностранных Дел РСФСР исполняющему обязанности Британского Официального Агента в РСФСР Грову. 22 марта 1922 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1961. Т. 5. 1 января 1922 г. – 19 ноября 1922 г. С. 164–165.

1535

Советская Россия и Англия. От Народного Комиссариата по Иностранным делам // Известия 10 мая 1923 г. № 102 (1839). С. 1.

1536

Переписка между Великобританией и РСФСР в связи с делом католических епископов, 30 марта – 4 апреля 1923 г. А. Нота британского официального агента в Москве Ходжсона на имя Народного Комиссара по Иностранным Делам РСФСР Чичерина от 30 марта 1923 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 1. Акты Советской дипломатии. С. 239.

1537

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 232.

1538

Переписка между Великобританией и РСФСР в связи с делом католических епископов, 30 марта – 4 апреля 1923 г. Б. Нота заведующего Отделом стран Согласия Народного Комитета по Иностранным Делам Вайнштейна на имя Ходжсона от 31 марта 1923 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 1. Акты Советской дипломатии. С. 239.

1539

Переписка между Великобританией и РСФСР в связи с делом католических епископов, 30 марта – 4 апреля 1923 г. В. Нота Ходжсона на имя Г.И. Вайнштейна от 1 апреля 1923 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 1. Акты Советской дипломатии. С. 240.

1540

Переписка между Великобританией и РСФСР в связи с делом католических епископов, 30 марта – 4 апреля 1923 г. Нота Г.И. Вайнштейна на имя Ходжсона от 4 апреля 1923 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 1. Акты Советской дипломатии. С. 240.

1541

Англия провоцирует разрыв с Советской Россией // Правда. 8 мая 1923 г. № 100. С. 1.

1542

Нота правительства РСФСР правительству Великобритании. 7 мая 1923 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1962. Т. 6. 20 ноября 1922 г. – 31 декабря 1923 г. С. 279.

1543

Запись беседы Заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел с Британским Официальным Агентом в РСФСР Ходжсоном. 8 мая 1923 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1962. Т. 6. 20 ноября 1922 г. – 31 декабря 1923 г. С. 285.

1544

Дипломатическое нападение Англии на Советскую Республику // Правда. 11 мая 1923 г. № 103. С. 2.

1545

Запись беседы Заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел с Британским Официальным Агентом в РСФСР Ходжсоном. 8 мая 1923 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1962. Т. 6. 20 ноября 1922 г. – 31 декабря 1923 г. С. 285.

1546

Англия угрожает разрывом торговых связей с Россией // Правда. 9 мая 1923 г. № 101. С. 2.

1547

Дипломатическое нападение Англии на Советскую Республику // Правда. 11 мая 1923 г. № 103. С. 2.

1548

Задержка английского тральщика // Известия. 12 мая 1923 г. № 104 (1841). С. 1.

1549

«Аргументы» лорда Керзона // Известия. 16 мая 1923 г. № 107 (1844). С. 1.

1550

Известия. Экстренный выпуск. Убийство Советского представителя в Лозанне. 11 мая 1923 г. С. 1; Подробности убийства т. Воровского // Правда. 13 мая 1923 г. № 105. С. 2.

1551

Жуковский Н.П. Посол нового мира. М., 1978. С. 312.

1552

Переписка в связи с убийством В.В. Воровского 16 мая – 20 июня 1920 г. А. Телеграмма Народного Комиссара по Иностранным Делам РСФСР Чичерина на имя политического департамента Швейцарского Федерального Совета Мотти от 16 мая 1923 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 1. Акты Советской дипломатии. С. 267–268.

1553

Нота Правительства РСФСР Правительству Швейцарии. 16 мая 1923 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1962. Т. 6. 20 ноября 1922 г. – 31 декабря 1923 г. С. 313–316.

1554

Декрет Всероссийского Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров «О бойкоте Швейцарии». 20 июня 1923 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1962. Т. 6. 20 ноября 1922 г. – 31 декабря 1923 г. С. 356–357.

1555

Жуковский Н.П. Посол нового мира. С. 315.

1556

Речь Обера, произнесенная в защиту Полунина перед судом присяжных в Лозанне по делу об убийстве Воровского. Белград, 1924. С. 14.

1557

Членов С. Б. Убийство В.В. Воровского и буржуазное правосудие. Харьков. 1924. С. 3.

1558

Голос миллионов // Правда. 15 мая 1923 г. № 106. С. 5.

1559

Англия и Советская Россия // Известия. 15 мая 1923 г. № 106 (1843). С. 1.

1560

Юсупов А.Ф. Англо-советское экономические отношения 1921–1924 гг. // Международные отношения на первом этапе общего кризиса капитализма. Межвузовский сборник. Горький, 1981. С. 43.

1561

Нота Правительства РСФСР Правительству Великобритании. мая 1923 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1962. Т. 6. 20 ноября 1922 г. – 31 декабря 1923 г. С. 288–296.

1562

Ответ Советского правительства // Правда. 15 мая 1923 г. № 106. С. 1.

1563

Нота Народного Комиссариата Иностранных Дел РСФСР Британскому Официальному Агенту в РСФСР Ходжсону. 11 мая 1923 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1962. Т. 6. 20 ноября 1922 г. – 31 декабря 1923 г. С. 286.

1564

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 235.

1565

Nicolson H. Curzon: the last phase 1919–1925… PP. 354–356.

1566

В обществе друзей воздушного флота // Известия. 11 мая 1923 г. № 103 (1840). С. 1.

1567

Яковлев А.С. Цель жизни. Записки авиаконструктора. М., 1973. С. 53–54.

1568

Троцкий Л. Будем строить социалистическую авиацию! // Правда. 3 июня 1923 г. № 121. С. 1.

1569

Наш ответ на вторую ноту Керзона // Правда. 12 июня 1923 г. № 128. С. 2.

1570

Зарницкий С. В., Трофимова Л.И. Советской страны дипломат. С. 205–206.

1571

Красин Л.Б. Основные цифры внешней торговли. С. 27.

1572

Деятельность Акционерного Общества Аркос… Таблица V. Покупки Аркоса по отдельным товарам (в ф. ст.).

1573

Деятельность Акционерного Общества Аркос… С. 11.

1574

Доходы и расходы Англии // АРКОС Коммерческий Бюллетень. Lnd., 1923. № 5. С. 31–32.

1575

Переписка в связи с русско-британским конфликтом. Москва-Лондон. 8 мая – 18 июня 1923 г. Е. Меморандум Британского правительства на имя правительства РСФСР от 13 июня 1923 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 1. Акты Советской дипломатии. С. 264–265.

1576

earl of Ronaldshay. The life of lord Curzon… [Lnd.] 1928. Vol. 3. P. 356.

1577

Переписка в связи с русско-британским конфликтом. Москва-Лондон. 8 мая – 18 июня 1923 г. Ж. Нота Народного Комиссара по Иностранным делам РСФСР Чичерина на имя Керзона от 16 июня 1923 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 1. Акты Советской дипломатии. С. 265–266.

1578

Стеклов Ю. Ближайшие перспективы // Известия. 21 июня 1923 г. № 107 (1844). С. 1.

1579

Раскольников Ф.Ф. Афганистан и английский ультиматум. М., 1924. С. 32–33.

1580

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 258.

1581

Посол мира. Страницы из дневника лорда д’Абернона (Берлин 1920–1926 гг.). М., 1931. Т. 1. От Спа (1920 г.) до Рапалло (1922 г.). С. 36.

1582

История Германии. М., 2008. Т. 2. От создания Германской империи до начала XXI века. С. 155.

1583

Базаровский А. Военный бюджет Франции // ВВ. 1923. № 3. С. 39.

1584

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 260, 264–267.

1585

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 297–305.

1586

Шишкин В.А. «Полоса признаний» и внешнеэкономическая политика СССР (1924–1928 гг.). Л., 1983. С. 18.

1587

Сталин И.В. Беседа с участниками совещания агитпропов // Сочинения. М., 1947. Т. 7. 1925. С. 237.

1588

Непомнин О.Е. История Китая XX век. С. 202.

1589

Нота Представительства РСФР в Китае Министерству иностранных дел Китая. 9 января 1923 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1962. Т. 6. 20 ноября 1922 г. – 31 декабря 1923 г. С. 140–144.

1590

Картунова А. В.К. Блюхер в Китае. 1924–1927. Документированный очерк. Документы. М., 1979. С. 29, 33.

1591

Тихвинский С.А. Сунь Ят-сен. Внешнеполитические воззрения и практика (Из истории национально-освободительной борьбы китайского народа 1895–1925 гг.). М., 1964. С. 270, 277.

1592

№ 30. Запись Г. Маринга беседы А.И. Геккера с Сунь Ят-сеном. Шанхай, 26 сентября 1922 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1994. Т. 1. 1920–1925. С. 128–129.

1593

Юрьев М.Ф. Установление сотрудничества между КПК и Сунь Ят-сеном в 1921–1924 гг. К истории образования единого национально-революционного фронта // Сунь Ят-сен. 1866–1966. К столетию со дня рождения Сборник статей, воспоминаний и материалов. М., 1966. С. 149.

1594

№ 55. Из протокола № 42 заседания Политбюро ЦК РКП. Москва, 4 января 1923 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1994. Т. 1. 1920–1925. С. 170.

1595

Предисловие // Советско-китайские отношения 1917–1957. Сборник документов. М., 1959. С. 13.

1596

1923 г., января 27. Сообщение РОСТА о коммюнике полномочного представителя РСФСР в Китае А.А. Иоффе и Сунь Ят-сена по поводу советско-китайских отношений // Советско-китайские отношения 1917–1957… С. 64–65.

1597

Тихвинский С. А. Сунь Ят-сен. Внешнеполитические воззрения и практика… С. 267–268.

1598

Фостер У. История трех интернационалов. Международное социалистическое и коммунистическое движение с 1848 года до настоящего времени. М., 1959. С. 369.

1599

Михаил Маркович Грузенберг, член РСДРП (б) с 1903 года, имел значительный опыт революционной работы в Российской империи, США. Великобритании, Мексике и Турции.

1600

№ 80. Из протокола № 21 заседания Политбюро ЦК РКП. Москва, 2 августа 1923 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1994. Т. 1. 1920–1925. С. 240.

1601

Картунова А.И. Сунь Ят-сен и русские советники. По документам 1923–1924 гг. // Сунь Ят-сен. 1866–1966. К столетию со дня рождения Сборник статей, воспоминаний и материалов. М., 1966. С. 171.

1602

Мамаева Н.Л. Коминтерн и Гоминдан… С. 80.

1603

Бородина Ф.С. Советник Сунь Ят-сена // Сунь Ят-сен. 1866–1966. К столетию со дня рождения Сборник статей, воспоминаний и материалов. М., 1966. С. 296–288.

1604

Юрьев М.Ф. Установление сотрудничества между КПК и Сунь Ят-сеном в 1921–1924 гг…// Сунь Ят-сен. 1866–1966. К столетию со дня рождения Сборник статей, воспоминаний и материалов. М., 1966. С. 158.

1605

Там же. С. 156, 163.

1606

Мамаева Н.Л. Коминтерн и Гоминдан… С. 163.

1607

Юрьев М.Ф. Установление сотрудничества между КПК и Сунь Ят-сеном в 1921–1924 гг…// Сунь Ят-сен. 1866–1966. К столетию со дня рождения Сборник статей, воспоминаний и материалов. М., 1966. С. 156, 163.

1608

Сунь Ят-сен. По случаю смерти Ленина (25 января 1924 г.) // Избранные произведения. М., 1964. С. 416.

1609

Черепанов А.И. Записки советского советника в Китае. М., 1964. С. 8.

1610

Горев [В.Е.] Китайская армия. М., 1929. С. 21, 25, 27, 31–33, 52–54; Примаков В.М. Записки волонтера. Гражданская война в Китае. М., 1967. С. 92.

1611

Мамаева Н.Л. Коминтерн и Гоминдан… С. 81.

1612

Усов В.Н. Советская разведка в Китае в 20-е годы XX века. М., 2011. С. 209.

1613

Картунова А.И. Сунь Ят-сен и русские советники. По документам 1923–1924 гг. // Сунь Ят-сен. 1866–1966. К столетию со дня рождения Сборник статей, воспоминаний и материалов. М., 1966. С. 184.

1614

Черепанов А.И. Записки советского советника в Китае. С. 93–94; Наумов С.Н. В армии Фэн Юй-сяна // На китайской земле… С. 27; Бородин Т. С. Воспоминания артиллерийского советника // На китайской земле… С. 29–30.

1615

Сунь Ят-сен. Речь на церемонии открытия офицерской школы (16 июня 1924 г.) // Избранные произведения. М., 1964. С. 470.

1616

Непомнин О.Е. История Китая XX век. С. 230.

1617

Благодатов А.В. Записки о китайской революции 1925–1927 гг. М., 1979. С. 147–148.

1618

Наумов С. Н. Школа Вампу (Из воспоминаний) // Советские добровольцы о первой гражданской революционной войне… С. 127–128, 136, 140, 156.

1619

Isaacs H.R. The tragedy of the Chinese revolution. Stanford, 1961. P. 82.

1620

Усов В.Н. Советская разведка в Китае в 20-е годы XX века. С. 228–229.

1621

Примаков В.М. Записки волонтера…. С. 116.

1622

Казанин М.И. В штабе Блюхера. Воспоминание о Китайской революции 1925–1927 годов. М., 1966. С. 41.

1623

Картунова А. В.К. Блюхер в Китае. 1924–1927… С. 14, 58–59.

1624

Черепанов А.И. Записки советского советника… С. 120, 142–172.

1625

Ли Вэньсюй, У Фан. Техническая и военная помощь СССР Китаю (в 20–50 гг. XX в.). М., 2013. С. 46–47.

1626

Тесленко Е.В. От Гуанчжоу до Уханя // Советские добровольцы о первой гражданской революционной войне в Китае. Воспоминания. М., 1961. С. 114.

1627

Горев [В.Е.] Китайская армия. С. 14.

1628

Сунь Ят-сен. Декларация о походе на свер (18 сентября 1924 г.) // Избранные произведения. М., 1964. С. 498.

1629

Тихвинский С. А. Сунь Ят-сен… С. 336.

1630

1925 г., марта 11. Обраение Сунь Ят-сена к ЦИК СССР // Советско-китайские отношения 1917–1957… С. 101.

1631

Непомнин О.Е. История Китая XX век. С. 232–234.

1632

№ 85. Докладная записка о посещении делегацией партии Гоминдан 144 пехотного полка. Москва, 17 сентября 1925 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1994. Т. 1. 1920–1925. С. 263.

1633

Секретная Памятная записка Остина Чемберлена от 20 февраля 1925 г. Английская политика в связи с положением в Европе // Локарнская конференция 1925 г. Документы. М., 1959. С. 43.

1634

Там же. С. 49.

1635

Локарнские соглашения. Перевод с официального текста под редакцией Г.Н. Лашкевича и Б.Б. Штейна. М., 1925. С. 17–30.

1636

Там же. С. 31–32.

1637

Фарбман Н.В. Густав Штреземан: человек и государственный деятель // ННИ. 1995. № 5. С. 182.

1638

Мирный договор между Союзными и Объединившимися Державами и Германией и Протокол, подписанные 28 июня 1919 года // Версальский мирный договор. Полный перевод с французского подлинника. М., 1925. С. 21.

1639

Ротштейн Э. Мюнхенский сговор. М., 1950. С. 38.

1640

Там же. С. 40.

1641

Потемкин В.П. Политика умиротворения агрессоров и борьба Советского Союза за мир. М., 1943. С. 8–9.

1642

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 66, 70.

1643

Scott G. The rise and fall of the League of Nations. Lnd., 1973. PP. 126–127.

1644

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. PP. 651, 663.

1645

Scott G. The rise and fall of the League of Nations. PP. 127–128.

1646

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. PP. 652, 664.

1647

Сталин И.В. Политический отчет Центрального Комитета XIV съезду ВКП (б) // Сочинения. М., 1947. Т. 7. 1925. С. 274.

1648

Там же.

1649

Там же. С. 271.

1650

История Германии. М., 2008. Т. 2. От создания Германской империи до начала XXI века. С. 165–167.

1651

Фарбман Н.В. Густав Штреземан: человек и государственный деятель // ННИ. 1995. № 5. С. 178–179.

1652

Шишкин В.А. «Полоса признаний»… С. 120–121.

1653

Протокол об урегулировании инцидента, вызванного действиями германской полиции против Торгового Представительства СССР в Германии. 29 июля 1924 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1963. Т. 7. 1 января – 31 декабря 1924 г. С. 409–410.

1654

Фарбман Н.В. Густав Штреземан: человек и государственный деятель // ННИ. 1995. № 5. С. 180.

1655

Договор о ненападении и нейтралитете между СССР и Германии. 24 апреля 1926 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1964. Т. 9. 1 января – 31 декабря 1926 г. С. 250–252.

1656

Трухнов Г.М. Рапалло в действии… С. 9.

1657

Там же. С. 11.

1658

Фарбман Н.В. Густав Штреземан: человек и государственный деятель // ННИ. 1995. № 5. С. 184.

1659

Трухнов Г.М. Рапалло в действии… С. 26–27.

1660

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 369–371.

1661

Farman Ch. May 1926. The General Strike. Lnd., 1974. P. 23.

1662

Мэррей Дж. Всеобщая стачка 1926 года в Англии. Исторический очерк. М., 1954. С. 71.

1663

Гурович Н.В. Всеобщая стачка в Англии 1926 года. М., 1959. С. 20.

1664

Мэрфи Дж. Т. Новый этап в английском рабочем движении. Великая стачка 1926 года. М., 1926. С. 3–4, 16.

1665

Farman Ch. May 1926… P. 23.

1666

Glasgow G. General strikes and road transport. Lnd., 1926. PP. 22–23.

1667

Farman Ch. May 1926… P. 38.

1668

Гурович Н.В. Всеобщая стачка… С. 41, 87.

1669

Burns E. The General strike May 1926. Trade Councils in action. Lnd., 1975. P. 7.

1670

Morris M. The British general strike. Lnd., 1973. PP. 4–5.

1671

Гурович Н.В. Всеобщая стачка… С. 93–94.

1672

Там же. С. 104–105.

1673

Farman Ch. May 1926… PP. 151, 176.

1674

Burns E. The General strike… P. 35.

1675

Мэрфи Дж. Т. Новый этап… С. 69, 75–76.

1676

Farman Ch. May 1926… PP. 149–150.

1677

Glasgow G. General strikes… P. 44.

1678

Burns E. The General strike… PP. 27–28.

1679

Flory H. The Arcos raid and the rupture of the Anglo-Soviet relationship // Journal of the Contemporary history. 1977. Vol. 12. N4. P. 710.

1680

Morris M. The British general strike. P. 7.

1681

Мэррей Дж. Всеобщая стачка 1926 года в Англии… С. 132–133.

1682

Английская стачка и рабочие СССР. М., 1926. С. 21.

1683

Мэррей Дж. Всеобщая стачка 1926 года в Англии… С. 166.

1684

Morris M. The British general strike. PP. 19, 33.

1685

Гурович Н.В. Всеобщая стачка… С. 177.

1686

Нота Временного Поверенного в делах СССР в Великобритании Министру Иностранных Дел Великобритании О. Чемберлену, 12 июня 1926 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1964. Т. 9. 1 января – 31 декабря 1926 г. С. 305.

1687

Нота Правительства СССР Правительству Великобритании, 15 июня 1926 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1964. Т. 9. 1 января – 31 декабря 1926 г. С. 309–310.

1688

Майский И.П. Воспоминания советского дипломата 1925–1945. М., 1971. С. 98.

1689

Заявление Заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел СССР M.M. Литвинова на III сессии Центрального Исполнительного Комитета СССР 3-го созыва. 21 февраля 1927 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1965. Т. 10. 1 января – 31 декабря 1927 г. С. 51–54.

1690

Переписка, предшествовавшая разрыву отношений между Союзом ССР и Великобританией. Лондо-Москва, 23–25 февраля 1927 г. А. Нота главного статс-секретаря по иностранным делам Великобритании Чемберлена на имя вр.и.о. поверенного в делах Союза ССР в Лондоне Розенгольца от 23 февраля 1927 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 1. Акты Советской дипломатии. С. 361–365.

1691

Нота Правительства СССР Правительству Великобритании. 26 февраля 1927 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1965. Т. 10. 1 января – 31 декабря 1927 г. С. 54–62.

1692

Трухнов Г.М. Рапалло в действии… С. 49.

1693

Ленин В.И. Доклад Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров о внешней и внутренней политике. 22 декабря 1920 г. // Полное Собрание сочинений. М., 1970. Т. 42. Ноябрь 1920 – март 1921 г. С. 136.

1694

История зарождения, становления и развития организационно-мобилизационных органов Вооруженных сил России. М., 2019. С. 74–75.

1695

Там же. С. 81.

1696

Муклевич Р. Проект тезисов о реорганизации армии и милиционной системе // ВВ. 15 мая 1921. № 1. С. 8.

1697

Фрунзе М.В. Итоги и перспективы военного строительства (В связи с реорганизацией) // Реорганизация Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Материалы к X съезду РКП. М., 1921. С. 6–7.

1698

Задачи строительства Красной армии (доклад т. Троцкого на заседании конференции в.у.з. Московского округа 12 декабря 1921 г.) // ВВ. января 1922. № 1. С. 13.

1699

Фрунзе М.В. Итоги и перспективы военного строительства (В связи с реорганизацией 1924 года) // Собрание сочинений. М., 1926. Т. 2. 1924 год. С. 130.

1700

История зарождения, становления и развития организационно-мобилизационных органов… С. 82–83.

1701

Барановский. Основные положения для перехода к милиционной системе // ВД. 1920. № 7 (71). С. 198–199; К вопросу о создании милиционной армии // ВД. 1920. № 11 (75). С. 323–325.

1702

Доклад т. Троцкого о переходе к милиционной системе на 9 съезде РКП. 5 апреля 1920 г. // ВД. 1920. № 11 (75). С. 348–350.

1703

Фрунзе М.В. Итоги перспектив военного строительства (В связи с реорганизацией текущего года) // На новых путях. Статьи и доклады. М., 1925. С. 48–49.

1704

Ворошилов К.Е. IX годовщина Октябрьской революции и Красная армия // Статьи и речи. М., 1937. С. 88.

1705

50 лет Вооруженных сил СССР. Гл. ред. – Захаров М.В. М., 1968. С. 173–174.

1706

Фрунзе М.В. Кадровая армия и милиция // На новых путях. Статьи и доклады. М., 1925. С. 89.

1707

История Отечественной артиллерии. М.; Л., 1964. Т. 3. Артиллерия Советской армии до Великой Отечественной войны (октябрь 1917 г. – июнь 1941 г.). Кн. 8. Советская артиллерия в период между гражданской и Великой Отечественной войнами (1921 г. – июнь 1941 г.). С. 26–27.

1708

Буденный С.М. Пройденный путь. М., 1973. Кн. 3. С. 337.

1709

Виноградский [А.Н.] Красная армия // Часовой. Париж. 15 апреля 1930 г. № 29. С. 9.

1710

Там же. С. 10.

1711

Фрунзе М.В. «Фронт» и «тыл» в войне будущего // Собрание сочинений. М., 1926. Т. 2. 1924 год. С. 99.

1712

Ачкасов В.И., Басов А.В., Сумин А.И. и др. Боевой путь Советского Военно-Морского флота. М., 1988. С. 124.

1713

Шведе Е. Морские границы СССР // МС. 1938. № 2. С. 77.

1714

Там же. С. 79.

1715

Дважды Краснознаменный Балтийский флот. Под ред. Н.А. Ступникова. М., 1990. С. 148.

1716

Гречанюк Н., Дмитриев В., Криницын Ф., Чернов Ю. Балтийский флот. Исторический очерк. М., 1960. С. 221.

1717

Виталин. Как создавался, рос и креп Красный флот // Красный флот. 1928. № 3–4. С. 17.

1718

Дважды Краснознаменный Балтийский флот… С. 153.

1719

Зоткин Н.Ф., Любиков М.А., Болгари П.П., Лихвонин Р.Н., Ляхович А.А., Медведев П.Н., Корниенко Д.И. Краснознаменный Черноморский флот. М., 1987. С. 133.

1720

Гурьев К. Десять лет работы главных военных портов // МС. 1928. № 2. С. 96.

1721

Болгари П., Зоткин Н., Корниенко Д., Любчиков М., Ляхович А. Черноморский флот. Исторический очерк. М., 1967. С. 133–135.

1722

Дважды Краснознаменный Балтийский флот… С. 133.

1723

Горский Н. Военно-морская политика и береговая оборона Румынии // МС. 1922. № 12. С. 109–110; П-В Б. Морские и речные силы Румынии // ВВ. 1927. № 12. С. 54–55; Егоров И.В. Наши соседи… С. 74, 76.

1724

Нота правительств РСФСР и УССР правительству Румынии. 9 апреля 1921 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 87.

1725

Зайцев Ю.М. Базовое строительство и оборона Дальнего Востока СССР в 1932–1945 гг.: теория, планы, проблемы, решения. Владивосток. 2009. С. 49.

1726

Захаров С.Е., Захаров М.Н., Багров В.Н., Котухов М.П. Тихоокеанский флот. М., 1966. С. 98.

1727

Зайцев Ю.М. Базовое строительство и оборона Дальнего Востока… С. 51.

1728

Багров В.Н. Сунгоркин Н.Ф. Краснознаменная Амурская флотилия. М., 1970. С. 56.

1729

Козлов И.А., Шломин В.С. Краснознаменный Северный флот. М., 1977. С. 64–65, 68.

1730

История железнодорожного транспорта России и Советского Союза. СПб.; М., 1997. Т. 2. 1917–1945 гг. С. 37.

1731

Грибовский В.Ю. На пути к «большому морскому и океанскому флоту» (кораблестроительные программы Военно-Морского Флота СССР в предвоенные годы) // Гангут. 1995. № 9. С. 2–3.

1732

Зоткин Н.Ф., Любиков М.А., Болгари П.П., Лихвонин Р.Н., Ляхович А.А., Медведев П.Н., Корниенко Д.И. Краснознаменный Черноморский флот. С. 136–137.

1733

Болгари П., Зоткин Н., Корниенко Д., Любчиков М., Ляхович А. Черноморский флот… С. 136–137.

1734

Орас П. На линкоре вокруг Европы // МС. 1930. № 2. С. 3, 25.

1735

Ачкасов В.И., Басов А.В., Сумин А.И. и др. Боевой путь Советского Военно-Морского флота. С. 124–137.

1736

История железнодорожного транспорта России и Советского Союза. СПб.; М., 1997. Т. 2. 1917–1945 гг. С. 37–38.

1737

Козлов И.А., Шломин В.С. Краснознаменный Северный флот. С. 73–74.

1738

Зайцев Ю.М. Базовое строительство и оборона Дальнего Востока… С. 55.

1739

Захаров С.Е., Захаров М.Н., Багров В.Н., Котухов М.П. Тихоокеанский флот. С. 120–121.

1740

Зайцев Ю.М. Базовое строительство и оборона Дальнего Востока… С. 75–76.

1741

Справка Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ о хищническом лове рыбы и бое тюленя иностранными рыболовными и зверобойными судами в территориальных водах СССР. Август 1930 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938. Сборник документов и материалов. Гл. ред. П.И. Зырянов. М., 1972. С. 44–49.

1742

Из сообщения Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ о задержании советским рыбнадзором четырех японских судов, занимавшимся хищническим ловом рыбы и о провокационных действиях японского миноносца в советских территориальных водах. 17 июля 1931 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 372; Сообщение Главного управления и войск ОГПУ в НКИД о хищническом лове рыбы японскими шхунами в советских территориальных водах. 22 августа 1931 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 373.

1743

Кутаков Л.Н. История советско-японских дипломатических отношений. М., 1962. С. 22, 35.

1744

Из сообщения Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ в штаба РККА и НКИД о нарушении японским миноносцем трехмильной зоны советских территориальных вод и об обстреле им дозора пограничной охраны. 13 июля 1932 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 377.

1745

Король М. Режим экономии в Красной армии // ВВ. 1926. № 33. С. 1–3.

1746

Временный Боевой Устав конницы РККА. М., 1924. С. 7.

1747

Там же. С. 8.

1748

Фрунзе М.В. Даешь коня! (К пятилетию 1-й Конной армии) // Собрание сочинений. М.; Л., 1926. Т. 2. 1924 год. С. 129.

1749

Фрунзе М.В. Даешь технику! // Собрание сочинений. М.; Л., 1926. Т. 3. 1925 год. С. 92.

1750

полк. Добер. Конница и авиация // ВЗ. 1924. № 1–2. С. 40.

1751

подполк. Крафт. Несколько слов о взаимодействии кавалерии и танков // ВЗ. 1923. № 20–21. С. 42–45.

1752

Буденный С.Задачи красной конницы на 1925 год // ВВ. 1925. № 1. С. 25.

1753

Буденный С.М. К итогам второго совещания комсостава конницы РККА // Красная конница. Сборник статей. М.; Л., 1930. С. 100–101.

1754

Буденный С.М. Красная конница (К итогам дискуссии) // Красная конница. Сборник статей. М.; Л., 1930. С. 96.

1755

Временный Полевой Устав РККА. Часть II-я. Дивизия и корпус. М., 1925. С. 308–310.

1756

Буденный С.М. К итогам второго совещания комсостава конницы РККА // ВиР. 1925. № 3. С. 95.

1757

Буденный С.М. К итогам второго совещания комсостава конницы РККА // Красная конница. Сборник статей. М.; Л., 1930. С. 119–120.

1758

Шапошников М. Кавалерийские очерки // ВВ. 15 октября 1921. № 6. С. 6; 10–11.

1759

Певнев А. Машинизация современной конницы // ВиР. 1925. № 1. С. 104

1760

Левандовский П. Машинизация конницы и боевой конь // ВВ. 1924. № 6. С. 53–54; Микулин П. Машинизация конницы (Ответ на статью П. Левандовского в № 6 «В.В». с.г.) // ВВ. 1934. № 13. С. 54–55.

1761

Временный Полевой Устав РККА. Часть II-я. Дивизия и корпус. С. 301.

1762

Там же. С. 303–304.

1763

Там же. С. 305.

1764

Фуллер [Дж.] Танки в великой войне 1914–1918 // ВЗ. 1921. № 1. С. 17.

1765

инж. – кап. Хейгль. Современное положение проблемы танков // ВиМ. Берлин. 1924. № 11. С. 79.

1766

Конница – вспомогательный род оружия? // ВЗ. 1924. № 8. С. 57.

1767

Сасенко В. Боевое применение танков в английской армии // ВВ. 1924. № 14. С. 34.

1768

Вишнев С. Танки и их организация // ВВ. 1925. № 5. С. 44.

1769

Столяревский Е.А. Вопросы применения танков // ВВ. 1924. № 1. С. 54–57; Вишнев С. Танки на Западе // ВВ. 1924. № 37. С. 48–50; Военно-техническое обозрение. Танки в американской армии // ВиМ. Берлин. 1923. № 7. С. 177–179; инж. – кап. Хейгль. Французский танк для прорыва // ВиМ. Берлин, 1924. № 13. С. 157; Буров. Танки будущего // ВЗ. 1922. № 4–5. С. 324–326; майор Буш. К вопросу о танках // ВЗ. 1923. № 20–21. С. 32–33; подполк. Вельпри. Танки блиндированные и танки бронированные // ВЗ. 1924. № 6–7. С. 33–36; Барнд В. Танк будущего // ВЗ. 1924. № 6–7. С. 36–37; пор. Фалькгейм. К вопросу о танках // ВЗ. 1924. № 8. С. 58; Петренко С. Танковая кампания // ВЗ. 1924. № 11–12. С. 42–43.

1770

инж. – кап. Хейгль. Современное положение проблемы танков // ВиМ. Берлин. 1924. № 11. С. 81–82; 79; Кубин Ф. Конница и техника // ВиМ. Берлин. 1924. № 14. С. 91.

1771

Вишнев М. Новые английские танки // ВВ. 1925. № 39. С. 38.

1772

Шумихин В.С. Советская военная авиация, 1917–1941. С. 85–86.

1773

Шавров В.Б. История конструкций самолетов в СССР до 1938 г. М., 2002. С. 365.

1774

Шумихин В.С. Советская военная авиация… С. 90.

1775

Полевой Устав РККА. 1929. М., 1933. С. 65–66.

1776

Ротмистров П.А. Танки на войне. М., 1966. С. 46; Бронетанковые войска СССР-России. Сост. С. Н. Ионин. М., 2006. С. 37; Дайнес В. Бронетанковые войска Красной армии. М., 2009. С. 38.

1777

История Отечественной артиллерии. М.; Л., 1964. Т. 3. Артиллерия Советской армии до Великой Отечественной войны (октябрь 1917 г. – июнь 1941 г.). Кн. 8. Советская артиллерия в период между гражданской и Великой Отечественной войнами (1921 г. – июнь 1941 г.). С. 32.

1778

Дайнес В. Бронетанковые войска Красной армии. С. 44.

1779

Болотин Д.Н. История советского стрелкового оружия и патронов. СПб., 1995. С. 16–17, 21–22, 56–57, 164-16. 190–191.

1780

История Отечественной артиллерии. М.; Л., 1964. Т. 3. Артиллерия Советской армии до Великой Отечественной войны (октябрь 1917 г. – июнь 1941 г.). Кн. 8. Советская артиллерия в период между гражданской и Великой Отечественной войнами (1921 г. – июнь 1941 г.). С. 20.

1781

Там же. С. 40.

1782

Шишкин В.А. «Полоса признаний»… С. 17, 19.

1783

История железнодорожного транспорта России и Советского Союза. СПб.; М., 1997. Т. 2. 1917–1945 гг. С. 42–43.

1784

Menning B., House J. Soviet strategy // The Cambridge History of the Second World War. gen. ed. Evan Mawdsley, Cambridge: Cambridge University Press, 2015. Vol. 1. P. 215.

1785

Beck J. Dernier rapport… P. 7

1786

Ibid. P. 216.

1787

Дзенит Я. Финляндия, Эстония, Латвия и их армии // ВВ. 1925. № 9. С. 45.

1788

Жигур Я. Угроза войны // ВиР. 1927. № 2. С. 28.

1789

Колесинский В. Польша и ее Вооруженные силы. М.; Л., 1929. С. 60–61, 63–64.

1790

Антонюк И. Польская пехота // ВВ. 1926. № 2. С. 36, 40.

1791

Кириллов П. Польская артиллерия // ВВ. 1926. № 37. С. 31, 37–38.

1792

М. Воздушный флот Польши // ВВ. 1926. № 36. С. 38–39.

1793

Кириллов П. Танки наших западных соседей // ВВ. 1926. № 42. С. 30, 38–39.

1794

Р. Применение танков в польской армии // ВВ. 1931. № 4. С. 52.

1795

Баддер. Тактика польского воздушного флота // ВВ. 1927. № 35. С. 46.

1796

А.В. Военная промышленность Польши // ВВ. 1931. № 13–14. С. 74–75.

1797

Б.З. Румынская артиллерия // ВВ. 1928. № 2. С. 37–38.

1798

К. Офицерский корпус румынской армии // ВВ. 1928. № 36. С. 41.

1799

Пиетенен К. Финляндия и ее вооруженные силы. М., 1931. С. 38–39, 48–49.

1800

Рунов В.А. Все укрепрайоны и оборонительные линии Второй Мировой. М., 2014. С. 108–109.

1801

Старинов И.Г. Записки диверсанта. М., 1997. С. 14.

1802

Соколов А.К. От Военпрома к ВПК: советская военная промышленность. 1917 – июнь 1941 г. М., 2012. С. 60, 62.

1803

Самуэльсон Л. Красный колосс. Становление военно-промышленного комплекса. 1921–1941. М., 2001. С. 84–85.

1804

Соколов А.К. От Военпрома к ВПК… С. 63.

1805

Симонов Н.С. ВПК СССР. Темпы экономического роста, структура, организация производства, управление. М., 2015. С. 89.

1806

Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. М., 1989. С. 85.

1807

П.И. Современная конница // ВиР. 1930. № 2. С. 3–4.

1808

Буденный С. Конница в современной войне // ВиР. 1930. № 6. С. 22–34.

1809

Полевой Устав РККА. 1929. С. 78.

1810

Боевой Устав Конницы РККА[1928]. М.; Л., 1930. Ч. 1. С. 117–120.

1811

Полевой Устав РККА. 1929. С. 115.

1812

Там же. С. 57.

1813

Бушери. Современная конница и её эволюция // ВЗ. 1933. № 11. С. 135–140.

1814

Кинзи Э. Совместные действия конницы, артиллерии и авиации // ВЗ. 1933. № 11. С. 146–147.

1815

Балабанов. Моторизация и французская конница // ВВ. 1928. № 2. С. 40–41.

1816

Мак-Артур Д. Тенденции военной политики США. Обзор современного положения американской армии // ВЗ. 1934. № 12. С. 5–6.

1817

Тау. Заметки об американской коннице // ВВ. 1928. № 29. С. 36.

1818

Тау. Пути развития армии САСШ // ВВ. 1929. № 20. С. 44–45.

1819

Полевой Устав РККА. 1929. С. 64.

1820

Там же. С. 96.

1821

Там же. С. 99.

1822

Бронетанковые войска СССР-России. С. 41.

1823

Триэль О. Танки под Камбрэ // ВВ. 1932. № 12. С. 51.

1824

Gilbert M. First World War. Lnd., 1995. P. 465.

1825

Алкснис Я.Я. Начало войны // ВиР. 1929. № 5. С. 3.

1826

Кен О.Н. Мобилизационное планирование и политические решения (конец 1920-х – середина 1930-х гг.). М., 2008. С. 41.

1827

Виленский – Сибиряков Вл.[Д.] Чжан Цзо-лин (маньчжурская проблема). М.; Л., 1925. С. 9.

1828

Молодяков В.Е., Молодякова Э.В., Маркарьян С. Б. История Японии. XX век. М., 2007. С. 98.

1829

Семенов Б. Японо-китайские отношения // МЖ. 1928. № 1. С. 5.

1830

Канторович А. Новые формы борьбы за Манчжурию // МЖ. 1928. № 3. С. 3.

1831

Виленский – Сибиряков Вл.[Д.] Чжан Цзо-лин… С. 15, 34.

1832

Справочник по Северной Манчжурии и КВЖД. 1927. С. 21.

1833

Особый Район Восточных Провинций Китайской Республики (Справочные сведения об административном и судебном устройстве Района). Харбин. 1927. С. 9, 11, 13–28.

1834

Соглашение об общих принципах для урегулирования вопросов между Союзом Советских Социалистических Республик и Китайской Республикой. 31 мая 1924 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1963. Т. 7. 1 января – 31 декабря 1924 г. С. 331–335.

1835

Соглашение между Правительством Союза Советских Социалистических Республик и Правительством Автономных Трех Восточных провинций Китайской Республики. 20 сентября 1924 г. // Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, заключенных с иностранными государствами. М., 1930. Вып. V. Действующие договоры и конвенции, вступившие в силу между 1 февраля 1928 года и 1 июня 1929 года. С. 118.

1836

Там же. С. 119.

1837

Виленский – Сибиряков Вл.[Д.] Чжан Цзо-лин… С. 62.

1838

Фрунзе М.В. Текущие задачи военного строительства // Собрание сочинений. М.; Л., 1926. Т. 2. 1924 год. С. 46.

1839

Краткий обзор работы КВЖД и края. Харбин. 1929. С. 9.

1840

История железнодорожного транспорта России и Советского Союза. СПб.; М., 1997. Т. 2. 1917–1945 гг. С. 87.

1841

Краткий обзор работы КВЖД и края. С. 20, 22.

1842

Kinney H.W. Modern Manchuria and the South Manchurian Railway company. Dairen. 1928. PP. 41, 35, 47, 54–55.

1843

Никонов А. Провокация Чжан Цзо-лина // ВВ. 1926. № 4. С. 2.

1844

Конфликт на КВЖД. Из истории Советских Вооруженных сил. Под ред. В.П. Зимонина. Хабаровск. 1989. С. 28–29.

1845

Никонов А. Провокация Чжан Цзо-лина // ВВ. 1926. № 4. С. 2–3.

1846

Телеграмма Полномочного Представителя СССР в Китае маршалу Чжан Цзо-линю. 20 января 1926 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1964. Т. 9. 1 января – 31 декабря 1926 г. С. 41–42.

1847

Нота Полномочного Представителя СССР в Китае Министру Иностранных дел Китая. 22 января 1926 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1964. Т. 9. 1 января – 31 декабря 1926 г. С. 44–45.

1848

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 372.

1849

Благодатов А.В. Записки о китайской революции 1925–1927 гг. С. 204–226.

1850

Ху Цяо-му. Тридцать лет Коммунистической партии Китая. М., 1952. С. 18–19.

1851

добровольцы из Непала, с 1815 года служащие в британских войсках в пехоте по найму

1852

Grew J.C. Turbulent era… Boston. 1952. Vol. 1. PP. 656–657.

1853

Ху Цяо-му. Тридцать лет Коммунистической партии Китая. С. 19–20.

1854

Isaacs H.R. The tragedy of the Chinese revolution. P. 130.

1855

Благодатов А.В. Записки о китайской революции 1925–1927 гг. С. 194.

1856

Isaacs H.R. The tragedy of the Chinese revolution. PP. 132–134.

1857

Wilson D. Chou. The story of Zhou Enlai. 1898–1976. Lnd., 1984. P. 85.

1858

События в Китае // Возрождение. Париж. 8 января 1927 г. № 585. С. 1.

1859

События в Китае // Возрождение. Париж. 9 января 1927 г. № 586. С. 1.

1860

Китайская смута // Возрождение. Париж. 24 января 1927 г. № 601. С. 1.

1861

Китайские события // Возрождение. Париж. 26 января 1927 г. № 603. С. 1.

1862

Шведе Е. Сведения об иностранных флотах. Англия // МС. 1927. № 5. С. 84.

1863

События в Китае // Возрождение. Париж. 28 января 1927 г. № 605. С. 1.

1864

The American secretaries of state and their diplomacy. NY., 1963. Vol. XI. Frank G. Kellog. Henry L.Stimson. PP. 66–68; Казанин М.И. В штабе Блюхера… С. 74–75.

1865

Кантон-Ханькоу-Шанхай // Красный флот. 1927. № 7. С. 3.

1866

Шведе Е. Сведения об иностранных флотах. Англия // МС. 1927. № 1. С. 84.

1867

Шведе К. Сведения об иностранных флотах // МС. 1928. № 3. С. 85.

1868

Кантон-Ханькоу-Шанхай // Красный флот. 1927. № 7. С. 3.

1869

Мамаева Н.Л. Коминтерн и Гоминдан… С. 262.

1870

№ 21. Доклад М.М. Бородина на заседаниях комиссии Политбюро ЦК ВКП (б). Пекин, 15 и 17 февраля 1926 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1996. Т. 2. Ч. 1. 1926–1927. С. 106–107.

1871

№ 36. Из протокола № 18 (Особый № 13) заседания Политбюро ЦК ВКП (б). Москва, 1 апреля 1926 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1996. Т. 2. Ч. 1. 1926–1927. С. 169–170.

1872

О китайской революции. Статья Н.Бухарина и постановление ИККИ. Иркутск. 1927. С. 5–6, 19–20.

1873

№ 177. Из протокола № 90 (Особый № 68) заседания Политбюро ЦК ВКП (б). Москва, 10 марта 1927 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1996. Т. 2. Ч. 2. 1926–1927. С. 643.

1874

Там же. С. 643–644.

1875

Morwood W. Duel for the Middle Kingdom. The struggle between Chiang Kai-shek and mao-Tse-tung for control of China. NY., 1980. PP. 128–130.

1876

Непомнин О.Е. История Китая XX век. С. 242–244, 267–268.

1877

The American secretaries of state and their diplomacy. NY., 1963. Vol. XI. Frank G. Kellog. Henry L.Stimson. P. 70.

1878

Сталин И.В. О перспективах революции в Китае. Речь в Китайской комиссии ИККИ 30 ноября 1926 г. // Сочинения. М., 1948. Т. 8. 1926. Январь-ноябрь. С. 360.

1879

Ворошилов К.Е. Девять лет // Статьи и речи. М., 1937. С. 95.

1880

Благодатов А.В. Записки о китайской революции 1925–1927 гг. М., 1979. С. 36.

1881

Bergamini D. Japan’s Imperial conspiracy. Lnd., 1971. P. 358.

1882

Долг и отвага. Рассказы о дипкурьерах. М., 1988. С. 290–291.

1883

Нота Поверенного в делах СССР в Китае Министерству Иностранных Дел в Китае. 6 апреля 1927 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1965. Т. 10. 1 января – 31 декабря 1927 г. С. 141–142.

1884

Телеграмма Заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Министру Иностранных Дел Китая Гу Вэй-цзюню. 6 апреля 1927 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1965. Т. 10. 1 января – 31 декабря 1927 г. С. 142–143.

1885

Isaacs H.R. The tragedy of the Chinese revolution. PP. 175–176; Morwood W. Duel for the Middle Kingdom… PP. 131–132.

1886

Wilson D. Chou. The story of Zhou Enlai… P. 86.

1887

Благодатов А.В. Записки о китайской революции 1925–1927 гг. С. 234–240.

1888

Фостер У. История трех интернационалов… С. 370.

1889

Isaacs H.R. The tragedy of the Chinese revolution. PP. 299–300.

1890

Cталин И.В. О перспективах революции в Китае. Речь в Китайской комиссии ИККИ 30 ноября 1926 г. // Сочинения. М., 1948. Т. 8. 1926. Январь-ноябрь. С. 367.

1891

№ 32. Письмо Дж. Пеппера в ИККИ. Шанхай, ноябрь 1927 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1999. Т. 3. Коминтерн и Советское движение в Китае. 1927–1931. Ч. 1. С. 168.

1892

Salisbury H. The long march. The untold story. NY., 1985. PP. 18–19.

1893

Цзян Чжунчжэн (Чан Кайши). Советская Россия в Китае. Воспоминания и размышления в 70 лет. М., 2009. С. 25.

1894

Цзян Чжунчжэн (Чан Кайши). Советская Россия в Китае… С. 64–66.

1895

Мировицкая Р.А. Советский Союз и Китай в период разрыва и восстановления отношений (1928–1936 гг.). М., 1975. С. 15–16.

1896

Нота Заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Поверенному в Делах Китая в СССР Чэн Янь-шан. 22 апреля 1927 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1965. Т. 10. 1 января – 31 декабря 1927 г. С. 169–170.

1897

Усов В.Н. Советская разведка в Китае в 20-е годы XX века. С. 290.

1898

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 375.

1899

Flory H. The Arcos raid and the rupture of the Anglo-Soviet relationship // Journal of the Contemporary history. 1977. Vol. 12. N4. P. 707.

1900

Майский И.П. Воспоминания… С. 101–102.

1901

Нота Временного Поверенного в Делах СССР в Великобритании Министру Иностранных Дел Великобритании О. Чемберлену. 12 мая 1927 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1965. Т. 10. 1 января – 31 декабря 1927 г. С. 198–200.

1902

Flory H. The Arcos raid and the rupture of the Anglo-Soviet relationship // Journal of the Contemporary history. 1977. Vol. 12. N4. P. 708.

1903

Нота Правительства СССР Правительству Великобритании. 17 мая 1927 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1965. Т. 10. 1 января – 31 декабря 1927 г. С. 213–218.

1904

Там же. С. 218.

1905

Flory H. The Arcos raid and the rupture of the Anglo-Soviet relationship // Journal of the Contemporary history. 1977. Vol. 12. N4. PP. 712–713.

1906

Нота Правительства СССР Правительству Великобритании. 28 мая 1927 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1965. Т. 10. 1 января – 31 декабря 1927 г. С. 246–248.

1907

Майский И.П. Воспоминания… С. 110.

1908

Матвеев Г.Ф. Пилсудский. М., 2008. С. 338–343; Польша в XX веке… С. 161–164.

1909

Матвеев Г.Ф. Пилсудский. С. 346–350.

1910

Жяпкайте Р.С. К вопросу о позиции Советского государства в Польско-Литовском конфликте // Труды Академии наук Литовской ССР. Серия «А». 1971. № 2 (36). С. 155–156.

1911

Павлова М.С. Литва в политике Варшавы и Москвы… С. 84–85.

1912

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 625.

1913

Егоров И.В. Наши соседи… С. 94.

1914

Жяпкайте Р.С. К вопросу о позиции Советского государства в Польско-Литовском конфликте // Труды Академии наук Литовской ССР. Серия «А». 1971. № 2 (36). С. 155–156.

1915

Мирный договор между Союзными и Объединившимися Державами и Германией и Протокол, подписанные 28 июня 1919 года // Версальский мирный договор. Полный перевод с французского подлинника. М., 1925. С. 48.

1916

Note remise par la delegation de Lithuanie a la Comissio chargee d’etudier le statut de Memel a la sence du 6 Novembre 1922, au sujet de la question de la attribution du territoire de Memel a la Lithuanie // Republique de Lithuanie. Ministere des affaires entrangeres. Documents dipomatiques. Question de memel. Kaunas, 1923. Vol. 1. P. 19.

1917

Annexe N1 au N73 // Republique de Lithuanie. Ministere des affaires entrangeres. Documents dipomatiques. Question de memel. Kaunas, 1923. Vol. 1. PP. 234–247.

1918

Jahn L. Memel, als Hafen und Sandelstadt (1913–1922). Jena, 1922. S. 12.

1919

Плоткин [Ц.] Вильно – Мемель (к международному положению Литвы) // ВЗ. 1922. № 22. С. 157.

1920

Jahn L. Memel, als Hafen und Sandelstadt… S. 115.

1921

Раугулайте И.А., Сувейдзене Г.П. Литовские буржуазные националисты и захват Клайпеды фашистской Германией // Исторический архив. 1961. № 1. С. 54.

1922

Zostuapaite P. Klaipeda – Lietovos uostas (1923–1939). Vilnius, 1990. P. 41.

1923

Александров Б. Виленский вопрос // МЖ. 1926. № 1. С. 4.

1924

Договор между Союзом Советских Социалистических Республик и Литовской Республикой. 28 сентября 1926 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1964. Т. 9. 1 января – 31 декабря 1926 г. С. 446–448.

1925

Walters F.P. A history of the League of Nations. Lnd., 1967. P. 398.

1926

Бах М.Г Внешняя политика Вольдемарса и Виленский конфликт // МХиМП. 1928. № 1. С. 38.

1927

Гришин Я.Я. Необычный ультиматум. С. 88.

1928

Телеграмма заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Полномочным Представителям СССР в Австрии, Великобритании, Германии, Италии, Швеции и Представителю СССР в Чехословакии. 28 сентября 1926 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1964. Т. 9. 1 января – 31 декабря 1926 г. С. 451.

1929

1926 г., октября 23, Москва. Нота поверенного в делах Польши в СССР К. Вышиньского народному комиссару иностранных дел СССР Г.В. Чичерину в связи с подписанием советско-литовского договора // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1967. Т. 5. Май 1926 г. – декабрь 1932 г. С. 58.

1930

1926 г., ноября 19, Варшава. Нота полномочного представителя СССР в Варшаве П.Л. Войкова министру иностранных дел Польши А. Залескому о позиции СССР в вопросе польско-литовских границ // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1967. Т. 5. Май 1926 г. – декабрь 1932 г. С. 79.

1931

Жяпкайте Р.С. К вопросу о позиции Советского государства в Польско-Литовском конфликте // Труды Академии наук Литовской ССР. Серия «А». 1971. № 2 (36). С. 156.

1932

1926 г., октября 30, Варшава. Памятная записка Министерства иностранных дел Польши, переданная в Полномочное представительство СССР в Варшаве, о готовности польского правительства начать переговоры по вопросу заключения договора о ненападении // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1967. Т. 5. Май 1926 г. – декабрь 1932 г. С. 59.

1933

1927 г., января 11, Москва. Из письма члена коллегии НКИД СССР Б.С. Стомонякова полномочному представителю в Варшаве П.Л. Войкову: оценка тактики польского правительства в переговорах по вопросу заключения договора о ненападении // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1967. Т. 5. Май 1926 г. – декабрь 1932 г. С. 92.

1934

1927 г., мая (не ранее 27), Варшава. Телеграмма министра иностранных дел Польши А. Залеского посланнику Польши в Лондоне К. Скирмунту о позиции Польши в связи с разрывом Великобританией дипломатических отношений с СССР // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1967. Т. 5. Май 1926 г. – декабрь 1932 г. С. 142.

1935

1927 г., мая 9, Москва. Рапорт посланника Польши в Москве С. Патека министру иностранных дел Польши А. Залескому о ходе переговоров относительно заключения пакта о ненападении // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1967. Т. 5. Май 1926 г. – декабрь 1932 г. С. 128.

1936

Арест Б.В. Савинкова (Официальное сообщение) // Дело Б.Савинкова. Л. 1924. С. 3.

1937

Очерки истории внешней разведки. В шести томах. Под ред. Е.М. Примакова. М., 1996. Т. 2. 1917–1933. С. 91–97.

1938

Акт о смерти Б.В. Савинкова // Борис Савинков на Лубянке… С. 169–170; Рапорт С. В. Пузикова о смерти Б.Савинкова // Борис Савинков на Лубянке… С. 170–171.

1939

Очерки истории внешней разведки. В шести томах. Под ред. Е.М. Примакова. М., 1996. Т. 2. 1917–1933. С. 114–115.

1940

Шкаренков Л.К. Агония белой эмиграции. М., 1986. С. 84–85.

1941

Очерки истории внешней разведки. В шести томах. Под ред. Е.М. Примакова. М., 1996. Т. 2. 1917–1933. С. 122–123.

1942

Петров И.М. (Тойво Вяхя). Красные финны. С. 153–155.

1943

Ильин И.А. О сопротивлении злу силой. М., 2014. С. 4.

1944

Чистяков К.А. Убить за Россию! Из истории русского эмигрантского «активизма». 1918–1939. М., 2000. С. 37–38.

1945

Очерки истории внешней разведки. В шести томах. Под ред. Е.М. Примакова. М., 1996. Т. 2. 1917–1933. С. 84.

1946

Чистяков К.А. Убить за Россию! Из истории русского эмигрантского «активизма». 1918–1939. М., 2000. С. 56, 58.

1947

Правительственное сообщение // Известия. 9 июня 1927 г. № 129 (3063). С. 1; Ларионов В.[А.] Младшие богатыри // Часовой. 1 сентября 1932 г. № 87. С. 16–17; Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 2. С. 290, 292.

1948

Коверда Борис Софронович, эмигрант, белорусский националист, за убийство Войкова был осужден на пожизненное заключение, но в июне 1937 г. освобожден по амнистии. В годы Великой Отечественной войны активно сотрудничал с гитлеровскими оккупантами, после поражения гитлеровской Германии бежал в США, где получил убежище. В настоящее время в Российской Федерации ультраправыми кругами предпринимаются попытки изобразить из него героя монархической эмиграции.

1949

Убийство Войква и дело Бориса Коверды. Париж. 1927. С. 9, 38.

1950

1927 г., июня 7, Варшава. Заявление пресс-бюро Полномочного представительства СССР в Варшаве об обстоятельствах убийства полномочного представителя СССР в Варшаве П.Л. Войкова // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1967. Т. 5. Май 1926 г. – декабрь 1932 г. С. 151.

1951

Убийство Войкова… С. 10, 14.

1952

Там же. С. 12.

1953

Политбюро ЦК РКП (б) – ВКП (б). Повестки дня заседаний. М., 2000. Т. 1. 1919–1929. С. 544.

1954

1927 г., июня 9, Москва. Нота посланника Польши в Москве С. Патека заместителю народного комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинову, отрицающая ответственность польского правительства за убийство полномочного представителя СССР в Варшаве П.Л. Войкова // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1967. Т. 5. Май 1926 г. – декабрь 1932 г. С. 158.

1955

Двухнедельный траур в учреждениях НКИД // Известия. 8 июня 1927 г. № 120 (3062). С. 1.

1956

В пользу Б. Коверды // Возрождение. Париж. 3 июля 1927 г. № 761. С. 1.

1957

Ларионов Виктор Александрович, участник Гражданской войны на Юге России, капитан, эмигрант, участвовал в организации терактов на территории СССР, член Русской фашистской партии, во время Великой Отечественной войны активно сотрудничал с гитлеровскими оккупантами, по ее окончанию получил убежище в Баварии.

1958

Ларионов В.А. Боевая вылазка в СССР. Записки организатора взрыва Ленинградского Центрального Партклуба (июнь 1927 года). Париж. 1931. С. 3, 5, 60–61; Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 2. С. 290.

1959

Борьба в Советской России // Возрождение. Париж. 25 июля 1927 г. № 786. С. 1.

1960

Cписок пострадавших от взрывов в Ленинграде // Известия. 9 июня 1927 г. № 129 (3063). С. 3.

1961

Правительственное сообщение // Известия. 9 июня 1927 г. № 129 (3063). С. 1.

1962

От Коллегии Объединенного Государственного Политического управления // Известия. 10 июня 1927 г. № 130 (3064). С. 3.

1963

Борьба в Советской России // Возрождение. Париж. 7 июля 1927 г. № 765. С. 1.

1964

Струве П.[Б.] Единый противобольшевцкий фронт // Возрождение. Париж. 5 июля 1927 г. № 763. С. 1.

1965

Струве П.[Б.] Начало конца // Возрождение. Париж. 6 июля 1927 г. № 764. С. 1.

1966

Кен О.Н. Мобилизационное планирование… С. 42.

1967

1927, июля 8, Варшава. Сообщение газеты «Эпока» об интервью посланника в Москве С. Патека корреспонденту газеты по вопросу советско-польских отношений после убийства полномочного представителя СССР в Варшаве П.Л. Войкова // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1967. Т. 5. Май 1926 г. – декабрь 1932 г. С. 180.

1968

1927 г., июля 14, Варшава. Из письма временного поверенного в делах СССР в Польше А.Ф. Ульянова члену коллегии НКИД СССР Б.С. Стомонякову о реакции правительственных кругов и общественности Польши на убийство полномочного представителя СССР в Варшаве П.Л. Войкова // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1967. Т. 5. Май 1926 г. – декабрь 1932 г. С. 169–170.

1969

1927 г., июня 12, Москва. Рапорт посланника Польши в Москве С. Патека министру иностранных дел Польши А. Залескому по вопросу о необходимости сурового наказания Б. Коверды, убийцы полномочного представителя СССР в Варшаве П.Л. Войкова // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1967. Т. 5. Май 1926 г. – декабрь 1932 г. С. 167.

1970

Убийство Войкова… С. 61–73.

1971

Там же. С. 116.

1972

1927 г., июля 25, Москва. Нота посланника Польши в Москве С. Патека народному комиссару иностранных дел СССР Г.В. Чичерину в связи с убийством полномочного представителя СССР в Варшаве П.Л. Войкова // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1967. Т. 5. Май 1926 г. – декабрь 1932 г. С. 187.

1973

Войцеховский С.Л. Привет Борису Коверде! // Часовой. 15 июля 1937 г. № 192. С. 4.

1974

1927 г., августа 14, Варшава. Заявление Министерства внутренних дел Польши, предупреждающее белоэмигрантов, находящихся на польской территории, об обязанности соблюдать правовые нормы, вытекающие из польского законодательства и международных договоров // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1967. Т. 5. Май 1926 г. – декабрь 1932 г. С. 195.

1975

Покушение в Советском консульстве в Париже // Возрождение. Париж. 11 августа 1927 г. № 800. С. 1.

1976

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 373–377.

1977

Убийство в Варшавском полпредстве // Возрождение. Париж. 4 сентября 1927 г. № 824. С. 1.

1978

Тесленко Е.В. Воспоминания о Е Тине // На китайской земле… С. 99–100.

1979

Isaacs H.R. The tragedy of the Chinese revolution. P. 296.

1980

№ 201. Сообщение М.М. Бородина о политическом положении в Китае. Ханькоу, начало мая 1927 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1996. Т. 2. Ч. 2. 1926–1927. С. 706.

1981

Мамаева Н.Л. Коминтерн и Гоминдан… С. 333.

1982

Тесленко Е.В. Воспоминания о Е Тине // На китайской земле… С. 100–102.

1983

Юрьев М.Ф. Красная армия Китая. М., 1958. С. 15, 18.

1984

Хуан Тао. 30 лет Народно-Освободительной армии Китая. М., 1958. С. 6.

1985

Куманин М.Ф. Наньчанское восстание // Советские добровольцы о первой гражданской революционной войне… С. 155–156.

1986

Мао Цзе-дун. Как начиналась Красная армия (Из автобиографии) // Восьмая народно-революционная армия. Хабаровск. 1939. С. 6.

1987

Ивин А. Советский Китай. М., 1931. С. 14–15, 22.

1988

Мамаева Н.Л. Коминтерн и Гоминдан… С. 337, 339.

1989

Благодатов А.В. Записки о китайской революции 1925–1927 гг. С. 273–277; Шувалов И.П. На юге Китая // На китайской земле… С. 80–83.

1990

Мамаева Н.Л. Коминтерн и Гоминдан… С. 339.

1991

Мировицкая Р.А. Советский Союз и Китай… С. 59.

1992

№ 237. Из Протокола № 128 (Особый № 126) заседания Политбюро ЦК ВКП (б). Москва, 15 июня 1930 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1999. Т. 3. Коминтерн и Советское движение в Китае. 1927–1931. Ч. 2. С. 888–889.

1993

Непомнин О.Е. История Китая XX век. С. 249.

1994

Цзян Чжунчжэн (Чан Кайши). Советская Россия в Китае… С. 75.

1995

Нота Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Дипломатическому комиссару провинции Цзянсу Го Тай-ци. 16 декабря 1927 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1965. Т. 10. 1 января – 31 декабря 1927 г. С. 557.

1996

Там же. С. 556.

1997

Сухоруков В.Т. Налет чанкайшистов на генеральное консульство СССР // На китайской земле… С. 130–131.

1998

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 401–402.

1999

Walters F.P. A history of the League of Nations. PP. 184–186.

2000

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 403–405.

2001

Семенов Б. Японо-китайские отношения // МЖ. 1928. № 1. С. 4.

2002

Канторович А. Новые формы борьбы за Манчжурию // МЖ. 1928. № 3. С. 8–9.

2003

Кошкин А.А. Японский фронт маршала Сталина. Россия и Япония: тень Цусимы длиною в век. М., 2004. С. 26.

2004

Приложения. Министру Двора Его Превосходительству Икки Киокомуро. О Позитивной политике в Маньчжурии и Монголии // История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 1. Агрессия в Маньчжурии. С. 353–356.

2005

Кошкин А.А. Японский фронт маршала Сталина… С. 27–28.

2006

Приложения. Меморандум генерала Танака Гиити (25 июля 1927 года)// История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 1. Агрессия в Маньчжурии. С. 337.

2007

Там же. С. 338–353.

2008

Nish I. Japanese foreign policy 1869–1942. Kasumigaseki to Miyakezaka. London, Henley and Boston. 1977. P. 161.

2009

Семенов Б. Японо-китайские отношения // МЖ. 1928. № 1. С. 4.

2010

японский разведчик, военный советник Чжан Цзо-лина, повешен в 1948 году по приговору Токийского трибунала.

2011

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны (1931–1950). М., 1977. С. 6, 9.

2012

Bergamini D. Japan’s Imperial conspiracy. P. 415.

2013

История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 1. Агрессия в Маньчжурии. С. 114–115.

2014

Nish I. Japanese foreign policy 1869–1942… P. 161.

2015

Bergamini D. Japan’s Imperial conspiracy. PP. 364–365.

2016

Молодяков В.Е., Молодякова Э.В., Маркарьян С. Б. История Японии. XX век. С. 98–99.

2017

Bergamini D. Japan’s Imperial conspiracy. P. 365.

2018

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 9–10.

2019

Morwood W. Duel for the Middle Kingdom… P. 228.

2020

Nish I. Japanese foreign policy 1869–1942… P. 162.

2021

Аблова Н.Е. КВЖД и российская эмиграция в Китае. Международные и политические аспекты истории (первая половина XX в.). М., 2005. С. 173, 190, 198.

2022

Справочник по Северной Манчжурии и КВЖД. С. 12–14.

2023

Тягин Г. Перспективы колонизации Манчжурии // МЖ. 1929. № 7. С. 75.

2024

Тягин Г. Перспективы колонизации Манчжурии // МЖ. 1929. № 9-10. С. 76–78, 82.

2025

Тягин Г. Перспективы колонизации Манчжурии // МЖ. 1929. № 7. С. 73.

2026

Краткий обзор работы КВЖД и края. С. 112.

2027

Там же. С. 19.

2028

Там же. С. 24, 33.

2029

Справочник по Северной Манчжурии и КВЖД. С. 220–221; Краткий обзор работы КВЖД и края. С. 119.

2030

Конфликт на КВЖД. Из истории Советских Вооруженных сил. С. 39.

2031

Колпакиди А., Прохоров Д. КГБ: приказано ликвидировать. М., 2004. С. 193–184.

2032

Чистяков К.А. Убить за Россию… С. 59.

2033

Шкаренков Л.К. Агония белой эмиграции. С. 93.

2034

К событиям на Дальнем Востоке // Часовой. Париж, июль 1929 г. №№ 13–14. С. 2.

2035

Картунова А. В.К. Блюхер в Китае. 1924–1927… С. 65.

2036

Чуйков В.И. Миссия в Китае. М., 1963. С. 28–29.

2037

Федюнинский И.И. На Востоке. М., 1985. С. 3–6.

2038

Нота Заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Поверенному в Делах Китая в СССР Ся Вэй-суну. 13 июля 1929 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1967. Т. 12. 1 января – 31 декабря 1929 г. С. 380–386.

2039

Постановление ЦК ВКП (б) О состоянии обороны СССР. 15 июля 1929 г. // Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1929). М., 1984. Т. 4. 1926–1929. С. 529.

2040

Кен О.Н. Мобилизационное планирование… С. 85.

2041

Мировицкая Р.А. Советский Союз и Китай… С. 28.

2042

Нота Заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Поверенному в Делах Китая в СССР Ся Вэй-суну. 17 июля 1929 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1967. Т. 12. 1 января – 31 декабря 1929 г. С. 388–390.

2043

Аблова Н.Е. КВЖД и российская эмиграция в Китае… С. 211.

2044

Сводка ОГПУ по Дальнему Востоку о концентрации китайских войск вблизи государственной границы. 20 июля 1929 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 309–310; Из сводки ОГПУ о концентрации китайских войск вблизи советской границы. 25 июля 1929 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 312.

2045

Федюнинский И.И. На Востоке. С. 7.

2046

К. Вооруженные силы Манчжурии // ВВ. 1929. № 30. С. 46–49.

2047

Дацышен В.Г. РККА в советско-китайском противостоянии летом 1929 г. в районе Саньчакоу // ВИЖ. 2017. № 5. С. 15.

2048

См.: Дальневосточная граница // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 311–345.

2049

Док. № 31. Из протокола № 92 (особый № 90). 6 августа 1929 г. // ВКП (б), Коминтерн и Япония. 1917–1941. М., 2001. С. 51.

2050

Федюнинский И.И. На Востоке. С. 25.

2051

Янгузов З.Ш. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия на страже мира и безопасности СССР (1929–1938 гг.). Благовещенск, 1970. С. 26.

2052

Лисий хвост, волчьи зубы // Красная Звезда. 7 августа 1929 г. № 179 (1678). С. 1.

2053

№ 499. Постановление Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров. О прекращении сношений Союза ССР с Китаем. 16 августа 1929 года // Собрание Законов и Распоряжений Рабоче-Крестьянского Правительства Союза Советских Социалистических республик, издаваемое Управлением Делами Совета Народных Комиссаров Союза СССР и Совета Труда и обороны. 10 сентября 1929 г. № 54. С. 1078.

2054

Картунова А. В.К. Блюхер в Китае. 1924–1927… С. 67.

2055

Заявление Советского правительства о нападениях на советскую территорию белогвардейских отрядов и китайских частей. 19 августа 1929 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1967. Т. 12. 1 января – 31 декабря 1929 г. С. 468–470.

2056

Сообщение Народного Комиссариата Иностранных Дел СССР о проектах советско-китайской декларации об урегулировании конфликта на КВЖД. 31 августа 1929 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1967. Т. 12. 1 января – 31 декабря 1929 г. С. 481–482.

2057

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 14.

2058

Дальневосточный кризис // Возрождение. 24 сентября 1929 г. № 1575. С. 1.

2059

В.Л. Воинские силы на Д.Востоке и краском Блюхер // Возрождение. 26 сентября 1929 г. № 1577. С. 5.

2060

Действия партизан на Дальнем Востоке // Возрождение. 14 октября 1929 г. № 1595. С. 1.

2061

Валерин Р. От разрыва до восстановления // МЖ. 1929. № 3. С. 8.

2062

Протокол относительно процедуры урегулирования спорных вопросов между Правительством Его Величества в Соединенном Королевстве и Правительством Союза ССР, каковая процедура будет применена немедленно после возобновления дипломатических отношений в полном объеме, включая обмен послами. 3 октября 1929 г. // Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, заключенных с иностранными государствами. М., 1931. Вып. VI. Действующие договоры и конвенции, вступившие в силу между 1 июня до 1 января 1931 года. С. 5–6.

2063

№ 175. Письмо И.А. Рыльского в Политбюро Цк КПК. Шанхай, 3 октября 1929 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1999. Т. 3. Коминтерн и Советское движение в Китае. 1927–1931. Ч. 1. С. 610–611.

2064

№ 51. 7 октября 1929 г. // Письма И.В. Сталина В.М. Молотову 1925–1936. Сборник документов. М., 1995. С. 167–168.

2065

Багров В.Н. Сунгоркин Н.Ф. Краснознаменная Амурская флотилия. С. 67–68.

2066

Там же. С. 70–71.

2067

Конфликт на КВЖД. Из истории Советских Вооруженных сил. С. 77, 83.

2068

Шимонин В.М., Волынец Е.А. Забытая война. Шадринск. 2011. С. 17.

2069

Пожарский Н. Особая Дальневосточная. Л. 1930. С. 80–81; Чуйков В.И. Миссия в Китае. С. 35–41; Федюнинский И.И. На Востоке. С. 25–46; Картунова А. В.К. Блюхер в Китае. 1924–1927… С. 67–69.

2070

Дайнес В. Бронетанковые войска Красной армии. С. 99–100.

2071

Шимонин В.М., Волынец Е.А. Забытая война. С. 20, 25.

2072

Вторжение большевиков в Манчжурию // Возрождение. 24 ноября 1929 г. № 1636. С. 1.

2073

Вторжение красной армии в Манчжурию // Возрождение. 27 ноября 1929 г. № 1639. С. 1.

2074

Сообщение Народного Комиссариата Иностранных Дел СССР о переговорах об урегулировании конфликта на КВЖД. 28 ноября 1929 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1967. Т. 12. 1 января – 31 декабря 1929 г. С. 594–595.

2075

Никольск-Уссурийский протокол о восстановлении статус-кво на КВЖД. 3 декабря 1929 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1967. Т. 12. 1 января – 31 декабря 1929 г. С. 601–602.

2076

№ 53. 5 декабря 1929 г. // Письма И.В. Сталина В.М. Молотову 1925–1936… С. 170.

2077

Протокол между Союзом Советских Социалистических Республик и Китайским Правительством об урегулировании конфликта по вопросу о Китайско-Восточной железной дороге. 22 декабря 1929 г. // Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, заключенных с иностранными государствами. М., 1931. Вып. VI. Действующие договоры и конвенции, вступившие в силу между 1 июня до 1 января 1931 года. С. 9–10.

2078

Ворошилов К.Е. ОКДВА – могучий страж советского Дальнего Востока. Приказ Революционного Военного Совета Союза Советских Социалистических Республик № 1/2, 1 января 1930 г. Москва // Статьи и речи. М., 1937. С. 366.

2079

Петухов А.Ю. Единожды присягнувший // Череповец. Краеведческий альманах. Вологда, 2002. С. 150–151.

2080

Ларионов В.[А.] Младшие богатыри // Часовой. 1 сентября 1932 г. № 87. С. 17.

2081

Очерки истории внешней разведки. В шести томах. Под ред. Е.М. Примакова. М., 1997. Т. 3. 1933–1941. С. 113.

2082

Исчезновение генерала А.П. Кутепова // Возрождение. 28 января 1930 г. № 1701. С. 1.

2083

Исчезновение генерала А.П. Кутепова // Возрождение. 29 января 1930 г. № 1702. С. 1.

2084

Петухов А.Ю. Единожды присягнувший // Череповец. Краеведческий альманах. Вологда, 2002. С. 152–153.

2085

Рыбас С. Ю. Генерал Кутепов. М., 2000. С. 300.

2086

Ген. Миллер [Е.К.] Приказ по Русскому Общевоинскому Союзу № 1. 27 января 1930 г. // Часовой. Париж. 15 февраля 1930 г. № 25. С. 2.

2087

Ген. Миллер [Е.К.] Приказ по Русскому Общевоинскому Союзу № 2. 7 февраля 1930 г. // Часовой. Париж. 15 февраля 1930 г. № 25. С. 2.

2088

Шкаренков Л.К. Агония белой эмиграции. С. 93.

2089

Философов Д.В., Мережковский Д.С. Чего мы хотим // Меч. Еженедельник. Варшава. 20/V/1934. № 1–2. С. 3.

2090

Меликов В.А. Смирна // Марна, Висла, Смирна. С. 369.

2091

Корсун Н.Г. Греко-турецкая война 1919–1922 гг… С. 12, 15–16; Меликов В.А. Смирна // Марна, Висла, Смирна. С. 421.

2092

Фрунзе М.В.Поездка в Ангору // Собрание сочинений. М.; Л., 1929. Т. 1. 1905–1923 годы. С. 287.

2093

Аралов С. И. Воспоминания… С. 42.

2094

Фрунзе М.В.Поездка в Ангору // Собрание сочинений. М.; Л., 1929. Т. 1. 1905–1923 годы. С. 326.

2095

Там же. С. 296.

2096

Фрунзе М.В. Доклад о поездке в Ангору на объединенном заседании Совнаркома и ЦИКа Украины // Собрание сочинений. М.; Л., 1929. Т. 1. 1905–1923 годы. С. 361.

2097

Корсун Н.Г. Греко-турецкая война 1919–1922 гг… С. 27–39, 45.

2098

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. P. 588.

2099

Glenny M. The Balkans 1804–1999… PP. 390–391.

2100

Меликов В.А. Смирна // Марна, Висла, Смирна. С. 431.

2101

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. PP. 588–589.

2102

Аралов С. И. Воспоминания… С. 133.

2103

Меликов В.А. Смирна. Приложение 10. Конференция в Мудании // Марна, Висла, Смирна. С. 473–474.

2104

Jelavich B. History of the Balkans. Cambridge University press. 1983. Vol. 2. Twientieh century. P. 132.

2105

Миллер А.Ф. Очерки новейшей истории Турции. С. 125, 130.

2106

Ленин В.И. Интервью корреспонденту “Обсервер» и «Манчестер Гардиан» М. Фабиану // Полное Собрание сочинений. Издание пятое. М., 1982. Т. 45. Март 1922 – март 1923. С. 240–241.

2107

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. P. 589.

2108

Grew J.C. Turbulent era… Boston. 1952. Vol. 1. P. 529.

2109

Гурко-Кряжин В. Мосул и Ирак // МЖ. 1926. № 1. С. 35.

2110

Вешад К. Борьба за Моссул // МХиМП. 1926. № 1. С. 121.

2111

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. P. 589.

2112

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 215, 226, 229–230.

2113

Ллойд-Джордж Д. Лозаннский договор // Европейский хаос. Л.; М., 1924. С. 138.

2114

Миллер А.Ф. Очерки новейшей истории Турции. С. 144.

2115

Резолюция третьего собрания Лиги Наций о Грузии от 22 сентября 1922 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 182.

2116

Об авантюре меньшевиков. Речь на заседании Тифлисского Совета 5 сентября 1924 г. // Орджоникидзе Г.К. Избранные статьи и речи… С. 183–185.

2117

Орджоникидзе С. О меньшевистской авантюре (доклад, прочитанный на собрании рабочих Ленинского района 1 октября 1924 г.). Тифлис, 1924. С. 4–5.

2118

Там же. С. 12.

2119

Glenny M. The Balkans 1804–1999… P. 393.

2120

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. P. 590.

2121

Миллер А.Ф. Очерки новейшей истории Турции. С. 145–147.

2122

Мустафа Кемаль. Путь новой Турции. М.; Л., 1934. Т. 4. Победа новой Турции. 1921–1927. С. 218.

2123

Киреев Н.Г. История Турции. XX век. С. 192.

2124

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 215, 222.

2125

Scott G. The rise and fall of the League of Nations. P. 134.

2126

Погорелов М. Курдский вопрос // ВиР. 1925. № 3. С. 139, 146, 148–149; Он же. Контрреволюционное движение в Курдистане // ВВ. 1925. № 11. С. 41; Розалиев Ю.Н. Мустафа Кемаль Ататюрк. Очерк жизни и деятельности. М., 1995. С. 43–44.

2127

Договор между Англией, Ираком и Турцией, заключенный в Ангоре 5 июня 1926 года // МХиМП. 1926. №№ 5–6. С. 206–208.

2128

Поцхверия Б.М. Турция между двумя мировыми войнами (очерки внешней политики). М., 1992. С. 120.

2129

Пресс-конференция Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Г.В. Чичерина в Полномочном Представительстве СССР во Франции. 15 декабря 1925 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1963. Т. 8. 1 января – 31 декабря 1925 г. С. 728.

2130

Договор между Союзом ССР и Турцией. 17 декабря 1925 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1963. Т. 8. 1 января – 31 декабря 1925 г. С. 739–740.

2131

Поцхверия Б.М. Турция между двумя мировыми войнами… С. 161.

2132

Политическое, военное и экономическое соглашение между Турцией и Францией, заключенное в Лозанне 9 марта 1921 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 82–84.

2133

Соглашение между Турцией и Францией, заключенное в Ангоре 20 октября 1921 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 115–116.

2134

Миллер А.Ф. Очерки новейшей истории Турции. С. 286.

2135

Рейснер И.М. Афганистан. С. 62–63, 66.

2136

Союзный договор между Афганистаном и Турцией, заключенный в Москве 1 марта 1921 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 79–80.

2137

Macmunn G. Afghanistan from Darius to Amanullah. Lnd., 1929. P. 318.

2138

К-и. Афганская армия // ВВ. 1927. № 16. С. 63.

2139

Macmunn G. Afghanistan from Darius to Amanullah. P. 318.

2140

Погорелов М. Авганистан (Социально-экономический очерк) // ВиР. 1925. № 2. С. 172.

2141

Примаков В.М. И всходили маки красные… С. 177–178.

2142

Ильинский И. Реформы и родовые пережитки в Афганистане // МХиМП. 1929. № 1. С. 72–73.

2143

Рейснер И.М. Афганистан. С. 185–187.

2144

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 101–102.

2145

Примаков В.М. И всходили маки красные… С. 180.

2146

Единица площади – около 1 гектара

2147

Соколов-Страхов К.И. Гражданская война в Афганистане. М., 1931. С. 18–20.

2148

Файз Мухаммад. Книга упоминаний о мятеже. М., 1988. С. 32.

2149

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 104–117.

2150

Погорелов М. Авганистан (Социально-экономический очерк) // ВиР. 1925. № 2. С. 174–175.

2151

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 119–121.

2152

Там же. С. 128.

2153

Тихонов Ю.Н. Афганская война Сталина. Битва за Центральную Азию. М., 2008. С. 78.

2154

Погорелов М. Авганистан (Социально-экономический очерк) // ВиР. 1925. № 2. С. 178–179.

2155

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 128.

2156

Военно-политическая сводка Разведывательного отдела Штаба Туркестанского фронта к 1 апреля 1925 года. Ташкент. 1925. С. 21.

2157

Там же. С. 22.

2158

Тихонов Ю.Н. Афганская война Сталина… С. 79, 82–83.

2159

Договор о нейтралитете и ненападении между Союзом Советских Социалистических Республик и Высоким Государством Афганистан. 31 августа 1926 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1964. Т. 9. 1 января – 31 декабря 1926 г. С. 406–408.

2160

Macmunn G. Afghanistan… P. 325.

2161

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 135–146.

2162

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. 1922–1940 гг. М., 2001. Т. 1. С. 347.

2163

Там же. С. 348.

2164

Примаков В.М. И всходили маки красные… С. 189–190.

2165

Соколов-Страхов К.И. Гражданская война в Афганистане. С. 11.

2166

Рейснер И.М. Афганистан. С. 189.

2167

Тихонов Ю.Н. Афганская война Сталина… С. 93.

2168

Рейснер И. События в Афганистане // МЖ. 1929. № 3. С. 8.

2169

Халиулла Валид. Восстание и правление Хабибуллы-хана Бача-и Сакао (январь-октябрь 1929 г.) в Афганистане. М., 1996. С. 10.

2170

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 167–168.

2171

Хроника иностранных армий. К событиям в Афганистане // ВВ. 1929. № 1. С. 46–47.

2172

Фрунзе М.В. Текущие задачи военного строительства // Собрание сочинений. М.; Л., 1926. Т. 2. 1924 год. С. 46.

2173

Тихонов Ю.Н. Афганская война Сталина… С. 95.

2174

Бойко В.С. Афганские альтернативы XX века: «Кабулистан» Бачаи Сакао (январь-октябрь 1929 г. Основные контуры внутренней политики и внешней политики) // Востоковедные исследования на Алтае. Барнаул, 2000. Вып. 2. С. 145.

2175

Гуревич А. Последние события в Афганистане // МХиМП. 1930. № 1. С. 86.

2176

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 167–168.

2177

Примаков В.М. И всходили маки красные… С. 195.

2178

Файз Мухаммад. Книга упоминаний о мятеже. С. 37, 39.

2179

Соколов-Страхов К.И. Гражданская война в Афганистане. С. 38.

2180

Бойко В.С. Афганские альтернативы XX века… // Востоковедные исследования на Алтае. Барнаул, 2000. Вып. 2. С. 145.

2181

Соколов-Страхов К.И. Гражданская война в Афганистане. С. 39.

2182

Файз Мухаммад. Книга упоминаний о мятеже. С. 39.

2183

Материалы. Объявление падишаха Амануллы об отмене реформ. 10/I 1929 г. // Рейснер И.М. Афганистан. С. 249–255.

2184

Macmunn G. Afghanistan… P. 332.

2185

Файз Мухаммад. Книга упоминаний о мятеже. С. 40.

2186

Примаков В.М. И всходили маки красные… С. 196.

2187

Тихонов Ю.Н. Афганская война Сталина… С. 97–98.

2188

Рейснер И. События в Афганистане // МЖ. 1929. № 3. С. 9.

2189

Материалы. Воззвание эмира Хабибуллы-хана по случаю восшествия на престол. 18 января 1929 г. // Рейснер И.М. Афганистан. С. 262–263.

2190

Файз Мухаммад. Книга упоминаний о мятеже. С. 46, 54, 65.

2191

Материалы. Законодательства эмира Хабибуллы-хана // Рейснер И.М. Афганистан. С. 269.

2192

Знатоки Корана; потомки пророка Мухаммеда; законоучители; люди высокого религиозного статуса.

2193

Материалы. Обращение Хабибуллы-хана. 20 февраля 1929 г. Кабул // Рейснер И.М. Афганистан. С. 258.

2194

Тихонов Ю.Н. Афганская война Сталина… С. 102–103.

2195

Примаков В.М. И всходили маки красные… С. 172.

2196

Соколов-Страхов К.И. Гражданская война в Афганистане. С. 50.

2197

Бойко В.С. Афганские альтернативы XX века… // Востоковедные исследования на Алтае. Барнаул, 2000. Вып. 2. С. 146.

2198

Халиулла Валид. Восстание и правление Хабибуллы-хана… С. 10.

2199

Аптекарь П.[А.] Первая кровь. Примаков берет штурмом Мазари-Шариф // Родина. 1992. № 2. С. 17.

2200

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 199.

2201

Из сообщения Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ в инстанции о начавшейся подготовке зарубежных бандитских формирований к выступлению против СССР. 16 марта 1929 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 128–129.

2202

Ганковский Ю. Персонажи с «той стороны». Ибрагим-бей Локай (1889–1932) // Азия и Африка сегодня. 1994. № 4. С. 62.

2203

Из воспоминаний Августа Корка о трудной и тяжелой борьбе на территории Туркестана с басмаческим движением. Июнь 1922 г. // Август Корк. Документы и материалы. Таллин, 1981. С. 87.

2204

Военно-политическая сводка Разведывательного отдела Штаба Туркестанского фронта к 1 марта 1925 года. Ташкент, 1925. С. 14.

2205

Военно-политическая сводка Разведывательного отдела Штаба Туркестанского фронта к 1 апреля 1925 года. Приложение 1. Боевеое расписание сил противника, действовавшего против войск Туркестанского фронта по состоянию на 1 марта 1925 года. Ташкент, 1925. С. 21.

2206

Валишев А.[Н.] Чекистские были. Душанбе, 1988. С. 80, 104.

2207

Козловский Е. Красная армия в Средней Азии… С. 59.

2208

Ганковский Ю. Персонажи с «той стороны»… // Азия и Африка сегодня. 1994. № 4. С. 62.

2209

Козловский Е. Красная армия в Средней Азии… С. 59.

2210

Буденный С.М. Пройденный путь. М., 1973. Кн. 3. С. 359–360, 387–391.

2211

Ганковский Ю. Персонажи с «той стороны»… // Азия и Африка сегодня. 1994. № 4. С. 62.

2212

Валишев А.А. Рейд, не вошедший в историю. Как громили басмачество в 1929 году // ВИЖ. 1994. № 8. С. 49.

2213

Ганковский Ю. Персонажи с «той стороны»…// Азия и Африка сегодня. 1994. № 4. С. 62.

2214

Козловский Е. Красная армия в Средней Азии… С. 72.

2215

Буденный С.М. Пройденный путь. М., 1973. Кн. 3. С. 393.

2216

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 200.

2217

Валишев А.А. Рейд, не вошедший в историю. Как громили басмачество в 1929 году // ВИЖ. 1994. № 8. С. 50.

2218

Аптекарь П.[А.] Первая кровь… // Родина. 1992. № 2. С. 18.

2219

Агабеков Г.С. Записки чекиста. М., 2018. С. 156; Он же. Секретная политика Сталина. Исповедь резидента. М., 2018. С. 228.

2220

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 197.

2221

Агабеков Г.С. Записки чекиста. М., 2018. С. 156; Он же. Секретная политика Сталина. Исповедь резидента. М., 2018. С. 228–230.

2222

Халиулла Валид. Восстание и правление Хабибуллы-хана… С. 145.

2223

Аптекарь П.[А.] Первая кровь… // Родина. 1992. № 2. С. 19.

2224

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 202–203.

2225

Агабеков Г.С. Записки чекиста. С. 157.

2226

Ганковский Ю. Персонажи с «той стороны»… // Азия и Африка сегодня. 1994. № 4. С62.

2227

Аптекарь П.[А.] Первая кровь… // Родина. 1992. № 2. С. 20.

2228

Тихонов Ю.Н. Афганская война Сталина… С. 104.

2229

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 305.

2230

Агабеков Г.С. Секретная политика Сталина… С. 233.

2231

Из сообщения Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ Таджикской СССР о переходе зарубежных басмаческих банд к активным действия на советско-афганской границе. 14 июня 1929 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 143–144.

2232

Аманов Р. Братская помощь Красной Армии таджикскому народу в борьбе за разгром басмачества // Ученые записки Таджикского Государственного университета. Сталинабад, 1955. Вып. 2. Труды юбилейной научной конференции, посвященной 25-летию Таджикской ССР. С. 23.

2233

Тимошков С. П. Борьба с интервентами… С. 126.

2234

Аманов Р. Братская помощь… // Ученые записки Таджикского Государственного университета. Сталинабад, 1955. Вып. 2. Труды юбилейной научной конференции, посвященной 25-летию Таджикской ССР. С. 23–24.

2235

Валишев А.А. Рейд, не вошедший в историю… // ВИЖ. 1994. № 8. С. 52.

2236

Предисловие // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 12–13.

2237

Гринберг В.Г. Образование Таджикской ССР // Ученые записки Таджикского Государственного университета. Сталинабад, 1955. Вып. 2. Труды юбилейной научной конференции, посвященной 25-летию Таджикской ССР. С. 57–58.

2238

Бойко В.С. Афганские альтернативы XX века… // Востоковедные исследования на Алтае. Барнаул, 2000. Вып. 2. С. 148–149, 151.

2239

Халиулла Валид. Восстание и правление Хабибуллы-хана… С. 33.

2240

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 185–188.

2241

Иран, Афганистан и Синьцзян (Зап. Китай). Политико-экономические очерки. Под ред. Петрина В., Рейснера И.М., Феселко П.М. М., 1936. С. 211.

2242

Халиулла Валид. Восстание и правление Хабибуллы-хана… С. 31, 36–37;

Бойко В.С. Афганские альтернативы XX века… // Востоковедные исследования на Алтае. Барнаул, 2000. Вып. 2. С. 152–153.

2243

Файз Мухаммад. Книга упоминаний о мятеже. С. 77.

2244

Тихонов Ю.Н. Афганская война Сталина… С. 105–106.

2245

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 210–212.

2246

Сообщение Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ в инстанции о подготовке басмаческих главарей к развертыванию басмаческого движения на нашей территории. 29 июня 1929 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 148.

2247

Haslam J. Soviet foreign policy, 1930–1933. The impact of depression. Hong-Kong, 1983. P. 33.

2248

Аптекарь П.[А.] Первая кровь… // Родина. 1992. № 2. С. 21.

2249

Из сообщения Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ в инстанции о действиях главарей басмаческих банд в связи с распоряжением афганского правительства, запретившего нарушать государственную границу. 29 июля 1929 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 149.

2250

Тихонов Ю.Н. Афганская война Сталина… С. 112.

2251

Соколов-Страхов К.И. Гражданская война в Афганистане. С. 63–64; Коргун В.Г. История Афганистана… С. 215–216..

2252

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 240.

2253

Ганковский Ю. Персонажи с «той стороны»… // Азия и Африка сегодня. 1994. № 4. С. 62–63.

2254

Предисловие // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 14–15.

2255

Аманов Р. Братская помощь… // Ученые записки Таджикского Государственного университета. Сталинабад, 1955. Вып. 2. Труды юбилейной научной конференции, посвященной 25-летию Таджикской ССР. С. 25.

2256

Валишев А.[Н.] Чекистские были. С. 289, 292.

2257

Николаев Ю.А. Военно-политическая и хозяйственная помощь братских советских республик трудящимся Таджикской АССР // Ученые записки Таджикского Государственного университета. Сталинабад, 1955. Вып. 2. Труды юбилейной научной конференции, посвященной 25-летию Таджикской ССР. С. 36–38.

2258

Ганковский Ю. Персонажи с «той стороны»… // Азия и Африка сегодня. 1994. № 4. С. 63.

2259

Из донесения Главного управления пограничной охраны и войск полномочного представительства ОГПУ в Средней Азии о прорыве зарубежных басмаческих банд на советскую территорию. 13 апреля 1931 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 182–183.

2260

Густерин П.В. История Ибрагим-бека. Басмачество одного курбаши с его слов. М., 2014. С. 41.

2261

Зевелев А. И., Поляков Ю. А., Чугунов А. И. Басмачество: возникновение, сущность, крах. М., 1981. С. 166–167.

2262

Мансуров. Узбекский кавполк (Очерки) // Национальные части Красной гвардии и Красной армии в Средней Азии. Ташкент, 1933. С. 22.

2263

Трулло и Севрюгов. Национальные части Красной армии. Киргизский кавалерийский полк // Национальные части Красной гвардии и Красной армии в Средней Азии. Ташкент, 1933. С. 57–58.

2264

Из донесения Главного управления пограничной охраны и войск полномочного представительства ОГПУ в Средней Азии о прорыве зарубежных басмаческих банд на советскую территорию. 13 апреля 1931 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 182.

2265

Густерин П.В. История Ибрагим-бека… С. 9–10.

2266

Иркаев М. Разгром банды ставленника англо-американского империализма авантюриста Ибрагим-бека. Автореферат на соискание ученой степени кандидата исторических наук, защищенной в Таджикском Государственном университете. Сталинабад, 1953. С. 18.

2267

Густерин П.В. История Ибрагим-бека… С. 29.

2268

Зевелев А.И., Поляков Ю.А., Шишкина Л.В. Басмачество; правда истории и вымысел фальсификаторов. М., 1986. С. 124.

2269

Густерин П.В. История Ибрагим-бека… С. 29.

2270

Зевелев А. И., Поляков Ю. А., Чугунов А. И. Басмачество… С. 167–168.

2271

Иркаев М. Разгром банды… С. 18.

2272

Из донесения командира сводного отряда об отношении населения к басмачеству. Не ранее 10 мая 1931 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 186–187.

2273

Густерин П.В. История Ибрагим-бека… С. 37.

2274

Описание обстоятельств задержания руководителя басмаческого движения в Таджикистане Ибрагим-бека Чакабаева. Не ранее 23 июня 1931 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 197–200; Валишев А.[Н.] Чекистские были. С. 330–333.

2275

Густерин П.В. История Ибрагим-бека… С. 6, 39.

2276

Городовиков О.И. В боях и походах… С. 430.

2277

Договор о нейтралитете и взаимном ненападении между Союзом Советских Социалистических Республик и Афганистаном. 24 июня 1931 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1968. Т. 14. 1 января – 31 декабря 1931 г. С. 392–395.

2278

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 241.

2279

Протокол о продлении Договора о нейтралитете и взаимном ненападении между Союзом Советских Социалистических Республик и Афганистаном от 24 июня 1931 г. 29 марта 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 198–199.

2280

Коргун В.Г. История Афганистана… С. 266.

2281

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг. Статистический обзор. М., 1960. С. 864.

2282

Там же С. 868.

2283

Там же. С. 872–873.

2284

Лазаревский Л. Иран. М., 1941. С. 3.

2285

Сборник договоров России с другими государствами. 1856–1917. М., 1952. С. 386–393.

2286

earl of Ronaldshay. The life of lord Curzon… [Lnd.] 1928. Vol. 3. P. 44.

2287

Ibid. PP. 217–218.

2288

Nicolson H. Curzon: the last phase 1919–1925… PP. 120–122.

2289

earl of Ronaldshay. The life of lord Curzon… [Lnd.] 1928. Vol. 3. P. 219.

2290

Договор между Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой и Персией. 26 февраля 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. С. 536.

2291

Там же. С. 539–544.

2292

Алиев С.М. История Ирана… С. 129.

2293

Арабаджян З.А. Иран: противостояние империям (1918–1941). М., 1996. С. 52.

2294

Договор между Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой и Персией. 26 февраля 1921 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. С. 538.

2295

Там же. С. 539.

2296

Сборник договоров России с другими государствами. 1856–1917. М., 1952. С. 386–393.

2297

Арабаджян З.А. Иран: противостояние империям… С. 53–54.

2298

Cronin S. The Making of Modern Iran: State and Society Under Reza Shah. Lnd.-NY., 2003. P. 42.

2299

Арабаджян З.А. Иран: противостояние империям… С. 100.

2300

Алиев С.М. История Ирана… С. 138–148.

2301

Majd M.G. Great Britain and Reza Shah: The Plunder of Iran, 1921–1941. University Press of Florida. 2001. P. 61.

2302

Moberley F.J. Operations in Persia 1914–1919. Lnd., 1987. PP. 46–47.

2303

Cronin S. The Making of Modern Iran… PP. 63–64.

2304

Majd M.G. Great Britain and Reza Shah… P. 67.

2305

Ibid. P. 75.

2306

Алиев С.М. История Ирана… С. 149–151.

2307

Majd M.G. Great Britain and Reza Shah… P. 73.

2308

Шахсеванские разбойники и «оскудевший центр» // Туркестанский Сборник. Ташкент, 1908. Т. 465. С. 18–19.Cronin S. The Making of Modern Iran… PP. 52–53; Majd M.G. Great Britain and Reza Shah… P. 104.

2309

Majd M.G. Great Britain and Reza Shah… PP. 84–85.

2310

Ibid. PP. 88–89.

2311

Из сообщения в Главного Управления пограничной охраны и войск ОГПУ в инстанции об обстановке на советско-иранской границе. 17 июля 1931 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 109.

2312

Из донесения по прямому проводу Управления пограничной охраны и войск Закавказского ГПУ об участившихся случаях обстрела советских пограничников иранской пограничной стражей. 24 июня 1929 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 109.

2313

Агаев С.Л. Иран: внешняя политика и проблемы независимости 1925–1941. М., 1971. С. 71–73.

2314

Grew J.C. Turbulent era… Boston, 1952. Vol. 2. P. 864.

2315

Гаррод А. Последние операции англо-иракских войск в Курдистане (в 1930–1933 гг.) // ВЗ. 1933. № 11. С. 121–123, 127–128, 130.

2316

Агаев С.Л. Иран: внешняя политика… С. 61.

2317

Договор о гарантии и нейтралитете между Союзом Советских Социалистических Республик и Персией и Персией. 1 октября 1927 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1965. Т. 10. 1 января – 31 декабря 1927 г. С. 396–399.

2318

Обмен нотами между Правительством СССР и Правительством Персии о торговых взаимоотношениях между СССР и Персии. 1 октября 1927 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1965. Т. 10. 1 января – 31 декабря 1927 г. С. 402–428.

2319

До 1925 г. – Энзели, совр. Бендер-Энзели

2320

Обмен нотами между Правительством СССР и Правительством Персии о порте Пехлеви. 1 октября 1927 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1965. Т. 10. 1 января – 31 декабря 1927 г. С. 428–434.

2321

Соглашение об эксплоатации рыбных промыслов южного побережья Каспийского миря между Союзом Советских Социалистических республик и Персией. 1 октября 1927 г. // Советско-иранские отношения в договорах, конвенциях и соглашениях. М., 1946. С. 104–111.

2322

Majd M.G. Great Britain and Reza Shah… PP. 118–119.

2323

Соглашение об эксплоатации рыбных промыслов южного побережья Каспийского миря между Союзом Советских Социалистических республик и Персией. 1 октября 1927 г. // Советско-иранские отношения в договорах, конвенциях и соглашениях. М., 1946. С. 105–108.

2324

Таможенная конвенция между Союзом Советских Социалистических республик и Персией. 10 марта 1929 г. // Советско-иранские отношения в договорах, конвенциях и соглашениях. М., 1946. С. 122–125.

2325

Из доклада Главного управления пограничной охраны и войск полномочного представительства ОГПУ в Средней Азии о ликвидации бандитизма в Туркмении. Ноябрь 1931 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 217.

2326

Кутяков С. [И.] Красная конница и воздушный флот в пустынях… С. 45–46.

2327

Там же. Приложение 15. Письмо Джунаид-хана. С. 213.

2328

Там же. С. 131–132.

2329

Медведев М. и Барабаш. По следам Джунаида. С. 34.

2330

Борисов А. Поход конницы в Кара-Кум // ВиР. 1928. № 2. С. 122–123; Кутяков С. [И.] Красная конница и воздушный флот в пустынях… С. 160–163.

2331

Магидович И. Материалы по районированию Средней Азии. [Ташкент, 1926.] Ч. 2. Хорезм. С. 35–37.

2332

Козловский Е. Красная армия в Средней Азии… С. 61, 67.

2333

Из доклада Главного управления пограничной охраны и войск полномочного представительства ОГПУ в Средней Азии о ликвидации бандитизма в Туркмении. Ноябрь 1931 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 217.

2334

Предисловие // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 15–16.

2335

Агаев С.Л. Иран: внешняя политика… С. 124.

2336

Иран, Афганистан и Синьцзян… С. 14, 25, 51.

2337

Cronin S. The Making of Modern Iran… PP. 53–55.

2338

Majd M.G. Great Britain and Reza Shah… P. 101.

2339

Cronin S. The Making of Modern Iran… PP. 65–66.

2340

Агаев С.Л. Иран: внешняя политика… С. 205.

2341

Иран, Афганистан и Синьцзян… С. 90.

2342

Мадьяр Л. Борьба вокруг персидской нефти // МХиМП. 1933. № 2. С. 58.

2343

Majd M.G. Great Britain and Reza Shah… P. 240.

2344

Шульце Э. Борьба за месопотамскую нефть. М., 1924. С. 19–20, 48–39.

2345

Иран, Афганистан и Синьцзян… С. 92.

2346

Алиев С.М. История Ирана… С. 170–171.

2347

Мадьяр Л. Борьба вокруг персидской нефти // МХиМП. 1933. № 2. С. 62.

2348

Арабаджян З.А. Иран: противостояние империям… С. 146, 150.

2349

Алиев С.М. История Ирана… С. 171–173.

2350

Арабаджян З.А. Иран: противостояние империям… С. 148, 151–152; Агаев С.Л. Иран: внешняя политика… С. 189.

2351

Majd M.G. Great Britain and Reza Shah… P. 124.

2352

Арабаджян З.А. Иран: противостояние империям… С. 153–154.

2353

Majd M.G. Great Britain and Reza Shah… P. 180.

2354

Алиев С.М. История Ирана… С. 182.

2355

Majd M.G. Great Britain and Reza Shah… PP. 196–197.

2356

Иран, Афганистан и Синьцзян… С. 92.

2357

Алиев С.М. История Ирана… С. 183–184, 186.

2358

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг… С. 885, 889, 893.

2359

Иран, Афганистан и Синьцзян… С. 176.

2360

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг… С. 898, 900, 902.

2361

Иран, Афганистан и Синьцзян… С. 174.

2362

Там же. С. 174, 176.

2363

Агаев С.Л. Иран: внешняя политика… С. 282.

2364

Предисловие // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 11.

2365

Из доклада Управления пограничных войск Азербайджанского округа о деятельности бандитских

групп на участке округа во втором полугодии 1938 г. Не ранее 1 января 1939 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 118–121.

2366

Из сообщения Управления пограничных и внутренних войск НКВД СССР в НКИД о систематическом преднамеренном нарушении границы жителями Ирана. 21 августа1938 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 279.

2367

Лазаревский Л. Иран. С. 17–18.

2368

Леверкюн П. Германская военная разведка. Шпионаж, диверсии, контрразведка. 1935–1944. М., 2011. С. 14–15.

2369

Нота Советского правительства Иранскому правительству. 25 августа 1941 г. // Советско-иранские отношения в договорах, конвенциях и соглашениях. М., 1946. С. 156–161.

2370

Конвенция об основных принципах взаимоотношений между СССР и Японией. 20 января 1925 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1963. Т. 8. 1 января 1925 – 31 декабря 1925 г. С. 73.

2371

Там же. С. 75–77.

2372

Орнацкая Т. А., Цыркин Ю.Н. Борьба Советской России и Дальневосточной Республики за ликвидацию интервенции на Северном Сахалине // Проблемы Дальнего Востока. 2008. № 2. С. 147.

2373

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 73–75.

2374

Док. № 10. Из протокола № 25 (особый № 19). 13 мая 1926 г. // ВКП (б), Коминтерн и Япония. 1917–1941. С. 34.

2375

Док. № 12. Из протокола № 92 (особый № 70). 22 марта 1927 г. // ВКП (б), Коминтерн и Япония. 1917–1941. С. 36.

2376

Болдырев Г.И. Дальневосточный край (экономический очерк) // ТО. 1935. № 2 (4). С. 162, 165, 171.

2377

С-В Б. Советский Сахалин на пороге второго десятилетия // ТО. 1935. № 3 (5). С. 128.

2378

Добыча нефти в Японии. /// МС. 1927. № 3. С. 118–119.

2379

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 80, 89–90.

2380

Там же. С. 91, 93.

2381

Coox A.D. Nomonhan. Japan against Russia, 1939. Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 11.

2382

Юрьевская. Япония после парламентских выборов // МЖ. 1928. № 3. С. 18.

2383

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 85.

2384

Sims R. Japanese political history since Meiji Renovation, 1868–2000. NY., 2001. P. 146.

2385

Шириня Г., Вада Х., Георгиев Ю. ИККИ и КПЯ: история взаимоотношений // ВКП (б), Коминтерн и Япония. 1917–1941. С. 235–236.

2386

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 94.

2387

Nish I. Japanese foreign policy 1869–1942… PP. 152–153.

2388

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 99.

2389

Иоган Е., Танин О. Когда Япония будет воевать. М., 1936. С. 222.

2390

Варга Е.[С.] Японский империализм в центре мировой политики // МХиМП. 1932. № 1. С. 15.

2391

Sims R. Japanese political history… P. 150.

2392

Молодяков В.Е., Молодякова Э.В., Маркарьян С.Б. История Японии. XX век. С. 117.

2393

Iriye A. The origins of the Second World war in Asia and the Pacific. Lnd. and N.-Y. 1987. P. 6.

2394

Варга Е.[С.] Японский империализм в центре мировой политики // МХиМП. 1932. № 1. С. 16.

2395

Бушманов Н.С. Боевые действия японской армии в Маньчжурии и Шанхае. 1931–1933 гг. М., 1940. С. 6.

2396

Iriye A. The origins of the Second World war… P. 6.

2397

Sims R. Japanese political history… P. 153.

2398

Бушманов Н.С. Боевые действия японской армии в Маньчжурии… С. 6.

2399

Варга Е.[С.] Японский империализм в центре мировой политики // МХиМП. 1932. № 1. С. 19.

2400

Молодяков В.Е., Молодякова Э.В., Маркарьян С.Б. История Японии. XX век. С. 118.

2401

Ян Чжу-лай (Тарханов О.С.) Японские империалисты в Шанхае. М., 1932. С. 10.

2402

Бушманов Н.С. Боевые действия японской армии в Маньчжурии… С. 5.

2403

Ян Чжу-лай (Тарханов О.С.) Японские империалисты в Шанхае. С. 10–11.

2404

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 101.

2405

Трактат между Соединенными Штатами Америки, Британской империей, Францией, Италией и Японией об ограничении вооружений. Вашингтон, 6 февраля 1922 г. // Вашингтонская конференция по ограничению вооружений и тихоокеанским и дальневосточным вопросам. 1921–1922. М., 1924. С. 47–49.

2406

История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 1. Агрессия в Маньчжурии. С. 145.

2407

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 417.

2408

История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 1. Агрессия в Маньчжурии. С. 145–146.

2409

Iriye A. The origins of the Second World war… P. 5.

2410

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 417.

2411

Yamasaki K. The Japanese press on the London Naval Treaty // Pacific affairs. University of British Southern Columbia. 1930. Vol. 3. N 7. P. 682.

2412

История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 1. Агрессия в Маньчжурии. С. 149–150.

2413

Bix H.P. Hirohito and the making of the modern Japan. Harper and Collins. 2000. PP. 205, 209–210.

2414

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 11.

2415

Bix H.P. Hirohito and the making… PP. 225–228, 243; Bergamini D. Japan’s Imperial conspiracy. PP. 411–412.

2416

Молодяков В.Е., Молодякова Э.В., Маркарьян С.Б. История Японии. XX век. С. 119.

2417

Nish I. Japanese foreign policy 1869–1942… P. 178.

2418

Веселовский Н. Япония и её Вооруженные силы. М., 1932. С. 52.

2419

За военные преступления по приговору Токийского трибунала казнен в 1948 году.

2420

Веселовский Н. Япония и её Вооруженные силы. С. 20; Penlington J.N. The Mukden mandate. Acts and aims in Manchuruia. Tokio, 1932. P. 1; Бушманов Н.С. Боевые действия японской армии в Маньчжурии… С. 17; Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 26–27; Iriye A. The origins of the Second World war… PP. 6–8; Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. PP. 2, 20, 24, 26–27, 30; Bergamini D. Japan’s Imperial conspiracy. PP. 415–415, 425–426; Садотоси Т. Политическая стратегия Японии до начала войны. М., 2016. С. 8.

2421

Приложения. Первое заявление императорского правительства по поводу маньчжурских событий (24 сентября 1931 года) // История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 1. Агрессия в Маньчжурии. С. 357.

2422

Там же. С. 358.

2423

Rose N. Vansittart: Study of a diplomat. Lnd., 1978. P. 103.

2424

Walters F.P. A history of the League of Nations. PP. 463, 481.

2425

Bergamini D. Japan’s Imperial conspiracy. P. 489.

2426

Суворин Б.[А.] В Манчжурии 1932 г.: действия японцев зимой по занятию Манчжурии // Часовой. Париж. 15 января 1934 г. № 118–119. С. 12.

2427

Приложения. Второе заявление императорского правительства по поводу маньчжурских событий (25 октября 1931 года) // История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 1. Агрессия в Маньчжурии. С. 360–361.

2428

Penlington J.N. The Mukden mandate… P. 68.

2429

Бушманов Н.С. Боевые действия японской армии в Маньчжурии… С. 26, 49–52.

2430

Morwood W. Duel for the Middle Kingdom… P. 229.

2431

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 107.

2432

Японская армия в Маньчжурии и Китае (первые итоги операций). Издание IV Управления штаба РККА. Для служебной работы. М., 1932. С. 3.

2433

кулаки и помещики.

2434

Мао Цзе-дун. Почему в Китае может существовать красная власть? (5 октября 1928 года)// Избранные произведения. Пекин, 1967. Том. 1. С. 71.

2435

Непомнин О.Е. История Китая XX век. С. 334–335.

2436

Сталин И.В. Революция в Китае и ошибки оппозиции. Две речи. Заккнига. 1927. С. 29.

2437

Мао Цзэ-дун. Почему в Китае может существовать Красная власть (5 октября 1928 г.) // Избранные произведения по военным вопросам. М., 1958. С. 12.

2438

№ 249. Телеграмма ИККИ в ЦК КПК. Москва, ранее 10 июля 1930 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1999. Т. 3. Коминтерн и Советское движение в Китае. 1927–1931. Ч. 2. С. 933.

2439

Elliot-Bateman M. Defeat in the East. The mark of Mao Tse-tung on war. Lnd., 1967. P. 82.

2440

Непомнин О.Е. История Китая XX век. С. 338–339.

2441

Isaacs H.R. The tragedy of the Chinese revolution. P. 302.

2442

Waller D.J. The Kiangsi Soviet Republic: Mao and the National Congress of 1931 and 1934. University of California Press. 1973. PP. 30, 41.

2443

№ 1. Основная Конституционная программа Китайской Советской Республики. Принята II Всекитайским съездом Советов // Советские районы Китая. Законодательство Китайской Советской Республики 1931–1934. М., 1977. С. 27–31.

2444

Пожилов И.Б. Чжу Дэ. Политическая биография. М., 2011. С. 52–53.

2445

Waller D.J. The Kiangsi Soviet Republic… P. 108.

2446

№ 6. Закон об организации центральных органов Китайской Советской Республики. Опубликован 17 февраля 1934 г. // Советские районы Китая… С. 58–62.

2447

№ 92. Из стенограммы заседания Политсекретариата ИККИ. Москва, 11 декабря 1932 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 2003. Т. 4. Коминтерн и Советское движение в Китае. 1931–1937. Ч. 1. С. 231.

2448

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 20–24.

2449

Ху Цяо-му. Тридцать лет Коммунистической партии Китая. С. 37.

2450

Пожилов И.Б. Чжу Дэ… С. 84.

2451

Эми Сяо. Мао Цзе-дун. Чжу Дэ. М., 1939. С. 26.

2452

Мао Цзэ-дун. Стратегические вопросы революционной войны в Китае (декабрь 1936 года) // Избранные произведения по военным вопросам. М., 1958. С. 123.

2453

Elliot-Bateman M. Defeat in the East… P. 82.

2454

Юрьев М.Ф. Красная армия Китая. С. 102, 122.

2455

№ 100. Заявление Временного правительства Китайской Советской Республики и Реввоенсовета Рабоче-Крестьянской Красной армии Китая. Шанхай, 10 января 1933 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 2003. Т. 4. Коминтерн и Советское движение в Китае. 1931–1937. Ч. 1. С. 247–248.

2456

Там же. С. 246.

2457

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 30.

2458

Bergamini D. Japan’s Imperial conspiracy. P. 490.

2459

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 30.

2460

Cartazzi H., Nish I., Growe P. Hoare J.E. British envoys in Japan. 1859–1972. Scarborough, 2004. P. 124.

2461

Ibid. P. 135.

2462

Смирнов Л.Н., Зайцев Е.Б. Суд в Токио. М., 1984. С. 22–23.

2463

Бушманов Н.С. Боевые действия японской армии в Маньчжурии… С. 21.

2464

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 430–431.

2465

Терентьев Н. Доклад Литтона // МХиМП. 1932. № 11–12. С. 49.

2466

League of Nations. Appeal by the Chinese government. Report of the Commission of enquiry by Viktor Bulwer-Lytton (1932). Series of League of Nations Publications. VII. Political. Geneva. Oct. 1. 1932. Vol. VII. N12. PP. 19–24.

2467

Шилтова А.П., Мордвинов В.Ф. Национально-освободительное движение во Вьетнаме (1858–1945). М., 1958. С. 76–77.

2468

Виоллис А. Индо-Китай. S.O.S. М., 1936. С. 30–36.

2469

Шилтова А.П., Мордвинов В.Ф. Национально-освободительное движение во Вьетнаме… С. 106.

2470

Хо Ши Мин. Октябрьская революция и освобождение народов Востока. М., 1957. С. 5.

2471

Соколов А.А. Коминтерн и Вьетнам. Подготовка вьетнамских политических кадров в коммунистических ВУЗах СССР. 20-30-е годы (Историко-политический очерк). М., 1998. С. 27, 35.

2472

Шилтова А.П., Мордвинов В.Ф. Национально-освободительное движение во Вьетнаме… С. 106.

2473

Haslam J. Soviet foreign policy, 1930–1933… P. 34.

2474

Шилтова А.П., Мордвинов В.Ф. Национально-освободительное движение во Вьетнаме… С. 107.

2475

Haslam J. Soviet foreign policy, 1930–1933… P. 34.

2476

Хо Ши Мин. Октябрьская революция… С. 20.

2477

Шилтова А.П., Мордвинов В.Ф. Национально-освободительное движение во Вьетнаме… С. 109.

2478

Ibid. P. 97.

2479

Ibid. P. 98.

2480

League of Nations. Appeal by the Chinese government. Report of the Commission of enquiry by Viktor Bulwer-Lytton (1932)… P. 25.

2481

Ibid. PP. 66–84.

2482

Терентьев Н. Доклад Литтона // МХиМП. 1932. № 1. С. 55.

2483

Смирнов Л.Н., Зайцев Е.Б. Суд в Токио. С. 23–24.

2484

Хаттори Т. Япония в войне 1941–1945. М., 1973. С. 24.

2485

Декларация Японского Правительства. 24 сентября 1931 года // Сборник документов по международной политике и международному праву. М., 1932. Вып. 3. Японо-китайский конфликт. План Гувера и репарационная проблема. Деятельность Лиги наций и др. С. 18.

2486

Заявление ТАСС об антисоветских провокациях японских властей в Манчжурии. 14 ноября 1931 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1968. Т. 14. 1 января – 31 декабря 1931 г. С. 645.

2487

Scott G. The rise and fall of the League of Nations. P. 212.

2488

Суворин Б.[А.] В Манчжурии 1932 г.: действия японцев зимой по занятию Манчжурии // Часовой. Париж. 15 января 1934 г. № 118–119. С. 12.

2489

Scott G. The rise and fall of the League of Nations. P. 214.

2490

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 107.

2491

Запись беседы Народного Комиссара Иностранных Дел СССР с Министром Иностранных Дел Японии Иосидзава. 31 декабря 1931 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1968. Т. 14. 1 января – 31 декабря 1931 г. С. 746–748.

2492

Bix H.P. Hirohito and the making… PP. 248–249.

2493

Телеграмма Полномочного Представителя СССР в Японии А.А. Трояновского в Народный Комиссариат Иностранных Дел СССР. 10 января 1932 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1969. Т. 15. 1 января – 31 декабря 1932 г. С. 19.

2494

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 115.

2495

Бушманов Н.С. Боевые действия японской армии в Маньчжурии… С. 61.

2496

Из справки Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ о переходе на советскую территорию с территории Маньчжоу-го и интернировании китайских воинских частей под командованием генерала Су Бен-вена. 5 декабря 1932 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 382–383.

2497

Сообщение ТАСС о беседах Заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Л.М. Карахана с Временным Поверенным в Делах Японии в СССР Амо о судьбе генерала Су Бин-вэня. 10 декабря 1932 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1969. Т. 15. 1 января – 31 декабря 1932 г. С. 676–678.

2498

Мировицкая Р.А. Советский Союз и Китай… С. 82–84.

2499

Обмен нотами между Народным Комиссаром Иностранных Дел СССР и Главой делегации Китая на Конференции по разоружению о восстановлении дипломатических и консульских отношений между СССР и Китаем // Документы внешней политики СССР. М., 1969. Т. 15. 1 января – 31 декабря 1932 г. С. 680–681.

2500

Интервью Народного Комиссара Иностранных Дел СССР M. M. Литвинова по поводу восстановления дипломатических отношений между СССР и Китаем. 12 декабря 1932 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1969. Т. 15. 1 января – 31 декабря 1932 г. С. 681.

2501

Стратегические проблемы японского империализма (Обзор статей руководителей японской военной мысли по важнейшим вопросам внешней политики и будущей войны) // ВЗ. 1932. № 6. С. 141–142.

2502

Там же. С. 143.

2503

Из брошюры Военного министра Японии генерала Садао Араки «Задачи Японии в эру Сева» (Токио, 1932) // Русский архив. М., 1997. Т. 7 (1). Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30-е-40-е годы. Документы и материалы. С. 35.

2504

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 119.

2505

Предисловие // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 22–23; Из справки Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ о нарушениях советских границ на Дальнем Востоке (на суше, на воде и в воздухе) с января по 23 октября 1933 г. Октябрь 1933 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 396–400.

2506

Шкаренков Л.К. Агония белой эмиграции. С. 100.

2507

Орехов В.[В.] Желтая опасность и Красная действительность // Часовой. 15 февраля 1932 г. № 74. С. 3.

2508

Свержение коммунистического ига – наша основная задача // Часовой. Париж. 1февраля 1934 г. № 120. С. 3–4.

2509

Шкаренков Л.К. Агония белой эмиграции. С. 101–102.

2510

Iriye A. The origins of the Second World war… P. 17.

2511

Бушманов Н.С. Боевые действия японской армии в Маньчжурии… С. 62; 66.

2512

Ян Чжу-лай (Тарханов О.С.) Японские империалисты в Шанхае. С. 47.

2513

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 31.

2514

Ян Чжу-лай (Тарханов О.С.) Японские империалисты в Шанхае. С. 48.

2515

История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 1. Агрессия в Маньчжурии. С. 202.

2516

Метозада Цумото. Шанхайская операция (борьба вокруг Шанхая) // ВЗ. 1933. № 8. С. 161.

2517

Шведе Е. Дислокация и базирование военно-морских сил на Дальнем Востоке (на 1-ое января 1932 г.) // МС. 1932. № 1. С. 143.

2518

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 32.

2519

Ян Чжу-лай (Тарханов О.С.) Японские империалисты в Шанхае. С. 48.

2520

Cапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 32.

2521

Ян Чжу-лай (Тарханов О.С.) Японские империалисты в Шанхае. С. 48–49.

2522

Метозада Цумото. Шанхайская операция (борьба вокруг Шанхая) // ВЗ. 1933. № 8. С. 161.

2523

Японская армия в Маньчжурии и Китае… С. 15.

2524

Бушманов Н.С. Боевые действия японской армии в Маньчжурии… С. 65–67; 72.

2525

Ян Чжу-лай (Тарханов О.С.) Японские империалисты в Шанхае. С. 51–52.

2526

Озолин Я. Борьба за Шанхай // МС. 1932. № 3. С. 18.

2527

История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 1. Агрессия в Маньчжурии. С. 202.

2528

Метозада Цумото. Шанхайская операция (борьба вокруг Шанхая) // ВЗ. 1933. № 8. С. 163.

2529

Японская армия в Маньчжурии и Китае… С. 17.

2530

Бушманов Н.С. Боевые действия японской армии в Маньчжурии… С. 84–85; 92.

2531

Озолин Я. Борьба за Шанхай // МС. 1932. № 3. С. 25.

2532

Ян Чжу-лай (Тарханов О.С.) Японские империалисты в Шанхае. С. 53.

2533

Hsu Long-hsuen, Chang Ming-kai. History of the Sino-Japanese war (1937–1945). Taipei, 1972. PP. 157–158.

2534

Хаттори Т. Япония в войне… С. 24.

2535

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1973. Т. 1. Зарождение войны. Борьба прогрессивных сил за сохранение мира. С. 89.

2536

Ян Чжу-лай. Японские империалисты в Шанхае. С. 14.

2537

Iriye A. The origins of the Second World war… P. 17; Bergamini D. Japan’s Imperial conspiracy. PP. 497–499; Bix H.P. Hirohito and the making… PP. 252–253.

2538

Иванов Л. От Вашингтонской конференции до кризиса 1935–1936 гг. // ТО. 1934. № 1. С. 17.

2539

Генри Пу И. Первая половина моей жизни. Воспоминания Пу И – последнего императора Китая. М., 1968. С. 331.

2540

Ishii K. Manchoukuo and the Manchurian question. Tokyo. 1932. P. 1.

2541

Сапожников Б.Г. Японо-китайская война и колониальная политика Японии в Китае (1937–1941). М., 1970. С. 8.

2542

Хаттори Т. Япония в войне… С. 24.

2543

Японо-Манчжурский протктол (15 сентября 1932 года) // История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 1. Агрессия в Маньчжурии. С. 364–365.

2544

League of Nations official journal. Geneva. 1932. Special supplement N111. Records of the Special session of the Assembly convened in virtue of Article 15 of the Covenant at the request of the Chinese government. Vol. III. Annexes. Recognition by the Japanese Government of Manchukuo. P. 79.

2545

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 440–441.

2546

League of Nations official journal. Geneva, 1932. Special supplement N111. Records of the Special session of the Assembly convened in virtue of Article 15 of the Covenant at the request of the Chinese government. Vol. III. PP. 15–16.

2547

League of Nations. Appeal by the Chinese government. Report of the Commission of enquiry by Viktor Bulwer-Lytton (1932). Series of League of Nations Publications. VII. Political. Geneva. Oct. 1. 1932. Vol. VII. N12. PP. 1-141.

2548

Ibid. PP. 28–29.

2549

Ibid. PP. 40–41.

2550

Ibid. P. 54.

2551

Сообщение японской делегации о препровождении меморандума Миссии Маньчжоу-го в Европе, направленного секретарю Лиги наций, 26 января 1933 г. // Сборник документов по международной политике и международному праву. М., 1934. Вып. 6. Пакт Четырех. Разоружение. Манчжурский конфликт. Выход Германии и Японии из Лиги наций. 1 января 1933 года – 1 января 1934 года. С. 185.

2552

Манчжурский конфликт в Лиге наций // Сборник документов по международной политике и международному праву. М., 1934. Вып. 6. Пакт Четырех. Разоружение. Манчжурский конфликт. Выход Германии и Японии из Лиги наций. 1 января 1933 года – 1 января 1934 года. С. 174.

2553

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 444.

2554

Bergamini D. Japan’s Imperial conspiracy. P. 538.

2555

Walters F.P. A history of the League of Nations. P. 494.

2556

Молодяков В.Е., Молодякова Э.В., Маркарьян С. Б. История Японии. XX век. С. 128.

2557

Bergamini D. Japan’s Imperial conspiracy. P. 539.

2558

Ibid. P. 516.

2559

Болд Р. Ограниченная война: военно-дипломатическая история сражения у реки Халхин-Гол. М., 2019. С. 30.

2560

Bergamini D. Japan’s Imperial conspiracy. P. 540.

2561

Телеграмма Японского министра иностранных дел Ушида о выходе Японии из Лиги наций, направленное Генеральному секретарю Лиги наций. 27 марта 1933 г. // Сборник документов по международной политике и международному праву. М., 1934. Вып.6. Пакт Четырех. Разоружение. Манчжурский конфликт. Выход Германии и Японии из Лиги наций. 1 января 1933 года – 1 января 1934 года. С. 227.

2562

Императорский эдикт о выходе Японии из Лиги Наций (27 марта 1933 года) // История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 1. Агрессия в Маньчжурии. С. 368.

2563

Генри Пу И. Первая половина моей жизни… С. 340, 358.

2564

Сапожников Б.Г. Японо-китайская война… С. 8.

2565

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 38.

2566

В.О. Армия Манчжу-ко // Часовой. Париж. Сентябрь 1934 г. № 133–134. С. 11.

2567

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 54.

2568

Grew J.C. Turbulent era… Boston, 1952. Vol. 2. PP. 968–969.

2569

У-Пи. Вооруженная оккупация и национально-революционное движение в Манчжурии // ТО. 1934. № 1. С. 64.

2570

Там же. С. 72.

2571

Дальневосточный корреспондент. К борьбе за Северный Китай // Часовой. Париж. 20 августа 1937 г. № 195. С. 7.

2572

Хаттори Т. Япония в войне… С. 25.

2573

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 54–55.

2574

Юрьев М.Ф. Красная армия Китая. С. 48.

2575

Болд Р. Ограниченная война… С. 122–125, 136.

2576

Кузьмин С.Л., Оюунчимэг Ж. Вооруженное восстание в Монголии в 1932 г. М., 2015. С. 15, 17, 23–24, 27–28, 35, 41–42, 66, 95–97.

2577

Юрьев М.Ф. Красная армия Китая. С. 43.

2578

Tatsuo N. On Babujab and his troops: Inner Mongolia and the politics of Imperial collapse, 1911-21 // Russia’s Great war and revolution in the Far East. Re-imagining the Northeast Asian Theatre, 1914-22. Edited by D. Wolf, Y. Shinji and W. Sunderland. Bloomington, Indiana, 2018. PP. 360–365.

2579

Кара Мурза Г. Проникновение японского империализма во Внутреннюю Монголию // ТО. 1934. № 2. С. 102, 110–111, 115, 123–124.

2580

Огородников Ф. Японская стратеия в освещении зарубежной печати // ВиР. 1934. № 1. С. 118.

2581

Из записи беседы И.В. Сталина, В.М. Молотова, К.Е. Ворошилова с П.Гендуном о характере военной помощи. 24 ноября 1921 г. // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 1. С. 309–311.

2582

Нота заместителя наркома по иностранным делам СССР Б.С. Стомонякова премьер-министру МНР П. Гендуну о выделенных займах на нужды обороны МНР. 1 декабря 1920 г. 1 декабря 1934 г. Москва // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 1. С. 313.

2583

Из доклада премьер-министра МНР Гендуна VII Великому Хуралу (доклад сделан 24 декабря 1934 года) // ТО. 1935. № 1 (3). С. 250.

2584

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 92.

2585

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 105.

2586

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1973. Т. 1. Зарождение войны. Борьба прогрессивных сил за сохранение мира. С. 110.

2587

Болд Р. Ограниченная война… С. 48–49.

2588

Дэ Ван Дэмчигдонров, князь, глава марионеточного правительства Внутренней Монголии, созданного японцами, союзник Маньчжоу-го

2589

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 148.

2590

Болд Р. Ограниченная война… С. 36–38.

2591

Садотоси Т. Политическая стратегия Японии… С. 11.

2592

Дубинский А.М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны 1937–1945. М., 1980. С. 35.

2593

Болд Р. Ограниченная война… С. 31.

2594

Садотоси Т. Политическая стратегия Японии… С. 11.

2595

Ложкина А.С. Япония в представлениях высшего советского руководства 30-х годов: мифотворчество и прагматизм // Ежегодник Япония. 2008. С. 263–264.

2596

Кузин А.В. Военное строительство на Дальнем Востоке СССР (1922–1941 гг.). Исторический опыт. Благовещенск. 2001. С. 133.

2597

Военно-сухопутные силы Японии // МС. 1934. № 3. С. 112, 117, 119.

2598

Кузин А.В. Военное строительство на Дальнем Востоке… С. 93.

2599

Колесниченко К.Ю. Деятельность Особого Колхозного корпуса ОКДВА в 1932–1936 гг. // ВИЖ. 2017. № 5. С. 40.

2600

Янгузов З.Ш. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия… С. 105.

2601

Колесниченко К.Ю. Деятельность Особого Колхозного корпуса ОКДВА в 1932–1936 гг. // ВИЖ. 2017. № 5. С. 40.

2602

Горбунов Е.А. Восточный рубеж. ОКДВА против японской армии. М., 2010. С. 61.

2603

Янгузов З.Ш. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия… С. 111.

2604

Колесниченко К.Ю. Деятельность Особого Колхозного корпуса ОКДВА в 1932–1936 гг. // ВИЖ. 2017. № 5. С. 41.

2605

Кузин А.В. Военное строительство на Дальнем Востоке… С. 92–94.

2606

Колесниченко К.Ю. Деятельность Особого Колхозного корпуса ОКДВА в 1932–1936 гг. // ВИЖ. 2017. № 5. С. 43, 45.

2607

Особый режим для них по условиям советско-японского соглашения 1925 года уже имелся на Северном Сахалине

2608

Иоган Е., Танин О. Когда Япония будет воевать. С. 23.

2609

Док. № 73. Из протокола № 89. 23 февраля 1932 г. // ВКП (б), Коминтерн и Япония. 1917–1941. С. 77.

2610

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 123–124.

2611

Янгузов З.Ш. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия… С. 146.

2612

Bix H.P. Hirohito and the making… P. 280.

2613

Беседа И.В. Сталина с корреспондентом газеты «Нью-Йорк Таймс» Дюранти. 25 декабря 1933 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1970. Т. 16. 1 января – 31 декабря 1933 г. С. 267.

2614

Иванов В.И. В тылах Квантунской армии. Правда о 88-й китайско-корейской бригаде Дальневосточного фронта. М., 2009. С. 51–52, 56.

2615

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 221, 223.

2616

Hitler A. My battle (Mein Kampf). Munchen. 1933. PP. 106–107, 162–163.

2617

Inid. P. 170.

2618

Inid. P. 172.

2619

Шкаренков Л.К. Агония белой эмиграции. С. 104.

2620

Hitler A. My battle… P. 170.

2621

Виховайнен Т. Отношения Финляндии и России (Советского Союза), 1917–1944 // РСб. М., 2013. Т. 17. Финляндия и Россия. Ответственный составитель Антти Куяла (Финляндия). С. 242–243.

2622

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 401–407.

2623

Договор о ненападении и о мирном урегулировании конфликтов между Союзом Советских Социалистических Республик и Финляндией. 21 января 1932 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1969. Т. 15. 1 января – 31 декабря 1932 г. С. 45–48.

2624

Там же. С. 48.

2625

Там же. С. 47.

2626

Куусинен О.В. Финляндия без маски // Избранные произведения (1918–1964). М., 1966. С. 213.

2627

Momose H. Japan’s relation with Finland. As reflected by Japanese source materials // Hoccaido University collection of scholarly and academic papers. 1973. PP. 17–19.

2628

Сообщение Главного управления пограничной и внутренней охраны НКВД в инстанции о пребывании представителей иностранных армий вблизи советской границы. 16 октября 1936 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 55; Сообщение Главного управления пограничной и внутренней охраны НКВД в инстанции о пребывании представителей иностранных армий вблизи советской границы. 4 ноября 1936 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 57.

2629

Интервью Народного Комиссара Иностранных Дел СССР М.М. Литвинова корреспонденту ТАСС. 26 января 1932 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1969. Т. 15. 1 января – 31 декабря 1932 г. С. 58.

2630

Договор между Союзом Советских Социалистических Республик и Литовской Республикой. 28 сентября 1926 г. // Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, заключенных с иностранными государствами. М., 1928. Вып. IV. Действующие договоры и конвенции, вступившие в силу между 1 мая 1926 года и 1 февраля 1928 года. С. 19–20.

2631

Договор, заключенный в Риге 5 февраля 1932 года между Союзом Советских Социалистических Республик и Латвией. 6 февраля 1932 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1969. Т. 15. 1 января – 31 декабря 1932 г. С. 83–86.

2632

Договор о ненападении и о мирном разрешении конфликтов между Союзом Советских Социалистических Республик и Эстонией. 4 мая 1932 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1969. Т. 15. 1 января – 31 декабря 1932 г. С. 296–298.

2633

Протокол о продлении срока действия Договора о ненападении, заключенного между Союзом Советских Социалистических Республик и Латвийской Республикой. 4 апреля 1934 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1971. Т. 17. 1 января – 31 декабря 1934 г. С. 227–229.

2634

Протокол о продлении срока действия Договора о ненападении, заключенного между Союзом Советских Социалистических Республик и Эстонской Республикой. 4 апреля 1934 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1971. Т. 17. 1 января – 31 декабря 1934 г. С. 230–232.

2635

Протокол о продлении срока действия Договора о ненападении, заключенного между Союзом Советских Социалистических Республик и Латвийской Республикой. 4 апреля 1934 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1971. Т. 17. 1 января – 31 декабря 1934 г. С. 227–229.

2636

Из обзора Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ о происшествиях на границах СССР за январь-сентябрь 1929 г. 26 января 1930 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 696.

2637

См.: Западная граница // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 71–80.

2638

Морозов С. В. К вопросу о военно-политическом сотрудничестве Польши и Японии против СССР (1931–1935) // Вестник Томского Государственного университета. 2016. № 413. С. 139.

2639

Черенин О.В. Очерки агентурной борьбы. Кёнигсберг, Данциг, Берлин, Варшава, Париж. 1920-1930-е годы. Калининград. 2014. С. 221–222.

2640

Haslam J. Soviet foreign policy, 1930–1933… P. 31.

2641

Нота Правительства СССР Правительству Польши. 26 апреля 1930 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1967. Т. 13. 1 января – 31 декабря 1930 г. С. 241–242.

2642

Нота Правительства СССР Правительству Польши. 31 мая 1930 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1967. Т. 13. 1 января – 31 декабря 1930 г. С. 302–307.

2643

Михутина И.В. Польско-советские отношения 1931–1935. М., 1977. С. 29.

2644

Там же. С. 32, 80.

2645

№ 245. Соглашение между Союзом Советских Социалистических Республик и Польской республикой о правовых отношениях на государственной границе // Собрание Законов и Распоряжений Рабоче-Крестьянского Правительства Союза Советских Социалистических республик, издаваемое Управлением Делами Совета Народных Комиссаров Союза СССР и Совета Труда и обороны. 26 ноября 1933 г. № 26. Отд. 2. С. 167–178.

2646

Договор о ненападении между Союзом Советских Социалистических Республик и Польской Республикой. 25 июля 1932 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1969. Т. 15. 1 января – 31 декабря 1932 г. С. 436–439.

2647

Телеграмма Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Полномочному Представителю СССР в Турции Я.З. Сурицу. 21 января 1932 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1969. Т. 15. 1 января – 31 декабря 1932 г. С. 49.

2648

Кен О. Москва и пакт о ненападении с Польшей (1930–1932 гг.). СПб., 2003. С. 81.

2649

Польша в XX веке… С. 214.

2650

Борисенок Ю.А., Кузьмичева А.Е. Министр иностранных дел межвоенной Польши Юзеф Бек // ННИ. 2018. № 2. С. 187.

2651

Письмо поверенного в делах СССР в Польше Б.Г. Подольского замнакркома НКИД Н.Н. Крестинскому от 28.07.1932. № 228 // Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Сборник документов в четырех томах. М., 2017. Т. 3. 1932–1939. С. 22.

2652

Польша в XX веке… С. 215.

2653

1932 г., августа 13, Париж. Рапорт посла Польши в Париже А. Хлоповского министру иностранных дел Польши А. Залескому о беседе с премьер-министром Франции Э. Эррио в связи с подписанием советско-польского договора о ненападении // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1967. Т. 5. Май 1926 г. – декабрь 1932 г. С. 536–537.

2654

Договор о ненападении между Союзом Советских Социалистических республик и Французской Республикой. 29 ноября 1932 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1969. Т. 15. 1 января – 31 декабря 1932 г. С. 637–640.

2655

фон Дирксен Г. Двадцать лет германской внешней политики. М., 2001. С. 155.

2656

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 37.

2657

фон Дирксен Г. Двадцать лет германской внешней политики. С. 156.

2658

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 37–38.

2659

Морозов С. В. К вопросу о военно-политическом сотрудничестве Польши и Японии против СССР (1931–1935) // Вестник Томского Государственного университета. 2016. № 413. С. 140.

2660

Протокол о продлении заключенных между Союзом Советских Социалистических Республик и Германией Договора от 24 апреля 1926 года и Конвенции о согласительной процедуре от 25 января 1929 года. 24 июня 1931 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1968. Т. 14. 1 января – 31 декабря 1931 г. С. 395–396.

2661

История Германии. М., 2008. Т. 2. От создания Германской империи до начала XXI века. С. 186.

2662

Раушер В. Гинденбург. Фельдмаршал и президент. М., 2003. С. 234–236.

2663

Wheeler-Bennett J.W. Hindenburg. The wooden Titan. Lnd., 1936. P. 418.

2664

фон Манштейн Э. Солдат XX века. М., 2006. С. 96.

2665

Salter St. The object lesson: the division of the German Left and the triumph of national Socialism // The Popular front in Europe. Lnd., 1987. P. 23.

2666

История Германии. М., 2008. Т. 2. От создания Германской империи до начала XXI века. С. 189–195.

2667

Михутина И.В. Польско-советские отношения… С. 70.

2668

Запись первого выступления Гитлера перед генералами. Берлин, 3 февраля 1933 г. // «Совершенно секретно!» Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. М., 1967. С. 42.

2669

Там же. С. 43.

2670

История Германии. М., 2008. Т. 2. От создания Германской империи до начала XXI века. С. 213.

2671

Ильин И.А. Национал-социализм // Возрождение. 17 мая 1933 г. № 2906. С. 2.

2672

1933 г., февраля 15, Варшава. Речь министра иностранных дел Ю. Бека в сеймовой комиссии по иностранным делам о политике Польши в отношении СССР и Германии // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 23.

2673

Михутина И.В. Польско-советские отношения… С. 73.

2674

Там же. С. 131.

2675

Черенин О.В. Очерки агентурной борьбы… С. 275.

2676

Письмо члена коллегии НКИД Б.С. Стомонякова полпреду СССР в Польше В.А. Антонову-Овсеенко от 04.05.1933 № 4149 // Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Сборник документов в четырех томах. М., 2017. Т. 3. 1932–1939. С. 94.

2677

Кретинин С. В. Немцы в Польше… С. 50–51, 116–119.

2678

Levine H.S. Hitler’s Free city… P. 13.

2679

Гильденбрандт О. Вольный город Данциг… С. 14.

2680

Levine H.S. Hitler’s Free city… P. 14.

2681

Kimmich Ch. The free city… P. 52.

2682

Levine H.S. Hitler’s Free city… P. 14.

2683

Гильденбрандт О. Вольный город Данциг… С. 55.

2684

Beck J. Dernier rapport… PP. 15–16.

2685

Kimmich Ch. The free city… P. 84.

2686

Гильденбрандт О. Вольный город Данциг… С. 27.

2687

Kimmich Ch. The free city… P. 85.

2688

Гильденбрандт О. Вольный город Данциг… С. 69.

2689

Harder H.-A. Danzig, Polen und der Volkerbund… S. 91.

2690

Немо. Данциг и Польша // МХиМП. 1935. № 6. С. 130.

2691

Kimmich Ch. The free city… P. 110.

2692

Немо. Данциг и Польша // МХиМП. 1935. № 6. С. 133.

2693

Kimmich Ch. The free city… PP. 106–107.

2694

Levine H.S. Hitler’s Free city… P. 14.

2695

Kimmich Ch. The free city… P. 121.

2696

Черенин О.В. Очерки агентурной борьбы… С. 37–38.

2697

Морозов С.В. Польско-чехословацкие отношения 1933–1939. Что скрывалось за политикой «равноудаленности» министра Ю. Бека. М., 2004. С. 64–65.

2698

Мацкевич С. Политика Бека… С. 106.

2699

Немо. Данциг и Польша // МХиМП. 1935. № 6. С. 133.

2700

Levine H.S. Hitler’s Free city… PP. 89, 91.

2701

Ibid. P. 25.

2702

Немо. Данциг и Польша // МХиМП. 1935. № 6. С. 133.

2703

Ibid. PP. 33, 40, 54, 78, 86.

2704

Черенин О.В. Очерки агентурной борьбы… С. 50–52.

2705

Levine H.S. Hitler’s Free city… P. 87.

2706

Михутина И.В. Польско-советские отношения… С. 90.

2707

Заявление Полномочного Представителя СССР в Германии Л.М. Хинчука Рейхсканцлеру Германии Гитлеру. 28 апреля 1933 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1970. Т. 16. 1 января – 31 декабря 1933 г. С. 272–274.

2708

Из отчета полпредства СССР в Германии. 31 декабря 1933 г. // Дьяков Ю.Л., Бушуева Т. С. Фашистский меч ковался в СССР… С. 341.

2709

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг… С. 524.

2710

Там же. С. 528.

2711

Там же. С. 532.

2712

Соколов А.К. От Военпрома к ВПК… С. 160–161.

2713

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг… С. 544.

2714

Там же. С. 551.

2715

Там же. С. 558.

2716

Телеграмма Германского м.и.д. фон Нейрата об уходе Германии с Конференции по разоружению. 14 октября 1933 г. // Сборник документов по международной политике и международному праву. М., 1934. Вып. 6. Пакт Четырех. Разоружение. Манчжурский конфликт. Выход Германии и Японии из Лиги Наций. 1 января 1933 года – 1 января 1934 года. С. 170.

2717

Письмо Германского м.и.д. фон Нейрата о выходе Германии из Лиги наций, направленное Генеральному секретарю Лиги наций Авенолю. 19 октября 1933 г. // Сборник документов по международной политике и международному праву. М., 1934. Вып. 6. Пакт Четырех. Разоружение. Манчжурский конфликт. Выход Германии и Японии из Лиги наций. 1 января 1933 года – 1 января 1934 года. С. 172.

2718

фон Папен Фр. Вице-канцлер Третьего рейха. Воспоминания политического деятеля гитлеровской Германии. 1933–1947. М., 2005. С. 353.

2719

Из дневника Народного Комиссара Иностранных Дел СССР. Берлин, 28 октября 1933 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1970. Т. 16. 1 января – 31 декабря 1933 г. С. 591.

2720

Мюллер-Гильденбрад Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг. М., 1956. Т. 1. Сухопутная армия Германии перед Второй Мировой войной. С. 12, 17.

2721

Ермаков А.М. Очерки истории германского вермахта. 1933–1939. Учебное пособие. Ярославль. 2000. С. 131.

2722

История Германии. М., 2008. Т. 2. От создания Германской империи до начала XXI века. С. 232.

2723

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. P. 236.

2724

фон Манштейн Э. Солдат XX века. С. 57.

2725

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1973. Т. 1. Зарождение войны. Борьба прогрессивных сил за сохранение мира. С. 283.

2726

Соколов А.К. От Военпрома к ВПК… С. 84.

2727

Из беседы представителей фирмы «Крупп» и советской машиностроительной проимышленности. 17 апреля 1929 г. // Дьяков Ю.Л., Бушуева Т.С. Фашистский меч ковался в СССР… С. 91–92.

2728

Постановление ЦК ВКП (б) О состоянии обороны СССР. 15 июля 1929 г. // Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1929). М., 1984. Т. 4. 1926–1929. С. 529.

2729

Соколов А.К. От Военпрома к ВПК… С. 86.

2730

Кен О.Н. Мобилизационное планирование… С. 158.

2731

Соколов А.К. От Военпрома к ВПК… С. 89.

2732

Там же. С. 131, 158.

2733

Сталин И.В. О задачах хозяйственников. Речь на первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности // Сочинения. М., 1951. Т. 13. Июль 1930-январь 1934. С. 38.

2734

Там же. С. 39.

2735

Грибовский В.Ю. На пути к «большому морскому и океанскому флоту»… // Гангут. 1995. № 9. С. 3.

2736

Болгари П., Зоткин Н., Корниенко Д., Любчиков М., Ляхович А. Черноморский флот… С. 138; Зоткин Н.Ф., Любиков М.А., Болгари П.П., Лихвонин Р.Н., Ляхович А.А., Медведев П.Н., Корниенко Д.И. Краснознаменный Черноморский флот. С. 137.

2737

Дважды Краснознаменный Балтийский флот…С. 154.

2738

Соколов А.К. От Военпрома к ВПК… С. 230.

2739

Ачкасов В.И., Басов А.В., Сумин А.И. и др. Боевой путь Советского Военно-Морского флота. С. 137–138.

2740

Грибовский В.Ю. На пути к «большому морскому и океанскому флоту»… // Гангут. 1995. № 9. С. 5.

2741

История железнодорожного транспорта России и Советского Союза. СПб.; М., 1997. Т. 2. 1917–1945 гг. С. 47–49.

2742

Там же. С. 66–67.

2743

Письмо Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Генеральному секретарю Лиги наций Друммонду. 25 апреля 1931 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1968. Т. 14. 1 января – 31 декабря 1931 г. С. 279–280.

2744

Болотин Д.Н. История советского стрелкового оружия… С. 57.

2745

Свирин М.Н. Броня крепка. История советского танка. М., 2005. С. 120; 128.

2746

Халепский И.[А.] Техника и война. М., 1926. С. 30.

2747

Habeck M.R. Storm of steel. The development of Armour Doctrine… PP. 129–130.

2748

Павлов М.В., Желтов И.Г., Павлов И.В. Танки БТ. М., 2001. С. 4–5.

2749

Коломиец М.В. Т-26. Тяжелая судьба легкого танка. М., 2007. С. 6–7.

2750

Habeck M.R. Storm of steel. The development of Armour Doctrine in Germany and the Soviet Union, 1919–1939. Cornell University Press: Itaca and London. 2003. P. 167.

2751

Соколов А.К. От Военпрома к ВПК… С. 190.

2752

Habeck M.R. Storm of steel. The development of Armour Doctrine… P. 128.

2753

Ibid. P. 154.

2754

Павлов М.В., Желтов И.Г., Павлов И.В. Танки БТ. С. 43.

2755

Шавров В.Б. История конструкций самолетов в СССР… С. 433.

2756

Соколов А.К. От Военпрома к ВПК… С. 167.

2757

История Отечественной авиапромышленности. Серийное самолетостроение,1910–2010. Под общей редакцией Д.А. Соболева. М., 2011. С. 102.

2758

Соколов А.К. От Военпрома к ВПК… С. 225.

2759

Шумихин В.С. Советская военная авиация… С. 179.

2760

Кен О.Н. Мобилизационное планирование… С. 158–159.

2761

Рунов В.А. Все укрепрайоны и оборонительные линии… С. 110–113, 118, 123.

2762

Германская разведка об РККА. 10 февраля 1933 г. // Дьяков Ю.Л., Бушуева Т.С. Фашистский меч ковался в СССР… С. 300.

2763

Фураев В.К. Советско-американские отношения. 1917–1939. М., 1964. С. 144, 146, 148, 150.

2764

Из ответа Государственного департамента Сбербанку СССР о политике США в отношении Советской России. Июль 1927 г. // Советско-американские отношения 1919–1933. Сборник документов по международной политике и международному праву. М., 1934. № 9. С. 61.

2765

Фураев В.К. Советско-американские отношения… С. 129–130.

2766

Заявление государственного секретаря Келлога о политике США в отношении Советской России. 14 апреля 1928 г. // Советско-американские отношения 1919–1933. Сборник документов по международной политике и международному праву. М., 1934. № 9. С. 62.

2767

Там же. С. 63–64.

2768

The American secretaries of state and their diplomacy. NY., 1963. Vol. XI. Frank G. Kellog. Henry L.Stimson. P. 157.

2769

Бакулин С. Н., Мишустин Д.Д. Статистика внешней торговли. М., 1940. С. 103.

2770

Фостер У. История трех интернационалов… С. 387.

2771

Приложение № 3. Статистические таблицы. Роль СССР в торговле США (в млн долл.) // Советско-американские отношения 1919–1933. Сборник документов по международной политике и международному праву. М., 1934. № 9. С. 98.

2772

Бакулин С. Н., Мишустин Д.Д. Статистика внешней торговли. С. 90.

2773

Приложение № 3. Статистические таблицы. СССР в экспорте (в тыс. долларах) отдельным товаров // Советско-американские отношения 1919–1933. Сборник документов по международной политике и международному праву. М., 1934. № 9. С. 99.

2774

Фураев В.К. Советско-американские отношения… С. 208.

2775

История США. Под ред. Г.Н. Севостьянова. М., 1985. Т. 3. 1918–1945. С. 201–202.

2776

Фураев В.К. Советско-американские отношения… С. 184–185.

2777

Там же. С. 209.

2778

Приложение № 3. Статистические таблицы. Роль СССР в торговле США (в млн долл.) // Советско-американские отношения 1919–1933. Сборник документов по международной политике и международному праву. М., 1934. № 9. С. 98.

2779

Приложение № 3. Статистические таблицы. СССР в экспорте (в тыс. долларах) отдельным товаров // Советско-американские отношения 1919–1933. Сборник документов по международной политике и международному праву. М., 1934. № 9. С. 99.

2780

Фураев В.К. Советско-американские отношения… С. 209.

2781

Там же. С. 186.

2782

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг… С. 471, 476

2783

Там же. С. 544, 551.

2784

Фураев В.К. Советско-американские отношения… С. 186–187.

2785

Там же. С. 209–210.

2786

Dallek R. Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy, 1932–1945. N.-Y. 1979. P. 23.

2787

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. P. 170.

2788

Фураев В.К. Советско-американские отношения… С. 222.

2789

Daniels R. Franklin D. Roosevelt. University of Illinois Press. Urbana, Chicago and Springfield. 2015. Vol. 1. Road to the New Deal, 1882–1939. P. 299.

2790

Лан В. Рузвельт у власти // МХиМП. 1933. № 8. С. 23.

2791

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. PP. 172, 292.

2792

Dallek R. Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy… P. 78.

2793

История США. Под ред. Г.Н. Севостьянова. М., 1985. Т. 3. 1918–1945. С. 202.

2794

Gellman I. Secret affairs. Franklin Roosevelt, Cordell Hull and Sumner Welles. John Hopkins University Press. Baltimore and London. 1995. PP. 87–88.

2795

Bennett. Ed.M. Franklin D. Roosevelt and the search for security. American-Soviet relations, 1933–1939. Washington, 1986. P. 1.

2796

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. P. 211.

2797

Dallek R. Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy… P. 39.

2798

Ibid. P. 79.

2799

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. PP. 293–294.

2800

The American secretaries of state and their diplomacy. NY., 1964. Vol. XII. Pratt J.W. Cordell Hull. 1933-44. Vol. 1. PP. 32–33, 71.

2801

Walters F.P. A history of the League of Nations. P. 520.

2802

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. P. 257.

2803

Фураев В.К. Советско-американские отношения… С. 212.

2804

Лан В. Рузвельт у власти // МХиМП. 1933. № 8. С. 23.

2805

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. PP. 295, 297.

2806

Послание Президента США Рузвельта Председателю Исполнительного Комитета СССР М.И. Калинину. 10 октября 1933 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1970. Т. 16. 1 января – 31 декабря 1933 г. С. 564.

2807

Послание Председателя Исполнительного Комитета СССР М.И. Калинина Президенту США Рузвельту. 17 октября 1933 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1970. Т. 16. 1 января – 31 декабря 1933 г. С. 565.

2808

Пребывание т. Литвинова в САСШ. Встреча в Нью-Йорке // Известия. 10 ноября 1933 г. № 274 (5205). С. 3.

2809

Пребывание т. Литвинова в САСШ. Заявление тов. Литвинова представителям американской печати // Известия. 10 ноября 1933 г. № 274 (5205). С. 3.

2810

Пребывание т. Литвинова в САСШ. Посещение Белого Дома. Беседы с Рузвельтом // Известия. 10 ноября 1933 г. № 274 (5205). С. 3.

2811

К годовщине Октябрьской революции. Доклад тов. Молотова на торжественном пленуме Московского совета. 6 ноября // Известия. 10 ноября 1933 г. № 274 (5205). С. 2.

2812

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. P. 273.

2813

Cemil A. Japan’s Pan-Asiatism and the legitimacy of Imperial world order, 1931–1945 // The Asia Pacific journal. Vol. 6. Issue 3. Mar 03 2008. PP. 1–2.

2814

Daniels R. Franklin D. Roosevelt. University of Illinois Press. Urbana, Chicago and Springfield. 2015. Vol. 1. Road to the New Deal, 1882–1939. P. 301.

2815

Dallek R. Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy… P. 75.

2816

в 1939–1940 гг. посол в Германии, 27 сентября 1940 г. подписал Тройственный пакт с Германией и Италией. Курусу был женат на американке, и считался сторонником соглашения с Америкой. В 1941 году был назначен послом Японии в США.

2817

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. P. 276.

2818

Grew J.C. Turbulent era… Boston. 1952. Vol. 2. PP. 934, 937–938.

2819

Bennett. Ed.M. Franklin D. Roosevelt and the search for security… PP. 5, 16.

2820

Daniels R. Franklin D. Roosevelt. University of Illinois Press. Urbana, Chicago and Springfield. 2015. Vol. 1. Road to the New Deal, 1882–1939. P. 300.

2821

Телеграмма Народного Комиссара Иностранных Дел СССР в НКИД СССР, из Вашингтона. 8 ноября 1933 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1970. Т. 16. 1 января – 31 декабря 1933 г. С. 608–609.

2822

Телеграмма Народного Комиссара Иностранных дел СССР в НКИД СССР, из Вашингтона. 8 ноября 1933 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1970. Т. 16. 1 января – 31 декабря 1933 г. С. 609.

2823

Советско-американские переговоры протекают успешно // Известия. 11 ноября 1933 г. № 275 (5206). С. 1.

2824

Телеграмма Народного Комиссара Иностранных дел СССР в НКИД СССР, из Вашингтона. 8 ноября. 1933 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1970. Т. 16. 1 января – 31 декабря 1933 г. С. 610.

2825

Обмен нотами между Народным Комиссаром Иностранных Дел СССР М.М. Литвиновым и Президентом США Рузвельтом об установлении дипломатических отношений между СССР и США. 16 ноября 1933 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1970. Т. 16. 1 января – 31 декабря 1933 г. С. 641.

2826

Установление нормальных дипломатических отношений между СССР и САСШ. Заявление ТАСС // Известия. 18 ноября 1933 г. № 281 (5212). С. 1.

2827

Обмен нотами между Народным Комиссаром Иностранных Дел СССР М.М. Литвиновым и Президентом США Рузвельтом по вопросу о пропаганде. 16 ноября 1933 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1970. Т. 16. 1 января – 31 декабря 1933 г. С. 642–643.

2828

Обмен нотами между Народным Комиссаром Иностранных Дел СССР М.М. Литвиновым и Президентом США Рузвельтом по религиозным вопросам. 16 ноября 1933 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1970. Т. 16. 1 января – 31 декабря 1933 г. С. 644–649.

2829

Обмен нотами между Народным Комиссаром Иностранных Дел СССР М.М. Литвиновым и Президентом США Рузвельтом по вопросам правовой защиты граждан. 16 ноября 1933 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1970. Т. 16. 1 января – 31 декабря 1933 г. С. 649–651.

2830

Bennett. Ed.M. Franklin D. Roosevelt and the search for security… P. 19; Bennett. Ed.M. Franklin D. Roosevelt and the search for security… P. 81.

2831

Нота Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Президенту США Рузвельту. 16 ноября 1933 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1970. Т. 16. 1 января – 31 декабря 1933 г. С. 654.

2832

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. P. 299.

2833

Dallek R. Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy… P. 81.

2834

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. P. 303.

2835

Телеграмма Народного Комиссара Иностранных дел СССР в НКИД СССР, из Вашингтона. 17 ноября 1933 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1970. Т. 16. 1 января – 31 декабря 1933 г. С. 658.

2836

Там же. С. 659–660.

2837

Постановление Президиума Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР о назначении тов. Трояновского А.А. Полномочным представителем Союза ССР в Соединенных Штатах Америки // Известия. 21 ноября 1933 г. № 283 (5214). С. 1.

2838

Речь Полномочного Представителя СССР в США А.А. Трояновского при вручении верительных грамот Президенту США Ф. Рузвельту. 8 января 1934 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1971. Т. 17. 1 января – 31 декабря 1934 г. С. 31.

2839

Bennett. Ed.M. Franklin D. Roosevelt and the search for security… P. 25.

2840

Письмо полномочного представителя СССР в США А.А. Трояновского послу США в СССР У. Буллиту об участке для строительства посольства США в Москве. Вашингтон, 8 февраля 1934 г. // Советско-американские отношения 1934–1939. Под ред. Г.Н. Севастьянова. М., 2003. С. 27.

2841

Данн Д. Между Рузвельтом и Сталиным. Американские послы в Москве. М., 2004. С. 33–34.

2842

Акт крупнейшего международного значения // Известия. 20 ноября 1933 г. № 283 (5214). С. 1.

2843

Данн Д. Между Рузвельтом и Сталиным… С. 50.

2844

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. P. 302.

2845

Данн Д. Между Рузвельтом и Сталиным… С. 52.

2846

Письмо народного комиссара по иностранным делам СССР М.М. Литвинова полномочному представителю СССР в США А.А. Трояновскому. 14 марта 1934 г. // Советско-американские отношения 1934–1939. Под ред. Г.Н. Севастьянова. М., 2003. С. 58.

2847

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. P. 302.

2848

Письмо председателя правления Амторга П.А. Богданова народному комиссару внешней торговли СССР А.П. Розенгольцу, заместителю народного комиссара внешней торговли СССР И.В. Боеву, члену коллегий народных комиссариатов внутренней и внешней торговли СССР Ш.М. Двойлацкому и народному комиссару по иностранным делам СССР М.М. Литвинову о перспективах торговых, культурных и других отношений с США. Нью-Йорк, 6 января 1934 г. // Советско-американские отношения 1934–1939. Под ред. Г.Н. Севастьянова. М., 2003. С. 9–15.

2849

Daniels R. Franklin D. Roosevelt. University of Illinois Press. Urbana, Chicago and Springfield. 2015. Vol. 1. Road to the New Deal, 1882–1939. P. 301.

2850

Запись бесед народного комиссара по иностранным делам СССР М.М. Литвинова с послом США в СССР У. Буллитом о Тихоокеанском пакте о ненападении, об урегулировании взаимных имущественных претензий и финансовых проблемах посольства США в СССР. 18 и 21 марта 1934 г. // Советско-американские отношения 1934–1939. Под ред. Г.Н. Севастьянова. М., 2003. С. 69.

2851

История США. Под ред. Г.Н. Севостьянова. М., 1985. Т. 3. 1918–1945. С. 289.

2852

Запись бесед народного комиссара по иностранным делам СССР М.М. Литвинова с послом США в СССР У. Буллитом о Тихоокеанском пакте о ненападении, об урегулировании взаимных имущественных претензий и финансовых проблемах посольства США в СССР. 18 и 21 марта 1934 г. // Советско-американские отношения 1934–1939. Под ред. Г.Н. Севастьянова. М., 2003. С. 69.

2853

Rock W.R. Chamberlain and Roosevelt. Brirish Foreign Policy and the United States 1937–1940. Ohio State University. P. 3.

2854

Dallek R. Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy… PP. 76–77.

2855

Daniels R. Franklin D. Roosevelt. University of Illinois Press. Urbana, Chicago and Springfield. 2015. Vol. 1. Road to the New Deal, 1882–1939. P. 307.

2856

История США. Под ред. Г.Н. Севостьянова. М., 1985. Т. 3. 1918–1945. С. 290.

2857

Rock W.R. Chamberlain and Roosevelt. Brirish Foreign Policy and the United States 1937–1940. Ohio State University. P. 3.

2858

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг… С. 1073–1074.

2859

Данн Д. Между Рузвельтом и Сталиным… С. 111–112, 114–118.

2860

Фураев В.К. Советско-американские отношения… С. 266–267.

2861

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. PP. 688–690.

2862

Адамов Е.А. Бессарбский вопрос в русско-румынских отношениях // МЖ. 1927. № 7. С. 74.

2863

Грама Д.К., Мартыняк Е.Г. Процесс над участниками Татарбунарского восстания. Кишинев, 1988. С. 15.

2864

Pascu St. The making of the Romanian unitary national state. 1918. Ediura Academiei Republicii socialiste Romania. 1988. S. 170–171.

2865

Грама Д.К., Мартыняк Е.Г. Процесс над участниками… С. 23–24.

2866

Румынский произвол в Бессарабии (1918 г.) // КА. М., 1940. Т. 4 (101). С. 68–100.

2867

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос между мировыми войнами 1917–1940. М., 2010. С. 29–58.

2868

Постановление Совета Народных комиссаров о разрыве дипломатических отношений с Румынией. 13 (26) января 1917 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 19–20.

2869

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. P. 691.

2870

Glenny M. The Balkans 1804–1999… P. 445.

2871

Радиограмма правительств РСФСР и УССР правительству Румынии, всем, всем. 25 мая 1919 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 43–44.

2872

Язькова А.А. Установление дипломатических отношений между Советским Союзом и Румынией в 1934 году // ННИ. 1964. № 6. С. 65.

2873

Договор между Великобританией (с 4 доминионами и Индией), Францией, Италией, Японией и Румынией о присоединении Бессарабии к Румынии, подписанный в Париже 28 октября 1920 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 68–69.

2874

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос… С. 99.

2875

Троицкий И. Румыния (военно-статистический очерк) // ВВ. 15 июня 1922. № 11. С. 42.

2876

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. PP. 591–592, 705–706.

2877

Конституция Королевства Румыния (обнародована Королевским указом № 1360 от 28 марта 1923 г.) // Дурденевский В.Н. Послевоенные Конституции Запада… С. 136, 137, 153.

2878

Jelavich B. History of the Balkans. Cambridge University press. 1983. Vol. 2. Twientieh century. P. 160.

2879

Лан В. Литература по Румынии и Бессарабии // МХиМП. 1928. № 7. С. 105.

2880

Cандомирский Г. Венская конференция и судьба «Romania Mare» (Великой Румынии) // МЖ. 1924. № 2–3. С. 37.

2881

Копанский Я.М., Левит И.Э. К вопросу об установлении дипломатических отношений между СССР и Румынией (июнь 1934 года) // Русско-румынские и советско-румынские отношения. Сборник статей и сообщений. Кишинев. 1969. С. 57–58.

2882

Например, см.: Нота правительств РСФСР и УССР правительству Румынии. 9 апреля 1921 г.; Телеграмма министра иностранных дел Румынии Тако Ионеску народному комиссару иностранных дел РФСР Г.В. Чичерину. 12 апреля 1921 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 87–89.

2883

Протокол № 1 заседания российско-румынской конференции в Варшаве. 22 сентября 1921 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 133.

2884

Грама Д.К., Мартыняк Е.Г. Процесс над участниками… С. 31.

2885

Язькова А.А. Установление дипломатических отношений между Советским Союзом и Румынией в 1934 году // ННИ. 1964. № 6. С. 66.

2886

Виталин А. Крестьянское восстание в южной Бессарабии // ВЗ. 1924. № 11–12. С. 94–96.

2887

Грама Д.К., Мартыняк Е.Г. Процесс над участниками… С. 10, 37–39.

2888

Pavlovich S.K. A History of the Balkans 1804–1945. NY., 1999. PP. 99, 165.

2889

The Times History and Encyclopedia of the War. Part. 115. Vol. 9. Oct.31. 1916. P. 408.

2890

Mehendinti S. What is Transylvania? Romanian Historical studies. Miami Beach, Florida. 1986 (перевод публикации 1940 г.). PP. 53, 55, 102, 124.

2891

Кузманова А. От Ньой до Крайова. Въпрсът за Южна Добруджа в международните отношения (1919–1940). София, 1989. С. 36.

2892

Там же. С. 30, 57.

2893

Георгиева Ст. Съдбата и борбите на Българите от Южна Добруджа под румънска власт (1935–1940). Силистра, 1995. С. 20, 22, 32, 37.

2894

Кузманова А. От Ньой до Крайова… С. 136–137.

2895

Зотов К. Внешняя торговля Румынии, её морские, речные и сухопутные пути и значение их для народного хозяйства страны // МС. 1930. № 1. С. 69.

2896

Лебедев Н.И. «Железная гвардия», Кароль II и Гитлер. (Из истории румынского фашизма, монархии и её внешнеполитической «игры на двух столах»). М., 1968. С. 53.

2897

Степняк П. Развитие кризиса в Румынии // МХиМП. 1933. № 7. С. 83.

2898

Лебедев Н.И. «Железная гвардия», Кароль II и Гитлер… С. 21.

2899

Григореску Н. Фашистские группировки в Румынии и их внешнеполитическая ориентация // МХиМП. 1934. № 4. С. 30–31.

2900

Cтепняк П. Развитие кризиса в Румынии // МХиМП. 1933. № 7. С. 85.

2901

Ушаков М.Н. Военно-экономическая подготовка Румынии к войне и вооруженные силы Румынии. Пособие-справочник. Л. 1934. С. 5, 10–11, 14–15.

2902

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. P. 698.

2903

Glenny M. The Balkans 1804–1999… PP. 448–449.

2904

Лебедев Н.И. «Железная гвардия», Кароль II и Гитлер… С. 19–20, 25, 52.

2905

Переворот в Румынии // МХиМП. 1930. № 7. С. 132–135.

2906

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения и проблема европейской безопасности. 1932–1939. М., 1977. С. 20–21.

2907

Телеграмма полномочного представителя СССР в Турции Я.З. Сурица народному комиссару иностранных дел СССР М.М. Литвинову. 2 декабря 1931 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 312–313.

2908

Телеграмма полномочного представителя СССР в Турции Я.З. Сурица в Народный комиссариат иностранных дел СССР. 26 декабря 1931 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 316–317.

2909

Проект договора о ненападении между Румынией и СССР. 29 декабря 1931 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 317–319.

2910

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 23–24.

2911

Инструкции министра иностранных дел Румынии Д. Гики временному поверенному в делах Румынии в Латвии М. Стурдзе. 31 декабря 1931 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 319–322.

2912

Дневник уполномоченного СССР по переговорам с Румынией Б.С. Стомонякова о пакте ненападения. 5-11 января 1932 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 328–331.

2913

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 29.

2914

Телеграмма Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Полномочному Представителю СССР в Турции Я.З. Сурицу. 21 января 1932 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1969. Т. 15. 1 января – 31 декабря 1932 г. С. 49.

2915

Интервью Народного Комиссара Иностранных Дел СССР М.М. Литвинова корреспонденту ТАСС. 26 января 1932 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1969. Т. 15. 1 января – 31 декабря 1932 г. С. 58.

2916

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 31.

2917

Там же. С. 41–42.

2918

Там же. С. 44.

2919

Конвенция об определении агрессии.3 июля 1933 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 409–411.

2920

Копанский Я.М., Левит И.Э. К вопросу об установлении дипломатических отношений между СССР и Румынией (июнь 1934 года) // Русско-румынские и советско-румынские отношения… С. 61–64.

2921

Опря И.М. Дипломатическая деятельность Николае Титулеску. Бухарест. 1970. С. 68.

2922

Язькова А.А. Установление дипломатических отношений между Советским Союзом и Румынией в 1934 году // ННИ. 1964. № 6. С. 67.

2923

Малафеев К.А. Луи Барту. Политик и дипломат. М., 1988. С. 97.

2924

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 55–56.

2925

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 495.

2926

Копанский Я.М., Левит И.Э. К вопросу об установлении дипломатических отношений между СССР и Румынией (июнь 1934 года) // Русско-румынские и советско-румынские отношения… С. 61.

2927

Из Протокола очередной сессии Постоянного Совета Малой Антанты в Загребе. 22 января 1934 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 415.

2928

Запись беседы полномочного представителя СССР в Греции Я.В. Давтяна с министром иностранных дел Румынии Н. Титулеску. 15 февраля 1934 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 415–417.

2929

Ерещенко М.Д. Королевская диктатура в Румынии. 1938–1940. М., 1979. С. 18–20, 34, 46.

2930

Jelavich B. History of the Balkans. Cambridge University press. 1983. Vol. 2. Twientieh century. PP. 203–204.

2931

Glenny M. The Balkans 1804–1999… P. 451.

2932

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 102.

2933

Копанский Я.М., Левит И.Э. К вопросу об установлении дипломатических отношений между СССР и Румынией (июнь 1934 года) // Русско-румынские и советско-румынские отношения… С. 71.

2934

Опря И.М. Дипломатическая деятельность Николае Титулеску. С. 117–118.

2935

Лебедев Н.И. «Железная гвардия», Кароль II и Гитлер… С. 66.

2936

Запись беседы временного поверенного в делах СССР во Франции М.И. Розенберга с министром иностранных дел Румынии Н. Титулеску. 18 апреля 1934 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 418–419.

2937

Копанский Я.М., Левит И.Э. К вопросу об установлении дипломатических отношений между СССР и Румынией (июнь 1934 года) // Русско-румынские и советско-румынские отношения… С. 82.

2938

Обмен нотами между правительством СССР и правительством Румынии об установлении дипломатических отношений. 9 июня 1934 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 426–427.

2939

Копанский Я.М., Левит И.Э. К вопросу об установлении дипломатических отношений между СССР и Румынией (июнь 1934 года) // Русско-румынские и советско-румынские отношения… С. 84.

2940

Обмен нотами между Правительством СССР и Правительством Бельгии об установлении дипломатических отношений. 12 июля 1935 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1973. Т. 18. 1 января – 31 декабря 1935 г. С. 448–449.

2941

Копанский Я.М., Левит И.Э. К вопросу об установлении дипломатических отношений между СССР и Румынией (июнь 1934 года) // Русско-румынские и советско-румынские отношения… С. 88–89.

2942

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 127.

2943

Информация о польско-немецких отношениях. Послано тов. Сталину // Секреты польской политики. Сборник документов… С. 21.

2944

Запись беседы временного поверенного в делах СССР во Франции М.И. Розенберга с министром иностранных дел Румынии Н. Титулеску. 18 апреля 1934 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 1. 1917–1934. С. 419.

2945

Протокол о передаче румынских архивов. 31 мая 1935 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 16–17.

2946

Письмо полномочного представителя СССР в Румынии М.С. Островского народному комиссару иностранных дел СССР М.М. Литвинову. 10 июля 1935 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 22–23.

2947

Лебедев Н.И. «Железная гвардия», Кароль II и Гитлер… С. 106.

2948

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 41–42.

2949

Там же. С. 184.

2950

Письмо Народного комиссара иностранных дел СССР. М.М. Литвинова полномочному представителю СССР в Румынии М.С. Островскому. 3 декабря 1935 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 51–52.

2951

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 186.

2952

Письмо полномочного представителя СССР в Румынии М.С. Островского Народному комиссару иностранных дел СССР М.М. Литвинову. 17 декабря 1935 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 55–57.

2953

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 190.

2954

Лебедев Н.И. «Железная гвардия», Кароль II и Гитлер… С. 68.

2955

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 192.

2956

Лебедев Н.И. «Железная гвардия», Кароль II и Гитлер… С. 108.

2957

Телеграмма министра иностранных дел Румынии Н. Титулеску в Министерство Иностранных дел Румынии, из Женевы. 30 июня 1936 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 68–69.

2958

Там же. С. 70.

2959

Письмо заместителя народного комиссара иностранных дел СССР Н.Н. Крестинского полномочному представителю СССР в Румынии М.С. Островскому. 13 июля 1936 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 71.

2960

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 194–195.

2961

Коммюнике Совета министров Румынии. 16 июля 1936 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 72–73.

2962

Там же. С. 75.

2963

Опря И.М. Дипломатическая деятельность Николае Титулеску. С. 109.

2964

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова с посланником Румынии в СССР Э.Чиунту. 2 ноября 1936 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 110.

2965

Запись беседы министра иностранных дел Румынии В.Антонеску с народным комиссаром иностранных дел СССР М.М. Литвиновым. 19 сентября 1936 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 86–87.

2966

Телеграмма народного комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова полномочному представителю СССР в Румынии М.С. Островскому из Женевы. 20 сентября 1936 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 89–90.

2967

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 235.

2968

Лиддел Харт Б. История Второй Мировой войны. М., 2012. С. 19.

2969

фон Манштейн Э. Солдат XX века. С. 96–97.

2970

Кормилицын С.В. Смерть Пауля фон Гинденбурга // Вестник всеобщей истории. Межвузовский сборник. СПб., 1999. Вып. 2. С. 45–46, 49–50.

2971

Мирный договор между Союзными и Объединившимися Державами и Германией и Протокол, подписанные 28 июня 1919 года // Версальский мирный договор. Полный перевод с французского подлинника. М., 1925. С. 22.

2972

Там же. С. 23.

2973

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 519.

2974

Дипломатическая переписка по поводу расторжения Германией 5-й части Версальского договора // МХиМП. 1935. № 4. С. 100.

2975

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 283.

2976

фон Папен Фр. Вице-канцлер Третьего рейха… С. 355.

2977

Дипломатическая переписка по поводу расторжения Германией 5-й части Версальского договора // МХиМП. 1935. № 4. С. 100–103; История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 527–528.

2978

Кейтель В. Размышления перед казнью. М., 2017. С. 76.

2979

Ермаков А.М. Очерки истории германского вермахта… С. 76.

2980

Там же. С. 115.

2981

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. М., 1956. С. 10.

2982

Мюллер-Гильденбрад Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг. М., 1956. Т. 1. Сухопутная армия Германии перед Второй Мировой войной. С. 24.

2983

Ермаков А.М. Очерки истории германского вермахта… С. 78.

2984

Мюллер-Гильденбрад Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг. М., 1956. Т. 1. Сухопутная армия Германии перед Второй Мировой войной. С. 33.

2985

Ермаков А.М. Очерки истории германского вермахта… С. 78.

2986

фон Дирксен Г. Двадцать лет германской внешней политики. С. 118–119.

2987

Шелленберг В. Лабиринт. Мемуары гитлеровского разведичка. М., 1991. С. 36.

2988

Habeck M.R. Storm of steel. The development of Armour Doctrine… P. 81.

2989

Уншлихт – Сталину: «В строгой конспирации были заинтересованы в одинаковой степени и мы, и они». 31 декабря 1926 г. // Дьяков Ю.Л., Бушуева Т. С. Фашистский меч ковался в СССР… С. 71–76; Берзин. Доклад «О сотрудничестве РККА и рейхсвера». 24 декабря 1928 г. // Там же. С. 84–89.

2990

Hoyt Ed.P. Angels of death: Goering’s luftwaffe. N.-Y. 1994. PP. 94–95.

2991

Редер Э. Гросс-адмирал… С. 171.

2992

фон Манштейн Э. Солдат XX века. С. 45.

2993

Лунев – Фрунзе: «Наших товарищей будут выдавать за болгар». 10 августа 1925 г. // Дьяков Ю.Л., Бушуева Т. С. Фашистский меч ковался в СССР… С. 246–247; Письма Уборевича из Германии. 18 июня 1926 г. // Там же. С. 247–248; Доклад о пребывании в Германии. 13 января 1929 г. // Там же. С. 249–259.

2994

Эйдеман – Ворошилову. 11 февараля 1927 г. // Дьяков Ю.Л., Бушуева Т. С. Фашистский меч ковался в СССР… С. 260.

2995

«Рейхсвер с нами дружит, в душе ненавидя нас». 12 марта 1932 г. // Дьяков Ю.Л., Бушуева Т.С. Фашистский меч ковался в СССР… С. 132.

2996

фон Дирксен Г. Двадцать лет германской внешней политики. С. 165–166.

2997

Кестринг – Егорову о ликвидации школы в Липецке. 22 июля 1933 г. // Дьяков Ю.Л., Бушуева Т. С. Фашистский меч ковался в СССР… С. 173.

2998

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. С. 13.

2999

Hoyt Ed.P. Angels of death… P. 98.

3000

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. С. 14.

3001

Hoyt Ed.P. Angels of death… P. 97.

3002

Overy R.J. Goering. The «iron man». Lnd., 1984. P. 37.

3003

Ibid. P. 38.

3004

Hoyt Ed.P. Angels of death… P. 97.

3005

Медведь А.Н., Хазанов Д.Б. Истребитель «Мессершмитт Bf-109». Германский «король воздуха». М., 2008. С. 8.

3006

Ермаков А.М. Очерки истории германского вермахта… С. 78, 81.

3007

Гудериан Г. Внимание, танки! История создания танковых войск. М., 2005. С. 263–265.

3008

Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск. 2001. С. 27, 32–33, 37.

3009

Гудериан Г. Внимание, танки! С. 267.

3010

Новослободский. Что показали германские маневры // ВВ. 1935. № 10. С. 7–9.

3011

Там же. С. 11.

3012

де Голль Ш. Военные мемуары. М., 1957. Т. 1. Призыв. 1940–1942 годы. С. 55.

3013

История Франции в 3 томах. Под ред. А.З. Манфреда. М., 1973. Т. 3. С. 138–141.

3014

Stokes R.L. Leon Blum. Poet to premier. NY., 1937. P. 205.

3015

Jackson J. The Popular front in France defending democracy, 1934-38. Cambridge University Press. 1988. P. 1.

3016

Рубинский Ю.И. Тревожные годы Франции. Борьба классов и партий от Версаля и Мюнхена 1919–1939 гг. М., 1973. С. 224–228.

3017

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 206–207; Эррио Э. Из прошлого… С. 459–461.

3018

История Франции в 3 томах. Под ред. А.З. Манфреда. М., 1973. Т. 3. С. 153.

3019

Рязанцев Н. Франция на переломе // Меч. Еженедельник. Варшава, 20/V/1934. № 1–2. С. 19.

3020

Colton J. The formation of the French Popular Fronts, 1934-6 // The French and Spanish Popular Fronts. Comparative Perspectives. Cambridge University Press. 1989. PP. 9-10.

3021

Гельфанд Марк Савельевич (1899–1950), корреспондент ТАСС во Франции и Испании в 1932–1940 гг.

3022

Корнев Н. Принцы и приказчики Марианны. М., 1935. С. 80.

3023

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой. Воспоминания и последние записи. М., 1996. С. 53.

3024

Корнев Н. Принцы и приказчики Марианны. С. 80.

3025

Язькова А.А. Установление дипломатических отношений между Советским Союзом и Румынией в 1934 году // ННИ. 1964. № 6. С. 67.

3026

Документы внешней политики СССР. М., 1970. Т. 16. 1 января – 31 декабря 1933 г. С. 876–877.

3027

Тов. В.М. Молотов о международном положении Советского Союза // Правда. 29 декабря 1933 г. № 358 (5884). С. 1.

3028

Выступление народного комиссара по иностранным делам тов. М.М. Литвинова на IV сессии ЦИК СССР // Правда. 29 декабря 1933 г. № 359 (5885). С. 3.

3029

Телеграмма Заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел СССР представителю СССР в ЧСР С.С. Александровскому. 17 марта 1934 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1971. Т. 17. 1 января – 31 декабря 1934 г. С. 193.

3030

Обмен нотами между Правительством СССР и Правительством Чехословацкой Республики об установке дипломатических отношений. 9 июня 1934 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1971. Т. 17. 1 января – 31 декабря 1934 г. С. 380–381.

3031

Эррио Э. Из прошлого… С. 486.

3032

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 53.

3033

The memoirs of Anthony Eden, earl of Avon. The Riverside Press Cambridge. 1962. Vol. 1. Facing the dictators. P. 108.

3034

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 219.

3035

Beck J. Dernier rapport… P. 29.

3036

Михутина И.В. Польско-советские отношения… С. 134.

3037

Матвеев Г.Ф. Пилсудский. С. 437.

3038

Михутина И.В. Польско-советские отношения… С. 135.

3039

Diplomat in Berlin 1933–1939. Papers and memoirs of Josef Lipski, ambassador of Poland. Columbia University Press. 1968. P. 113.

3040

Ibid. P. 114.

3041

Ibid. P. 125.

3042

The Goebbels diaries 1939–1941. Lnd., 1982. P. 16.

3043

Ibid. P. 20.

3044

Beck J. Dernier rapport… P. 33.

3045

Матвеев Г.Ф. Пилсудский. С. 437.

3046

Борисенок Ю.А., Кузьмичева А.Е. Министр иностранных дел межвоенной Польши Юзеф Бек // ННИ. 2018. № 2. С. 189.

3047

Малафеев К.А. Луи Барту… С. 116.

3048

The Goebbels diaries 1939–1941. P. 16.

3049

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. P. 7.

3050

Борисенок Ю.А., Кузьмичева А.Е. Министр иностранных дел межвоенной Польши Юзеф Бек // ННИ. 2018. № 2. С. 188.

3051

Михутина И.В. Польско-советские отношения… С. 150.

3052

Сталин И.В. Отчетный доклад XVII съезду партии // Сочинения. М., 1951. Т. 13. Июль 1930 – январь 1934. С. 300.

3053

Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг… С. 699.

3054

Там же. С. 711.

3055

№ 252. Конвенция между Союзом Советских Социалистических Республик и Польской Республикой о порядке расследования и разрешения пограничных инцидентов и конфликтов // Собрание Законов и Распоряжений Рабоче-Крестьянского Правительства Союза Советских Социалистических республик, издаваемое Управлением Делами Совета Народных Комиссаров Союза СССР и Совета Труда и обороны. 13 декабря 1933 г. № 28. Отд. 2. С. 239–252.

3056

Визит польского министра иностранных дел // Известия. 12 февраля 1934 г. № 38 (5286). С. 1.

3057

Прием в честь г. Бека у тов. Литвинова // Известия 14 февраля 1934 г. № 39 (5287). С. 1.

3058

Пребывание польского министра иностранных дел в Москве // Известия. 15 февраля 1934 г. № 40 (5288). С. 1.

3059

Борисенок Ю.А., Кузьмичева А.Е. Министр иностранных дел межвоенной Польши Юзеф Бек // ННИ. 2018. № 2. С. 189.

3060

1934 г., февраля 13–15, Москва. Запись бесед народного комиссара иностранных дел М.М. Литвинова с министром иностранных дел Польши Ю. Беком о позициях правительств Польши и СССР по основным вопросам международного положения // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 168.

3061

Колесинский. Революционные резервы Польши // ВВ. 1927. № 20. С. 1.

3062

1934 г., февраля 13–15, Москва. Запись бесед народного комиссара иностранных дел М.М. Литвинова с министром иностранных дел Польши Ю. Беком о позициях правительств Польши и СССР по основным вопросам международного положения // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 169.

3063

Там же. С. 173.

3064

1934 г., апреля 12, Варшава. Запись вице-министра иностранных дел Польши Я. Шембека о совещании у маршала Ю. Пилсудского об отношении Польши к Германии и СССР // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 192.

3065

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 282.

3066

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 223.

3067

Борисенок Ю.А., Кузьмичева А.Е. Министр иностранных дел межвоенной Польши Юзеф Бек // ННИ. 2018. № 2. С. 182–183.

3068

Мацкевич С. Политика Бека… С. 58.

3069

Матвеев Г.Ф. Пилсудский. С. 438–439.

3070

Эррио Э. Из прошлого… С. 514.

3071

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 225.

3072

Михутина И.В. Польско-советские отношения… С. 183.

3073

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 227.

3074

1934 г., мая 5, Москва. Протокол о продлении срока действия договора о ненападении, заключенного между Союзом Советских Социалистических Республик и Польской Республикой // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 196–197.

3075

Эррио Э. Из прошлого… С. 514.

3076

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 227.

3077

Beck J. Dernier rapport… P. 34.

3078

Малафеев К.А. Луи Барту… С. 188–119.

3079

Эррио Э. Из прошлого… С. 514.

3080

Smetana V. In the shadow of Munich. British policy towards Czechoslovakia from the Endorsement to the Renunciation of the Munich Agreement (1938–1942). Charles University in Prague. Karolinum Press. 2008. P. 44.

3081

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор (март-сентябрь 1938 г.). М., 1960. С. 30.

3082

Сталин И.В. Заметки на современные темы // Сочинения. М., 1948. Т. 9. Декабрь 1926 – июль 1927. С. 325.

3083

Договор между Францией и Чехословакией, заключенный в Париже 25 января 1924 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 238–239.

3084

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. Cambridge University press. 2008. P. 5.

3085

Мор. Организация укрепления французских границ // ВВ. 1931. № 10–11. С. 51.

3086

Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 1. Les armees francaises de 1940. PP. 303–305.

3087

Яковлев В.В. Современная военно-инженерная подготовка восточной границы Франции (линия Мажино). М., 1938. С. 11.

3088

Яковлев В.[В.] Исторический очерк развития «линии Мажино» // ВИЖ. 1940. № 7. С. 48.

3089

Рунов В.А. Все укрепрайоны и оборонительные линии… С. 22–32.

3090

Львов. Оборона укрепленных районов во Франции // ВВ. 1934. № 4. С. 84.

3091

Kemp A. The Maginot line. Myth and reality. NY., 1982. P. 43.

3092

Львов. Оборона укрепленных районов во Франции // ВВ. 1934. № 4. С. 87.

3093

де Голль Ш. Военные мемуары. М., 1957. Т. 1. Призыв. 1940–1942 годы. С. 34–35.

3094

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 227.

3095

Письмо полпреда СССР в Польше Я.Х. Давтяна коморси В.М. Орлову от 09.07. 1934 № 315с // Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Сборник документов в четырех томах. М., 2017. Т. 3. 1932–1939. С. 256–257.

3096

Посещение польским флотом Ленинграда // МС. 1934. № 9. С. 132–133.

3097

Кронштадт-Гдыня-Кронштадт // МС. 1934. № 11. С. 131–133.

3098

Diplomat in Berlin 1933–1939… P. 97.

3099

1934 г., августа 27, Берлин. Донесение посланника Польши в Германии Ю. Липского министру иностранных дел Ю. Беку о беседе с канцлером А. Гитлером и министром иностранных дел Германии К. Нейратом по поводу Восточного пакта // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 218.

3100

Benes Ed. Vers un regroupment des forces en Europe? Prague, 1934. P. 9.

3101

Walters F.P. A history of the League of Nations. P. 584.

3102

Benes Ed. Vers un regroupment des forces en Europe? P. 11.

3103

Устава.

3104

Ibid. P. 585.

3105

1934 г., сентября 4, Варшава. Запись беседы посла СССР в Польше Я.Х. Давтяна с министром иностранных дел Польши Ю. Беком в связи с вступлением СССР в Лигу Наций // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 220–221.

3106

1934 г., сентября 27, Женева. Меморандум польского правительства правительству Франции о позиции Польши в отношении проекта Восточного пакта // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 229–230.

3107

von Schuschnigg K. The brutal takeover. The Austrian ex-Chancellor’s account of the the Anschluss of Austria by Hitler. Lnd., 1971. PP. 29–30.

3108

Германская Конституция // Материалы Народного Комитета юстиции. М., 1921. вып. IX. С. 48.

3109

von Schuschnigg K. The brutal takeover… P. 31.

3110

Мирный договор между Союзными и Объединившимися Державами и Германией и Протокол, подписанные 28 июня 1919 года // Версальский мирный договор. Полный перевод с французского подлинника. М., 1925. С. 38.

3111

Германская Конституция // Материалы Народного Комитета юстиции. М., 1921. вып. IX. С. 68.

3112

Там же. С. 48.

3113

von Schuschnigg K. The brutal takeover… PP. 31–32.

3114

Союзный Конституционный Закон Австрии (1 октября 1920 г.) // Дурденевский В.Н. Послевоенные Конституции запада. Германия. Чехия. Австрия. Сербро-Хорвато-Словения. Румыния. М., 1924. С. 72.

3115

Турок В.М. Очерки истории Австрии. М., 1962. С. 66, 86.

3116

Schuschnigg K. My Austria. NY., 1938. P. 151.

3117

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 92.

3118

Kindermann G.-K. Hitler’s defeat in Austria 1933–1934. Europe’s first containment of Nazi expansion. Lnd., 1988. P. 8.

3119

von Schuschnigg K. The brutal takeover… PP. 38–39.

3120

Ibid. P. 38.

3121

Diamand A. Austrian Catholics and the first republic. Democracy, capitalism and the social order, 1918–1934. Princeton, New Jersey. PP. 259–261.

3122

Schultze A. The clerico-fascist terror in Austria // Fifteen years of white terror. Paris, 1935. P. 76.

3123

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 117.

3124

Schultze A. The clerico-fascist terror in Austria // Fifteen years of white terror. Paris, 1935. PP. 77.

3125

Kindermann G.-K. Hitler’s defeat in Austria… PP. 13, 33.

3126

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 168.

3127

Историческая комиссия рейхсфюрера С. Восстание австрийских национал-социалистов в июле 1934 г. Секретно. Из нацистских документов, найденных на дне Черного озера // ВИ. 1965. № 11. С. 121–122.

3128

Kindermann G.-K. Hitler’s defeat in Austria… P. 22.

3129

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 180–181.

3130

Schultze A. The clerico-fascist terror in Austria // Fifteen years of white terror. Paris, 1935. P. 77.

3131

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 184.

3132

Казачёнок Т.В. Внутренняя политика канцлера Э. Дольфуса (1932–1934 гг.) // Белорусская германистика: актуальные научные проблемы и этапы развития. Минск, 2008. С. 114–116, 117, 119.

3133

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 185–186.

3134

von Schuschnigg K. The brutal takeover… P. 73.

3135

Schultze A. The clerico-fascist terror in Austria // Fifteen years of white terror. Paris, 1935. P. 77.

3136

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 191, 195.

3137

Kindermann G.-K. Hitler’s defeat in Austria… P. 35.

3138

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 504.

3139

Ruatti G. Rapporti fra proprieta, impera e mani d’opera nell’agricoltura Italiano. Trentino e Alto-Adige. Roma 1930. PP. 9, 12.

3140

Hibbert Ch. Benito Mussolini. The rise and fall of il Duce. Lnd., 1962. P. 94.

3141

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 206, 220.

3142

Kindermann G.-K. Hitler’s defeat in Austria… P. 71.

3143

von Schuschnigg K. The brutal takeover… P. 61.

3144

Schuschnigg K. My Austria. P. 128.

3145

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 230.

3146

Kindermann G.-K. Hitler’s defeat in Austria… PP. 15, 17, 35.

3147

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 234–235.

3148

Brook-Shepherd G. Anschluss. The rape of Austria. Lnd., 1963. PP. XIX.

3149

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 242.

3150

Schultze A. The clerico-fascist terror in Austria // Fifteen years of white terror. Paris, 1935. P. 78.

3151

Schultze A. The clerico-fascist terror in Austria // Fifteen years of white terror. Paris, 1935. PP. 78–80, 81, 83; Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 260–261; 268; 275; Kindermann G.-K. Hitler’s defeat in Austria… PP. 88–89.

3152

Schuschnigg K. My Austria. P. 220.

3153

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 280.

3154

Казачёнок Т. В. Внутренняя политика канцлера Э.Дольфуса (1932–1934 гг.) // Белорусская германистика: актуальные научные проблемы и этапы развития. Минск, 2008. С. 121.

3155

Schultze A. The clerico-fascist terror in Austria // Fifteen years of white terror. Paris, 1935. P. 87.

3156

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 280, 324.

3157

Schuschnigg K. My Austria. P. 218.

3158

von Schuschnigg K. The brutal takeover… P. 105.

3159

Ibid. PP. 108, 110–111.

3160

Petersen J. Hitler-Mussolini. Die erntsthehung der arhse Berlin-Rom 1933–1936. Tubingen. 1973. S. 344–346.

3161

Михайленко В.И. «Параллельная» стратегия Муссолини. Внешняя политика фашистской Италии. М., 2018. С. 105.

3162

Hibbert Ch. Benito Mussolini… P. 99.

3163

Gildice G. Benito Mussolini. Torino. 1969. P. 565.

3164

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 505.

3165

Липпай З. Фашизм и революционный кризис в Австрии // МХиМП. 1934. № 3. С. 132.

3166

Там же. С. 133.

3167

Историческая комиссия рейхсфюрера СС… // ВИ. 1965. № 11. С. 122, 127–128.

3168

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 294.

3169

Kindermann G.-K. Hitler’s defeat in Austria… P. 103.

3170

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 297.

3171

Фашистский путч в Австрии в июле 1924 г. и убийство канцлера Дольфуса // ВИ. 1965. № 12. С. 112–113.

3172

Schuschnigg K. My Austria. PP. 232–233.

3173

Фашистский путч в Австрии в июле 1924 г. и убийство канцлера Дольфуса // ВИ. 1965. № 12. С. 114.

3174

Schuschnigg K. My Austria. P. 235.

3175

Kindermann G.-K. Hitler’s defeat in Austria… P. 104.

3176

Фашистский путч в Австрии в июле 1924 г. и убийство канцлера Дольфуса // ВИ. 1966. № 2. С. 111–112.

3177

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 505.

3178

Михайленко В.И. «Параллельная» стратегия Муссолини… С. 105.

3179

Глубокова Н.Г., Демидов С. В. Англо-итальянские отношения и формирование «Фронта Стрезы» // Вестник Рязанского Государственного университета им. С.А. Есенина. 2010. № 3 (28). С. 32.

3180

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 299.

3181

Михайленко В.И. «Параллельная» стратегия Муссолини… С. 106–107.

3182

von Schuschnigg K. The brutal takeover… P. 115.

3183

Kindermann G.-K. Hitler’s defeat in Austria… PP. 108–110.

3184

von Schuschnigg K. The brutal takeover… P. 115.

3185

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 505.

3186

Hitler A. My battle… P. 21.

3187

Ibid. P. 99.

3188

Глубокова Н.Г., Демидов С.В. Англо-итальянские отношения и формирование «Фронта Стрезы» // Вестник Рязанского Государственного университета им. С.А. Есенина. 2010. № 3 (28). С. 32.

3189

Schuschnigg K. My Austria. P. 255.

3190

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 509.

3191

Kindermann G.-K. Hitler’s defeat in Austria… PP. 44–45.

3192

Степняк П. Борьба за Югославию // МХиМП. 1935. № 1. С. 40.

3193

Конституция Королевства сербов, хорватов и словенцев (28 июня 1920 г.) // Дурденевский В.Н. Послевоенные Конституции Запада… С. 102, 127.

3194

Нотович Ф. Государственный кризис в Югославии // МХиМП. 1929. № 4. С. 31–32.

3195

Jelavich B. History of the Balkans. Cambridge University press. 1983. Vol. 2. Twientieh century. P. 151.

3196

Нотович Ф. Государственный кризис в Югославии // МХиМП. 1929. № 4. С. 32–33.

3197

Krizman B. Vanjska politika Jugoslavenske drzave 1918–1941. Zagreb, 1975. S. 22.

3198

Leeden M.A. The first duce. D’Annunzio at Fiume. John Hopkins University Press. 1977. PP. 19, 17, 21–23, 68–69, 141.

3199

Alatri P. Nitti, D’Annunzio e la questione Adriatica. Milano, 1976. PP. 112; 185.

3200

Ibid. PP. 393–396.

3201

Krizman B. Vanjska politika… S. 29, 38, 43.

3202

Leeden M.A. The first duce… PP. 193–194.

3203

Krizman B. Vanjska politika… S. 43.

3204

Ibid. S. 50–51, 56.

3205

Димитров И. Българо-италиански политически отношения 1922–1943. София, 1976. С. 269–270, 272.

3206

Полешутински К. Македонското освободително движение 1924–1834. София, 1998. С. 123–124.

3207

Волков В.К. Операция «Тевтонский меч». М., 1966. С. 15.

3208

Денда Д. Шлем и шаjкача. Воjни фактор и jгословенско-немачки односи (1918–1941). Нови Сад, 2019. С. 87–88.

3209

Там же. С. 173–174.

3210

Там же. С. 177.

3211

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. PP. 626–627; Glenny M. The Balkans 1804–1999… PP. 408–412.

3212

Степняк П. Борьба за Югославию // МХиМП. 1935. № 1. С. 45.

3213

Glenny M. The Balkans 1804–1999… P. 412.

3214

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. PP. 627–628.

3215

Walters F.P. A history of the League of Nations. PP. 599–600.

3216

Волков В.К. Операция «Тевтонский меч». С. 16.

3217

Военный преступник, основатель и лидер фашистской хорватской партии усташей, в 1941–1945 годах глава Незавсимого Хорватского государства, организатор геноцида сербов, цыган и евреев, после поражения нацистов при поддержке католической церкви бежал в Латинскую Америку, скрывался в Аргентине, при правлении Хуана Перона, а затем в Испании, где ему предоставил убежище Франко.

3218

Стаменов М. Атентатът в Марсилия. Владо Черноземски. Живот, отдаден на Македония. София, 1993. С. 10.

3219

Glenny M. The Balkans 1804–1999… P. 431.

3220

Църнушанов К. Македония в хърватско-българските взаимоотношения през вековите. София, 1991. С. 30–31.

3221

Стаменов М. Атентатът в Марсилия… С. 11.

3222

Полешутински К. Македонското освободително движение… С. 228, 247–248.

3223

Стаменов М. Атентатът в Марсилия… С. 12–13.

3224

Църнушанов К. Македония в хърватско-българските взаимоотношения… С. 32.

3225

Glenny M. The Balkans 1804–1999… P. 432.

3226

Волков В.К. Операция «Тевтонский меч». С. 20.

3227

Денда Д. Шлем и шаjкача… С. 191.

3228

Там же. С. 224–226.

3229

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 236.

3230

Там же. С. 256–257.

3231

Степняк П. Борьба за Югославию // МХиМП. 1935. № 1. С. 49.

3232

Ключников Ю.[В.] Трианонский мир // Трианонский мирный договор. М. 1926. С. XV–XVI.

3233

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. PP. 577–578.

3234

Ключников Ю.[В.] Трианонский мир // Трианонский мирный договор. М., 1926. С. XXI.

3235

Мирный договор между Союзными и Объединенившимися Державами и Венгрией. Протокол и Декларация, подписанные 4 июля 1920 года // Трианонский мирный мирный договор. М., 1926. С. 26–28.

3236

Horty N. Memoirs. NY., 1957. P. 130.

3237

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. P. 734.

3238

Horty N. Memoirs. P. 136.

3239

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 495.

3240

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. PP. 738–739.

3241

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 107–108.

3242

Стаменов М. Атентатът в Марсилия… С. 20.

3243

Корнев Н. Принцы и приказчики Марианны. С. 78.

3244

Волков В.К. Операция «Тевтонский меч». С. 12, 27.

3245

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 258.

3246

Малафеев К.А. Луи Барту… С. 154–157.

3247

Эррио Э. Из прошлого… С. 554.

3248

Волков В.К. Операция «Тевтонский меч». С. 29–30.

3249

The memoirs of Anthony Eden, earl of Avon. The Riverside Press Cambridge. 1962. Vol. 1. Facing the dictators. P. 119.

3250

Волков В.К. Операция «Тевтонский меч». С. 30.

3251

Scott G. The rise and fall of the League of Nations. P. 314.

3252

The memoirs of Anthony Eden, earl of Avon. The Riverside Press Cambridge. 1962. Vol. 1. Facing the dictators. P. 119.

3253

в 1957–1963 гг. командующий объединенными сухопутными войсками НАТО в Центральной Европе.

3254

Торндайк А., Торндайк Э., Радец К. Операция «Тевтонский меч». Большая карьера мелкого шпиона. М., 1960. С. 35.

3255

Волков В.К. Операция «Тевтонский меч». С. 73.

3256

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 11.

3257

Benes Ed. Vers un regroupment… P. 11.

3258

The memoirs of Anthony Eden, earl of Avon. The Riverside Press Cambridge. 1962. Vol. 1. Facing the dictators. P. 122.

3259

Торндайк А., Торндайк Э., Радец К. Операция «Тевтонский меч»… С. 31.

3260

Убийство короля Александра I было подготовлено Коминтерном // Часовой. Париж. Ноябрь 1934 г. № 137–138. С. 6–7.

3261

The memoirs of Anthony Eden, earl of Avon. The Riverside Press Cambridge. 1962. Vol. 1. Facing the dictators. PP. 120–121.

3262

Стаменов М. Атентатът в Марсилия… С. 15.

3263

Horty N. Memoirs. P. 167.

3264

Walters F.P. A history of the League of Nations. P. 601.

3265

Михутина И.В. Польско-советские отношения… С. 230.

3266

Beck J. Dernier rapport… P. 84.

3267

Торндайк А., Торндайк Э., Радец К. Операция «Тевтонский меч»… С. 22.

3268

Литвинов М.М. Выступление на заседании Лиги Наций 8 декабря 1934 г. по вопросу о терроризме // Литвинов М. Внешняя политика СССР. Речи и заявления 1927–1937. М., 1937. С. 119.

3269

Там же. С. 122.

3270

Хорватский государственный деятель, организатор фашистской партии усташей, диктатор Независимой Хорватии в 1941–1945 гг., организатор геноцида сербов, евреев и цыган на территории Хорватии. После войны скрывался в Италии, Аргентине и Испании.

3271

Торндайк А., Торндайк Э., Радец К. Операция «Тевтонский меч»… С. 35; Волков В.К. Операция «Тевтонский меч». С. 94–98.

3272

Walters F.P. A history of the League of Nations. P. 602.

3273

Корнев Н. Принцы и приказчики Марианны. С. 290.

3274

История Франции в 3 томах. Под ред. А.З. Манфреда. М., 1973. Т. 3. С. 159.

3275

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. P. 630.

3276

Денда Д. Шлем и шаjкача… С. 227.

3277

Денда Д. Шлем и шаjкача… С. 131.

3278

Krizman B. Vanjska politika Jugoslavenske… S. 92–93.

3279

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. P. 630.

3280

Мельтюхов М.И. Политика «коллективной безопасности» Советского Союза в контексте международных отношений в 1933–1939 гг. // РСб. М., 2016. Т. 20. СССР и Гражданская война в Испании 1936–1939. Ответственный составитель О.В. Ауров. С. 17.

3281

Абрамов И. Колониальная политика Италии // МЖ. 1926. № 5. С. 37–38; 43.

3282

Gooch J. Mussolini and his generals. The Armed forses and fascist foreign policy. Cambridge University Press. 2007. PP. 82, 208, 239.

3283

Martelli G. Italy against the world. Lnd., 1938. P. 152.

3284

Smith D.M. Mussolini. NY., 1982. P. 190.

3285

Gooch J. Mussolini and his generals… P. 241.

3286

Smith D.M. Mussolini. P. 170.

3287

Операции итальянских воздушных сил в Северной Африке // ВЗ. 1933. № 11. С. 131–134.

3288

Григорьева Н.П. Италия в XX веке. М., 2006. С. 106.

3289

История Италии в 3 томах. Под ред. С. И. Дорофеева. М., 1971. Т. 3. С. 102.

3290

Вобликов Д.Р. Эфиопия в борьбе за сохранение независимости. 1860–1960. М., 1961. С. 23–24; Цыпкин Г.В., Ягья В.С. История Эфиопии в новое и новейшее время. М., 1989. С. 108–109; Gooch J. Army, State and Society in Italy, 1870–1915. MacMillan press. 1989. PP. 77–94.

3291

Резолюция четвертого собрания Лигии Наций о принятии новых членов в Лигу. 10 и 28 сентября 1923 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 231.

3292

Высший титул местной аристократии, обычно дававшийся правителям областей. Обычно переводится как князь или принц

3293

Бартницкий А., Мантель-Нечко И. История Эфиопии. М., 1976. С. 440–443.

3294

Соглашения между Великобританией и Италией по поводу Эфиопии. Рим, 14–20 декабря 1925 г. // Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. М., 1929. Часть 3. От снятия блокады с Советской России до десятилетия Октябрьской революции. Вып. 2. Акты дипломатии иностранных государств. С. 293.

3295

Цыпкин Г.В., Ягья В.С. История Эфиопии… С. 166–167.

3296

На амхарском это означает «Мощь Троицы»

3297

Schwab P. Haile Selassie I. Ethiopia’s Lion of Judah. Chicago, 1979. PP. 41–42.

3298

Бартницкий А., Мантель-Нечко И. История Эфиопии. С. 444–447.

3299

Schwab P. Haile Selassie I… PP. 52, 54.

3300

Вобликов Д.Р. Эфиопия в борьбе за сохранение независимости… С. 62–63.

3301

Цыпкин Г.В., Ягья В.С. История Эфиопии… С. 163.

3302

Walters F.P. A history of the League of Nations. P. 626.

3303

Цыпкин Г.В. Эфиопия в антиколониальных войнах М., 1988. С. 223; Marcus H. Haile Selassie I. The formative years. Lnd., 1987. PP. 146–147.

3304

Бартницкий А., Мантель-Нечко И. История Эфиопии. С. 465.

3305

Эта монета имела широкое хождение в Эфиопии, и чеканилась местными правителями.

3306

Кассае Ныгусие М., Император Хайле Селассие I и внешняя политика Эфиопии (1916–1952). М., 2003. С. 102–103, 111.

3307

Martelli G. Italy against the world. P. 50.

3308

Ibid. P. 55.

3309

Потемкин В.П. Политика умиротворения агрессоров… С. 19.

3310

Цыпкин Г.В., Ягья В.С. История Эфиопии… С. 167.

3311

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 12.

3312

История Италии в 3 томах. Под ред. С.И. Дорофеева. М., 1971. Т. 3. С. 118.

3313

Корсун Н.Г. Итало-абиссинская война 1935–1936 гг. М., 1939. С. 20.

3314

Rochat P. Pietro Badoglio. Torino. 1974. P. 654.

3315

Вобликов Д.Р. Эфиопия в борьбе за сохранение независимости… С. 65.

3316

Глубокова Н.Г., Демидов С.В. Англо-итальянские отношения и формирование «Фронта Стрезы» // Вестник Рязанского Государственного университета им. С.А. Есенина. 2010. № 3 (28). С. 35.

3317

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 533.

3318

Petersen J. Hitler-Mussolini… S. 399–402.

3319

Итало-абиссинский конфликт. Речь итальянского премьера Муссолини в Палате депутатов 25 мая 1935 года // МХиМП. 1935. № 6. С. 142.

3320

Cross J.A. Sir Samuel Hoare… P. 207.

3321

Rose N. Vansittart… PP. 158–159.

3322

Бартницкий А., Мантель-Нечко И. История Эфиопии. С. 471–472.

3323

Итало-абсиссинский конфликт. Заявление абиссинского негуса перед собранием нотаблей. 18 июля 1935 г. // МХиМП. 1935. № 9. С. 157.

3324

Цыпкин Г.В. Эфиопия в антиколониальных войнах. С. 228.

3325

Корсун Н.Г. Итало-абиссинская война 1935–1936 гг. М., 1939. С. 20.

3326

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 15.

3327

Корсун Н.Г. Итало-абиссинская война… С. 20.

3328

Лазарев Н. Географическая обстановка военных операций в Абиссинии // МХиМП. 1935. № 11–12. С. 84–85.

3329

Лисовский П. Новый очаг войны в Африке // МХиМП. 1935. № 5. С. 77.

3330

Alexander M.S. The Republic in danger. General Maurice Gamelin and the politics of French defence, 1933–1940. Cambridge University Press. 1992. P. 53.

3331

Цыпкин Г.В., Ягья В.С. История Эфиопии… С. 171.

3332

Вобликов Д.Р. Эфиопия в борьбе за сохранение независимости… С. 75.

3333

Кассае Ныгусие М. Император Хайле Селассие I… С. 115–116.

3334

Цыпкин Г.В., Ягья В.С. История Эфиопии… С. 171.

3335

Вобликов Д.Р. Эфиопия в борьбе за сохранение независимости… С. 76.

3336

The memoirs of Anthony Eden, earl of Avon. The Riverside Press Cambridge. 1962. Vol. 1. Facing the dictators. PP. 146–150.

3337

лидер Национал-либеральной партии, министр иностранных дел в правительстве Рамсея Макдональда (1931–1935), министр внутренних дел в правительстве Стенли Болдуина (1935–1937), канцлер казначейства в правительстве Невила Чемберлена (1937–1940)

3338

Шмидт П. Переводчик Гитлера. Смоленск, 2001. С. 14.

3339

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 529.

3340

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 9.

3341

The memoirs of Anthony Eden, earl of Avon. The Riverside Press Cambridge. 1962. Vol. 1. Facing the dictators. PP. 146–154.

3342

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 55.

3343

The memoirs of Anthony Eden, earl of Avon. The Riverside Press Cambridge. 1962. Vol. 1. Facing the dictators. PP. 158, 161–164.

3344

Никонов В.А. Молотов. Наше дело правое. М., 2016. Кн. 1. С. 371.

3345

The memoirs of Anthony Eden, earl of Avon. The Riverside Press Cambridge. 1962. Vol. 1. Facing the dictators. P. 165.

3346

Ibid. PP. 170–171.

3347

Ibid. PP. 172–173.

3348

Тухачевский М.Н. Военные планы Германии // Известия. 1 апреля 1935 г. № 78 (5631). С. 2.

3349

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 531.

3350

Англо-советские отношения и укрепление дела мира // Известия. 1 апреля 1935 г. № 78 (5631). С. 1.

3351

Там же.

3352

Сообщение о беседах г-на Идена с т.т. И.В. Сталиным, В.М. Молотовым и М.М. Литвиновым // Известия. 1 апреля 1935 г. № 78 (5631). С. 1

3353

Мост через пропасть недоверия // Правда. 3 апреля 1935 г. № 92 (6338). С. 1.

3354

Контраст между берлинскими и московскими переговорами // Правда. 1 апреля 1935 г. № 90 (6336). С. 5.

3355

«Слово за Польшей» (По телеграфу от парижского корреспондента «Правды») // Правда. 2 апреля 1935 г. № 91 (6337). С. 5.

3356

Телеграмма г-на Идена тов. М.М. Литвинову // Известия. 3 апреля 1935 г. № 80 (5633). С. 1.

3357

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 532.

3358

Михутина И.В. Польско-советские отношения… С. 256.

3359

Там же. С. 258.

3360

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 9.

3361

Михутина И.В. Польско-советские отношения… С. 258.

3362

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. PP. 20–21.

3363

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 296.

3364

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 10.

3365

Борисенок Ю.А., Кузьмичева А.Е. Министр иностранных дел межвоенной Польши Юзеф Бек // ННИ. 2018. № 2. С. 191.

3366

The memoirs of Anthony Eden, earl of Avon. The Riverside Press Cambridge. 1962. Vol. 1. Facing the dictators. PP. 185–186.

3367

Переговоры Идена в Варшаве. Официальное сообщение // Правда. 4 апреля 1935 г. № 93 (6339). С. 1.

3368

Отъезд Идена в Прагу // Правда. 4 апреля 1935 г. № 93 (6339). С. 1.

3369

Выдержка из дневника полпреда СССР в Польше Я.Х. Давтяна от 10.04. 1935 № 206/с // Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Сборник документов в четырех томах. М., 2017. Т. 3. 1932–1939. С. 315.

3370

Письмо полпреда СССР в Польше Я.Х. Давтояна замнаркома НКИД Н.Н. Крестинскому от 12.04. 1935 № 209/с // Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Сборник документов в четырех томах. М., 2017. Т. 3. 1932–1939. С. 317.

3371

Грачаны – исторический комплекс зданий в Праге, где располагалась резиденция президента (Град) и центральных органов исполнительной власти Чехословации.

3372

The memoirs of Anthony Eden, earl of Avon. The Riverside Press Cambridge. 1962. Vol. 1. Facing the dictators. PP. 191–192.

3373

Роберт Ванситарт, постоянный секретарь министерства иностранных дел (1930–1938), советник МИД (1938–1941)

3374

Обзор польско-английских отношений. Совершенно секретно. Послано 1/IV 35 г. тов. Сталину // Секреты польской политики. Сборник документов (1935–1945). Составитель Л.Ф. Соцков. М., 2009. С. 12.

3375

Там же. С. 13.

3376

Тэйлор А. Вторая Мировая война. М., 1976. С. 13.

3377

Телеграмма Полномочного Представителя СССР во Франции В.П. Потемкина в Народный Комиссариат Иностранных Дел. 4 января 1935 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1973. Т. 18. 1 января – 31 декабря 1935 г. С. 18.

3378

Никонов В.А. Молотов. Наше дело правое. М., 2016. Кн. 1. С. 372.

3379

Договор о взаимной помощи между Союзом Советских Социалистических Республик и Французской Республикой. 2 мая 1935 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1973. Т. 18. 1 января – 31 декабря 1935 г. С. 309–310.

3380

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 200.

3381

Письмо полпреда СССР в Польше Я.Х. Давтояна замнаркома НКИД Н.Н. Крестинскому от 12.04. 1935 № 209/с // Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Сборник документов в четырех томах. М., 2017. Т. 3. 1932–1939. С. 318.

3382

Письмо № 24 полпреда СССР в Польше Я.Х. Давтояна замнаркома НКИД Б.С. Стомонякову от 26.05. 1935 № 281/с // Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Сборник документов в четырех томах. М., 2017. Т. 3. 1932–1939. С. 323.

3383

Подписание советско-французского договора // Известия. 4 мая 1935 г. № 104 (5657). С. 4.

3384

Советско-французский договор о взаимопомощи // Правда. 4 мая 1935 г. № 121 (6367). С. 1.

3385

Сообщение ТАСС О подписании советско-французского договора // Правда. 4 мая 1935 г. № 121 (6367). С. 1.

3386

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 288.

3387

Текст советско-французского договора о взаимной помощи // Правда. 4 мая 1935 г. № 121 (6367). С. 1.

3388

Договор о взаимной помощи между Союзом Советских Социалистических Республик и Французской Республикой. 2 мая 1935 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1973. Т. 18. 1 января – 31 декабря 1935 г. С. 309.

3389

Diplomat in Berlin 1933–1939… P. 200.

3390

Ibid. P. 204.

3391

Diplomat in Berlin 1933–1939… PP. 208–215.

3392

Сталин И.В. Отчетный доклад XVII съезду партии // Сочинения. М., 1951. Т. 13. Июль 1930 – январь 1934. С. 302.

3393

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1970. С. 110–111.

3394

Вознесенский Н.[А.] Военная экономика СССР в период Отечественной войны. М., 1948. С. 11–12.

3395

Соколов А.К. От Военпрома к ВПК… С. 277.

3396

Самуэльсон Л. Красный колосс… С. 202–203.

3397

Соколов В.К. От Военпрома к ВПК… С. 267.

3398

Самуэльсон Л. Красный колосс… С. 205.

3399

Соколов А.К. От Военпрома к ВПК… С. 393.

3400

История железнодорожного транспорта России и Советского Союза. СПб.; М., 1997. Т. 2. 1917–1945 гг. С. 101.

3401

Меннинг Б. Советские железнфые дороги и планирование военных действий. 1941 год // Война и политика, 1939–1941. М., 2000. С. 363.

3402

Шведе Е. Морские границы СССР // МС. 1938. № 2. С. 79.

3403

Ачкасов В.И., Басов А.В., Сумин А.И. и др. Боевой путь Советского Военно-Морского флота. С. 138–139; Дважды Краснознаменный Балтийский флот…С. 155.

3404

Грибовский В.Ю. На пути к «большому морскому и океанскому флоту»… // Гангут. 1995. № 9. С. 9–10.

3405

Тухачевский М.Н. Задачи обороны СССР. М., 1936. С. 10.

3406

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1973. Т. 1. Зарождение войны. Борьба прогрессивных сил за сохранение мира. С. 264.

3407

История Отечественной артиллерии. М.; Л., 1964. Т. 3. Артиллерия Советской армии до Великой Отечественной войны (октябрь 1917 г. – июнь 1941 г.). Кн. 8. Советская артиллерия в период между гражданской и Великой Отечественной войнами (1921 г. – июнь 1941 г.). С. 57.

3408

Ротмистров П.А. Танки на войне. С. 18–19; Бронетанковые войска СССР-России. С. 41–42; Дайнес В. Бронетанковые войска Красной армии. С. 44.

3409

Ротмистров П.А. Время и танки. М., 1972. С. 46.

3410

История зарождения, становления и развития организационно-мобилизационных органов… С. 88.

3411

Болотин Д.Н. История советского стрелкового оружия… С. 57.

3412

Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. С. 85.

3413

Шавров В.Б. История конструкций самолетов в СССР… С. 484–485.

3414

Шумихин В.С. Советская военная авиация… С. 157.

3415

Болотин Д.Н. История советского стрелкового оружия… С. 270.

3416

Василевский А.М. Дело всей жизни. М., 1978. С. 59.

3417

50 лет Вооруженных сил СССР. С. 198.

3418

История Отечественной артиллерии. М.; Л., 1964. Т. 3. Артиллерия Советской армии до Великой Отечественной войны (октябрь 1917 г. – июнь 1941 г.). Кн. 8. Советская артиллерия в период между гражданской и Великой Отечественной войнами (1921 г. – июнь 1941 г.). С. 212, 226, 460–461.

3419

50 лет Вооруженных сил СССР. С. 200.

3420

Cимонов Н.С. ВПК СССР… С. 138.

3421

Ротмистров П.А. Время и танки. С. 46.

3422

Викторин М. Современные спорные вопросы конницы // ВЗ. 1931. № 2. С. 84–85.

3423

Взаимодействие бронеавтомобилей с конницей // ВЗ. 1931. № 2. С. 93–95.

3424

Никонов А. Некоторые выводы из опыта мневров иностранных армий // ВВ. 1929. № 1. С. 41.

3425

Бренэ. Конница // ВЗ. 1932. № 4. С. 77–78.

3426

Брандт Г. Современная конница. Соображения об её применении, вождении, организации и обучении // ВЗ. 1932. № 2. С. 91–93.

3427

Кризолли. За и против моторизации кавалерийской дивизии // ВЗ. 1932. № 5. С. 101–103.

3428

Боевой Устав механизированных войск РККА (1932). М., 1932. Ч. 1. Строи и боевые порядки танков. С. 5.

3429

Боевой Устав механизированных войск РККА (1932). М., 1932. Ч. 2. Боевое применение танков. С. 10.

3430

Там же. С. 11.

3431

50 лет Вооруженных сил СССР. С. 202.

3432

Временный Полевой Устав РККА. 1936 (ПУ-36). М., 1938. С. 9.

3433

Там же. С. 12.

3434

Там же. С. 124.

3435

ВМ. 1937. №№ 1–9.; 1938. №№ 1-12.

3436

Буденный С.М. Основы тактики общевойсковых соединений конницы // ВМ. 1937. № 2. С. 7.

3437

ВЗ. 1937. №№ 2-12.

3438

Грибовский В.Ю. На пути к «большому морскому и океанскому флоту»… // Гангут. 1995. № 9. С. 13–15.

3439

Шумихин В.С. Советская военная авиация… С. 186.

3440

Cталь и нервы // Известия. 4 мая 1935 г. № 104 (5657). С. 1.

3441

Мощь миллионов // Известия. 4 мая 1935 г. № 104 (5657). С. 1.

3442

История Отечественной авиапромышленности… С. 111–112.

3443

Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. С. 86.

3444

Ворошилов К.Е. XX лет Рабоче-Крестьянской Красной Армии и Военно-Морского Флота. Речь Народного Комиссара Обороны маршала Советского Союза тов. К.Е. Ворошилова на торжественном заседании Московского Совета РК и КД с участием общественных организаций и воинских частей, посвященных XX-летию Рабоче-Крестьянской Красной Армии Военно-Морского Флота. Ростиздат. 1938. С. 24–30.

3445

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 289.

3446

Пребывание г-на Пьера Лаваля в Варшаве // Правда. 12 мая 1935 г. № 129 (6377). С. 1.

3447

Итоги Варшавских переговоров. Заявления Лаваля и Бека // Известия. 14 мая 1935 г. № 112 (5665). С. 2.

3448

Франко-советские отношения и приезд г-на Пьера Лаваля // Известия. 12 мая 1935 г. № 111 (5664). С. 1.

3449

Приезд г-на Пьера Лаваля // Известия. 14 мая 1935 г. № 112 (5665). С. 1; Пребывание министра иностранных дел Франции г-на Пьера Лаваля в Москве // Правда. 14 мая 1935 г. № 131 (6377). С. 1.

3450

Прием г-на Пьера Лаваля т.т. В.М. Молотовым и И.В. Сталиным // Известия. 15 мая 1935 г. № 113 (5665). С. 1.

3451

Сообщение ТАСС о беседах И.В. Сталина, В.М. Молотова и М.М. Литвинова с Министром Иностранных Дел Франции Лавалем. 16 мая 1935 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1973. Т. 18. 1 января – 31 декабря 1935 г. С. 336–338.

3452

Там же. С. 336.

3453

Договор о взаимной помощи между Союзом Советских Социалистических Республик и Республикой Чехословацкой. 16 мая 1935 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1973. Т. 18. 1 января – 31 декабря 1935 г. С. 333–335.

3454

Соглашение между Союзом Советских Социалистических Республик и Чехословацкой Республикой об установлении регулярного воздушного сообщения между Москвой и Прагой. 16 мая 1935 г. // Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. М., 1978. Т. 3. Июнь 1934 г. – март 1939 г. С. 117–122.

3455

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 40.

3456

Циркулярная телеграмма Министра иностранных дел Чехословакии Э. Бенеша о подписании Договора о взаимной помощи с СССР. 17 мая 1935 г. // Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. М., 1978. Т. 3. Июнь 1934 г. – март 1939 г. С. 123.

3457

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 166.

3458

Кривошеин С.М. Междубурье. Воспоминания. Воронеж, 1968. С. 83–85.

3459

1935 г., июня 3, Варшава. Донесение посла Германии в Польше Г. Мольтке министру иностранных дел К. Нейрату о беседе с министром иностранных дел Польши Ю. Беком по поводу советско-чехословацкого пакта // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 268–269.

3460

Мацкевич С. Политика Бека. С. 108.

3461

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. P. 22.

3462

Мацкевич С. Политика Бека. С. 109.

3463

«Нет денег, нет швейцарцев». Поговорка наемников XVI–XVII вв.

3464

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 287.

3465

Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 2. Le prologue du drame (1930 – aout 1939). P. 247.

3466

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 288.

3467

Польша в XX веке… С. 236.

3468

Kozlowski E. Wojsko Polskie 1936–1939. Warszawa. 1974. S. 35, 37.

3469

Заметки сотрудника МИД Германии Э. Кордта о Мюнхенской конференции. 29 сентября 1938 г. // Государственный архив Российской Федерации (далее ГАРФ). Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 102. Л. 60.

3470

Фрайд М. «Вопрос жизни и смерти»: цели Австро-Венгрии в Первой мировой войне // История. Ostcraft. М., 2019. № 3. С. 104–105.

3471

Snejdarek A. The participation of the Sudeten-German Nazis in the Munich tragedy // Historica. I. Praha, 1959. P. 242.

3472

Шевченко К.В. Русины и межвоенная Чехословакия. К истории этнокультурной инженерии. М., 2006. С. 93.

3473

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 34.

3474

Gilbert M. First World War. P. 479.

3475

Международные отношения эпохи империализма. Сер. III. 1914–1917 гг. М.; Л., 1935. Т. 8. Ч. 1. (24/11 мая – 16/3 октября 1915 г.) С. 21. Russian diplomacy and Eastern Europe 1914–1917. NY., 1963. P. 84.

3476

Masaryk T.G. The making of a state. Memoirs and observations 1914–1918. Lnd., 1927. P. 143.

3477

Ibid. 145.

3478

Vopicka Ch. Secrets of the Balkans. Seven years of a diplomatist’s life in the storm centre of Europe. Chicago. 1921. PP. 182–185; Драгомирецкий В.С. Чехословаки в России 1914–1920. Париж; Прага, 1928. С. 44.

3479

Черчилль У. Мировой кризис 1918–1925. М., 2007. С. 54.

3480

Ллойд-Джордж Д. Правда о мирных переговорах. М., 1957. Т. 2. С. 139.

3481

Тардье А. Мир. М., 1941. С. 72.

3482

Ллойд-Джордж Д. Правда о мирных переговорах. М., 1957. Т. 1. С. 70.

3483

Черчилль У. Мировой кризис… С. 150.

3484

Gilbert M. First World War. PP. 480–482, 485.

3485

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 38.

3486

Breugel J.W. Czechoslovakia before Munich. The German minority problem and British appeasement policy. Cambridge. 1973. P. 16

3487

До принятия Конституции 1920 года и после Мюнхенского раздела вплоть до распада и оккупации это государство называлось Чехо-Словакией.

3488

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 38.

3489

Возвещение о создании независимого Чешско-Словацкого королевства (28/X 1918) // Дурденевский В.Н. Послевоенные Конституции Запада… С. 44.

3490

Кретинин С.В. Судетские немцы: народ без родины. Издательство Воронежского университета. 2006. С. 24, 28, 30.

3491

Ллойд-Джордж Д. Правда о мирных переговорах. М., 1957. Т. 1. С. 33.

3492

Кретинин С.В. Борьба судето-немецкой социал-демократии против включения немецких областей Богемии, Моравии и Силезии в состав чехословацкого государства (октябрь 1918 г. – март 1919 г.) // Исторические записки. Научные труды исторического факультета. Воронежский Государственный университет. Воронеж, 2000. Вып. 5. С. 167, 170–172, 174.

3493

Черчилль У. Мировой кризис… С. 150.

3494

Тардье А. Мир. С. 301.

3495

Кретинин С.В. Судетские немцы… С. 45.

3496

Там же. С. 50–51, 57.

3497

Висьневский Я. Чехословацкий военный корпус в Сибири во время Парижской мирной конференции // Чичеринские чтения. Россия и мир после Первой Мировой войны (к 90-летию окончания войны и подписания послевоенных соглашений). Тамбов, 2009. С. 139.

3498

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 40.

3499

Висьневский Я. Чехословацкий военный корпус в Сибири во время Парижской мирной конференции // Чичеринские чтения. Россия и мир после Первой Мировой войны (к 90-летию окончания войны и подписания послевоенных соглашений). Тамбов, 2009. С. 132.

3500

Драгомирецкий В.С. Чехословаки в России… С. 116–118.

3501

Там же. С. 120.

3502

Станков Н.Н. «Красно-зеленая коалиция» и немцы в Чехословакии (июль 1919 г. – август 1920 г.) // Вестник Волгоградского Государственного университета. Сер. 4. История. Философия. 1999. Вып. 4. С. 53.

3503

Кретинин С.В. Борьба судето-немецкой социал-демократии… // Исторические записки. Научные труды исторического факультета. Воронежский Государственный университет. Воронеж, 2000. Вып.5. С. 69.

3504

Станков Н.Н. «Красно-зеленая коалиция» и немцы в Чехословакии (июль 1919 г. – август 1920 г.) // Вестник Волгоградского Государственного университета. Сер. 4. История. Философия. 1999. Вып. 4. С. 53.

3505

Тардье А. Мир. С. 325.

3506

Ллойд-Джордж Д. Правда о мирных переговорах. М., 1957. Т. 2. С. 141–142.

3507

Breugel J.W. Czechoslovakia before Munich… PP. 39, 44.

3508

Ключников Ю.[В.] Сен-Жерменский мир. К истории договора // Сен-Жерменский мирный договор. М., 1925. С. XVI–XVII.

3509

Ллойд-Джордж Д. Правда о мирных переговорах. М., 1957. Т. 2. С. 148.

3510

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 48.

3511

Ллойд-Джордж Д. Правда о мирных переговорах. М., 1957. Т. 2. С. 144.

3512

Там же. С. 146.

3513

Кретинин С.В. Судетские немцы… С. 58.

3514

Ллойд-Джордж Д. Правда о мирных переговорах. М., 1957. Т. 2. С. 149.

3515

Там же.

3516

Там же. С. 155–156.

3517

Там же. С. 157.

3518

Там же. С. 159.

3519

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 47.

3520

Мирный договор между Союзными и Объединившимися Державами и Германией и Протокол, подписанные 28 июня 1919 года // Версальский мирный договор. Полный перевод с французского подлинника. М., 1925. С. 16.

3521

Там же. С. 39–40.

3522

Кретинин С.В. Судетские немцы… С. 60.

3523

Там же. С. 91.

3524

Станков Н.Н. «Красно-зеленая коалиция» и немцы в Чехословакии (июль 1919 г. – август 1920 г.) // Вестник Волгоградского Государственного университета. Сер. 4. История. Философия. 1999. Вып. 4. С. 54–55.

3525

Ключников Ю.[В.] Сен-Жерменский мир. К истории договора // Сен-Жерменский мирный договор. М., 1925. С. X.

3526

Мирный договор между Союзными и Объединенившимися Державами и Австрией. Протокол и две Декларации, подписанные 10 сентября 1919 года // Сен-Жерменский мирный договор. М., 1925. С. 26.

3527

Там же. С. 27.

3528

Там же. С. 28–29.

3529

Snejdarek A. The participation of the Sudeten-German Nazis in the Munich tragedy // Historica. I. Praha, 1959. P. 243.

3530

Ustava Republiky Ceskoslovenskej. Praha, 1923. S. 26.

3531

Ibid. S. 30–31.

3532

Ibid. S. 31.

3533

Кретинин С.В. Судетские немцы… С. 69, 73.

3534

Там же. С. 65, 74–75.

3535

Шевченко К.В. Русины и межвоенная Чехословакия… С. 36, 102–103, 108, 112.

3536

Ustava Republiky Ceskoslovenskej. S. 7.

3537

Гогуев В.Б. Венгерский вопрос в политической жизни Чехословакии во второй половине 1930-х гг. // Научные проблемы гуманитарных исследований. Пятигорск, 2008. Вып. 5. С. 12.

3538

Вальковская И. Прикарпатская Русь // МХиМП. 1929. № 1. С. 80.

3539

Шевченко К.В. Русины и межвоенная Чехословакия… С. 119–124, 129.

3540

Хорватский В.Л. Проблема Прикарпатской Руси // МЖ. 1927. № 8. С. 42.

3541

Бенеш Э. Проблема славянской политики (Славянофильство и славяне во время войны) // Воля России. Журнал политики и культуры. Прага, 1926. № 10. С. 104.

3542

Бенеш Эд. Речь о Подкарпаторусской проблеме. Прага, 1934. С. 27.

3543

Вальковская И. Прикарпатская Русь // МХиМП. 1929. № 1. С. 81.

3544

Бенеш Эд. Ук. соч. С. 23.

3545

Шевченко К.В. Русины и межвоенная Чехословакия… С. 135, 142.

3546

Там же. С. 173–174.

3547

Ллойд-Джордж Д. Правда о мирных переговорах. М., 1957. Т. 2. С. 5.

3548

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 46.

3549

Snejdarek A. The participation of the Sudeten-German Nazis in the Munich tragedy // Historica. I. Praha, 1959. P. 244.

3550

Cтанков Н.Н. «Красно-зеленая коалиция» и немцы в Чехословакии (июль 1919 г. – август 1920 г.) // Вестник Волгоградского Государственного университета. Сер. 4. История. Философия. 1999. Вып. 4. С. 56–57.

3551

Snejdarek A. The participation of the Sudeten-German Nazis in the Munich tragedy // Historica. I. Praha, 1959. P. 244.

3552

Станков Н.Н. «Красно-зеленая коалиция» и немцы в Чехословакии (июль 1919 г. – август 1920 г.) // Вестник Волгоградского Государственного университета. Сер. 4. История. Философия. 1999. Вып. 4. С. 57.

3553

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 20.

3554

Breugel J.W. Czechoslovakia before Munich… PP. 63, 128.

3555

К.П. Крамарж о внешней политике Чехословакии // Возрождение. Париж, 9 января 1927 г. № 586. С. 1.

3556

К.П. Крамарж о чешско-немецких отношениях // Возрождение. Париж, 27 июля 1927 г. № 785. С. 1.

3557

Кретинин С.В. Судетские немцы… С. 79.

3558

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 240.

3559

Кретинин С.В. Судетские немцы… С. 104, 114–115.

3560

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 259.

3561

Snejdarek A. The participation of the Sudeten-German Nazis in the Munich tragedy // Historica. I. Praha, 1959. P. 251.

3562

Masarykuv Slovnik Nauchny. Lidova encyclopedie vseobechnych vedomosti. Dil.VI. Praha, 1932. S. 1031.

3563

Breugel J.W. Czechoslovakia before Munich… PP. 110–111, 142

3564

Hohne H. Canaris. NY., 1979. P. 291.

3565

Кретинин С. В. Судетские немцы… С. 117, 130.

3566

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 275.

3567

Breugel J.W. Czechoslovakia before Munich… P. 142.

3568

Польша в XX веке… С. 217.

3569

Hohne H. Canaris. P. 294.

3570

Красильников С. Чехо-Словакия, как военно-промышленная база для Польши и Румынии // ВЗ. 1924. № 8. С. 121–123; Вооружение чешской армии // ВЗ. 1939. №. С. 72–77.

3571

Almanach de Gotha. Annuaire genealogique, diplomatique et statistique. 1937. 174 annee. Gotha. 1936. P. 1266.

3572

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 59.

3573

Там же. С. 60.

3574

Шевченко К.В. Русины и межвоенная Чехословакия. К истории этнокультурной инженерии. М., 2006. С. 113.

3575

Бобраков-Тимошкин А.[Е.] Проект «Чехословакия». Конфликт идеологий в Первой Чехословацкой республике (1918-38). М., 2008. С. 154.

3576

Там же. С. 160–161.

3577

Сетов Р.А. Тектоника войны… С. 84.

3578

Kennedy P. The rise and fall of British naval mastery. Lnd., 1991. PP. 323, 338.

3579

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 13.

3580

Эмери Л. Моя политическая жизнь. М., 1960. С. 270; Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 14.

3581

Time unguarded. The Ironside diaries 1937–1940. NY., 1962. P. 19.

3582

Бергфельд Г. Английская бронированная бригада // ВВ. 1928. № 16. С. 43–47; Г.Б. Перспективы механизации // ВВ. 1930. № 2. С. 51.

3583

Time unguarded. The Ironside diaries… P. 20.

3584

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 51.

3585

Hucker D. Public opinion and the end of appeasement in Britain and France. Cornwall. 2011. P. 24.

3586

См.: Hoare S. The Fourth Seal. The End of the Russian Chapter. Lnd., 1930; Cross J.A. Sir Samuel Hoare… PP. 39–43.

3587

Cross J.A. Sir Samuel Hoare… P. 184.

3588

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 56–57.

3589

фон Вайцзеккер Э. Посол Третьего рейха. Воспоминания немецкого дипломата. 1932–1945. М., 2002. С. 106.

3590

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. С. 19.

3591

Kennedy P. The rise and fall of British naval mastery. P. 338.

3592

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 43.

3593

Time unguarded. The Ironside diaries… PP. 20–21.

3594

Ibid. P. 25.

3595

Прицкер Д.П. Жорж Клемансо. Политическая биография. М., 1983. С. 235.

3596

Там же. С. 235, 238.

3597

Рубинский Ю.И. Тревожные годы Франции… С. 21–22.

3598

Эррио Э. Из прошлого: между двумя войнами. 1914–1936. М., 1958. С. 673.

3599

Там же. С. 437–438.

3600

Там же. С. 673.

3601

Alexander M.S. The Republic in danger… P. 27.

3602

Венцов С. Людской кризис во французской армии // ВВ. 1928. № 3 С. 9.

3603

Там же. С. 10.

3604

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 43.

3605

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 76.

3606

Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 1. Les armees francaises de 1940. P. 140.

3607

Alexander M.S. The Republic in danger… P. 44.

3608

Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 2. Le prologue du drame (1930 – aout 1939). P. 12.

3609

Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 1. Les armees francaises de 1940. P. 140.

3610

Cамнер Я., Вавилье Ф. Французская армия 1939–1942. Кампания 1939–1940. Вишистская Франция. М., 2002. С. 3.

3611

Alexander M.S. The Republic in danger… PP. 28, 43.

3612

Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 1. Les armees francaises de 1940. P. 140.

3613

Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 2. Le prologue du drame (1930 – aout 1939). P. 79.

3614

Alexander M.S. The Republic in danger… PP. 58–59, 62; Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 1. Les armees francaises de 1940. PP. 163, 174.

3615

Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 2. Le prologue du drame (1930 – aout 1939). PP. 79, 187.

3616

Самнер Я., Вавилье Ф. Французская армия 1939–1942… С. 4.

3617

Rochat P. Pietro Badoglio. P. 667.

3618

Martelli G. Italy against the world. P. 35.

3619

Корсун Н.Г. Итало-абиссинская война… С. 28.

3620

Цыпкин Г.В. Эфиопия в антиколониальных войнах. С. 220, 237–238.

3621

Martelli G. Italy against the world. PP. 152, 177.

3622

The American secretaries of state and their diplomacy. NY., 1964. Vol. XII. Pratt J. Cordell Hull. 1933-44. Vol. 1. P. 198.

3623

Новослободский. Итало-абиссинская война // ВВ. 1935. № 11. С. 8.

3624

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. P. 418.

3625

Эмери Л. Моя политическая жизнь. С. 146.

3626

Вобликов Д.Р. Эфиопия в борьбе за сохранение независимости… С. 85.

3627

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 16.

3628

Эррио Э. Из прошлого… С. 714–715.

3629

Сно Е.Е. Итало-абиссинская война // МС. 1935. № 12. С. 50.

3630

Walters F.P. A history of the League of Nations. PP. 659–663.

3631

Эррио Э. Из прошлого… С. 719.

3632

Вобликов Д.Р. Эфиопия в борьбе за сохранение независимости… С. 87.

3633

Cross J.A. Sir Samuel Hoare… P. 230.

3634

Зотов К. Внешняя торговля Румынии, её морские, речные и сухопутные пути и значение их для народного хозяйства страны // МС. 1930. № 1. С. 73–74.

3635

Scott G. The rise and fall of the League of Nations. P. 345.

3636

Smith D.M. Mussolini. P. 197.

3637

История Италии в 3 томах. Под ред. С. И. Дорофеева. М., 1971. Т. 3. С. 122.

3638

Корсун Н.Г. Итало-абиссинская война… С. 66.

3639

Хормач И.А. СССР в Лиге наций 1934–1939 гг. М.; СПб., 2017. С. 139.

3640

Вобликов Д.Р. Эфиопия в борьбе за сохранение независимости… С. 88.

3641

Цыпкин Г.В., Ягья В.С. История Эфиопии… С. 172.

3642

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 212.

3643

Martelli G. Italy against the world. PP. 164–165.

3644

Сно Е.Е. Итало-абиссинская война // МС. 1935. № 12. С. 50.

3645

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 17–18.

3646

Вобликов Д.Р. Эфиопия в борьбе за сохранение независимости… С. 89.

3647

Daniels R. Franklin D. Roosevelt. University of Illinois Press. Urbana, Chicago and Springfield. 2015. Vol. 1. Road to the New Deal, 1882–1939. P. 309.

3648

The American secretaries of state and their diplomacy. NY., 1964. Vol. XII. Pratt J. Cordell Hull. 1933-44. Vol. 1. P. 197.

3649

Dallek R. Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy… P. 110.

3650

История США. Под ред. Г.Н. Севостьянова. М., 1985. Т. 3. 1918–1945. С. 302.

3651

Gellman I. Secret affairs… P. 90.

3652

The American secretaries of state and their diplomacy. NY., 1964. Vol. XII. Pratt J. Cordell Hull. 1933-44. Vol. 1. PP. 200–201.

3653

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 18.

3654

Martelli G. Italy against the world. P. 190; Rochat P. Pietro Badoglio. PP. 668; 670.

3655

Глаголев В. Военные действия в Абиссинии // ВиР. 1936. № 1. С. 95, 100.

3656

Корреспонденции с абиссинского театра военных действий // ВЗ. 1936. № 1 (18). С. 84.

3657

Там же. С. 94.

3658

Там же. С. 92.

3659

Ксиландер Р. Военные проблемы в свете итало-абиссинской войны // ВЗ. 1936. № 2 (19). С. 76.

3660

Корреспонденции с абиссинского театра военных действий // ВЗ. 1936. № 1 (18). С. 86.

3661

Ксиландер Р. Военные проблемы в свете итало-абиссинской войны // ВЗ. 1936. № 2 (19). С. 76.

3662

См. официальный отчет о действиях итальянской авиации: Prepositi C. L’opera dell’aviazione in Africa Orientale. Roma.

Unione editoriale d’Italia. 1938; Первый официальный отчет Военного министерства об этой войне был опубликован сразу же после ее окончания: Relazione sull’attivia svolta per l’esigenza Africa Orientale. Roma, Ministero della

Guerra. 1936.

3663

Жентизон П. Сражение в Тембиен // ВЗ. 1936. № 3 (20). С. 90–91.

3664

Применение итальянцами химического оружия на абиссинском фронте // ВЗ. 1936. № 9 (26). С. 60.

3665

Цыпкин Г.В., Ягья В.С. История Эфиопии… С. 177.

3666

Применение итальянцами химического оружия на абиссинском фронте // ВЗ. 1936. № 9 (26). С. 61–62.

3667

Трактат между Соединенными Штатами Америки, Британской империей, Францией, Италией и Японией для защиты на море во время войны жизни нейтральных и невоюющих и для предупреждения использования во время войны вредоносных газов и химических средств. Вашингтон, 6 февраля 1922 г. // Вашингтонская конференция по ограничению вооружений и тихоокеанским и дальневосточным вопросам. 1921–1922. М., 1924. С. 67.

3668

Итало-абиссинская война. Резолюция, принятая Советом Лиги наций 20/IV 1936 г. // МХиМП. 1936. № 7. С. 177.

3669

Новослободский. Итало-абиссинская война // ВВ. 1935. № 12. С. 17.

3670

Дюран М. Итальянцы на сверном фронте // ВЗ. 1936. № 4 (21). С. 93.

3671

Корсун Н.Г. Итало-абиссинская война… С. 46.

3672

Marcus H. Haile Selassie I… P. 175.

3673

Badoglio P. La guerra d”Etiopia. Milano. 1936. PP. 200–201.

3674

Вобликов Д.Р. Эфиопия в борьбе за сохранение независимости… С. 94.

3675

Cross J.A. Sir Samuel Hoare… P. 249.

3676

Sakwa G. The Franco-Polish alliance and the remiliatrization of the Rhineland // The Historical journal. 1973. Vol. VXI. № 1. PP. 128–130.

3677

Ibid. PP. 132–135.

3678

Мельтюхов М.И. Политика «коллективной безопасности»… // РСб. М., 2016. Т. 20. СССР и Гражданская война в Испании 1936–1939. Ответственный составитель О.В. Ауров. С. 17.

3679

Борисенок Ю.А., Кузьмичева А.Е. Министр иностранных дел межвоенной Польши Юзеф Бек // ННИ. 2018. № 2. С. 190.

3680

Sakwa G. The Franco-Polish alliance and the remiliatrization of the Rhineland // The Historical journal. 1973. Vol. VXI. № 1. P. 141.

3681

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 95.

3682

фон Манштейн Э. Солдат XX века. С. 114.

3683

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 45.

3684

Шпеер А. Воспоминания. Смоленск, 1998. С. 98.

3685

де Голль Ш. Военные мемуары. М., 1957. Т. 1. Призыв. 1940–1942 годы. С. 51.

3686

Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 2. Le prologue du drame (1930 – aout 1939). P. 210.

3687

История Франции в 3 томах. Под ред. А.З. Манфреда. М., 1973. Т. 3. С. 178.

3688

Ермаков А.М. Очерки истории германского вермахта… С. 76.

3689

The memoirs of Anthony Eden, earl of Avon. The Riverside Press Cambridge. 1962. Vol. 1. Facing the dictators. P. 413.

3690

Горелик Б.М. Между негусом и дуче. Воспоминания полковника Коновалова об итало-эфиопской войне // Африканцы и россияне на перекрестках истории. К 100-летию со дня рождения д.и.н. Сергея Рудольфовича Смирнова. М., 2010. С. 159.

3691

Цыпкин Г.В., Ягья В.С. История Эфиопии… С. 178–179.

3692

Del Boca A. La guerra d’Abissinia 1935–1941. Milano, 1965. PP. 149–150.

3693

Жантизон П. Второе сражение в Тембиен // ВЗ. 1936. № 9 (26). С. 98.

3694

Фуллер [Дж.] Наступаление итальянцев на фронте в тысячу миль // ВЗ. 1936. № 4 (21). С. 100.

3695

Заседания Совета Лиги Наций // Известия. 21 апреля 1936 г. № 94 (5951). С. 1.

3696

Дояни Ек. Итало-абиссинская война. Ближайшие намерения Италии // Известия. 24 апреля 1936 г. № 97 (5954). С. 1.

3697

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 573.

3698

Бартницкий А., Мантель-Нечко И. История Эфиопии. С. 509–510.

3699

Вобликов Д.Р. Эфиопия в борьбе за сохранение независимости… С. 100; Цыпкин Г.В., Ягья В.С. История Эфиопии… С. 179–180.

3700

Marcus H. Haile Selassie I… P. 179.

3701

Бартницкий А., Мантель-Нечко И. История Эфиопии. С. 511.

3702

Заключительный аккорд итало-абиссинской войны // ВЗ. 1936. № 7 (24). С. 95.

3703

Martelli G. Italy against the world. P. 276.

3704

Badoglio P. La guerra d’Etiopia. P. 202.

3705

Итало-абиссинская война. Резолюция, принятая Советом Лиги наций 20/IV 1936 г. // МХиМП. 1936. № 7. С. 177.

3706

Martelli G. Italy against the world. P. 276.

3707

Итало-абиссинская война. Итальянский королевский декрет от 9 мая 1936 г. // МХиМП. 1936. № 7. С. 178.

3708

Walters F.P. A history of the League of Nations. P. 686.

3709

Schwab P. Haile Selassie I… Appendix A. Text of Haile Selassie’s address to the League of Nations, June 30, 1936. P. 170; Discours prononces par Sa Majeste Haile Selassie I Empereuer d’Ethiopie a l’Assamblee de las Societe des Nations a la session de jeun-juillet 1936. P. 22.

3710

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 340–345.

3711

Кассае Ныгусие М. Император Хайле Селассие I… С. 134.

3712

The American secretaries of state and their diplomacy. NY., 1964. Vol. XII. Pratt J. Cordell Hull. 1933-44. Vol. 1. P. 210.

3713

Кассае Ныгусие М. Император Хайле Селассие I… С. 135.

3714

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 573.

3715

Из последних итальянских работ по теме войны можно назвать весьма информативную монографию, основанную на официальных отчетах: Longo L. La Campagna Italo-Etiopica (1935–1936). Roma. 2005. Tomi 1–2.

3716

Gooch J. Mussolini and his generals… P. 249.

3717

Ibid. PP. 356, 359.

3718

Корсун Н.Г. Итало-абиссинская война… С. 63–63.

3719

Цыпкин Г.В., Ягья В.С. История Эфиопии… С. 182; Цыпкин Г.В. Эфиопия в антиколониальных войнах. С. 257–258.

3720

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 47–48.

3721

Цыпкин Г.В., Ягья В.С. История Эфиопии… С. 182–183; Цыпкин Г.В. Эфиопия в антиколониальных войнах. С. 264–268; Вобликов Д.Р. Эфиопия в борьбе за сохранение независимости… С. 110–112, 125; Cmapbell I. The Addis Ababa massacre. Italy’s national shame. Oxford University press. 2017. PP. 49–50, 53, 67–68, 105–106, 205, 327.

3722

Цыпкин Г.В., Ягья В.С. История Эфиопии… С. 185.

3723

Walters F.P. A history of the League of Nations. P. 702.

3724

Доклад начальника Генерального штаба РККА А.И. Егорова наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову о беседе с начальником чехословацкого Главного штаба Л. Крейчи по вопросу советско-чехословацких отношений и помощи РККА в случае германской агрессии против Чехословакии // Российский государственный военный архив (далее РГВА). Ф. 33987. Оп. 6. 3а. Д. 880. Л. 108.

3725

Там же. Л. 109.

3726

Там же. Л. 110.

3727

Diplomat in Berlin 1933–1939… P. 372.

3728

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax. The life of Lord Halifax. The Riverside Press Cambridge. 1966. P. 356.

3729

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 600.

3730

Браганса-Кунья. Экономическое положение Испании // МХиМП. 1927. № 2–3. С. 158–159.

3731

Минлос Б. Испания в революции // МХиМП. 1931. № 5. С. 9–10, 12.

3732

Woolman D.S. Rebels in the Rif. Abd El Krim and the Rif rebellion. Stanford University Press. 1968. PP. 14, 16, 18, 31, 56, 80, 82, 85.

3733

Правителем. Формально в Марокко правил султан Мулай Юсуф.

3734

Woolman D.S. Rebels in the Rif… PP. 94–95; А.Б. Испанское Марокко и Антанта. //ВиР. 1921. № 2. С. 412; Ланговой А. Империалисты в Марокко // ВиР. 1925. № 4. С. 151–152; Лебедев Д. Республика Риф. Очерки революционно-освободительной борьбы 1921–1931 в Марокко. М.; Л., 1931. С. 44–46, 49; Луцкая Н.С. Республика Риф. М., 1959. С. 47, 51–52, 58.

3735

Ланговой. Боевые действия в Марокко в 1925 г. // ВВ. 1926. № 3. С. 44–45.

3736

Губернар. Танки в Марокко в 1925 году // ВВ. 1926. № 31. С. 40–41; Лебедев Д. Республика Риф… С. 90; Луцкая Н.С. Республика Риф. С. 85–87, 110, 178, 181.

3737

Лебедев Д. На Баррикадах Астурии. М., 1935. С. 23–26.

3738

Woolman D.S. Rebels in the Rif… P. 211.

3739

Aplpert M. The Spanish army and the Popular Front // The French and Spanish Popular Fronts. Comparative Perspectives. Cambridge University Press. 1989. P. 53.

3740

Браганса-Кунья. Экономическое положение Испании // МХиМП. 1927. № 2–3. С. 165.

3741

Лебедев Д. На Баррикадах Астурии. С. 26–27.

3742

Гере. Классовые бои в Испании // МХиМП. 1934. № 11. С. 3–4.

3743

Тенер Е.М. Пламя над Овьедо (Астурийская эпопея). М., 1965. С. 27.

3744

Лебедев Д. На Баррикадах Астурии. С. 35–40; Тенер Е.М. Пламя над Овьедо… С. 47, 65, 75–76.

3745

Tryhall J.W.D. Franco. A biography. Lnd., 1970. P. 71.

3746

Payne S.G., Palacious J. Franco. A personal and political biography. The University of Wisconsin Press. 2014. PP. 50, 53, 68.

3747

Тенер Е.М. Пламя над Овьедо… С. 117–118.

3748

Минлос Б. Испания после Октябрьских боев // МХиМП. 1935. № 7. С. 97.

3749

Tryhall J.W.D. Franco… P. 55.

3750

Минлос Б. Испания после Октябрьских боев // МХиМП. 1935. № 7. С. 116.

3751

Shellgrove L.E. Franco and the Spainish Civil war. Lnd., 1965. PP. 29–30.

3752

de la Cierva R. Misterios de la historia. Barcelona. 1991. P. 44.

3753

Сориа Ж. Война и революция в Испании 1936–1939. М., 1987. Т. 1. С. 60.

3754

История Испании. М., 2014. Т. 2. От войны за Испанское наследство до начала XXI века. С. 523.

3755

Payne St., Palacios J. Franco… P. 112.

3756

Сориа Ж. Война и революция в Испании 1936–1939. М., 1987. Т. 1. С. 61.

3757

Карлисты – сторонники наследования испанского престола старшей мужской линии испанских Бурбонов. Как движение образовались после Прагматической санкции 1830 года, которой Фердинанд VII передавал власть своей дочери Изабелле в обход брата принца Карлоса. В XIX веке карлисты трижды развязывали гражданские войны в Испании за возвращение короны своим лидерам, которых считали законными наследниками королевской власти.

3758

de Blaye Ed. Franco and the politics of Spain. NY., 1976. PP. 82–83; Tryhall J.W.D. Franco… PP. 82–83; Данилов С. Ю. Гражданская война в Испании. М., 2004. С. 37–38.

3759

История Испании. М., 2014. Т. 2. От войны за Испанское наследство до начала XXI века. С. 523, 525.

3760

Bolin L. Spain: the vital years. Lnd., 1967. P. 152.

3761

Thomas H. The Spanish Civil war. Lnd., 2001. P. 5.

3762

Bowers C.G. My mission to Spain. Watching the rehearsal for World War II. Lnd., 1954. P. 34.

3763

Payne St., Palacios J. Franco… PP. 113, 118–120.

3764

Day P. Franco’s friends. How British intelligence helped bring Franco to power in Spain. Lnd., 2011. PP. 7–8.

3765

Bolin L. Spain… P. 17.

3766

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 21.

3767

Day P. Franco’s friends… PP. 67–68; Shellgrove L.E. Franco and the Spainish Civil war. P. 2.

3768

Bowers C.G. My mission to Spain… P. 273.

3769

Bolin L. Spain… P. 275.

3770

Мещеряков М.Т. Испанская республика и Коминтерн (Национально-революционная война испанского нарожа и политика Комунистического Интернационала 1936–1939 гг.). М., 1981. С. 8.

3771

Сориа Ж. Война и революция в Испании… М., 1987. Т. 1. С. 72.

3772

Thomas H. The Spanish Civil war. P. 204.

3773

Хроника событий в Испании // МХиМП. 1936. № 11. С. 173.

3774

Данилов С.Ю. Гражданская война в Испании. С. 41.

3775

Thomas H. The Spanish Civil war. P. 243.

3776

Rojo. V. Historia de la guerra civil Espanola. Barcelona, 2010. P. 104.

3777

Bolin L. Spain… P. 154.

3778

Гарсия Х. Испания XX века. М., 1967. С. 208.

3779

Вышельский Л. Мадрид 1936–1937. М., 2003. С. 32.

3780

Воронов Н.Н. Артиллерия республиканской Испании // Под знаменем Испанской республики 1936–1939. Воспоминания советских добровольцев – участников национально-революционной войны в Испании. М., 1965. С. 78.

3781

Bolin L. Spain… P. 89.

3782

де Сиснерос И. Меняю курс. Мемуары. М., 1967. С. 340–341.

3783

Кузнецов Н.Г. На далеком меридиане. М., 2014. С. 86, 107–109, 112.

3784

Деляж Э. Драма Испании и ее военно-морской флот // ВЗ. 1936. № 10 (27). С. 102–103.

3785

Данилов С.Ю. Гражданская война в Испании. С. 45–46.

3786

Modesto J. Soy del Quinto regimento (notas de la Guerra Espanola). Barcelona. 1978. PP. 57–61.

3787

Бивор Э. Гражданская война в Испании. М., 2018. С. 103–104, 116.

3788

Modesto J. Soy del Quinto regimento… P. 62.

3789

Данилов С. Ю. Гражданская война в Испании. С. 42.

3790

Cориа Ж. Война и революция в Испании… М., 1987. Т. 1. С. 80–81.

3791

История Испании. М., 2014. Т. 2. От войны за Испанское наследство до начала XXI века. С. 527.

3792

Данилов С. Ю. Гражданская война в Испании. С. 44.

3793

Bolin L. Spain… P. 183.

3794

Сориа Ж. Война и революция в Испании… М., 1987. Т. 1. С. 81–82.

3795

Мещеряков М.Т. Испанская республика и Коминтерн… С. 8.

3796

Payne S.G., Palacious J. Franco… P. 128.

3797

Tryhall J.W.D. Franco… P. 94.

3798

De Blaye Ed. Franco… PP. 87–91, 94, 96.

3799

Payne S.G., Palacious J. Franco… P. 110.

3800

Военно-фашистский мятеж в Испании // ВЗ. 1936. № 10 (27). С. 100.

3801

Гарсия Х. Испания XX века. С. 213.

3802

Де Сиснерос И. Меняю курс… С. 334.

3803

Листер Э. Наша война (Из истории национально-революционной войны испанского народа 1936–1939 гг.). Мемуары. М., 1969. С. 55.

3804

Рагозин Н.А. Рука Провидения // Морские записки. Издание Общества бывших русских морских офицеров в Америке. Нью-Йорк. 1954. Vol. VII. № 3. С. 35.

3805

Кузнецов Н.Г. На далеком меридиане. С. 94, 100, 115.

3806

Овчинников Р.С. За кулисами политики невмешательства. М., 1959. С. 77–78.

3807

Bolin L. Spain… PP. 167–169.

3808

Ries K., Ring H. The legion Condor. A history of the Luftwaffe in the Spanish Civil war 1936–1939. Atlegen. 1992. PP. 12–13.

3809

Thomas H. The Spanish Civil war. P. 350.

3810

Estob P. Legion Condor. Wien-Munchen. 1973. S. 75.

3811

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 578.

3812

де Сиснерос И. Меняю курс… С. 340.

3813

Thomas H. The Spanish Civil war. P. 350; Ries K., Ring H. The legion Condor… P. 14.

3814

Estob P. Legion Condor. S. 75.

3815

фон Вайцзеккер Э. Посол Третьего рейха… С. 113.

3816

Редер Э. Гросс-адмирал… С. 270.

3817

Данилов С. Ю. Гражданская война в Испании. С. 62.

3818

Сориа Ж. Война и революция в Испании… М., 1987. Т. 1. С. 144.

3819

Медведь А.Н., Хазанов Д.Б. Истребитель «Мессершмитт Bf-109»… С. 15.

3820

Харук А.И. «Соколы» Муссолини. Итальянские истребители Второй Мировой. М., 2012. С. 68.

3821

Прокофьев Г.М. Испанское небо в огне // Под знаменем Испанской республики 1936–1939… С. 507.

3822

Bolin L. Spain… P. 200.

3823

Бивор Э. Гражданская война в Испании. С. 235.

3824

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 92.

3825

Медведь А.Н., Хазанов Д.Б. Истребитель «Мессершмитт Bf-109»… С. 15.

3826

де Сиснерос И. Меняю курс… С. 358.

3827

Харук А.И. «Соколы» Муссолини… С. 69.

3828

Вышельский Л. Мадрид 1936–1937. С. 41.

3829

Данилов С.Ю. Гражданская война в Испании. С. 68.

3830

Кузнецов Н.Г. На далеком меридиане. С. 116–117.

3831

Данилов С.Ю. Гражданская война в Испании. С. 86.

3832

Овчинников Р.С. За кулисами… С. 51–53.

3833

Маньяни Э. Деятельность нейтральных государств и гражданская война в Испании // История. Ostcraft. М., 2019. № 5. С. 26.

3834

Кофман В.Л., Князев М.Б. «Бронированные пираты» Гитлера. Тяжелые крейсера типов «Дойчланд» и «Адмирал Хиппер». М., 2012. С. 133.

3835

Lormier D. Les guerres de Mussolini de la campagne d’Ethiopie a la republique de Salo. Paris, 1989. P. 30.

3836

Shellgrove L.E. Franco and the Spainish Civil war. PP. 57–58.

3837

Preston P. General Franco as military leader // Transactions of the Royal Historical Society. Lnd., 1994. № 10. P. 28.

3838

Кокс Дж. Оборона Мадрида. М., 1937. С. 16.

3839

Данилов С. Ю. Гражданская война в Испании. С. 72–75, 79; История Испании. М., 2014. Т. 2. От войны за Испанское наследство до начала XXI века. С. 533.

3840

Ries K., Ring H. The legion Condor… P. 38.

3841

Тэйлор А. Вторая Мировая война. С. 16.

3842

Ибаррури Д. Воспоминания. Борьба и жизнь. М., 1988. Кн. 1. Единственный путь. С. 280; Листер Э. Наша война… С. 85.

3843

Листер Э. Наша война… С. 85.

3844

Воронов Н.Н. Артиллерия республиканской Испании // Под знаменем Испанской республики 1936–1939… С. 80.

3845

Рыбалкин Ю. Операция «Х». Советская военная помощь республиканской Испании (1936–1939). М., 2000. С. 26.

3846

Ветров А.А. Броневой щит республиканской Испании // Проблемы испанской истории. М., 1971. С. 258.

3847

Самойлов П.И. Гвадалахара. Разгром итальянского экспедиционного корпуса. М., 1940. С. 15, 17.

3848

Воронов Н.Н. Артиллерия республиканской Испании // Под знаменем Испанской республики 1936–1939… С. 78.

3849

Stokes R.L. Leon Blum… PP. 207–208.

3850

Blum L. Bolchevisme et Socialisme. Paris, 1928. PP. 4–5, 15.

3851

Stokes R.L. Leon Blum… P. 211.

3852

Jackson J. The Popular front in France … P. 8.

3853

Haywood H. The French radicals, Spain and the emergence of appeasement // The French and Spanish Popular Fronts. Comparative Perspectives. Cambridge University Press. 1989. PP. 39–40.

3854

Бивор Э. Гражданская война в Испании. С. 219–220.

3855

Stokes R.L. Leon Blum… PP. 243–244.

3856

Jackson J. The Popular front in France … P. 85.

3857

Stokes R.L. Leon Blum… PP. 256–257.

3858

Alexander M. Soldiers amd Socialists: the French officer corps and the leftist government 1935-7 // The French and Spanish Popular Fronts. Comparative Perspectives. Cambridge University Press. 1989. P. 63.

3859

Овчинников Р.С. За кулисами… С. 56–58.

3860

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 57.

3861

Haywood H. The French radicals, Spain and the emergence of appeasement // The French and Spanish Popular Fronts. Comparative Perspectives. Cambridge University Press. 1989. P. 41.

3862

Jackson J. The Popular front in France … PP. 18–19.

3863

Рубинский Ю.И. Тревожные годы Франции… С. 348–349.

3864

История Франции в 3 томах. Под ред. А.З. Манфреда. М., 1973. Т. 3. С. 188.

3865

Овчинников Р.С. За кулисами… С. 71.

3866

Alexander M.S. The Republic in danger… PP. 88, 106–107, 111.

3867

Ibid. PP. 112–115.

3868

Haywood H. The French radicals, Spain and the emergence of appeasement // The French and Spanish Popular Fronts. Comparative Perspectives. Cambridge University Press. 1989. PP. 46–47.

3869

Levy D. The French Popular Front // The Popular front in Europe. Lnd., 1987. P. 72.

3870

Майский И.М. Национально-революционная война испанского народа и Советский Союз // Под знаменем Испанской республики 1936–1939… С. 30.

3871

Заявление главы испанского правительства // Правда. 16 августа 1936 г. № 225 (6831). С. 1.

3872

Майский И.М. Национально-революционная война испанского народа и Советский Союз // Под знаменем Испанской республики 1936–1939… С. 30.

3873

Письмо Полномочного Представителя СССР во Франции Представителю Испании в Лиге наций де Мадарьяга. Париж, 14 апреля 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 230.

3874

Малай В.В. Советская дипломатия в республиканской Испании: В.В. Антонов-Овсеенко (1936–1937) // Испания и Россия: исторические судьбы и современная эпоха. М., 2017. С. 146.

3875

Речь Полномочного Представителя СССР в Испании М.И. Розенберга при вручении верительных грамот Президенту Испании Асанье. 31 августа 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 416.

3876

Малай В.В. Советская дипломатия в республиканской Испании: В.В. Антонов-Овсеенко (1936–1937) // Испания и Россия: исторические судьбы и современная эпоха. М., 2017. С. 149.

3877

Обмен нотами между Правительством СССР и Правительством Франции по вопросу о Декларации о невмешательстве в дела Испании. 23 августа 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 402–403.

3878

Мельтюхов М.И. Политика «коллективной безопасности»… // РСб. М., 2016. Т. 20. СССР и Гражданская война в Испании 1936–1939. Ответственный составитель О.В. Ауров. С. 26.

3879

Walters F.P. A history of the League of Nations. P. 722.

3880

Рыбалкин Ю. Операция «Х»… С. 28.

3881

Walters F.P. A history of the League of Nations. P. 722.

3882

Modesto J. Soy del Quinto regimento… P. 82.

3883

Якушин М.Н. В первой битве с фашизмом // Под знаменем Испанской республики 1936–1939… С. 488.

3884

Кольцов М.Е. Испанский дневник. М., 2005. С. 134.

3885

Хроника событий в Испании // МХиМП. 1936. № 11. С. 179.

3886

Thomas H. The Spanish Civil war. PP. 392–394.

3887

Rojo. V. Historia de la guerra civil Espanola. P. 184; de Silva P., Suarez F. Fransisco Largo Caballero. La tierra sera il paraiso. Barcelona. 2003. P. 276.

3888

Важнейшие международные документы. Декларация правительства Ларго Кабальеро от 5 сентября 1936 г. // МХиМП. 1936. № 10. С. 165.

3889

Longo L. (Gallo). Le brigate internazionali in Spagna. Roma. 1956. P. 58.

3890

Bowers C.G. My mission to Spain… P. 272.

3891

Rojo. V. Historia de la guerra civil Espanola. PP. 181–182.

3892

Мельтюхов М.И. Политика «коллективной безопасности»… // РСб. М., 2016. Т. 20. СССР и Гражданская война в Испании 1936–1939. Ответственный составитель О.В. Ауров. С. 26.

3893

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 581.

3894

Маньяни Э. Деятельность нейтральных государств и гражданская война в Испании // История. Ostcraft. М., 2019. № 5. С. 34.

3895

Там же. С. 36.

3896

Майский И.М. Национально-революционная война испанского народа и Советский Союз // Под знаменем Испанской республики 1936–1939… С. 31.

3897

Записка Г. Ягоды Л. Кагановичу и В. Молотову. 13 сентября 1936 г. // СССР и гражданская война в Испании: 1936–1939 годы. М., 2013. С. 52–53; Записка С. Урицкого Л. Кагановичу. 16 сентября 1936 г. // Там же. С. 57–58; Записка С. Судьина Л. Кагановичу и В. Молотову. 19 сентября 1936 г. // Там же. С. 60–62.

3898

Рыбалкин Ю. Операция «Х»… С. 24.

3899

Кузнецов Н.Г. На далеком меридиане. С. 180.

3900

де Сиснерос И. Меняю курс… С. 345, 347.

3901

Ибаррури Д. Воспоминания… М., 1988. Кн. 1. Единственный путь. С. 302–304.

3902

«Пассионария» и её спутники // Возрождение. 5 сентября 1936 г. № 4042. С. 2.

3903

Национальная революция в Испании // Возрождение 25 июля 1936 г. № 4036. С. 1; Испанская национальная революция // Возрождение. 1 августа 1936 г. № 4037. С. 1.

3904

Предисловие редактора // СССР и гражданская война в Испании… С. 21.

3905

Ибаррури Д. Воспоминания… М., 1988. Кн. 1. Единственный путь. С. 304.

3906

История Франции в 3 томах. Под ред. А.З. Манфреда. М., 1973. Т. 3. С. 185.

3907

эти слова положили начало традиции называть скрытого внутреннего врага «пятой колонной»

3908

Данилов С. Ю. Гражданская война в Испании. С. 89.

3909

Там же. С. 79–81, 83.

3910

Заявление Представителя СССР в Комитете по невмешательству в дела Испании Председателю Комитета Плимуту. Лондон, 7 октября 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 463–464.

3911

Майский И.М. Национально-революционная война испанского народа и Советский Союз // Под знаменем Испанской республики 1936–1939… С. 35.

3912

Письмо Представителя СССР в Комитете по невмешательству в дела Испании Председателю Комитета Плимуту. Лондон, 12 октября 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 470–471.

3913

Телеграмма полномочного Представителя СССР в Великобритании И.М. Майского в Народный Комиссариат СССР по Иностранным Делам, 14 октября 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 485–486.

3914

Bowers C.G. My mission to Spain… P. 411.

3915

Ibid. P. 315.

3916

Выписка из протокола заседания Политбюро ЦК ВКП (б). 29 сентября1936 г. // СССР и гражданская война в Испании… С. 78–80.

3917

Рыбалкин Ю. Операция «Х»… С. 29.

3918

Мещеряков М.Т. Испанская республика и Коминтерн… С. 52; Рыбалкин Ю. Операция «Х»… С. 43.

3919

Записка В. Горева К. Ворошилову. 16 октября 1936 г. // СССР и гражданская война в Испании… С. 105.

3920

Листер Э. Наша война… С. 86.

3921

Шухардин А.А. Танковая бригада защищает Мадрид // Мы – интернационалисты… С. 75–76.

3922

Маслов М.А. Истребители И-15. М. 2006. С. 13.

3923

Маслов М.А. Истребители И-16. Норовистый «ишак» сталинских соколов. М. 2008. С. 90.

3924

Ботин М.П. С тобой, Испания. М. 1976. С. 104.

3925

Харук А.И. «Соколы» Муссолини… С. 69–70.

3926

Маслов М.А. Истребители И-15. С. 14.

3927

Маслов М.А. Истребители И-16… С. 91; Дегтев Д., Борисов Ю., Зубов Д. «Ишак» против мессера. Испытание войной в небе Испании. 1936–1939. М., 2012. С. 89–90.

3928

де Сиснерос И. Меняю курс… С. 364.

3929

Дегтев Д., Борисов Ю., Зубов Д. «Ишак» против мессера… С. 93.

3930

Якушин М.Н. В первой битве с фашизмом // Под знаменем Испанской республики 1936–1939… С. 489.

3931

Медведь А.Н., Хазанов Д.Б. Истребитель «Мессершмитт Bf-109»… С. 15.

3932

Ботин М.П. С тобой, Испания. С. 104–105.

3933

Деменчук К.Т. Интернациональная эскадрилья // Мы – интернационалисты. Воспоминания советских добровольцев – участников национально-революционной войны в Испании. М., 1975. С. 37.

3934

Евтеев А.А. Подготовка боевых самолетов СБ // Мы – интернационалисты… С. 42–43.

3935

Решение Политбюро ЦК ВКП (б). 16 января 1937 г. // СССР и гражданская война в Испании… С. 179.

3936

Рыбалкин Ю. Операция «Х»… С. 52.

3937

Arostegui J. Largo Caballero. El teson y la quimera. Barcelona. 2013. PP. 521–526.

3938

Записка Д. Мануильского Л. Кагановичу. 13 октября 1936 г. // СССР и гражданская война в Испании… С. 97.

3939

Кольцов М.Е. Испанский дневник. С. 90–91; Листер Э. Наша война… С. 71; Ибаррури Д. Воспоминания… М., 1988. Кн. 1. Единственный путь. С. 285; Modesto J. Soy del Quinto regimento… PP. 98–99.

3940

Prieto Ind. Covulsiones de Espana. Pervuenos detailles de grades sucesos. Mexico. 1968. Vol. 2. PP. 31–32.

3941

Manzanares Vidal C. Las brigades internacionales. Madrid. 1999. P. 51.

3942

Longo L. (Gallo). Le brigate internazionali… P. 37.

3943

Ибаррури Д. Воспоминания… М., 1988. Кн. 1. Единственный путь. С. 343.

3944

Мещеряков М.Т. Испанская республика и Коминтерн… С. 56, 58, 61, 63.

3945

Manzanares Vidal C. Las brigades internacionales. Appendices XXIV. El numero de voluntarios exranjeros. PP. 531, 534.

3946

Белогорский Н. Привет испанским «Корниловцам» // Часовой. Париж. Август 1936 г. № 172. С. 2–3; Орехов В. [В.] Два фронта // Часовой. Париж. 1 сентября 1936 г. № 173. С. 4.

3947

Белый. Гражданская война в Испании // Часовой. Париж. 20 февраля 1937 г. № 185. С. 10.

3948

Судоплатов П.А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы. М., 1997. С. 74.

3949

Царев О., Костелло Дж. Роковые иллюзии… С. 286, 294–297.

3950

Cтепанков В.Н., Киселев А.В., Шарапов Э.П. Чекисты Сталина. СПб.; М., 2006. С. 525.

3951

Судоплатов П.А. Спецоперации… С. 56.

3952

Степанков В.Н., Киселев А.В., Шарапов Э.П. Чекисты Сталина. С. 514–517.

3953

Cabrera F., Blasco D. El frente invisible. Guerrilleros republicanos 1936–1939 de los “ninos de la noche” al “XV Cuerpo”. Silente memoria historica. 2013. PP. 83, 100–104.

3954

Старинов И.Г. Записки диверсанта. С. 40–41, 43–47.

3955

Заявление представителя СССР Тов. Майского Международному комитету по вопросам невмешательства в дела Испании // Известия. 24 октября 1936 г. № 248 (6105). С. 1.

3956

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 582–583.

3957

Пушкаш А.И. Венгрия во Второй Мировой войне. М., 1963. С. 14.

3958

Мельтюхов М.И. Политика «коллективной безопасности»… // РСб. М., 2016. Т. 20. СССР и Гражданская война в Испании 1936–1939. Ответственный составитель О.В. Ауров. С. 28.

3959

Walters F.P. A history of the League of Nations. P. 723.

3960

De Blaye Ed. Franco and the politics of Spain. NY., 1976. P. 117.

3961

Самойлов П.И. Гвадалахара… С. 21–22.

3962

Lormier D. Les guerres de Mussolini… P. 44.

3963

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 27.

3964

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 92.

3965

История Италии в 3 томах. Под ред. С.И. Дорофеева. М., 1971. Т. 3. С. 134.

3966

Листер Э. Наша война… С. 87.

3967

Tryhall J.W.D. Franco… P. 115.

3968

Daniels R. Franklin D. Roosevelt. University of Illinois Press. Urbana, Chicago and Springfield. 2015. Vol. 1. Road to the New Deal, 1882–1939. P. 309.

3969

Gellman I. Secret affairs… P. 90.

3970

The American secretaries of state and their diplomacy. NY., 1964. Vol. XII. Pratt J. Cordell Hull. 1933-44. Vol. 1. P. 213.

3971

История США. Под ред. Г.Н. Севостьянова. М., 1985. Т. 3. 1918–1945. С. 304.

3972

Сориа Ж. Война и революция в Испании… М., 1987. Т. 2. С. 114.

3973

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 220–222.

3974

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос… С. 176.

3975

Бивор Э. Гражданская война в Испании. С. 235.

3976

Кольцов М.Е. Испанский дневник. С. 180–181.

3977

Longo L. (Gallo). Le brigate internazionali… P. 61.

3978

Ветров А.А. Броневой щит республиканской Испании // Проблемы испанской истории. М., 1971. С. 259.

3979

Рыбалкин Ю. Операция «Х»… С. 52.

3980

Кривошеин С.М. Танкисты-добровольцы в боях за Мадрид // Под знаменем Испанской республики 1936–1939… С. 451, 458–459.

3981

Arostegui J. Largo Caballero… P. 520.

3982

de Silva P., Suarez F. Fransisco Largo Caballero… PP. 277–278.

3983

Thomas H. The Spanish Civil war. P. 460.

3984

Царев О., Костелло Дж. Роковые иллюзии. Из архивов КГБ: дело Орлова, сталинского мастера шпионажа. М., 2011. С. 289.

3985

Кольцов М.Е. Испанский дневник. С. 182–183.

3986

Кольцов Михаил Ефимович, псевдоним Моисея Ефимовича Фридлянда. Писатель и журналист, в Испании – корреспондент «Правды» и негласный представитель советского руководства. Арестован в декабре 1938 года по обвинению в связах с троцкистами, расстрелян в 1940 г., реабилитирован в 1954 г.

3987

Там же. С. 184.

3988

Мещеряков М., Т. Испанская республика и Коминтерн… С. 20.

3989

Гарсия Х. Испания XX века. С. 234.

3990

Longo L. (Gallo). Le brigate internazionali… P. 64.

3991

Кокс Дж. Оборона Мадрида. С. 34, 38–39, 66–68; Батов П.И. Первый бой с фашизмом // Мы – интернационалисты… С. 11, 18; Суязин В.А. В бой вступают истребители // Мы – интернационалисты… С. 68–69; Рыбалкин Ю. Операция «Х»… С. 52; Вышельский Л. Мадрид 1936–1937. С. 73–79, 83, 89, 100; Thomas H. The Spanish Civil war. PP. 465–469, 477–478; Manzanares Vidal C. Las brigades internacionales. PP. 87–88.

3992

Данилов С.Ю. Гражданская война в Испании. С. 109.

3993

de Silva P., Suarez F. Fransisco Largo Caballero… PP. 163–165.

3994

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь // Собрание сочинений в восьми томах М., 2000. Т. 7. С. 498.

3995

Самойлов П.И. Гвадалахара… С. 27.

3996

История Италии в 3 томах. Под ред. С. И. Дорофеева. М., 1971. Т. 3. С. 131.

3997

Мещеряков М.Т. Испанская республика и Коминтерн… С. 51; Рыбалкин Ю. Операция «Х»… С. 38–39.

3998

Записка К. Ворошилова И. Сталину. 13 декабря 1936 г. // СССР и гражданская война в Испании… С. 149–151.

3999

Кузнецов Н.Г. На далеком меридиане. С. 169–170.

4000

Рамишвили С.С. Морские ворота Республики // Мы – интернационалисты… С. 88–89.

4001

Выписка из протокола заседания Политбюро ЦК ВКП (б). 17 октября 1936 г. // СССР и гражданская война в Испании… С. 108.

4002

Царев О., Костелло Дж. Роковые иллюзии… С. 292.

4003

Бивор Э. Гражданская война в Испании. С. 257.

4004

Царев О., Костелло Дж. Роковые иллюзии… С. 292.

4005

Питерский Н.[А.] Под военно-морским флагом Испанской республики // Проблемы испанской истории. М., 1971. С. 196–198.

4006

Prieto Ind. Covulsiones de Espana. Pervuenos detailles de grades sucesos. Mexico. 1968. Vol. 2. P. 128.

4007

Царев О., Костелло Дж. Роковые иллюзии… С. 294–297.

4008

Рыбалкин Ю. Операция «Х»… С. 93.

4009

Шифртелеграмма М. Розенберга. 3 ноября 1936 г. // СССР и гражданская война в Испании… С. 126; Шифртелеграмма М. Розенберга. 4 ноября 1936 г. // Там же. С. 127; Записка Г. Гринько И. Сталину и В. Молотову. 10 ноября 1936 г. // Там же. С. 134–135.

4010

Мезенцев Г.А. В фашистском плену // Под знаменем Испанской республики 1936–1939… С. 544–574.

4011

Записка В. Потемкина И. Сталину. 26 октября 1937 г. // СССР и гражданская война в Испании… С. 303–304.

4012

к моему глубокому удивлению, при посещении Морского музея в Мадриде я увидел флаги этих безоружных транспортов, которые демонстрируются там и сегодня, как боевые (!!!) трофеи славного испанского флота.

4013

Генеральному секретарю ЦК ВКП (б) И.В. Сталину. 27 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 400–401.

4014

Запись беседы заместителя Народного Комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкина с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 1 июля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 514–515.

4015

Рыбалкин Ю. Операция «Х»… С. 42.

4016

Сиполс В.Я. Дипломатическая борьба накануне Второй Мировой войны. М., 1989. С. 131.

4017

Речь председателя советской делегации М.М. Литвинова на Нионской конференции. 10 сентября 1937 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1976. Т. 20. 1 января – 31 декабря 1937 г. С. 492–495.

4018

Там же. С. 494.

4019

Сиполс В.Я. Дипломатическая борьба… С. 131.

4020

Рыбалкин Ю. Операция «Х»… С. 42–43.

4021

Медведь А.Н., Хазанов Д.Б. Истребитель «Мессершмитт Bf-109»… С. 16.

4022

Смирнов Б.А. Небо моей молодости. М., 1990. С. 75.

4023

Дегтев Д., Борисов Ю., Зубов Д. «Ишак» против мессера… С. 155–156.

4024

Кофман В.Л., Князев М.Б. «Бронированные пираты» Гитлера… С. 136, 159.

4025

Харук А.И. «Соколы» Муссолини… С. 23, 73.

4026

Дегтев Д., Борисов Ю., Зубов Д. «Ишак» против мессера… С. 178.

4027

Мещеряков М.Т. Испанская республика и Коминтерн… С. 49.

4028

Кузнецов Н.Г. На далеком меридиане. С. 226.

4029

Питерский Н.[А.] Под военно-морским флагом Испанской республики // Проблемы испанской истории. М., 1971. С. 185.

4030

Cеменов Г.К. На синих тропах Испании. Харьков, 1972. С. 71.

4031

Питерский Н.[А.] Под военно-морским флагом Испанской республики // Проблемы испанской истории. М., 1971. С. 190–191.

4032

Шведе Е. Военно-морские силы иностранных государств // МС. 1938. № 3. С. 95–96.

4033

Семенов Г.К. На синих тропах Испании. С. 73, 77–78.

4034

Питерский Н.[А.] Под военно-морским флагом Испанской республики // Проблемы испанской истории. М., 1971. С. 192.

4035

Кузнецов Н.Г. На далеком меридиане. С. 226.

4036

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 54.

4037

Записка С. Судьина Л. Кагановичу и В. Молотову. 17 сентября 1936 г. // СССР и гражданская война в Испании… С. 59–60; Записка С. Судьина Л. Кагановичу и В. Молотову. 21 сентября 1936 г. // Там же. С. 67–69.

4038

Рыбалкин Ю. Операция «Х»… С. 44.

4039

Ибаррури Д. Воспоминания… М., 1988. Кн. 1. Единственный путь. С. 346–349.

4040

Тархова Н.С. Документальное «золото» отделения «Х» (об информационных сборниках РУ РККА о Гражданской войне в Испании) // РСб. М., 2016. Т. 20. СССР и Гражданская война в Испании 1936–1939. Ответственный составитель О.В. Ауров. С. 306.

4041

Мещеряков М.Т. Испанская республика и Коминтерн… С. 10.

4042

Там же. С. 32.

4043

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 57.

4044

Записка К. Мерецкова и Б. Симонова К. Ворошилову. 21 августа 1937 г. // СССР и гражданская война в Испании… С. 269–271.

4045

Modesto J. Soy del Quinto regimento… PP. 137–140.

4046

Самойлов П.И. Гвадалахара… С. 135–137; Родимцев А.И. Добровольцы-интернационалисты. Свердловск. 1976. С. 107–108.

4047

Марио Роатта – итальянский генерал, командующий итальянским корпусом в Италии, организатор расправ над гражданским населением на территории Югославии и Италии во время Второй Мировой войны, после окончания которой бежал во франкистскую Испанию, где укрылся от преследований за совершенные преступления.

4048

Каратов Н. Разгром итальянского корпуса под Гвадалахарой // ВМ. 1939. № 5. С. 79–81.

4049

Причина разгрома итальянских мото-мехчастей под Гвадлахарой // ВВ. 1938. № 12. С. 33–34.

4050

Longo L. (Gallo). Le brigate internazionali… PP. 312–313.

4051

Причина разгрома итальянских мото-мехчастей под Гвадлахарой // ВВ. 1938. № 12. С. 35.

4052

Ж.Д. Воздушная война в Испании // ВЗ. 1937. № 10–11. С. 106.

4053

Боевой Устав механизированных войск РККА (1932). М., 1932. Ч. 1. Строи и боевые порядки танков. С. 46.

4054

Каратов Н. Разгром итальянского корпуса под Гвадалахарой // ВМ. 1939. № 5. С. 86.

4055

Ж.Д. Воздушная война в Испании // ВЗ. 1937. № 10–11. С. 106.

4056

Каратов Н. Разгром итальянского корпуса под Гвадалахарой // ВМ. 1939. № 5. С. 89.

4057

Старинов И.Г. Записки диверсанта. С. 65–66.

4058

Commando Truppe volontarie. Arcos, li 16 marzo 1937/XV // Spanish White book. The Italian invasion of Spain. Official documents and papers seized from Italian units in action at Guadalajara. Presented by the Spanish Government to the League of Nations. Spanish Embassy. Washington. 1937. PP. 306, 308, 310.

4059

Каратов Н. Разгром итальянского корпуса под Гвадалахарой // ВМ. 1939. № 5. С. 94; Самойлов П.И. Гвадалахара… С. 125–126.

4060

Ж.Д. Воздушная война в Испании // ВЗ. 1937. № 10–11. С. 107.

4061

Воронов Н.Н. На службе военной. С. 107.

4062

Note from the Spanish Government to the Secretary-General of the League of Nations. Valencia, March 13-th, 1937 // Spanish White book. The Italian invasion of Spain… PP. 8–9.

4063

Identical Note from the Spanish Government to the Goverments of France, United Kingdom and the Union of Soviet Socialist Republics. Valencia, march 29-th, 1937 // Spanish White book. The Italian invasion of Spain… PP. 9-10.

4064

Lormier D. Les guerres de Mussolini… PP. 37, 40.

4065

Thomas H. The Spanish Civil war. P. 517.

4066

Процесс троцкистско-зиновьевского террористического центра. Приговор // Известия. 24 августа 1936 г. № 197 (6054). С. 1.

4067

Страна приветствует приговор Верховного суда // Правда. 25 августа 1936 г. № 234 (6840). С. 1.

4068

Гнилые либералы – пособники врагов // Правда. 27 августа 1936 г. № 236 (6842). С. 1.

4069

Антонов-Овсеенко В. Добить до конца! // Известия. 24 августа 1936 г. № 197 (6054). С. 3.

4070

Троцкий о процессе (Речь к американским рабочим) // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). Париж. № 54–55. Март 1937 г. С. 4.

4071

Там же. С. 6.

4072

Головизнин М. Дневник советского генерального консула в Барселоне (1936 год) // Альтернативы. 2000. № 3. С. 97.

4073

Пучсек Фаррас Ж. НКИД и «каталонский вопрос» во время Гражданской войны в Испании 1936–1939 гг. // Испания и Россия: исторические судьбы и современная эпоха. М., 2017. С. 141.

4074

Головизнин М. Дневник советского генерального консула в Барселоне (1936 год) // Альтернативы. 2000. № 3. С. 101–103.

4075

Пучсек Фаррас Ж. НКИД и «каталонский вопрос» во время Гражданской войны в Испании 1936–1939 гг. // Испания и Россия: исторические судьбы и современная эпоха. М., 2017. С. 142–144; Малай В.В. Советская дипломатия в республиканской Испании: В.В. Антонов-Овсеенко (1936–1937) // Испания и Россия: исторические судьбы и современная эпоха. М., 2017. С. 149–152.

4076

Судоплатов П.А. Спецоперации… С. 55.

4077

Троцкий Л.Д. Возможна ли победа в Испании? // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). Париж. № 56–57. Июль-август 1937 г. С. 10.

4078

Головизнин М. Дневник советского генерального консула в Барселоне (1936 год) // Альтернативы. 2000. № 3. С. 98.

4079

Троцкий Л.Д. Возможна ли победа в Испании? // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). Париж. № 56–57. Июль-август 1937 г. С. 14.

4080

Троцкий Л.Д. Убийство Андрея Нина Г.П.У. // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). Париж. № 58–59. Сентябрь-октябрь 1937 г. С. 24.

4081

Троцкий Л.Д. Испанский урок – последнее предостережение // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). Париж. № 62–63. Февраль 1938 г. С. 11.

4082

Троцкий Л.Д. Возможна ли победа в Испании? // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). Париж. № 56–57. Июль-август 1937 г. С. 10.

4083

Троцкий Л.Д. Испанский урок – последнее предостережение // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). Париж. № 62–63. Февраль 1938 г. С. 7–8.

4084

Thomas H. The Spanish Civil war. PP. 635–642.

4085

Колпакиди А., Прохоров Д. КГБ: приказано ликвидировать. С. 290.

4086

Судоплатов П.А. Спецоперации… С. 76.

4087

Дашевский Г. Борьба с фашистской «пятой колонной» в Испании // МХиМП. 1938. № 1. С. 72.

4088

Ратнер И.[М.] Брунетская операция (1937 г.) // ВИЖ. 1941. № 1. С. 18–19, 24.

4089

Царев О., Костелло Дж. Роковые иллюзии… С. 326, 328–329.

4090

Ратнер И.[М.] Брунетская операция (1937 г.) // ВИЖ. 1941. № 1. С. 25, 29.

4091

Семенов Ю. Неприступные крепости Коминтерна // Возрождение. 8 августа 1936 г. № 4038. С. 1.

4092

Миллер Е.К. Почему мы непримиримы? // Часовой. Париж. 20 октября 1937 г. № 198. С. 4–6. (впервые опубликована в 1934 г.)

4093

Шкаренков Л.К. Агония белой эмиграции. С. 106.

4094

Орехов В.[В.] Будем правдивы // Часовой. Париж. Январь 1937 г. № 182–183. С. 2.

4095

Ильин И.А. Основы борьбы за национальную Россию. Издание национально-трудового союза нового поколения, генеральное представительство в Германии. С. 60.

4096

Ольденбург С.С. Очередная задача зарубежья // Возрождение. 12 сентября 1936 г. № 4043. С. 1.

4097

Ольденбург С.С. Откровения комми-вояжера // Возрождение. 26 января 1938 г. № 4116. С. 2.

4098

Бесовский туман (К годовщине выступления в Первый поход) // Часовой. Париж. 5 февраля 1937 г. № 184. С. 4.

4099

Очерки истории внешней разведки. В шести томах. Под ред. Е.М. Примакова. М., 1997. Т. 3. 1933–1941. С. 118.

4100

Исчез ген. Е.К. Миллер, заместитель ген. Кутепова, похищенного большевиками // Возрождение. 24 сентября 1937 г. № 4097. С. 1.

4101

Злодейское похищение генерала Миллера // Часовой. Париж. 5 октября 1937 г. № 197. С. 3.

4102

О генерале Миллере. Секретное досье // Русское зарубежье. Сборник статей. М., 2016. Вып. 5. С. 229–230.

4103

Приказ 1-му Отделу Русского Обще-Воинского Союза № 5 от 1 марта 1938 г. // Часовой. 10 марта 1938 г. № 208. С. 2–3.

4104

Очерки истории внешней разведки. В шести томах. Под ред. Е.М. Примакова. М., 1997. Т. 3. 1933–1941. С. 118.

4105

Часовой. Сохраним Русский Обще-Воинский Союз! Необходимо Военное Совещание // Часовой. 10 марта 1938 г. № 208. С. 3.

4106

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 573.

4107

Deringil S. Turkish foreign policy during Second World war: an “active” neutrality. Cambridge. 1989. P. 1.

4108

Ibid. P. 2.

4109

Blaisdell D.C. European financial control in the Ottoman Empire. A study of the establishment, activities, and significance of the Administration of the Ottoman Public Debt. NY., 1929. PP. 204–207.

4110

Киреев Н.Г. История Турции. XX век. С. 198–199.

4111

Протокол о продлении срока действия договора о дружбе и нейтралитете между СССР и Турцией, 17 декабря 1929 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1967. Т. 12. 1 января – 31 декабря 1929 г. С. 660–661.

4112

Сообщения советской печати о речь Заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Л.М. Карахана на банкете, устроенном Министерством Иностранных Дел Турции. 16 декабря 1929 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1967. Т. 12. 1 января – 31 декабря 1929 г. С. 658–659.

4113

Договор о торговле и мореплавании между Союзом Советских Социалистических Республик и Турцией. 16 марта 1931 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1968. Т. 14. 1 января – 31 декабря 1931 г. С. 187–197.

4114

Grew J.C. Turbulent era… Boston. 1952. Vol. 2. P. 727.

4115

Телеграмма Полномочного Представителя СССР в Турции Я.З. Сурица в Народный Комиссариат Иностранных Дел СССР. 17 марта 1931 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1968. Т. 14. 1 января – 31 декабря 1931 г. С. 267.

4116

Из сообщения Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ о вооруженном инциденте на советско-турецкой границе. 7 августа 1931 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 110.

4117

Предисловие // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 12.

4118

Из сообщения Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ в НКИД о борьбе с бандитизмом в июне-июле 1931 г. 2 декабря 1931 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 111.

4119

Интервью Народного Комиссара Иностранных Дел СССР М.М. Литвинова представителям турецкой печати в Анкаре. 26 октября 1931 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1968. Т. 14. 1 января – 31 декабря 1931 г. С. 593–594.

4120

Протокол о продлении срока действия договора о дружбе и нейтралитете, и заключенных в его развитие Протоколов между СССР и Турцией. 30 октября 1931 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1968. Т. 14. 1 января – 31 декабря 1931 г. С. 623–624.

4121

Ocan B. Turkish foreign policy 1919–2006. Facts and analyses with documents. University of Utah. Salt Lake city. 2010. P. 224.

4122

Grew J.C. Turbulent era. A diplomatic record of forty years. 1904–1945. Boston. 1952. Vol. 1. P. 509.

4123

Поцхверия Б.М. Турция между двумя мировыми войнами… С. 133.

4124

Isci O. Russophobic neutraluty: Turkish diplomacy, 1936–1945. A Dissertation submitted to the Faculty of the Graduate School of Arts and Sciences of Georgetown University in partial fulfillment of the requirements for the degree of Doctor of Philosophy in History. Washington. DC. 2014. P. 26.

4125

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 567–568.

4126

Gooch J. Mussolini and his generals… P. 65.

4127

Deringil S. Turkish foreign policy… P. 71.

4128

Нота Турецкого Правительства о Проливах // Правда. 14 апреля 1936 г. № 104 (6170). С. 1.

4129

Там же.

4130

Поцхверия Б.М. Турция между двумя мировыми войнами… С. 135.

4131

Ocan B. Turkish foreign policy 1919–2006… P. 225.

4132

Поцхверия Б.М. Турция между двумя мировыми войнами… С. 135–136.

4133

Там же. С. 153.

4134

Речь Председателя советской делегации М.М. Литвинова на конференции в Монтрё о режиме проливов. 23 июня 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 214–215.

4135

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 569.

4136

Заявление Председателя советской делегации М.М. Литвинова на конференции в Монтрё о режиме проливов представителям прессы. 25 июня 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 316.

4137

Ocan B. Turkish foreign policy 1919–2006… P. 225.

4138

Поцхверия Б.М. Турция между двумя мировыми войнами… С. 139–141.

4139

Телеграмма заместителя народного комиссара иностранных дел ССР полномочному представителю СССР в Турции Л.М. Карахану. 5 июля 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 351.

4140

Запись беседы полномочного представителя СССР в Великобритании с Постоянным Заместителем Министра Иностранных дел Великобритании Оливантом. 11 июля 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 361.

4141

Поцхверия Б.М. Турция между двумя мировыми войнами… С. 147.

4142

Телеграмма полномочного представителя СССР в Турции в Народный Комиссариат Иностранных дел СССР. 14 июля 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 365.

4143

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 570.

4144

Запись беседы полномочного представителя СССР в Великобритании с Постоянным Заместителем Министра Иностранных дел Великобритании Оливантом. 11 июля 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 361.

4145

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 571.

4146

Конвенция о режиме Проливов. 20 июля 1936 года // Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, заключенных с иностранными государствами. М., 1938. Вып. IX. Действующие договоры и конвенции, вступившие в силу до 1 января 1937 года. С. 61–78.

4147

Речь Председателя советской делегации М.М. Литвинова на заключительном заседании конференции в Монтрё о режиме проливов. 21 июля 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 373.

4148

Там же. С. 374.

4149

Isci O. Russophobic neutraluty… P. 19.

4150

Ibid. PP. 40–41.

4151

Миллер А.Ф. Очерки новейшей истории Турции. С. 187.

4152

Поцхверия Б.М. Турция между двумя мировыми войнами… С. 164–165; Киреев Н.Г. История Турции. XX век. С. 232.

4153

Киреев Н.Г. История Турции. XX век. С. 227.

4154

Поцхверия Б.М. Турция между двумя мировыми войнами… С. 120.

4155

Walters F.P. A history of the League of Nations. PP. 743–744.

4156

Миллер А.Ф. Очерки новейшей истории Турции. С. 188–189.

4157

Киреев Н.Г. История Турции. XX век. С. 231.

4158

Миллер А.Ф. Очерки новейшей истории Турции. С. 190.

4159

Поцхверия Б.М. Турция между двумя мировыми войнами… С. 164–169.

4160

Запись бесед временного поверенного в делах СССР в Турции О.И. Никитниковой с президентом Турции И.Иненю и министром иностранных дел Турции Ш.Сараджоглу. 16 апреля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 282.

4161

Телеграмма Народного Комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова заместителю Народного Комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкину в Анкару. 3 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 309.

4162

Телеграмма заместителя Народного Комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкина в народный Комиссариат СССР из Анкары. 5 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 333–334.

4163

Миллер А.Ф. Очерки новейшей истории Турции. С. 192.

4164

Обмен письмами между полномочным представителем СССР в Турции А.В. Терентьевым и министром иностранных дел Турции Ш.Сараджоглу о продлении срока действия договра о дружбе и нейтралитете. 5 июня 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 419–420.

4165

Поцхверия Б.М. Турция между двумя мировыми войнами… С. 170.

4166

Прибытие министра иностранных ле Турции господина Шукрю Сараджоглу в Москву // Красная звезда. 26 сентября 1939 г. № 221 (4371). С. 1.

4167

Пребывание министра иностранных дел Турции господина Шукрю Сараджоглу в Москве // Красная звезда. 27 сентября 1939 г. № 222 (4372). С. 1.

4168

Прием министра иностранных дел Турции г. Сараджоглу тов. Молотовым // Правда. 2 октября 1939 г. № 273 (7958). С. 1.

4169

Запись беседы генерального секретаря ЦК ВКП (б) И.В. Сталина и народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с министром иностранных дел Турции Ш.Сараджоглу. 1 октября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 146–153.

4170

Пребывание министра иностранных дел Турции г-на Шукрю Сараджоглу в Москве // Правда. 5 октября 1939 г. № 276 (7967). С. 1.

4171

К пребыванию в Москве министра иностранных дел Турции г. Сараджоглу // Правда. 18 октября 1939 г. № 289 (7974). С. 1.

4172

Поцхверия Б.М. Турция между двумя мировыми войнами… С. 175.

4173

Письмо полномочного представителя СССР в Турции А.В. Терентьева Генеральному секретарю ЦК ВКП (б) И.В. Сталину, Народному Комиссару иностранных дел СССР В.М. Молотову, Народному Комиссару обороны СССР К.Е. Ворошилову. 7 декабря 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 373.

4174

Телеграмма полномочного представителя СССР в Турции А.В. Терентьева в Народный Комиссариат СССР. 26 октября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 224–226.

4175

Телеграмма полномочного представителя СССР в Турции А.В. Терентьева в Народный Комиссариат СССР. 27 октября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 235–238.

4176

Isci O. Russophobic neutraluty… P. 72.

4177

Письмо полномочного представителя СССР в Турции А.В. Терентьева Генеральному секретарю ЦК ВКП (б) И.В. Сталину, Народному Комиссару иностранных дел СССР В.М. Молотову, Народному Комиссару обороны СССР К.Е. Ворошилову. 7 декабря 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 373.

4178

Там же. С. 376–377.

4179

Поцхверия Б.М. Внешняя политика Турции после Второй Мировой войны. М., 1976. С. 12–13.

4180

История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 2. Японо-китайская война. С. 70.

4181

Приложение. Соглашение против коммунистического «интернационала» (Антикоминтерновский пакт). Подписано 25 ноября 1936 года в Берлине. Опубликовано 27 ноября 1936 года // История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 2. Японо-китайская война. С. 345–346.

4182

Смирнов Л.Н., Зайцев Е.Б. Суд в Токио. С. 166.

4183

Литвинов М.М. Речь на Чрезвычайном VII Всесоюзном съезде Советов 28 ноября 1936 г. // Литвинов М. Внешняя политика СССР. Речи и заявления 1927–1937. М., 1937. С. 177.

4184

Тэйлор А. Вторая Мировая война. С. 14.

4185

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 101.

4186

Эмери Л. Моя политическая жизнь. С. 463.

4187

Time unguarded. The Ironside diaries… P. 25.

4188

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 37.

4189

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… PP. 171, 348.

4190

Campbell Johnson A. Viscount Halifax… PP. 150, 170.

4191

Mason Ph. A matter of honour. An account of the Indian army. Its officers and men. Lnd., 1974. PP. 445–446.

4192

Cross J.A. Sir Samuel Hoare… PP. 125–126.

4193

Campbell Johnson A. Viscount Halifax… P. 193.

4194

Ibid. P. 205.

4195

Cross J.A. Sir Samuel Hoare… P. 126.

4196

Обитель отшельников в Индии

4197

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… PP. 281–283.

4198

Ibid. PP. 283–298.

4199

Mason Ph. A matter of honour… PP. 446–447.

4200

Campbell Johnson A. Viscount Halifax… P. 204.

4201

Hucker D. Public opinion and the end of appeasement… P. 24.

4202

Майский И.П. Воспоминания… С. 310.

4203

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 365.

4204

Campbell Johnson A. Viscount Halifax… P. 376.

4205

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 195.

4206

Hitler’s offer of May, 1935. 22 May 1935 // Speeches on foreign policy by viscount Halifax. Edited by H.H.E. Gratser. Oxford University press. Lnd.-NY., 1940. P. 12.

4207

Ibid. P. 14.

4208

Italy and Abyssinia. The Hoare-Laval propsals. 19 December 1935 // Speeches on foreign policy by viscount Halifax. P. 25.

4209

German military reoccupation of the Rhineland. 23 March 1936 // Speeches on foreign policy by viscount Halifax. P. 37.

4210

фон Дирксен Г. Двадцать лет германской внешней политики. С. 277.

4211

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 62–63.

4212

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 38–39.

4213

Майский И.П. Воспоминания… С. 234.

4214

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 83.

4215

Шпеер А. Воспоминания. С. 99.

4216

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 70–73.

4217

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 102.

4218

Там же. С. 117.

4219

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 378.

4220

Henderson N. Failure of a Mission. Berlin 1937–1939. NY., 1940. P. 9.

4221

Цитата из стихотворения Вальтера Скота «Breathers there the man?»

4222

Ibid. P. 16.

4223

Шахт Я. Главный финансист Третьего рейха. Признания старого лиса. 1923–1948. М., 2011. С. 327, 353

4224

Тиссен Фр. Я заплатил Гитлеру. Исповедь немецкого магната. 1939–1945. М., 2008. С. 141.

4225

Overy R.J. Goering… P. 38.

4226

Ермаков А.М. Очерки истории германского вермахта… С. 138.

4227

Тиссен Фр. Я заплатил Гитлеру… С. 144.

4228

Overy R.J. Goering… P. 55.

4229

фон Вайцзеккер Э. Посол Третьего рейха. Воспоминания немецкого дипломата. 1932–1945. М., 2002. С. 128.

4230

De Felice R. Mussolini il duce. Torino. 1981. Vol. 2. Lo stato totalitario 1936–1940. P. 414.

4231

Михайленко В.И. «Параллельная» стратегия Муссолини… С. 129.

4232

Hibbert Ch. Benito Mussolini… P. 107.

4233

Сиянова С. В. Взаимоотношения Гитлера и Муссолини // ВИ. 2005. № 6. С. 100–101.

4234

De Felice R. Mussolini il duce. Torino. 1981. Vol. 2. Lo stato totalitario 1936–1940. P. 415.

4235

Hibbert Ch. Benito Mussolini… Pр. 108.

4236

Протокол совещания 5 ноября 1937 г. // «Совершенно секретно!» Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. М., 1967. С. 53–55

4237

Там же. С. 57.

4238

Там же. С. 58.

4239

Там же. С. 59.

4240

Wheeler-Bennet J.W. Munich… PP. 11–13.

4241

Редер Э. Гросс-адмирал… С. 321–322.

4242

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 58.

4243

Wheeler-Bennett J.W. Hindenburg… P. 472.

4244

Lukas J. Kommando. German Special forces of World war Two. Lnd., 1986. PP. 17–19.

4245

Раушер В. Гинденбург… С. 286, 295.

4246

Henderson N. Failure of a Mission… P. 40.

4247

фон Манштейн Э. Солдат XX века. С. 75, 148–150; фон Папен Фр. Вице-канцлер Третьего рейха… С. 398.

4248

Мельтюхов М.И. Политика «коллективной безопасности»… // РСб. М., 2016. Т. 20. СССР и Гражданская война в Испании 1936–1939. Ответственный составитель О.В. Ауров. С. 34.

4249

Орехов В.[В.] Берлинское свидание // Часовой. Париж. 5 ноября 1937 г. № 139. С. 3–4.

4250

Ольденбург С.С. Общность судьбы // Возрождение. 26 сентября 1937 г. № 4098. С. 4.

4251

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 17.

4252

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 365.

4253

Campbell Johnson A. Viscount Halifax… P. 431.

4254

Ibid. P. 432.

4255

Телеграмма посла Германии в Великобритании И. Риббентропа в министерство иностранных дел Германии. 15 ноября 1937 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 1. Ноябрь 1937 г. – декабрь 1938 г. С. 34.

4256

имелись в виду Италия как друг Германии и Франция как друг Великобритании.

4257

Там же. С. 34.

4258

Там же. С. 35.

4259

Шифртелеграмма полпреда СССР в Великобритании И.М. Майского в НКИД СССР о беседе с членом Палаты общин и представителем Консервативной партии Великобритании У.Черчиллем об агрессивной политике Германии, визите лорда-председателя Тайного совета Великобритании лорда Галифакса в Берлин и др. 16 ноября 1937 г. // Архив внешней политики Российской Федерации (далее АВПРФ). Ф. 059. Оп. 1. П. 253. Д. 1771. Л. 180.

4260

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 369.

4261

Шифртелеграмма полпреда СССР в Великобритании И.М. Майского в НКИД СССР о беседе с членом Палаты общин и представителем Консервативной партии Великобритании У.Черчиллем об агрессивной политике Германии, визите лорда-председателя Тайного совета Великобритании лорда Галифакса в Берлин и др. 16 ноября 1937 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 253. Д. 1771. Л..

4262

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 367.

4263

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 98.

4264

Campbell Johnson A. Viscount Halifax… P. 435.

4265

Henderson N. Failure of a Mission… P. 95.

4266

Campbell Johnson A. Viscount Halifax… P. 435.

4267

Шпеер А. Воспоминания. С. 134.

4268

Wheeler-Bennet J.W. Munich… PP. 18–19.

4269

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 368.

4270

Campbell Johnson A. Viscount Halifax… P. 437.

4271

Hauser O. Lord Halifax und Hitler. November 1937 // Staat und Gesellschaft in politischen Wandel. Beitrage zur Geschichte der modernen Welt. Stuttgart, 1979. S. 493.

4272

На русском языке германская версия отчета о переговорах впервые опубликована в 1948 г.: Беседа Гитлера с Галифаксом // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 1. Ноябрь 1938–1939 гг. С. 10–48.

4273

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 98.

4274

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 19.

4275

Британскую версию отчёта о встрече см.: Запись беседы рейхсканцлера Германии А. Гитлера с лордом-председателем Тайного совета Великобритании лордом Галифаксом об улучшении англо-германских отношений. 19 ноября 1937 г. // Архив Президента Российской Федерации (далее АПРФ). Ф. 3. Оп. 63. Д. 185. Л. 108.

4276

Hauser O. Lord Halifax und Hitler. November 1937 // Staat und Gesellschaft in politischen Wandel. Beitrage zur Geschichte der modernen Welt. Stuttgart, 1979. S. 493.

4277

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 368.

4278

Запись беседы рейхсканцлера Германии А. Гитлера с лордом-председателем Тайного совета Великобритании лордом Галифаксом об улучшении англо-германских отношений. 19 ноября 1937 г. // АПРФ. Ф. 3. Оп. 63. Д. 185. Л. 109.

4279

Запись беседы рейхсканцлера Германии А. Гитлера с лордом-председателем Тайного совета Великобритании лордом Галифаксом об улучшении англо-германских отношений. 19 ноября 1937 г. // АПРФ. Ф. 3. Оп. 63. Д. 185. Лл. 109–111; earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 368.

4280

Запись беседы рейхсканцлера Германии А. Гитлера с лордом-председателем Тайного совета Великобритании лордом Галифаксом об улучшении англо-германских отношений. 19 ноября 1937 г. // АПРФ. Ф. 3. Оп. 63. Д. 185. Л. 112.

4281

Запись беседы А.Гитлера с лордом-председателем Совета Великобритании Э.Галифаксом. 19 ноября 1937 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 1. Ноябрь 1937 г. – декабрь 1938 г. С. 37.

4282

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… PP. 369–370.

4283

Запись беседы рейхсканцлера Германии А. Гитлера с лордом-председателем Тайного совета Великобритании лордом Галифаксом об улучшении англо-германских отношений. 19 ноября 1937 г. // АПРФ. Ф. 3. Оп. 63. Д. 185. Л. 113.

4284

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 100.

4285

Запись беседы рейхсканцлера Германии А. Гитлера с лордом-председателем Тайного совета Великобритании лордом Галифаксом об улучшении англо-германских отношений. 19 ноября 1937 г. // АПРФ. Ф. 3. Оп. 63. Д. 185. С. 120.

4286

Там же. Л. 122.

4287

Лиддел Харт Б. История Второй Мировой войны. С. 20.

4288

Henderson N. Failure of a Mission… P. 96.

4289

Hauser O. Lord Halifax und Hitler. November 1937 // Staat und Gesellschaft in politischen Wandel. Beitrage zur Geschichte der modernen Welt. Stuttgart. 1979. S. 499.

4290

Запись беседы рейхсканцлера Германии А. Гитлера с лордом-председателем Тайного совета Великобритании лордом Галифаксом об улучшении англо-германских отношений. 19 ноября 1937 г. // АПРФ. Ф. 3. Оп. 63. Д. 185. Л. 123.

4291

Там же. Л. 124.

4292

Там же. Л. 128.

4293

Campbell Johnson A. Viscount Halifax… P. 440.

4294

Телеграмма министра иностранных дел Германии К.Нейрата посольствам Германии в Италии, Великобритании, Франции и США // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 1. Ноябрь 1937 г. – декабрь 1938 г. С. 46.

4295

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 45.

4296

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 51.

4297

The memoirs of Anthony Eden, earl of Avon. The Riverside Press Cambridge. 1962. Vol. 1. Facing the dictators. P. 582.

4298

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 370.

4299

Мельтюхов М.И. Политика «коллективной безопасности»… // РСб. М., 2016. Т. 20. СССР и Гражданская война в Испании 1936–1939. Ответственный составитель О.В. Ауров. С. 34.

4300

История Франции в 3 томах. Под ред. А.З. Манфреда. М., 1973. Т. 3. С. 192.

4301

Rock W.R. Chamberlain and Rossevelt… P. 51.

4302

Ibid.

4303

Ibid. PP. 82–83.

4304

Шифртелеграмма полпреда СССР в Великобритании И.М. Майского в НКИД СССР о поездке лорда-председателя Тайного совета Великобритании лорда Галифакса в Берлин и её результатах. 25 ноября 1937 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 253. Д. 1771. Лл. 199–201.

4305

Rock W.R. Chamberlain and Rossevelt… P. 81.

4306

История Франции в 3 томах. Под ред. А.З. Манфреда. М., 1973. Т. 3. С. 192–193.

4307

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 100.

4308

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… PP. 377–379.

4309

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 83.

4310

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 117.

4311

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 381.

4312

Rock W.R. Chamberlain and Rossevelt… P. 86.

4313

Из письма заместителя народного комиссара иностранных дел в СССР полномочному представителю СССР в Китае. 17 апреля 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. М., 1979. С. 84.

4314

Тэйлор А. Вторая Мировая война. С. 26.

4315

Агентурный материал РУ РККА – «Сборник документальной переписки германских дипломатов в Праге с Берлином». Сопроводительное письмо начальника РУ РККА С.П. Урицкого Наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову с агентурным материалом. Не позднее 2 февраля 1937 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1086. Л. 72.

4316

Там же. Л. 73.

4317

Телеграмма народного комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова полномочному представителю СССР в Румынии М.С. Островскому, из Женевы. 1 октября 1936 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 97.

4318

Глушков А.Е. Пропаганда в прессе фашистской Германии в связи с агрессией против Чехословакии и подготовкой Мюнхенского соглашения (апрель-сентябрь 1938 г.) // Вопросы международных отношений. Томск, 1968. Вып. 2. С. 174.

4319

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 238.

4320

Там же. С. 236.

4321

Запись беседы полномочного представителя СССР в Румынии М.С. Островского с бывшим министром просвещения Румынии С. Попешту-Некшешти. 19 июня 1937 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 152–153.

4322

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 239–242.

4323

Time unguarded. The Ironside diaries… P. 44.

4324

Глушков А.Е. Пропаганда в прессе фашистской Германии в связи с агрессией против Чехословакии и подготовкой Мюнхенского соглашения (апрель-сентябрь 1938 г.) // Вопросы международных отношений. Томск. 1968. Вып. 2. С. 174.

4325

Diplomat in Berlin 1933–1939… PP. 304, 309.

4326

Ibid. P. 334.

4327

Ibid. P. 335.

4328

Ibid.

4329

Ibid. P. 336.

4330

Козо Ф. Угроза фашизма и борьба за единый Народный фронт в Чехословакии // МХиМП. 1938. № 1. С. 87.

4331

von Schuschnigg K. Ein Requiem in Rot-Weiss-Rot. Zurich. 1946. S. 30.

4332

Ibid. S. 54.

4333

von Schuschnigg K. The brutal takeover… PP. 144–145.

4334

Schuschnigg K. My Austria. P. 293.

4335

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 387.

4336

von Schuschnigg K. Ein Requiem in Rot-Weiss-Rot. S. 263.

4337

Gooch J. Mussolini and his generals… P. 271.

4338

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 375.

4339

Там же. С. 404.

4340

von Schuschnigg K. The brutal takeover… P. 60.

4341

Михайленко В.И. «Параллельная» стратегия Муссолини… С. 154–155.

4342

von Schuschnigg K. The brutal takeover… P. 188.

4343

Brook-Shepherd G. Anschluss… P. 44.

4344

Ibid. PP. 46, 54.

4345

Brissaud A. Canaris. The Biography of admiral Canaris, chief of the German military intelligence in the Second World War. NY., 1974. P. 83.

4346

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 447–449.

4347

Henderson N. Failure of a Mission… P. 120.

4348

von Schuschnigg K. The brutal takeover… P. 238.

4349

Time unguarded. The Ironside diaries… P. 49.

4350

The last five hours of Austria by Eugene Lennhoff, late editor of the Vienna “Telegraph”. Lnd., 1938. P. 106.

4351

Ibid. P. 128.

4352

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 455.

4353

Diplomat in Berlin 1933–1939… P. 345.

4354

Ibid. P. 348.

4355

Беседа Гитлера с Гендерсоном // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 1. Ноябрь 1938–1939 гг. С. 55.

4356

Там же. С. 59.

4357

Там же. С. 69–72.

4358

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 45.

4359

Шифртелеграмма полпреда СССР в Великобритании И.М. Майского в НКИД СССР о беседе министра иностранных дел Великобритании лорда Галифакса с министром иностранных дел Германии И. фон Риббентропом о проведении англо-германских переговоров, взглядах германского правительства на взаимоотношения с Австрией и Чехословакией и его колониальных требованиях. 11 марта 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 277. Д. 1928. Л. 195.

4360

Там же. Л. 196.

4361

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 464.

4362

von Schuschnigg K. Ein Requiem in Rot-Weiss-Rot. S. 113.

4363

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 466.

4364

Из записи беседы советника посольства Германии в Великобритании Э. Кордта с советником правительства Великобритании по вопросам промышленности Х. Вильсоном. 10 марта 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 1. Ноябрь 1937 г. – декабрь 1938 г. С. 68.

4365

Шифртелеграмма полпреда СССР в Великобритании И.М. Майского в НКИД СССР о беседе министра иностранных дел Великобритании лорда Галифакса с министром иностранных дел Германии И. фон Риббентропом о проведении англо-германских переговоров, взглядах германского правительства на взаимоотношения с Австрией и Чехословакией и его колониальных требованиях. 11 марта 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 277. Д. 1928. Л. 197.

4366

Запись беседы министра иностранных дел Великобритании Э. Галифакса с министром иностранных дел Германии И. Риббентропом. 10 марта 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 1. Ноябрь 1937 г. – декабрь 1938 г. С. 72–73.

4367

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 28.

4368

Brook-Shepherd G. Anschluss… PP. 137–138.

4369

von Schuschnigg K. The brutal takeover… P. 2.

4370

The last five hours of Austria… PP. 72, 104.

4371

von Schuschnigg K. The brutal takeover… P. 265.

4372

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 468.

4373

Brook-Shepherd G. Anschluss… PP. 139–140; von Schuschnigg K. Ein Requiem in Rot-Weiss-Rot. S. 118.

4374

von Schuschnigg K. The brutal takeover… P. 6.

4375

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 28.

4376

Brook-Shepherd G. Anschluss… P. 187.

4377

von Schuschnigg K. The brutal takeover… P. 284.

4378

Полтавский М.А. Австрийский народ и аншлюс 1938 г. М., 1971. С. 75.

4379

Brook-Shepherd G. Anschluss… P. 187.

4380

The last five hours of Austria… P. 200.

4381

Турок В.М. Очерки истории Австрии. С. 470.

4382

фон Манштейн Э. Солдат XX века. С. 164.

4383

The last five hours of Austria… PP. 157–158, 213.

4384

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 67.

4385

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 184.

4386

The last five hours of Austria… PP. 228–230.

4387

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 184.

4388

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 68.

4389

von Schuschnigg K. Ein Requiem in Rot-Weiss-Rot. S. 119.

4390

Diplomat in Berlin 1933–1939… P. 350.

4391

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 185; фон Манштейн Э. Солдат XX века. С. 165.

4392

Шелленберг В. Лабиринт… С. 43.

4393

Ольденбург С. С. Поражение Меттерниха // Возрождение. 18 марта 1938 г. № 4123. С. 2.

4394

von Schuschnigg K. The brutal takeover… PP. 266–267, 285.

4395

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. С. 10.

4396

Мюллер-Гильденбрад Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг. М., 1956. Т. 1. Сухопутная армия Германии перед Второй Мировой войной. С. 33.

4397

Полтавский М.А. Австрийский народ… С. 111.

4398

Там же. С. 107, 109.

4399

von Schuschnigg K. Ein Requiem in Rot-Weiss-Rot. S. 116.

4400

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 57.

4401

von Schuschnigg K. Ein Requiem in Rot-Weiss-Rot. S. 118, 121.

4402

Overy R.J. Goering… P. 113.

4403

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 67, 70.

4404

Орехов В.[В.] Урок событий // Часовой. 5 апреля 1938 г. № 210. С. 2.

4405

Там же.

4406

Wheeler-Bennet J.W. Munich… PP. 25–26.

4407

The Austrian Anschluss. I. 14 March 1938 // Speeches on foreign policy by viscount Halifax. P. 124.

4408

Из телефонного разговора Геринга (Берлин) с Риббентропом (Лондон). 13 марта 1938 г. 9 ч. 15 м. утра // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 1. Ноябрь 1938–1939 гг. С. 93.

4409

Там же. С. 94–97.

4410

von Schuschnigg K. The brutal takeover… P. 319.

4411

Литвинов М.М. К современному международному положению М., 1938. С. 10.

4412

Там же. С. 31.

4413

Докладная записка наркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова генеральному секретарю ЦК ВКП (б) И.В. Сталину об аншлюсе Австрии (с приложением проекта декларации). 14 марта 1938 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1155. Л. 31.

4414

von Schuschnigg K. The brutal takeover… P. 320.

4415

Глушков А.Е. Пропаганда в прессе… // Вопросы международных отношений. Томск, 1968. Вып. 2. С. 175.

4416

Benes Ed. Fall and rise of a nation. Czechoslovakia 1938–1941. NY., 2004. P. 7.

4417

Телеграмма посланника ЧСР в СССР министру иностранных дел ЧСР. 16 марта 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 57.

4418

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос … С. 179.

4419

Телеграмма посланника ЧСР в СССР министру иностранных дел ЧСР. 16 марта 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 57.

4420

Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 2. Le prologue du drame (1930 – aout 1939). P. 312.

4421

Benito Mussolini memoirs 1942–1943 with documents relationg to the period. Lnd., 1949. P. 190.

4422

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 105–106.

4423

Hibbert Ch. Benito Mussolini… PP. 113–115.

4424

Gildice G. Benito Mussolini. PP. 575–576.

4425

De Felice R. Mussolini il duce. Torino. 1981. Vol. 2. Lo stato totalitario 1936–1940. Appendice 5. Il «mainifesto della razza» (14 iuglio 1938). PP. 866–868.

4426

Hibbert Ch. Benito Mussolini… P. 109.

4427

De Felice R. Mussolini il duce. Torino. 1981. Vol. 2. Lo stato totalitario 1936–1940. Appendice 11. La dichiarazione sulla razza» approva dal Gran Consiglio (6 ottobre 1938). PP. 914–917.

4428

Пушкаш А.И. Венгрия во Второй Мировой войне. С. 19.

4429

Рунихин И.А. Венгерская дипломатия и проблема Венгерского меньшинства в Чехословакии в 1938 году // Новик. Сборник научных работ аспирантов и студентов Воронежского государственного университета. Воронеж, 2003. Вып. 8. С. 91.

4430

Гогуев В.Б. Венгерский вопрос в политической жизни Чехословакии во второй половине 1930-х гг. // Научные проблемы гуманитарных исследований. Пятигорск, 2008. Вып. 5. С. 13.

4431

Польша в XX веке… С. 224.

4432

Запись беседы Г. Геринга с маршалом Рыдз-Смиглы. Совершенно секретно. Послано 1 тов. Сталину, 1 тов. Молотову 25/3 1937 г. № 56409 // Секреты польской политики. Сборник документов… С. 133–136.

4433

Докладная записка советского военного атташе в Варшаве П.С. Рыбалко наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову о польско-литовском пограничном конфликте и подготовке Польши к военной агрессии против Чехословакии. 11 апреля 1938 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1147. Л. 32.

4434

Арбушаускайте А.Л. Некоторые специфические эпизоды аншлюса Клайпеды/Мемеля в марте 1939 года // Балтийский регион. Калининград. БФУ им. Иммануила Канта. 2012. № 2 (12). С. 33.

4435

Гайгалайте А.Ю. Попытки гитлеровцев в 1933–1935 гг. отторгнуть от Литвы Клайпедский край // Труды Академии наук Литовской ССР. Серия А. 1962. № 2 (13). С. 154.

4436

Арбушаускайте А.Л. Некоторые специфические эпизоды аншлюса Клайпеды/Мемеля в марте 1939 года // Балтийский регион. Калининград. БФУ им. Иммануила Канта. 2012. № 2 (12). С. 33.

4437

Гайгалайте А.Ю. Попытки гитлеровцев в 1933–1935 гг. отторгнуть от Литвы Клайпедский край // Труды Академии наук Литовской ССР. Серия А. 1962. № 2 (13). С. 154.

4438

Обзор внутриполитического положения в Польше. Совершенно секретно // Секреты польской политики. Сборник документов… С. 303.

4439

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 625.

4440

Докладная записка советского военного атташе в Варшаве П.С. Рыбалко наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову о польско-литовском пограничном конфликте и подготовке Польши к военной агрессии против Чехословакии. 11 апреля 1938 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1147. Л. 32.

4441

Гришин Я.Я. Необычный ультиматум. С. 180.

4442

Сообщение литовского телеграфного агентства // Правда. 17 марта 1938 г. № 75 (7400). С. 1.

4443

Гришин Я.Я. Необычный ультиматум. С. 180, 183.

4444

Beck J. Dernier rapport… PP. 149–150.

4445

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 625.

4446

Гришин Я.Я. Необычный ультиматум. С. 188.

4447

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 625.

4448

Diplomat in Berlin 1933–1939… PP. 352–354.

4449

Гришин Я.Я. Необычный ультиматум. С. 190.

4450

Телеграмма Временного Поверенного в делах СССР в Польше в Народный Комиссариат Иностранных Дел СССР. 15 марта 1938 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1977. Т. 21. 1 января – 31 декабря 1938 г. С. 130–131.

4451

Гришин Я.Я. Необычный ультиматум. С. 191.

4452

Народ единодушно требует – стереть с лица земли банду шпионов и убийц // Красная звезда. 3 марта 1938 г. № 50 (3900). С. 1.

4453

Процесс антисоветского «право-троцкистского блока». Приговор // Известия 13 марта 1938 г. № 60 (6527). С. 1; Воля народа выполнена // Красная звезда. 15 марта 1938 г. № 60 (3910). С. 1.

4454

Сегодня ледокол «Ермак» прибывает в Ленинград // Известия 15 марта 1938 г. № 62 (6529). С. 1; Привет, Родина! // Красная звезда. 16 марта 1938 г. № 61 (3911). С. 1.

4455

Герои-папанинцы на советской земле. Восторженная встреча в городе Ленина // Известия 16 марта 1938 г. № 63 (6530). С. 1.

4456

Свора фашистских псов уничтожена // Правда. 16 марта 1938 г. № 74 (7399). С. 1.

4457

Вся страна чевствует выдающихся героев // Красная звезда. 18 марта 1938 г. № 63 (3913). С. 1.

4458

Сообщение литовского телеграфного агентства // Правда. 17 марта 1938 г. № 75 (7400). С. 1.

4459

Гришин Я.Я. Необычный ультиматум. С. 195.

4460

Докладная записка советского военного атташе в Варшаве П.С. Рыбалко наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову о польско-литовском пограничном конфликте и подготовке Польши к военной агрессии против Чехословакии. 11 апреля 1938 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1147. Л. 34.

4461

Запись беседа Народного Комиссара Иностранных Дел СССР с Послом Польши в СССР Гжибовским. 18 марта 1938 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1977. Т. 21. 1 января – 31 декабря 1938 г. С. 131–132.

4462

Телеграмма Полномочного Представителя СССР во Франции в Народный Комиссариат Иностранных Дел СССР. 18 марта 1938 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1977. Т. 21. 1 января – 31 декабря 1938 г. С. 135.

4463

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 625.

4464

Запись беседа Народного Комиссара Иностранных Дел СССР с Послом Польши в СССР Гжибовским. 20 марта 1938 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1977. Т. 21. 1 января – 31 декабря 1938 г. С. 138.

4465

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 625.

4466

Литва приняла польский ультиматум // Известия 20 марта 1938 г. № 66 (6533). С. 2.

4467

Выдержка из дневника наркома иностранных дел М.М. Литвинова о приеме 23.03.1938 г. посла Литвы Балтрушайтиса // Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Сборник документов в четырех томах. М., 2017. Т. 3. 1932–1939. С. 554.

4468

Антилитовская кампания в Польше // Красная звезда. 22 марта 1938 г. № 66 (3916). С. 1.

4469

Beck J. Dernier rapport… P. 151.

4470

Борисенок Ю.А., Кузьмичева А.Е. Министр иностранных дел межвоенной Польши Юзеф Бек // ННИ. 2018. № 2. С. 191.

4471

Арбушаускайте А.Л. Некоторые специфические эпизоды аншлюса Клайпеды/Мемеля в марте 1939 года // Балтийский регион. Калининград. БФУ им. Иммануила Канта. 2012. № 2 (12). С. 33.

4472

Докладная записка советского военного атташе в Варшаве П.С. Рыбалко наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову о польско-литовском пограничном конфликте и подготовке Польши к военной агрессии против Чехословакии. 11 апреля 1938 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1147. Л. 35.

4473

Lukes I. Stalin and Czechoslovakia in 1938-39. An Autopsy of a myth // The Munich crisis, 1938. Prelude to the World War II. Lnd., 1999. P. 34.

4474

Телеграмма полномочного представителя СССР в Великобритании в НКИД СССР. 22 марта 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 68.

4475

Time unguarded. The Ironside diaries… P. 51.

4476

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. P. 572.

4477

Донесение чехословацкого посланника в Париже Осуского министру иностранных дел Чехословакии Крофта. 4 марта 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т.1. Ноябрь 1938–1939 гг. С. 77.

4478

Там же. С. 80.

4479

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 43.

4480

Донесение германского посла в Лондоне Дирксена Министерству иностранных дел. Лондон, 10 июля 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 2. Архив Дирксена (1938–1939 гг.) С. 30.

4481

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 46.

4482

Alexander M.S. The Republic in danger… PP. 155–156, 164.

4483

Тэйлор А. Вторая Мировая война. С. 23.

4484

Hoyt Ed.P. Angels of death… P. 129.

4485

Overy R.J. Goering… P. 175.

4486

Тэйлор А. Вторая Мировая война. С. 23.

4487

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 47.

4488

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 39.

4489

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 50.

4490

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 123.

4491

фон Вайцзеккер Э. Посол Третьего рейха… С. 141.

4492

Из письма временного поверенного в делах СССР в Германии народному комиссару иностранных дел СССР. 27 марта 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 75.

4493

Там же. С. 76.

4494

Там же.

4495

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 88.

4496

Из записи беседы главы советской военной делегации в ЧСР с начальником главного штаба чехословацкой армии. 28 марта 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 76.

4497

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 34.

4498

де Голль Ш. Военные мемуары. М., 1957. Т. 1. Призыв. 1940–1942 годы. С. 53.

4499

Корнев Н. Принцы и приказчики Марианны. С. 342–343.

4500

Jabara carley M. 1939. The alliance that never was and the coming of the World war II. Chicago. 1999. P. 18.

4501

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 87.

4502

Телеграмма полномочного представителя СССР в ЧСР в НКИД СССР // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 78.

4503

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 87.

4504

Глушков А.Е. Пропаганда в прессе… // Вопросы международных отношений. Томск, 1968. Вып. 2. С. 175.

4505

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 91.

4506

Информационное письмо помощника советского военного атташе в Праге В.Н. Кашубы в отдел внешних сношений НКО СССР об обстановке в районах компактного проживания немцев в Чехословакии и произволе Судето-немецкой партии. Не ранее 26 марта 1938 г. // РГВА. Ф. 37967. Оп. 8. Д. 1351. Лл. 143–145.

4507

Хёне Х. Черный орден С. История охранных отрядов. М., 2004. С. 236.

4508

Snejdarek A. The participation of the Sudeten-German Nazis in the Munich tragedy // Historica. I. Praha, 1959. P. 259.

4509

Сообщение в Управление III Главного управления СД о привлечении судетских немцев к актам саботажа и подрывной деятельности в Чехословакии. 11 июня 1938 г. // РГВА. Ф. 500к. Оп. 1. Д. 964. Лл. 11–12.

4510

Snejdarek A. The participation of the Sudeten-German Nazis in the Munich tragedy // Historica. I. Praha, 1959. P. 260.

4511

Письмо советника германского министерства иностранных дел Альтенбурга посланнику в Праге Эйзенлору с приложением записи совещания по судето-немецкому вопросу под председательством Риббентропа. Берлин, 29 марта 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 1. Ноябрь 1938–1939 гг. С.109.

4512

Запись совещания в министерстве иностранных дел Германии. 30 марта 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М.1981. Т.1. Ноябрь 1937 г. – декабрь 1938 г. СС.83–84.

4513

Письмо советника германского министерства иностранных дел Альтенбурга посланнику в Праге Эйзенлору с приложением записи совещания по судето-немецкому вопросу под председательством Риббентропа. Берлин, 29 марта 1938 г. Приложение 1. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М.1981. Т.1. Ноябрь 1937 г. – декабрь 1938 г. СС.112–113.

4514

Запись совещания в МИД Германии по судето-немецкому вопросу. 29 марта 1938 г. // ГАРФ. Ф.Р-7445. Оп.2. Д.107. ЛЛ.282–283.

4515

Морозов М.В. Когда Польша нападет на Чехословакию // ВИЖ. 2006. № 2. С. 16.

4516

Симонова Т.М. Прометеизм во внешней политике Польши. 1919–1924 гг. // ННИ. 2002. № 4. С. 47–48.

4517

Спецсообщение о постановке вторым отделом польского Главштаба работы против СССР при помощи национальных элементов белой эмиграции. Совершенно секретно. НКВД СССР. ГУГБ. 10 февраля 36. № 237986 // Секреты польской политики. Сборник документов… С. 48–50.

4518

Докладная записка советского военного атташе в Варшаве П.С. Рыбалко наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову о польско-литовском пограничном конфликте и подготовке Польши к военной агрессии против Чехословакии. 11 апреля 1938 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1147. Л. 36.

4519

Запись беседы заместителя народного комиссара иностранных дел СССР с посланником ЧСР в СССР. 29 марта 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 77.

4520

Письмо посланника Чехословакии в Великобритании Я. Масарика министру иностранных лео Чехословакии К. Крофте. 5 апреля 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 1. Ноябрь 1937 г. – декабрь 1938 г. С. 85.

4521

Из письма заместителя народного комиссара иностранных дел СССР полномочному представителю СССР в Китае. 17 апреля 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 84.

4522

Из телеграммы посланника ЧСР в СССР министру иностранных дел ЧСР. 23 апреля 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 87.

4523

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 188.

4524

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 304.

4525

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 396.

4526

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 121–122.

4527

Глушков А.Е. Пропаганда в прессе… // Вопросы международных отношений. Томск, 1968. Вып. 2. С. 175.

4528

История Франции в 3 томах. Под ред. А.З. Манфреда. М., 1973. Т. 3. С. 199–200.

4529

L’oeuvre de Leon Blum (1937–1940). Paris, 1965. PP. 217–218.

4530

Из телеграммы посланника ЧСР в Великобритании министру иностранных дел ЧСР. 28 апреля 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 91.

4531

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 113.

4532

История Франции в 3 томах. Под ред. А.З. Манфреда. М., 1973. Т. 3. С. 202.

4533

Майский И.П. Воспоминания… С. 320.

4534

Lapaquellerie Yv. A profile // Daladier Ed. In defence of France. NY., 1939. PP. 14–19.

4535

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 14.

4536

Там же. С. 116.

4537

Там же. С. 117.

4538

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 59.

4539

Ibid. P. 55.

4540

Cообщение Главного управления пограничной и внутренней охраны НКВД в инстанции об обстреле советских пограничников румынскими солдатами. 4 февраля 1937 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 84.

4541

Из сообщения Главного управления пограничной и внутренней охраны НКВД в инстанции о возросшей иммиграции жителей Бессарабии в СССР. 20 февраля 1937 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 84.

4542

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. PP. 597–600.

4543

Jelavich B. History of the Balkans. Twentieth Century. Cambridge University Press. Vol. 2. 1983. P. 217.

4544

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос … С. 174, 178.

4545

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 245–246.

4546

Там же. С. 249.

4547

Ерещенко М.Д. Королевская диктатура в Румынии… С. 37, 39.

4548

Беров Л. Външата търговлия между България и Германия между двете световни войни (1919–1939 г.) // Българско-германски отношения и връзки. Исследования и материали. София, 1972. С. 315.

4549

Димитров И. Англия и България (1938–1941). Навечерието и началото на Втората Световна война. София. 1983. С. 14.

4550

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 161.

4551

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. PP. 638–639.

4552

Денда Д. Шлем и шаjкача… С. 284.

4553

Димитров И. Англия и България (1938–1941)… С. 9; 11.

4554

Генчев Н. Българско-германски дипломатически отношения (1938–1941 г.) // Българско-германски отношения и връзки. Исследования и материали. София. 1972. С. 397.

4555

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 264.

4556

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 60.

4557

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 248.

4558

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 76.

4559

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 262.

4560

Лебедев Н.И. «Железная гвардия», Кароль II и Гитлер… С. 154–155.

4561

Телеграмма полномочного представителя СССР в Румынии М.С. Островского в народный комиссариат иностранных дел СССР. 5 января 1938 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 174–175.

4562

Лебедев Н.И. «Железная гвардия», Кароль II и Гитлер… С. 157.

4563

Ерещенко М.Д. Королевская диктатура в Румынии… С. 54.

4564

Лебедев Н.И. «Железная гвардия», Кароль II и Гитлер… С. 170.

4565

Ерещенко М.Д. Королевская диктатура в Румынии… С. 55.

4566

Лебедев Н.И. «Железная гвардия», Кароль II и Гитлер… С. 175.

4567

Ерещенко М.Д. Королевская диктатура в Румынии… С. 68–69.

4568

Кейдан В. Выбор Федора Бутенко: судьба интеллектуала-невозвращенца в эпоху тоталитаризма // Запад-Восток. Научно-практический ежегодник. Йошкар-Ола, 2010. С. 51–52, 55–56.

4569

Отчет и.о. поверенного в делах в Румынии в СССР И. Попеску-Пашканя председателю совета министров, министру иностранных дел Румынии Г. Татареску. 12 марта 1938 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 181–184.

4570

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 86.

4571

Lukes I. Stalin and Czechoslovakia in 1938-39. An Autopsy of a myth // The Munich crisis, 1938. Prelude to the World War II. Lnd., 1999. P. 34.

4572

Волков К.В. Мюнхенский сговор и Балканские страны. М., 1978. С. 19.

4573

Телеграмма народного комиссара иностранных дел М.М. Литвинова в народный комиссариат иностранных дел СССР, из Женевы. 9 мая 1938 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 187.

4574

Из записи беседы полномочного представителя СССР в ЧСР с президентом ЧСР. 18 мая 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 106.

4575

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 386.

4576

Телеграмма полномочного представителя СССР в ЧСР в НКИД СССР. 10 мая 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 97.

4577

Шифртелеграмма наркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова о результатах встреч в Женеве с министрами иностранных дел Франции и Англии. 14 мая 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 275. Д. 1907. Л. 25.

4578

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 130.

4579

Rose N. Vansittart… P. 223.

4580

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 53.

4581

Ibid. PP. 53–54.

4582

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 130.

4583

Лидер Либеральной партии, близкий соратник Черчилля

4584

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 54.

4585

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 63.

4586

фон Дирксен Г. Двадцать лет германской внешней политики. С. 299.

4587

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 130.

4588

Шифртелеграмма полпреда СССР в Великобритании И.И. Майского наркому иностранных дел СССР М.М. Литвинову о визите лидера Судето-немецкой партии К. Генлейна в Лондон. 14 мая 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 280. Д. 1747. Лл. 36–37.

4589

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 386.

4590

Письмо младшего статс-секретаря германского МИД Вермана германскому послу в Лондоне Дирксену. Берлин, 28 мая 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 2. Архив Дирксена (1938–1939 гг.) С. 16, 21.

4591

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 87.

4592

Там же. С. 88.

4593

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 139.

4594

Fetka J. Ceskoslovenska valecna armada, 1918–1939. Praha, 2015. S. 107.

4595

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 50.

4596

Запись беседы полпреда СССР в Чехословакии С.С. Александровского с начальником чехословацкого Главного штаба Л. Крейчи о событиях накануне и во время частичной мобилизации чехословацкой армии. 27 мая 1938 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1144. Л. 182.

4597

Там же. Л. 183.

4598

Fetka J. Ceskoslovenska valecna armada… S. 107.

4599

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 191–192.

4600

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 50.

4601

Глушков А.Е. Пропаганда в прессе… // Вопросы международных отношений. Томск, 1968. Вып. 2. С. 177.

4602

Майский И.П. Воспоминания… С. 320.

4603

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 388.

4604

Time unguarded. The Ironside diaries… P. 58.

4605

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 47.

4606

Письмо народного комиссара иностранных дел СССР полномочному представителю СССР в ЧСР. 25 мая 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 122.

4607

Сообщение РУ РККА «О сосредоточении частей польской армии на румыно-чехословацкой границе». 27 мая 1938 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1147. Л. 48.

4608

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос… С. 181.

4609

Письмо народного комиссара иностранных дел СССР полномочному представителю СССР в ЧСР. 25 мая 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 123.

4610

Телеграмма посланника ЧСР в Германии в МИД ЧСР. 2 июня 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 131.

4611

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 167.

4612

Ланза К. Уроки боев в Испании // ВЗ. 1939. № 1. С. 3–5.

4613

Бобров Л. Теруэльская операция республиканцев на окружение // Военная мысль. 1939. № 2. С. 94–100; Павлов М.В., Желтов И.Г., Павлов И.В. Танки БТ. С. 102–103; Thomas H. The Spanish Civil war. PP. 768–773; Modesto J. Soy del Quinto regimento… PP. 214–223; Manzanares Vidal C. La guerra que gano Franco. Historia militar de la guerra civil espanola. Madrid, 2006. PP. 340–349.

4614

Что происходит в мире // Возрождение. 18 марта 1938 г. № 4123. С. 1.

4615

Басанец Л. Оборона. Из опыта войны в Испании // ВВ. 1939. № 2. С. 64; Серебряков А.Г. Восточная операция в Испании (март-апрель 1938 г.) // ВМ. 1939. № 8. С. 124–129.

4616

Самарин А. Форсирование реки (по опыту боевых действий в Испании) // ВМ. 1939. № 1. С. 103–105, 108, 113; Серебряков А. Операции на р. Эбро // ВИЖ. 1940. № 6. С. 49–57; Богуславский М. Переправа 35-й дивизии через Эбро (Июль 1938 г.) // ВИЖ. 1941. № 5. С. 103–110; В.П. Операция на прорыв 16 корпуса республиканской армии Испании // ВВ. 1939. № 8. С. 6–10; Эбро и Сегре. Генеральный штаб Красной армии. Для служебного пользования. М., 1940. С. 10, 18, 20, 23, 31–32, 35–36, 46–48, 63, 67–68; Листер Э. Наша война… С. 230–232, 237; Modesto J. Soy del Quinto regimento… PP. 268–275, 285–288, 312–322; Thomas H. Spanish Civil war. PP. 813–825; Shellgrove L.E. Franco and the Spainish Civil war.PP. 107–110; Ries K., Ring H. The legion Condor… P. 178.

4617

История Франции в 3 томах. Под ред. А.З. Манфреда. М., 1973. Т. 3. С. 204.

4618

Записка Г. Димитрова и Д. Мануильского И. Сталину. 29 августа 1938 г. // СССР и гражданская война в Испании… С. 358.

4619

Данилов С.Ю. Гражданская война в Испании. С. 258.

4620

Маньяни Э. Деятельность нейтральных государств и гражданская война в Испании // История. Ostcraft. М., 2019. № 5. С. 47–48.

4621

Shellgrove L.E. Franco and the Spainish Civil war. P. 111.

4622

Записка Г. Димитрова и Д. Мануильского И. Сталину. 28 августа 1938 г. // СССР и гражданская война в Испании… С. 356.

4623

Shellgrove L.E. Franco and the Spainish Civil war.P. 117.

4624

Сориа Ж. Война и революция в Испании… М., 1987. Т. 2. С. 159.

4625

Записка Г. Димитрова и Д. Мануильского И. Сталину. 26 августа 1939 г. // СССР и гражданская война в Испании… С. 474–475.

4626

Вечный Н.П. Каталонская операция. Краткий оперативно-тактический очерк // ВМ. 1939. № 12. С. 94–95.

4627

Договор между СССР и Испанской Республикой о предоставлении займа. 12 января 1939 г. // СССР и гражданская война в Испании… С. 456–457.

4628

Вечный Н.П. Каталонская операция. Краткий оперативно-тактический очерк // ВМ. 1939. № 12. С. 110.

4629

Brissaud A. Canaris… P. 101.

4630

Данилов С.Ю. Гражданская война в Испании. С. 277–278.

4631

Эррио Э. Из прошлого… С. 500.

4632

Дессберг Ф., Кен О.Н. 1937–1938: Красная армия в донесениях французских военных атташе // ВИ. 2004. № 10. С. 23, 28, 31, 34.

4633

Военный министр в 1934–1935 гг., член Верховного Военного совета (1935–1940).

4634

Заместитель Начальника (1933–1935), Начальник Генерального штаба (1935–1940), Военный министр правительства Виши (1940).

4635

Заместитель Начальника Генерального штаба (1935–1936, 1937)

4636

Alexander M.S. The Republic in danger… PP. 292–293.

4637

Гудериан Г. Внимание, танки! С. 252.

4638

Приказ с обращением к армии по поводу «Раскрытия Наркоматом Внутренних дел предательской контр-революционной военной фашистской организации в РККА». № 072. 7 июня 1937 г. // Русский архив. М., 1994. Т. 2 (1). Приказы Народного комиссара обороны СССР. 1937 – 21 июня 1941 г. С. 16–17.

4639

Приказ об итогах боевой подготовки РККА за 1937 год и задачах на 1938 год. № 0109. 14 декабря 1937 г. // Русский архив. М., 1994. Т. 2 (1). Приказы Народного комиссара обороны СССР. 1937 – 21 июня 1941 г. С. 35.

4640

Там же. С. 36–37.

4641

Обзор 2-го бюро Генштаба французской армии «Эвентуальная советская помощь Чехословакии». 15 сентября 1938 г. // РГВА. Ф. 198к. Оп. 9. Д. 18685. Ч. 2. Лл. 79–80.

4642

Там же. Лл. 77–78.

4643

Там же. Л. 84.

4644

История Отечественной артиллерии. М.; Л., 1964. Т. 3. Артиллерия Советской армии до Великой Отечественной войны (октябрь 1917 г. – июнь 1941 г.). Кн. 8. Советская артиллерия в период между гражданской и Великой Отечественной войнами (1921 г. – июнь 1941 г.). С. 211.

4645

Мельтюхов М.И. Карт-бланш для Гитлера // Историк. 2018. № 9. С. 19.

4646

Речь тов. Сталина в Кремлевском дворце на выпуске академиков Красной Армии 4 мая 1935 года // Известия. 6 мая 1935 г. № 106 (5659). С. 1.

4647

Там же.

4648

Кадры решают все // Правда. 6 мая 1935 г. № 123 (6369). С. 1.

4649

Смирнов А.А. Боевая выучка Красной армии накануне репрессий. М., 2013. Т. 1. С. 16–72.

4650

Cмирнов А.А. Боевая выучка… М., 2013. Т. 2. С. 544.

4651

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 629.

4652

фон Дирксен Г. Двадцать лет германской внешней политики. С. 294–295.

4653

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 629.

4654

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… PP. 389–390.

4655

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 633–634.

4656

Czechoslovakia: the Runciman mission. 27 July 1938 // Speeches on foreign policy by viscount Halifax. P. 182.

4657

L’oeuvre de Leon Blum (1937–1940). P. 218.

4658

Czechoslovakia: the Runciman mission. 27 July 1938 // Speeches on foreign policy by viscount Halifax. P. 183.

4659

Запись разговоров на обеде в полпредстве СССР в Чехословакии о миссии лорда Ренсимена, готовности Чехословакии отстаивать свою независимость, возвращению Солветским Союзом долга по кредиту 1935 г., и строительстве укреплений на германо-чехословацкой границе. 29 июля 1938 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1144. Л. 222.

4660

Хемингуэй Э. Человечество этого не простит // Правда. 1 августа 1938. № 210 (7536). С. 4.

4661

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 77.

4662

Недорезов А.И. Национально-освободительное движение в Чехословакии 1938–1945. М., 1961. С. 43.

4663

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 79.

4664

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 310–311.

4665

Time unguarded. The Ironside diaries… P. 59.

4666

Breugel J.W. Czechoslovakia before Munich… P. 231.

4667

Diplomat in Berlin 1933–1939… P. 376.

4668

Almanach de Gotha. Annuaire genealogique, diplomatique et statistique. 1937. 174 annee. Gotha. 1936. P. 481.

4669

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 390.

4670

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 87.

4671

Breugel J.W. Czechoslovakia before Munich… P. 231.

4672

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 390.

4673

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 112.

4674

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 311.

4675

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 87.

4676

Запись беседы советника британского министерства иностранных дел Эштон-Гуэткина с руководителем гитлеровской «судето-немецкой» партии Гейнллейном. Мариенбад, 22 августа 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 1. Ноябрь 1938–1939 гг. С. 183–184, 187.

4677

Важнейшие международные документы. Меморандум лорда Ренсимена британскому премьер-министру Чемберлену от 21 сентября 1938 г. // МХиМП. 1938. № 11. С. 120.

4678

Письмо германского поверенного в делах в Лондоне Кордта статс-секретарю Вейцзекеру. Лондон, 23 августа 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 2. Архив Дирксена (1938–1939 гг.) С. 36.

4679

Time unguarded. The Ironside diaries… P. 59.

4680

Один из руководителей чехословацкого корпуса во время интервенции в Сибири и на Дальнем Востоке, в 1939–1945 гг. активно сотрудничал с гитлеровцами, арестован в 1945 году, в 1947 году осужден на 20 лет лишения свободы за коллаборационизм, в 1960 г. освобожден по амнистии, умер в 1970 г.

4681

Ротштейн Э. Мюнхенский сговор. М., 1950. С. 216.

4682

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 630.

4683

Horty N. Memoirs. PP. 191–196.

4684

Пушкаш А.И. Венгрия во Второй Мировой войне. С. 28–29.

4685

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 271.

4686

фон Вайцзеккер Э. Посол Третьего рейха… С. 145–146.

4687

Пушкаш А.И. Венгрия во Второй Мировой войне. С. 29.

4688

Horty N. Memoirs. PP. 184–185.

4689

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос … С. 182.

4690

Мельтюхов М.И. Карт-бланш для Гитлера // Историк. 2018. № 9. С. 19.

4691

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 179.

4692

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 119.

4693

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 179.

4694

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. PP. 141–144.

4695

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 272.

4696

Там же. С. 271.

4697

Из протокола сессии Постоянного Совета Малой Антанты. 21–23 августа 1938 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 211.

4698

Волков К.В. Мюнхенский сговор и Балканские страны. М., 1978. С. 27.

4699

Там же. С. 29.

4700

Денда Д. Шлем и шаjкача… С. 312.

4701

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 271.

4702

Иоган Е., Танин О. Когда Япония будет воевать. С. 8.

4703

Там же. С. 15, 17.

4704

Ловягин А. Планы японских империалистов // МС. 1934. № 10. С. 18.

4705

История железнодорожного транспорта России и Советского Союза. СПб.; М., 1997. Т. 2. 1917–1945 гг. С. 89, 92.

4706

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 129–139; 143.

4707

Соглашение между Союзом Советских Социалистических Республик и Маньчжоу-го об уступке Маньчжоу-го прав Союза Советских Социалистических Республик в отношении Китайской Восточной железной дороги (Северо-Маньчжурской железной дороги). 23 марта 1935 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1973. Т. 18. 1 января – 31 декабря 1935 г. С. 204–213.

4708

К советско-японскому соглашению о КВЖД. Заявление т. М.М. Литвинова японским корреспондентам о значении парафирования соглашения о КВЖД для советско-японских отношений // ТО. 1934. № 2 (4). С. 257.

4709

Nish I. Japanese foreign policy 1869–1942… P. 195.

4710

Grew J.C. Turbulent era… Boston. 1952. Vol. 2. PP. 963–964.

4711

История железнодорожного транспорта России и Советского Союза. СПб.; М., 1997. Т. 2. 1917–1945 гг. С. 94–97.

4712

Иоган Е., Танин О. Когда Япония будет воевать. С. 17.

4713

Там же. С. 123–124; 133, 133–155.

4714

Терентьев Н. Япония – очаг войны на Дальнем Востоке // МХиМП. 1936. № 7. С. 51.

4715

Bix H.P. Hirohito and the making… P. 302.

4716

Ловягин А. Планы японских империалистов // МС. 1934. № 10. С. 18.

4717

Аварин Н. Военная подготовка в Манчжурии // МХиМП. 1934. № 6. С. 73–80.

4718

Федоров Н. Манчжурия – плацдарм войны на Дальнем Востоке // МХиМП. 1936. № 7. С. 91–92; Обойщиков Ф. Подготовка Манчжурии как театра войны против СССР // ВМ. 1938.;5. С. 23–27.

4719

Ловягин А. Планы японских империалистов // МС. 1934. № 10. С. 20.

4720

Л.Н. Подготовка Японии к «большой войне» // ТО. 1935. № 1 (3). С. 16–17.

4721

Лемин И. Германо-японские отношения // ТО. 1935. № 1 (3). С. 40.

4722

Футида М., Окумия М. Сражение у острова Мидуэй. М., 1958. С. 39–40; Садотоси Т. Политическая стратегия Японии… С. 14.

4723

Хирата С. Как мы будем воевать // ВЗ. 1933. № 9. С. 114–115; Борисов А. Уэхара. Возможна ли японо-советская война. Токио, 1934; Иосимура. Настоящее и будущее японо-советских отношений. Токио, 1934 // ТО, 1935. № 3 (5). С. 196–199.

4724

Истинное значение государственной обороны и призыв к её усилению (Перевод с японского памфлета, изданного Пресс-бюро Военного министерства 1 октября 1934 года) // ТО. 1934. № 2. С. 204.

4725

Там же. С. 207.

4726

Там же. С. 211.

4727

Там же. С. 217, 223–224.

4728

Молодяков В.Е., Молодякова Э.В., Маркарьян С. Б. История Японии. XX век. С. 128.

4729

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 56.

4730

Браун О. Китайские записки (1932–1939). М., 1974. С. 26–27.

4731

Пэн Дэхуай. Мемуары маршала. М., 1988. С. 232–254.

4732

Кара Мурза Г. Конец шестого похода против китайских Советов // ТО. 1935. № 1 (3). С. 76, 78.

4733

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 56.

4734

Браун О. Китайские записки… С. 60–61; Пэн Дэхуай. Мемуары маршала. С. 261–264.

4735

Дубинский А.М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны… С. 41.

4736

Salisbury H. The long march… PP. 92, 296.

4737

Сикирянская Л.А. Великий поход китайской Красной армии (1934–1936 гг.). М., 1962. С. 5, 9, 16–17.

4738

Браун О. Китайские записки… С. 58.

4739

Бородин Б.А. Помощь СССР китайскому народу в антияпонской войне 1937–1941. М., 1965. С. 28; Wilson D. Chou. The story of Zhou Enlai… P. 120.

4740

Cапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 67.

4741

Мао Цзе-дун. Вопросы стратегии революционной войны в Китае. (Декабрь 1935 года)// Избранные произведения. Пекин, 1967. Том. 1. С. 256.

4742

Morwood W. Duel for the Middle Kingdom… P. 196.

4743

Эбон М. Линь Бяо. Краткая биография. М., 1972. С. 18.

4744

Morwood W. Duel for the Middle Kingdom… P. 206.

4745

Непомнин О.Е. История Китая XX век. С. 289–290, 343–345, 351.

4746

Миншань – гора в провинции Сычуань.

4747

Эми Сяо. Мао Цзе-дун… С. 55.

4748

Бородин Б.А. Помощь СССР китайскому народу… С. 28.

4749

Мао Цзе-дун. Вопросы стратегии революционной войны в Китае. (Декабрь 1935 года)// Избранные произведения. Пекин, 1967. Том. 1. С. 251.

4750

Эми Сяо. Мао Цзе-дун… С. 203–205.

4751

Мао Цзэ-дун. Стратегические вопросы революционной войны в Китае (декабрь 1936 г.) // Избранные произведения по военным вопросам. М., 1958. С. 95.

4752

Мордвинов С. Особый район Китайской республики // МХиМП. 1938. №.9 С. 138.

4753

Пожилов И.Б. Чжу Дэ… С. 123.

4754

Браун О. Китайские записки… С. 203.

4755

Дубинский А.М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны… С. 35.

4756

Непомнин О.Е. История Китая XX век. С. 352–353.

4757

Shishi Hsu. The North China crisis // Information bulletin. Nanking. Vol. IV. N9, 1 September 1939. P. 185.

4758

Li L. The Japanese army in North China 1937–1941. Oxford University Press. 1975. P. 50.

4759

Дубинский А.М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны… С. 36.

4760

За подготовку агрессии по приговору Токийского трибунала казнен в 1948 году.

4761

Hsu Long-hsuen, Chang Ming-kai. History of the Sino-Japanese war… P. 55.

4762

Запись беседы Народного Комиссара Иностранных Дел СССР с Послом Китая в СССР Цзян Тии-фу. 19 ноября 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 600–601.

4763

№ 342. Воззвание Рабоче-Крестьянской Красной армии Китая. Москва, ноябрь 1935 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 2003. Т. 4. Коминтерн и Советское движение в Китае. 1931–1937. Ч. 2. С. 923.

4764

Там же. С. 924.

4765

№ 349. Стенограмма беседы Ван Мина с Дэн Вэньи. Москва, 22 января 1936 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1999. Т. 3. Коминтерн и Советское движение в Китае. 1927–1931. Ч. 1. С. 955.

4766

№ 362. Из выступления Ван Мина на заседании Президиума ИККИ. Москва, 23 марта 1936 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1999. Т. 3. Коминтерн и Советское движение в Китае. 1927–1931. Ч. 1. С. 1015.

4767

Там же. С. 1018.

4768

Bergamini D. Japan’s Imperial conspiracy. P. 574.

4769

Иванов Л. От Вашингтонской конференции до кризиса 1935–1936 гг. // ТО. 1934. № 1. С. 18.

4770

История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 1. Агрессия в Маньчжурии. С. 149.

4771

Лондонские переговоры о морской конференции 1935 года. Нота японского правительства о денонсации договора. 29 декабря 1934 года // ТО. 1935. № 1 (3). С. 249.

4772

Лондонские переговоры о морской конференции 1935 года. Разъяснительный меморандум японского правительства от 29 декабря 1934 г. // ТО. 1935. № 1 (3). С. 248.

4773

Там же. С. 249.

4774

Л.Н. Подготовка Японии к «большой войне» // ТО. 1935. № 1 (3). С. 21.

4775

Речь японского министра иностранных дел Хирота на сессии японского парламента 22 января 1935 г. // ТО. 1935. № 3 (5). С. 251.

4776

Там же. С. 252.

4777

История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 2. Японо-китайская война. С. 42–43.

4778

Sims R. Japanese political history… P. 195.

4779

Токийский путч и его последствия (письмо из Токио) // ТО. 1936. № 2 (8). С. 137–138; История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 2. Японо-китайская война. С. 45–46; Bix H.P. Hirohito and the making… PP. 295–298; Sims R. Japanese political history… PP. 196–197; Bergamini D. Japan’s Imperial conspiracy. PP. 632–650; Молодяков В.Е., Молодякова Э.В., Маркарьян С. Б. История Японии. XX век. С. 133.

4780

Коммюнике японского военного министерства по поводу смертного приговора 17 участникам путча 26 февраля 1936 г. // ТО. 1936. № 3 (9). С. 205–206.

4781

Grew J.C. Turbulent era… Boston. 1952. Vol. 2. P. 994.

4782

Ворошилов К.Е. Еще сильнее будем крепить оборону советской страны. Речь на XVII съезде ВКП (б). 30 января 1934 г. Партиздат. 1934. С. 29.

4783

Там же. С. 30.

4784

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1973. Т. 1. Зарождение войны. Борьба прогрессивных сил за сохранение мира. С. 110.

4785

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 84.

4786

Сталин И.В. Отчетный доклад XVII съезду партии // Сочинения. М., 1951. Т. 13. Июль 1930 – январь 1934. С. 306.

4787

Ворошилов К.Е. Еще сильнее будем крепить оборону советской страны… С. 31.

4788

Самуэльсон Л. Красный колосс… С. 217.

4789

История Отечественной авиапромышленности… С. 116–117.

4790

Cадотоси Т. Политическая стратегия Японии… Приложение № 1. Национальная и международная политика кабинета Хирота (Неофициально доложено Императору 15 августа 1936 года). С. 217.

4791

Там же. С. 218.

4792

Там же. С. 220.

4793

Танака К. Тревожные годы накануне боевs на Халхин-Голе // Халхин-Гол: взгляд на события из XXI века. М., 2013. С. 84–86.

4794

Болд Р. Ограниченная война… С. 208–209; 211.

4795

Нота Полномочного Представительства СССР в Японии Министерству Иностранных Дел Японии. 18 января 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 32.

4796

Телеграмма Заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Полномочному Представителю СССР в Японии К.К. Юреневу. 8 января 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 15.

4797

Нота Полномочного Представительства СССР в Японии Министерству Иностранных Дел Японии. 21 января 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 33–35.

4798

Болд Р. Ограниченная война… С. 59–60.

4799

Одно из кочевых монгольских племен, преимущественно проживающее во Внутренней Монголии, активно использовалось японцами после оккупации Манчжурии.

4800

Воспоминания командира отделения Д.В. Урусова о боях с японскими войсками у г. Тамсык-Булак (Монголия). 31 марта 1936 г. // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 2. С. 7; Из доклада военного советника при Военмине и Главкоме МНРА Л.Я. Вайнера о боевых действиях в районе оз. Буин-Нор с 29 марта по 1 апреля 1936 г. // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 2. С. 12–28.

4801

Запись беседы Заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел СССР с Послом Японии в СССР Ота. 30 января 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 50–56.

4802

Интервью японского посла в Москве г. Ота // Правда. 16 августа 1936 г. № 225 (6831). С. 1.

4803

История Монголии XX век. С. 137–142.

4804

Телеграмма Заместителя Народного Комиссара Иностранных дел СССР Полномочному Представителю СССР в Японии К.К. Юреневу. 5 июля 1935 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1973. Т. 18. 1 января – 31 декабря 1935 г. С. 438–439.

4805

Bix H.P. Hirohito and the making… PP. 306–307.

4806

Федюнинский И.И. На Востоке. С. 59–60.

4807

Гомбогурдэн Д. Советско-японские отношения и война на Халхин-Голе // Халхин-Гол: взгляд на события из XXI века. М., 2013. С. 34.

4808

Перов Л. Война в Китае и финансовое положение Японии // ТО. 1938. № 1. С. 69.

4809

Bix H.P. Hirohito and the making… P. 311.

4810

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 34.

4811

Рощин С. К. Политическая история Монголии… С. 224.

4812

Там же. С. 226.

4813

Рощин С.К. П. Гэндэн. Монгольский национальный лидер. Штрихи биографии. М., 2008. С. 48.

4814

Батунаев Э.В. Современный взгляд на политические репрессии в Монголии 1930–1940 гг. // Известия Восточного института. 2018. № 3 (39). С. 59–60.

4815

Рощин С. К. П. Гэндэн… С. 49.

4816

История Монгольской Народной Республики. С. 287.

4817

Батунаев Э.В. Монголия: от провозглашения независимости до политических репрессий // Гуманитарный вектор. 2018. Т. 13 № 6. С. 124–125.

4818

Батунаев Э.В. Современный взгляд на политические репрессии в Монголии 1930–1940 гг. // Известия Восточного института. 2018. № 3 (39). С. 60.

4819

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 162.

4820

Батунаев Э.В. Монголия: от провозглашения независимости до политических репрессий // Гуманитарный вектор. 2018. Т. 13. № 6. С. 125.

4821

Рощин С.К. Политическая история Монголии… С. 270, 278.

4822

История Монголии XX век. С. 100–103.

4823

Рощин С.К. Маршал Монголии Х. Чойбалсан. Штрихи биографии. М., 2005. С. 65.

4824

Рощин С.К. П. Гэндэн… С. 128.

4825

Протокол о взаимопомощи между Союзом Советских Социалистических Республик и Монгольской народной Республикой. 12 марта 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 136.

4826

Рощин С.К. Маршал Монголии Х. Чойбалсан… С. 67.

4827

Справки РУ РККА о бронесилах МНРА. 2 апреля 1936 г. // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 2. С. 9.

4828

Рощин С.К. П. Гэндэн…. С. 130.

4829

Рощин С.К. Маршал Монголии Х.Чойбалсан… С. 73.

4830

Из записи беседы во время приема В.М. Молотовым Председателя СМ МНР А. Амора – о военном кредите на содеражние МНРА. 23 декабря 1936 г. // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 2. С. 35–36.

4831

Соглашение об общих принципах для урегулирования вопросов между Союзом Советских Социалистических Республик и Китайской Республикой. 31 мая 1924 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1963. Т. 7. 1 января – 31 декабря 1924 г. С. 333.

4832

Обмен нотами между китайским и советским правительствами. I. Нота Китайского Министра Иностранных Дел. Г. Чжан Цюня Послу СССР в Китае тов. Д.В. Богомолову от 7 апреля 1936 года // Правда. 9 апреля 1936 г. № 99 (6705). С. 1.

4833

Обмен нотами между китайским и советским правительствами. II. Нота Народного Комиссара по Иностранным Делам тов. М.М. Литвинова Китайскому Поверенному в Делах в СССР г. У Нан Жу от 8 апреля 1936 г. // Правда. 9 апреля 1936 г. № 99 (6705). С. 1.

4834

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. PP. 148, 163–164.

4835

Болд Р. Ограниченная война… С. 168.

4836

Батунаев Э.В. Современный взгляд на политические репрессии в Монголии 1930–1940 гг. // Известия Восточного института. 2018. № 3 (39). С. 61–62.

4837

Постановление Малого Хурала и СМ МНР «О вводе советских войск на территорию МНР» в связи с угрозой нападения Японии. 25 августа 1937 г. // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 2. С. 42.

4838

Телеграмма В.М. Молотова и К.Е. Ворошилова полпреду СССР в МНР С. Н. Миронову, заместителю наркома внутренних дел СССР М.П. Фриновскому и начальнику ПУ РККА П.А. Смирнову о согласии Правительства СССР удовлетворить просьбу Правительства МНР о вводек советских войск на территорию Монголии. 27 августа 1936 г. // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 2. С. 44.

4839

Директива И.В. Сталина начальнику ПУ РККА П.А. Смирнову и заместителю наркома внутренних дел М.П. Фриновскому о разъяснении личному составу советских войск на территории Монголии целей их ввода в МНР. 29 августа 1937 г. // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 2. С. 44.

4840

Рощин С.К. П. Гэндэн…. С. 137–138.

4841

Рощин С.К. Политическая история Монголии… С. 292.

4842

Рощин С.К. Маршал Монголии Х.Чойбалсан… С. 77.

4843

Батунаев Э.В. Монголия: от провозглашения независимости до политических репрессий // Гуманитарный вектор. 2018. Т. 13 № 6. С. 126.

4844

Рощин С.К. Политическая история Монголии… С. 293–294.

4845

Иоган Е., Танин О. Когда Япония будет воевать. С. 168–171.

4846

Воронков К. Япония в борьбе за нефть // ТО. 1937. № 3–4 (13–14). С. 118–119.

4847

Иоган Е., Танин О. Когда Япония будет воевать. С. 172–173.

4848

Воронков К. Япония в борьбе за нефть // ТО. 1937. № 3–4 (13–14). С. 124–125.

4849

Иоган Е., Танин О. Когда Япония будет воевать. С. 237–238.

4850

Cправка Главного управления пограничной и внутренней охраны НКВД о заходе в советские внутренние воды маньчжурских канонерских лодок и бронекатеров. 7 июля 1935 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 465–466.

4851

Телеграмма Полномочного Представителя СССР в Японии К.К. Юренева в Народный Комиссариат Иностранных Дел СССР. 17 ноября 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 591–593.

4852

Предисловие // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 34.

4853

Bix H.P. Hirohito and the making… P. 318.

4854

Сообщение Управления пограничных и внутренних войск НКВД в инстанции о сосредоточении японо-маньчжур в районе Константиновских островов, обстреле ими советских бронекатеров и мероприятиях командования Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии и пограничной охраны по предотвращению вооруженной провокации. 30 июня 1937 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 355.

4855

Запись беседы заведующего II Восточным отделом Народного Комиссариата Иностранных Дел СССР с Первым Секретарем Посольства Японии в СССР Миякава. 30 июня 1937 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1976. Т. 20. 1 января – 31 декабря 1937 г. С. 338–339.

4856

Запись беседы Заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел с Послом Японии в СССР Сигемицу. 30 июня 1937 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1976. Т. 20. 1 января – 31 декабря 1937 г. С. 339–347.

4857

Bix H.P. Hirohito and the making… P. 318.

4858

Ibid. P. 319.

4859

Hsu Long-hsuen, Chang Ming-kai. History of the Sino-Japanese war… P. 80.

4860

Grew J.C. Turbulent era… Boston. 1952. Vol. 2. PP. 103–105.

4861

Morwood W. Duel for the Middle Kingdom… P. 230.

4862

так официально называли в Гоминдане коммунистов.

4863

Ibid.

4864

Цзян Чжунчжэн (Чан Кайши). Советская Россия в Китае… С. 97.

4865

Morwood W. Duel for the Middle Kingdom… P. 231.

4866

Юрьев М.Ф. Красная армия Китая. С. 174.

4867

Grew J.C. Turbulent era… Boston. 1952. Vol. 2. P. 1008.

4868

Сикирянская Л.А. Великий поход китайской Красной армии… С. 73; Wilson D. Chou. The story of Zhou Enlai… P. 131.

4869

История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 2. Японо-китайская война. С. 140.

4870

Morwood W. Duel for the Middle Kingdom… P. 231.

4871

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 74.

4872

Усов В.Н. Советская разведка в Китае. 30-е годы XX века. М., 2007. С. 112, 114.

4873

Morwood W. Duel for the Middle Kingdom… PP. 231–232.

4874

Williams Fr.V. Behind the news in China. NY., 1938. PP. 12–13.

4875

Wilson D. Chou. The story of Zhou Enlai… P. 134.

4876

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 74.

4877

Morwood W. Duel for the Middle Kingdom… PP. 232–234.

4878

Цзян Чжунчжэн (Чан Кайши). Советская Россия в Китае… С. 98.

4879

Иванов А. К событиям в Китае // МХиМП. 1937. № 1. С. 42.

4880

Там же. С. 43.

4881

Браун О. Китайские записки… С. 248–249.

4882

Пожилов И.Б. Чжу Дэ… С. 128.

4883

Wilson D. Chou. The story of Zhou Enlai… P. 135.

4884

Бородин Б.А. Помощь СССР китайскому народу… С. 33.

4885

Мировицкая Р.А. Советский Союз и Китай… С. 173–174.

4886

№ 387. Телеграмма ИККИ в ЦК КПК. Москва, 16 декабря 1936 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1999. Т. 3. Коминтерн и Советское движение в Китае. 1927–1931. Ч. 1. С. 1085.

4887

Там же. С. 1086.

4888

Восстание Чжан Сюэ-ляна против Нанкинского правительства // Правда. 14 декабря 1936 г. № 343 (6949) С. 1; Междоусобный конфликт в Китае // Известия. 16 декабря 1936 г. № 292 (6149). С. 1.

4889

Запись беседы Народного Комиссара Иностранных Дел СССР с послом Китая в СССР Цзян Тин-фу. 15 декабря 1936 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1974. Т. 19. 1 января – 31 декабря 1936 г. С. 668–669.

4890

Morwood W. Duel for the Middle Kingdom… PP. 237, 241.

4891

Освобождение Чан Кай-ши // Известия 26 декабря 1936 г. № 300 (6157). С. 2.

4892

Меморандум Чан Кай-ши // Правда. 28 декабря 1936 г. № 357 (6963). С. 5.

4893

Урегулирование конфликта в Китае // Известия. 27 декабря 1936 г. № 301 (6158). С. 1.

4894

Заявление Чжан Сюэ-ляна // Правда. 28 декабря 1936 г. № 357 (6963). С. 5.

4895

Сапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 76.

4896

Morwood W. Duel for the Middle Kingdom… P. 243.

4897

№ 390. Телеграмма Секретариата ИККИ в ЦК КПК. Москва, 19 января 1937 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 1999. Т. 3. Коминтерн и Советское движение в Китае. 1927–1931. Ч. 1. С. 1089.

4898

Мао Цзе-дун. Заявление по поводу заявления Чан Кай-ши. (28 декабря 1936 года)// Избранные произведения. Пекин. 1967. Том. 1. С. 325–329.

4899

Ху Цяо-му. Тридцать лет Коммунистической партии Китая. С. 48.

4900

Бородин Б.А. Помощь СССР китайскому народу… С. 34.

4901

Садотоси Т. Политическая стратегия Японии… Приложение № 2. Китайская политика и руководящие принципы для Северного Китая кабинета Хаяси. Китайская политика, согласованная 16 апреля 1937 года на конференции премьер-министра и министров иностранных дел, финансов, военного и морского министров. С. 223.

4902

Nish I. Japanese foreign policy 1869–1942… P. 222.

4903

Международное положение в переходное время и наша Япония // ТО. 1935. № 3 (5). С. 208.

4904

Там же. С. 209.

4905

Там же. С. 215–222.

4906

Iriye A. The origins of the Second World war… P. 41.

4907

Wilson D. When tigers fight. The story of the Sino-Japanese war 1937–1945. Lnd., 1982. P. 14.

4908

Хаттори Т. Япония в войне… С. 26.

4909

Iriye A. The origins of the Second World war… P. 42.

4910

Wilson D. When tigers fight… PP. 14–15.

4911

Мао Цзе-дун. Курс, мероприятия и перспективы борьбы против наступления Японии. (23 июля 1937 года)// Избранные произведения. Пекин, 1969. Том. 2. С. 7–8.

4912

Shishi Hsu. The North China crisis // Information bulletin. Nanking. Vol. IV. N9, 1 September 1939. P. 198.

4913

Grew J.C. Turbulent era… Boston, 1952. Vol. 2. PP. 1036–1037.

4914

Iriye A. The origins of the Second World war… P. 42.

4915

Wilson D. When tigers fight… P. 15.

4916

Садотоси Т. Политическая стратегия Японии… Приложение № 5. Китайская политика, японского правительства, доложенная Императору и высочайше одобренная 11 июля 1937 года. С. 229.

4917

Там же.

4918

Там же. С. 229–230.

4919

Wilson D. When tigers fight… P. 19.

4920

Iriye A. The origins of the Second World war… P. 45.

4921

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 177.

4922

фон Дирксен Г. Двадцать лет германской внешней политики. С. 207–208.

4923

Williams Fr.V. Behind the news in China. PP. 18, 30.

4924

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 97.

4925

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 177.

4926

Iriye A. The origins of the Second World war… P. 51.

4927

Nish I. Japanese foreign policy 1869–1942… P. 196.

4928

Болд Р. Ограниченная война… С. 31.

4929

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 186–187.

4930

Cапожников Б.Г. Китай в огне войны… С. 82.

4931

Справочная серия по Вооруженным силам Японии. М., 1938. Вып. 1. Организация и вооружение японской армии. С. 14–17.

4932

Hsu Long-hsuen, Chang Ming-kai. History of the Sino-Japanese war… PP. 80–86.

4933

Калягин А.Я. По незнакомым дорогам. Воспоминания военного советника. М., 1969. С. 48–49.

4934

Мельников С. И. Маршал Рыбалко. Киев, 1984. С. 21–22.

4935

Черепанов А.И. Итоги Уханьской операции // На китайской земле… С. 151.

4936

Калягин А.Я. По незнакомым дорогам… С. 60.

4937

Дубинский А.М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны… С. 67.

4938

Там же. С. 79.

4939

Калягин А.Я. По незнакомым дорогам… С. 77.

4940

Haslam J. The Soviet Union and the threat from the East, 1933–1941. Moscow, Tokyo and the prelude to the Pacifique war. Lnd., 1992. PP. 90–92.

4941

Ли Вэньсюй, У Фан. Техническая и военная помощь СССР Китаю… С. 55.

4942

Иран, Афганистан и Синьцзян (Зап. Китай)… С. 331.

4943

Там же. С. 333.

4944

Куропаткин А. Исторический очерк Кашгарии // Военный Сборник. 1877. № 11. С. 120–124; Риттер К. Землеведение. География стран Азии, находящихся в непосредственных сношениях с Россиею. Восточный или Китайский Туркестан. СПб., 1869. С. 254–284; Куропаткин А.Н. Кашгария. Историко-географический очерк страны, ее военные силы, промышленность и торговля. СПб., 1879. С. 93–97, 113–126; Boulger D.Ch. The life of Yakoob beg; athalik ghazi and badoulet; ameer of Kashgar. Lnd., 1878. PP. 48–53; Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. СПб., 1906. Т. 2. С. 4–5.

4945

Очерки Верхней Татарии, Ярканда и Кашгара (прежней китайской Татарии). Сочинение Роберта Ша, великобританского комиссара в Ладаке. СПб., 1872. С. 47; Аристов Н. Отношения наши к дунганам, Кашгару и Кульдже // Материалы для статистики Туркестанского края. Ежегодник. Под ред. Н.А. Маева. СПб., 1873. Вып. 2. С. 171; Куропаткин А.Н. Кашгария. Историко-географический очерк страны, ее военные силы, промышленность и торговля. СПб., 1879. С. 129–130; Schuyler E. Turkistan. Notes of a journey in Russian Turkestan, Khokand, Bukhara and Kuldja. Lnd., 1876. Vol. 2. PP. 177–179; Boulger D.Ch. The life of Yakoob beg… PP. 95-103.

4946

Васильев В.П. Две китайские записки о падении Кульджи и о занятии ее русскими. Приложение. Записка о взятии Или дунганами // Руский Вестник. 1872. Том 99. № 5. С. 184–185; Терентьев М.А. История завоевания… СПб., 1906. Т. 2. С. 10.

4947

Boulger D.Ch. The life of Yakoob beg… PP. 238–253.

4948

Hopkirk P. The Great Game. The struggle for Empire in Central Asia. NY.-Tokyo-Lnd. 1992. PP. 387–388.

4949

Бармин В.А. Советский Союз и Синьцзян 1918–1941 гг. (Региональный фактор во внешней политике Советского Союза). Барнаул, 1999. С. 101, 103, 120.

4950

Гасанлы Д. Синьцзян в орбите советской политики. Сталин и мусульманское движение в Восточном Туркестане 1931–1949. М., 2015. С. 19–20.

4951

Мильбах В.С., Павлович С.Л. 1937-й: Тайный бросок в Синьцзян // ВИЖ. 2018. № 11. С. 36.

4952

Мировицкая Р.А. Советский Союз и Китай… С. 114.

4953

Cemil A. Japan’s Pan-Asiatism and the legitimacy of Imperial world order, 1931–1945 // The Asia Pacific journal. Vol. 6. Issue 3. Mar 03 2008. PP. 10, 14.

4954

Мировицкая Р.А. Советский Союз и Китай… С. 114.

4955

Гасанлы Д. Синьцзян в орбите советской политики… С. 21.

4956

Там же. С. 24.

4957

Док. № 118. Приложение к п. 21/7-опр. (о.п.) пр. ПБ № 143. Директива по работе в Синьцзяне. 3 августа 1933 г. // ВКП (б), Коминтерн и Япония. 1917–1941. С. 103–104.

4958

Бармин В.А. Советский Союз и Синьцзян… С. 124.

4959

Иран, Афганистан и Синьцзян… С. 328–329.

4960

Мильбах В.С., Павлович С.Л. 1937-й: Тайный бросок в Синьцзян // ВИЖ. 2018. № 11. С. 36.

4961

Гасанлы Д. Синьцзян в орбите советской политики… С. 34–36.

4962

Ганин А.В. Атаман А.И. Дутов. С. 512.

4963

Бармин В.А. Советский Союз и Синьцзян… С. 128–130, 132.

4964

Калягин А.Я. По незнакомым дорогам… С. 14–15.

4965

Гасанлы Д. Синьцзян в орбите советской политики… С. 64–66; Евдошенко Е.В. Нефть Синьцзяна. О зарождении советско-китайского сотрудничества в области поисков нефти и газа // Нефтяное хозяйство. 2018. № 5. С. 110–111.

4966

Мильбах В.С., Павлович С.Л. 1937-й: Тайный бросок в Синьцзян // ВИЖ. 2018. № 11. С. 37, 40.

4967

Гасанлы Д. Синьцзян в орбите советской политики… С. 90–92.

4968

комкор Э.Д. Лепин – военный атташе в Китае.

4969

Письмо Полномочного Представителя СССР в Китае Заместителю Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Б.С. Стомонякову, из Шанхая. 17 июля 1937 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1976. Т. 20. 1 января – 31 декабря 1937 г. С. 389.

4970

Телеграмма Полномочного Представителя СССР в Китае в Народный Комиссариат Иностранных Дел СССР, из Шанхая. 19 июля 1937 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1976. Т. 20. 1 января – 31 декабря 1937 г. С. 393.

4971

Договор о ненападении между Союзом Советских Социалистических Республик и Китайской Республикой. 21 августа 1937 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1976. Т. 20. 1 января – 31 декабря 1937 г. С. 466–468.

4972

Дубинский А.М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны… С. 64.

4973

Соглашение между Правительством Союза Советских Социалистических Республик и Правительством Китайской Республики о реализации кредита на сумму 50 миллионов американских долларов. 1 марта 1938 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1977. Т. 21. 1 января – 31 декабря 1938 г. С. 103.

4974

Калягин А.Я. По незнакомым дорогам… С. 98.

4975

Соглашение между Правительством Союза Советских Социалистических Республик и Правительством Китайской Республики о реализации кредита на сумму 50 миллионов американских долларов. 1 марта 1938 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1977. Т. 21. 1 января – 31 декабря 1938 г. С. 105.

4976

Телеграмма Полномочного Представителя СССР в Китае И.Т. Луганца-Орельского в Народный Комиссариат Иностранных дел СССР. 1 марта 1938 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1977. Т. 21. 1 января – 31 декабря 1938 г. С. 107.

4977

Политбюро ЦК РКП (б) – ВКП (б). Повестки дня заседаний. М., 2001. Т. 2. 1930–1939. С. 499, 501, 514, 522, 530, 537, 543. 545–547, 549, 555, 562, 563, 565, 578, 579, 585, 596, 599, 601, 613.

4978

Там же. С. 617, 622, 627, 631–633, 635, 637, 655, 681, 695–697, 703, 704.

4979

Там же. С. 727, 730, 733, 736, 739, 743, 750, 753, 755, 776, 777, 792, 794, 806, 827.

4980

Там же. С. 839, 845, 850, 852, 854, 855, 863, 867, 872, 886, 889, 906–908, 914.

4981

Усов В.Н. Советская разведка в Китае. 30-е годы XX века. С. 157.

4982

Непомнин О.Е. История Китая XX век. С. 373.

4983

Иран, Афганистан и Синьцзян… С. 367.

4984

Бармин В.А. Советский Союз и Синьцзян… С. 157.

4985

Бородин Б.А. Помощь СССР китайскому народу… С. 149.

4986

Бармин В.А. Советский Союз и Синьцзян… С. 157.

4987

Усов В.Н. Советская разведка в Китае. 30-е годы XX века. С. 157–158.

4988

Дубинский А.М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны… С. 76–77.

4989

Усов В.Н. Советская разведка в Китае. 30-е годы XX века. С. 158.

4990

Калягин А.Я. Битва за Ухань // На китайской земле… С. 174–175.

4991

Черепанов А.И. Итоги Уханьской операции // На китайской земле… С. 137.

4992

Дубинский А.М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны… С. 77, 79.

4993

Калягин А.Я. По незнакомым дорогам… С. 20.

4994

Усов В.Н. Советская разведка в Китае. 30-е годы XX века. С. 159.

4995

Черепанов А.И. Итоги Уханьской операции // На китайской земле… С. 137.

4996

Там же. С. 79.

4997

Калягин А.Я. По незнакомым дорогам… С. 65–66.

4998

Козлов Н.Г. В небе Китая. Воспоминания. М., 1956. С. 18.

4999

Усов В.Н. Советская разведка в Китае. 30-е годы XX века. С. 161–162.

5000

Бородин Б.А. Помощь СССР китайскому народу… С. 149.

5001

Дубинский А.М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны… С. 67.

5002

Сапожников Б.Г. Японо-китайская война… С. 76.

5003

Бородин Б.А. Помощь СССР китайскому народу… С. 146.

5004

Дубинский А.М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны… С. 84.

5005

Калягин А.Я. По незнакомым дорогам… С. 76.

5006

Бородин Б.А. Помощь СССР китайскому народу… С. 151.

5007

Ли Вэньсюй, У Фан. Техническая и военная помощь СССР Китаю… С. 55.

5008

Дубинский А.М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны… С. 94–99.

5009

Усов В.Н. Советская разведка в Китае. 30-е годы XX века. С. 163.

5010

Козлов Н.Г. В небе Китая… С. 21.

5011

1937 г., сентября 25. Обращение Китайского посольства в Москве в Народный комиссариат по иностранным делам СССР в связи с бомбежкой военно-воздушными силами Японии китайских городов // Советско-китайские отношения 1917–1957… С. 166.

5012

1938 г., июня 21. Сообщение о представлении Советского правительства Министерству иностранных дел Японии против бомбежки Гуанчжоу (Кантона) // Советско-китайские отношения 1917–1957… С. 172.

5013

Козлов Н.Г. В небе Китая… С. 29.

5014

Усов В.Н. Советская разведка в Китае. 30-е годы XX века. С. 164, 167, 173.

5015

Мао Цзе-дун. Сталин – друг китайского народа. (20 декабря 1939 года)// Избранные произведения. Пекин, 1969. Том. 2. С. 424.

5016

Усов В.Н. Советская разведка в Китае. 30-е годы XX века. С. 100, 109.

5017

Док. № 241. Из протокола № 56. 17 декабря 1937 г. // ВКП (б), Коминтерн и Япония. 1917–1941. С. 192.

5018

Шене. Японское хозяйство во время войны // ВЗ. 1939. № 4. С. 83.

5019

Дубинский А.М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны… С. 73.

5020

Шене. Японское хозяйство во время войны // ВЗ. 1939. № 4. С. 85.

5021

Бородин Б.А. Помощь СССР китайскому народу… С. 141–143.

5022

Кошкин А.А. Японский фронт маршала Сталина… С. 44.

5023

Ющак К. США и японская агрессия в Китае // МХиМП. 1939. № 5. С. 60–61.

5024

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 232.

5025

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 166.

5026

Wilson D. When tigers fight… PP. 20, 22, 26.

5027

Сапожников Б.Г. Японо-китайская война… С. 61.

5028

Wilson D. When tigers fight… P. 34.

5029

Сапожников Б.Г. Японо-китайская война… С. 47.

5030

Li L. The Japanese army in North China… P. 52.

5031

Grew J.C. Turbulent era… Boston. 1952. Vol. 2. P. 1126.

5032

Ibid. P. 1146.

5033

League of Nations official journal. Geneva. 1937. Special supplement N177. Sino-Japanese conflict. Appeal by the Chinese government. P. 5.

5034

Ibid. PP. 35–36.

5035

Bix H.P. Hirohito and the making… P. 325.

5036

Wilson D. When tigers fight… P. 36.

5037

Сапожников Б.Г. Японо-китайская война… С. 63.

5038

Чжу Дэ. Антияпонская партизанская война // Восьмая народно-революционная армия. Хабаровск. 1939. С. 23.

5039

Чжу Дэ. Опыт и уроки 6-месячной войны 8-й армии // Восьмая народно-революционная армия. Хабаровск. 1939. С. 28–29; Хуан Тао. 30 лет Народно-Освободительной армии Китая. С. 29; Эбон М. Линь Бяо… С. 19; Morwood W. Duel for the Middle Kingdom… P. 260.

5040

Grew J.C. Turbulent era… Boston. 1952. Vol. 2. PP. 1175–1176.

5041

№ 3. Краткая запись Г. Димитрова беседы с И.В. Сталиным в Кремле. Москва, 11 ноября 1937 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 2007. Т. 5. ВКП (б), Коминтерн и КПК в период антияпонской войны 1937 – май 1943. С. 74.

5042

Там же. С. 75.

5043

Пэн Дэхуай. Мемуары маршала. С. 307.

5044

Гребнев П. Оборона Шанхая (август-сентябрь 1937 г.) // ВМ. 1938. № 10. С. 95–109; Wilson D. When tigers fight… PP. 45–46.

5045

Bix H.P. Hirohito and the making… PP. 332–333.

5046

Rabe J. A German witness to the Nanjin massacre. Beijin. 2014. PP. 106–107.

5047

Непомнин О.Е. История Китая XX век. С. 368.

5048

Сапожников Б.Г. Японо-китайская война… С. 66.

5049

Wilson D. When tigers fight… P. 70.

5050

За военные преступления по приговору Токийского трибунала казнен в 1948 году

5051

Chang I. The rape of Nankin. The forgotten Holocaust of the World War II. Lnd.; NY., 1998. P. 72.

5052

После окончания Второй Мировой войны принадлежность к императорской фамилии спасла принца от привлечения к суду за многочисленные военные преступления

5053

Chang I. The rape of Nankin… P. 40.

5054

Bix H.P. Hirohito and the making… P. 333.

5055

Iriye A. The origins of the Second World war… PP. 48–49.

5056

Wilson D. When tigers fight… PP. 72–76.

5057

Rabe J. A German witness to the Nanjin massacre. PP. 149, 163–170.

5058

Chang I. The rape of Nankin… PP. 87–99.

5059

Rabe J. A German witness to the Nanjin massacre. PP. 119–121, 170–172.

5060

Chang I. The rape of Nankin… P. 100.

5061

Rabe J. A German witness to the Nanjin massacre. P. 173.

5062

Bix H.P. Hirohito and the making… P. 334.

5063

An illustrated history of the Nanjing Massacre. Complied by the Memorial Hall of the Victims of the Nanjing Massacre by Japanese invaders. China International Press. No date. PP. 50–51, 54.

5064

Bix H.P. Hirohito and the making… P. 334.

5065

Iriye A. The origins of the Second World war… P. 49.

5066

Садотоси Т. Политическая стратегия Японии… С. 33–34.

5067

Daniels R. Franklin D. Roosevelt. University of Illinois Press. Urbana, Chicago and Springfield. 2015. Vol. 1. Road to the New Deal, 1882–1939. P. 349.

5068

Grew J.C. Turbulent era… Boston, 1952. Vol. 2. P. 1203.

5069

The American secretaries of state and their diplomacy. NY., 1964. Pratt J. Vol. XIII. Cordell Hull. Vol. 2. PP. 449–450.

5070

Iriye A. The origins of the Second World war… P. 49.

5071

Grew J.C. Turbulent era… Boston, 1952. Vol. 2. P. 1204.

5072

The American secretaries of state and their diplomacy. NY., 1964. Pratt J. Vol. XIII. Cordell Hull. Vol. 2. P. 450.

5073

Daniels R. Franklin D. Roosevelt. University of Illinois Press. Urbana, Chicago and Springfield. 2015. Vol. 1. Road to the New Deal, 1882–1939. P. 349.

5074

Перов Л. Война в Китае и финансовое положение Японии // ТО. 1938. № 1. С. 69.

5075

Nish I. Japanese foreign policy 1869–1942… P. 224.

5076

Hsu Long-hsuen, Chang Ming-kai. History of the Sino-Japanese war… P. 55.

5077

Ibid. P. 172.

5078

Обращение Цзян Кай-ши, главкома китайской армии // ТО. 1938. № 2. С. 43.

5079

Там же. С. 44.

5080

Шкадов И.Н. Озеро Хасан. Год 1938. М., 1988. С. 9.

5081

Там же. С. 10.

5082

Пак Б.Д. Корейцы в Советской России (1917 – конец 1930-х годов). Москва; Иркутск, 1995. С. 74, 115–116, 134–135.

5083

Док. № 244. Докладная записка Цой Шен У. В. Куусинену о положении в Корее. г. Москва. 10 сентября 1935 г. // ВКП (б), Коминтерн и Корея. 1918–1941 гг. М., 2007. С. 700–701.

5084

Док. № 247. Докладная записка в Секретариат ИККИ о положении с коммунистическими кадрами в Корее. г. Москва. 27 января 1936 г. // ВКП (б), Коминтерн и Корея. 1918–1941 гг. М., 2007. С. 719.

5085

Пак Б.Д. Корейцы в Советской России… С. 228–229.

5086

Володин И. Иностранный шпионаж на Советском Дальнем Востоке // Правда. 23 апреля 1937 г. № 112 (7078). С. 5.

5087

Бугай Н.Ф. Выселение советских корейцев с Дальнего Востока // ВИ. 1994. № 5. С. 142.

5088

Сон Ж.Г. Советские корейцы в молохе репрессий 1930-х годов // Историческая и социально-образовательная мысль. 2017. Том 9, № 5/2. С. 115–116.

5089

Совершенно Секретно. Постановление № 1428-32сс Совета Народных Комиссарова Союза ССР и Центрального Комитета ВКП (б). 21 августа 1937 г. О выселении корейского населения из пограничных районов Дальневосточного края // Там, где кончается солнце. Воспоминания, свидетельства, документы. Составитель А. Ким. М., 2002. С. 147–148.

5090

Пак Б.Д. Корейцы в Советской России… С. 232.

5091

Бугай Н.Ф. Выселение советских корейцев с Дальнего Востока // ВИ. 1994. № 5. С. 144.

5092

Док. № 248. Документы Политбюро ЦК ВКП (б) о переселении корейского населения из пограничных районов Дальнего Востока. г. Москва. Август 1937 – февраль 1938 г. Решение ПБ от 28/8-37 // ВКП (б), Коминтерн и Корея. 1918–1941 гг. М., 2007. С. 725.

5093

Док. № 248. Документы Политбюро ЦК ВКП (б) о переселении корейского населения из пограничных районов Дальнего Востока. г. Москва. Август 1937 – февраль 1938 г. Решение ПБ от 5/9-37 // ВКП (б), Коминтерн и Корея. 1918–1941 гг. М., 2007. С. 726.

5094

Там же. С. 727.

5095

Белая книга о депортации корейского населения России в 30-40-х годах. Авторы-составители Ли У Хе, Ким Ен Ун. М., 1997. Кн. 2. С. 130–131, 135, 160, 167, 178.

5096

Бугай Н.Ф. Выселение советских корейцев с Дальнего Востока // ВИ. 1994. № 5. С. 147.

5097

Сообщение Управления пограничных и внутренних войск НКВД в инстанции о намерениях японской военщины захватить пограничные высоты вблизи границы на советской территории и перестрелке с японо-маньчжурами на участке заставы Пекшекори. 28 октября 1937 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 565–566; Сообщение Управления пограничных и внутренних войск НКВД в инстанции о перестрелке советских пограничников с японо-маньчжурами, нарушившими государственную границу на участке Ханкайского пограничного отряда и сосредоточении японского отряда вблизи государственной границы. 2 ноября 1937 г. Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 567–568.

5098

Из доклада Управления Краснознаменной пограничной и внутренней охраны НКВД Дальневосточного края об обстановке на границе в 1937 г. Не ранее января 1937 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 574–575.

5099

Деревянко А.П. Пограничный конфликт в районе озера Хасан в 1938 году. Материалы к 60-летию хасанских событий. Владивосток, 1998. С. 21–22.

5100

Чуйков В.И. Миссия в Китае. С. 62.

5101

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 84.

5102

Bix H.P. Hirohito and the making… P. 346.

5103

Генри Пу И. Первая половина моей жизни… С. 374.

5104

Там же. С. 378.

5105

Хаттори Т. Япония в войне… С. 25.

5106

Смирнов А.А. Боевая выучка… М., 2013. Т. 1. С. 85–99.

5107

Деревянко А.П. Пограничный конфликт в районе озера Хасан в 1938 году. Материалы к 60-летию хасанских событий. Владивосток, 1998. С. 21–22.

5108

Полынин Ф.П. Боевые маршруты. М., 1981. С. 63–64.

5109

Снесарев С. В. В воздушных боях над Китаем // На китайской земле… С. 198–200.

5110

Полынин Ф.П. Боевые маршруты. С. 72.

5111

Williams Fr.V. Behind the news in China. P. 49.

5112

Зайцев Ю.М. Базовое строительство и оборона Дальнего Востока… С. 120–121.

5113

Блюхер В.[К.] Быть всегда готовым, всегда на чеку! Речь т. Блюхера на XVII съезде ВКП (б) 8 февраля 1934 г. Хабаровск, 1934. С. 6–7.

5114

Там же. С. 11.

5115

Земцов В.С. Хасан. 1938 год. Последняя операция маршала В.К. Блюхера. М., 2018. С. 67–68.

5116

Колесниченко К.Ю., Левшов П.В. Советская авиация в вооруженном конфликте у озера Хасан (июль-август 1938 г.) // ВИЖ. 2018. № 8. С. 5–6.

5117

Шкадов И.Н. Озеро Хасан… С. 19.

5118

Земцов В.С. Хасан. 1938 год… С. 67, 75.

5119

Блюхер В.[К.] Быть всегда готовым, всегда на чеку!.. С. 15.

5120

Мерецков К.А. На службе народу. С. 125–126.

5121

Краткая справка по организации, вооружению, и тактике японской армии Штаба Приморской группы ОКДВА. Сентябрь 1935 г. С. 2.

5122

Янгузов З.Ш. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия… С. 113–114, 117.

5123

Земцов В.С. Хасан. 1938 год… С. 72–73.

5124

Колесниченко К.Ю. Деятельность Особого Колхозного корпуса ОКДВА в 1932–1936 гг. // ВИЖ. 2017. № 5. С. 46.

5125

Кузин А.В. Военное строительство на Дальнем Востоке… С. 94, 136.

5126

Паустовский К.К. Маршал Блюхер. М., 1938. С. 30.

5127

Кузин А.В. Военное строительство на Дальнем Востоке… С. 166.

5128

Из приказа командующего Тихоокеанским флотом о переведении флота в действительную боевую готовность в связи с намерением японской военщины совершить крупную вооруженную провокацию против СССР. 18 апреля 1938 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 584.

5129

Из приказа командующего Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армией о приведении Военно-Воздушных Сил в состояние повышенной боевой готовности в связи с намерением японской военщины совершить крупную вооруженную провокацию против СССР. 22 апреля 1938 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 584–585.

5130

Из справки о мероприятиях штаба Краснознаменных пограничных и внутренних войск Дальневосточного края в связи с подготовкой японской военщины совершить крупную вооруженную провокацию против СССР. 23 апреля 1938 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 585–586.

5131

Приказ Народного комиссара обороны Союза СССР № 0040. 4 сентября 1938 г. // ВИЖ. 1990. № 1. С. 85.

5132

Земцов В.С. Хасан. 1938 год… С. 101.

5133

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 259.

5134

Из информационного бюллетеня общества друзей Японии – высказывания бежавшего в Маньчжурию начальника управления НКВД по Дальнему Востоку генерала Люшкова о политической ситуации в СССР. 26 августа 1938 г. // Русский архив. М., 1997. Т. 7 (1). Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30-е-40-е годы. Документы и материалы. С. 148–150.

5135

Усов В.Н. Советская разведка в Китае. 30-е годы XX века. С. 143–144.

5136

Земцов В.С. Хасан. 1938 год… С. 102.

5137

Деревянко А.П. Пограничный конфликт… С. 21.

5138

Шкадов И.Н. Озеро Хасан… С. 20.

5139

Сапожников Б.Г. Японо-китайская война… С. 68–71.

5140

The American secretaries of state and their diplomacy. NY., 1964. Pratt J. Vol. XIII. Cordell Hull. Vol. 2. PP. 452–453.

5141

Садотоси Т. Политическая стратегия Японии… Приложение № 12. Решения конференции пяти министров (24 июня – 19 июля 1938 года). С. 244–245.

5142

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 260.

5143

Донесение начальника Посьетского пограничного отряда о провокационном нарушении государственной границы группой японских солдат в районе оз. Хасан. 15 июля 1938 г., 22 час. 30 мин // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 591.

5144

Запись беседы Заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел СССР с Временным Поверенным в делах Японии в СССР Ниси. 15 июля 1938 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1977. Т. 21. 1 января – 31 декабря 1938 г. С. 362.

5145

Там же. С. 363.

5146

Запись беседы Заместителя Народного Комиссара Иностранных Дел СССР с Временным Поверенным в делах Японии в СССР Ниси. 15 июля 1938 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1977. Т. 21. 1 января – 31 декабря 1938 г. С. 362.

5147

Там же. С. 372.

5148

Сообщение Управления пограничных и внутренних войск НКВД СССР в инстанции о сосредоточении о сосредоточении японцев на участке Даурского пограничного отряда и провокационном нарушении ими государственной границы. 20 июля 1938 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 592.

5149

Записка начальника штаба Дальневосточного фронта по вопросам прикрытия границ на случай войны с Японией. Не позднее июля 1937 г. // Русский архив. М., 1997. Т. 7 (1). Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30-е-40-е годы. Документы и материалы. С. 79–82.

5150

Название сопки Заозерная в манчжуро-китайской традиции.

5151

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 122.

5152

Ibid. PP. 125, 129.

5153

Деревянко А.П. Пограничный конфликт… С. 24–25.

5154

Стеженко. Что произошло в районе озера Хасан? (Записки участника боев). М., 1938. С. 4–5.

5155

Деревянко А.П. Пограничный конфликт… С. 25.

5156

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. PP. 123–124.

5157

Ответ Управления Краснознаменных пограничных и охранных войск Дальневосточного округа о причинах снятия взвода поддержки Красной армии с высоты Заозерная и дополнительные указания о подготовке к отражению возможной провокации японцев на границе. 20 июля 1938 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 593.

5158

Приказ командира 40-й стрелковой дивизии о приведении частей в полную боевую готовность в связи с сосредоточением крупных сил японцев вблизи государственной границы на участке Посьетского пограничного отряда. 24 июля 1938 г. 13 час // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 595.

5159

Земцов В.С. Хасан. 1938 год… С. 134.

5160

Там же. С. 136.

5161

Там же. С. 144.

5162

Там же.

5163

Стеженко. Что произошло в районе озера Хасан? С. 7.

5164

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 133.

5165

Шимонин В.М., Волынец Е.А. Забытая война. С. 31.

5166

Японская военщина устраивает новые провокации // Правда. 1 августа 1938. № 210 (7536). С. 1.

5167

Из краткого описания Хасанской операции 29 июля – 11 августа 1938 г., составленного штабом пограничных и внутренних войск Дальневосточного округа. Не ранее 13 августа 1938 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 665.

5168

Колесниченко К.Ю., Левшов П.В. Советская авиация в вооруженном конфликте у озера Хасан (июль-август 1938 г.) // ВИЖ. 2018. № 8. С. 7.

5169

Янгузов З.Ш. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия… С. 190.

5170

Приказ Народного комиссара обороны Союза ССР № 0040. 4 сентября 1938 г. // ВИЖ. 1990. № 1. С. 86.

5171

Земцов В.С. Хасан. 1938 год… С. 91, 95–96.

5172

Янгузов З.Ш. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия… С. 190.

5173

Захаров М.В. Накануне великих испытаний. М., 2015. С. 14.

5174

Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. С. 137.

5175

Кузин А.В. Военное строительство на Дальнем Востоке… С. 137.

5176

Янгузов З.Ш. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия… С. 190.

5177

Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. С. 137.

5178

Колесниченко К.Ю., Левшов П.В. Советская авиация в вооруженном конфликте у озера Хасан (июль-август 1938 г.) // ВИЖ. 2018. № 8. С. 7.

5179

История Отечественной артиллерии. М.; Л., 1964. Т. 3. Артиллерия Советской армии до Великой Отечественной войны (октябрь 1917 г. – июнь 1941 г.). Кн. 8. Советская артиллерия в период между гражданской и Великой Отечественной войнами (1921 г. – июнь 1941 г.). С. 477.

5180

Там же. С. 494–495.

5181

Из краткого описания Хасанской операции 29 июля – 11 августа 1938 г., составленного штабом пограничных и внутренних войск Дальневосточного округа. Не ранее 13 августа 1938 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 666.

5182

Деревянко А.П. Пограничный конфликт… С. 70–71.

5183

Ротмистров П.А. Время и танки. С. 65.

5184

Янгузов З.Ш. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия… С. 191.

5185

50 лет Вооруженных сил СССР. С. 219.

5186

Кривошеин С.М. Междубурье… С. 225–226.

5187

История Отечественной артиллерии. М.; Л., 1964. Т. 3. Артиллерия Советской армии до Великой Отечественной войны (октябрь 1917 г. – июнь 1941 г.). Кн. 8. Советская артиллерия в период между гражданской и Великой Отечественной войнами (1921 г. – июнь 1941 г.). С. 470.

5188

Кузин А.В. Военное строительство на Дальнем Востоке… С. 138.

5189

Дайнес В. Бронетанковые войска Красной армии. С. 108–109.

5190

Ротмистров П.А. Танки на войне. С. 25; Он же. Время и танки. С. 65–66; Кривошеин С.М. Междубурье… С. 226–227.

5191

Из краткого описания Хасанской операции 29 июля – 11 августа 1938 г., составленного штабом пограничных и внутренних войск Дальневосточного округа. Не ранее 13 августа 1938 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 666.

5192

Чех Г.А. Артиллеристы в боях за Родину // Артиллерийский журнал (далее АЖ). 1939. № 2. С. 26.

5193

Сиротинин И. Из опыта боев в районе озера Хасан // АЖ. 1939. № 7. С. 5; Пивоваров И. Мои воспоминания о Хасанских боях // АЖ. 1939. № 7. С. 6.

5194

Ярош Я. Воспоминания о боях за Родину у озера Хасан // АЖ. 1939. № 8. С. 7.

5195

Донесение Р. Зорге о взглядах японского командования на развитие ситуации у озера Хасан. 3 августа 1938 г. // Русский архив. М., 1997. Т. 7 (1). Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30-е-40-е годы. Документы и материалы. С. 147.

5196

Запись беседы Народного Комиссара Иностранных Дел СССР с Послом Японии в СССР Сигемицу. 4 августа 1938 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1977. Т. 21. 1 января – 31 декабря 1938 г. С. 416.

5197

Оперативный приказ Наркома обороны СССР о приведении в полную готовность войск Дальневосточного фронта и Забайкальского Военного округа в связи с событиями в районе озера Хасан. 4 августа 1938 г. // Русский архив. М., 1997. Т. 7 (1). Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30-е-40-е годы. Документы и материалы. С. 94.

5198

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 134.

5199

Колесниченко К.Ю., Левшов П.В. Советская авиация в вооруженном конфликте у озера Хасан (июль-август 1938 г.) // ВИЖ. 2018. № 8. С. 8–9.

5200

Кузин А.В. Военное строительство на Дальнем Востоке… С. 139.

5201

Григорьев А. Как мы били самураев // МС. 1938. № 10. С. 13.

5202

Из краткого описания Хасанской операции 29 июля – 11 августа 1938 г., составленного штабом пограничных и внутренних войск Дальневосточного округа. Не ранее 13 августа 1938 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 667.

5203

Колесниченко К.Ю., Левшов П.В. Советская авиация в вооруженном конфликте у озера Хасан (июль-август 1938 г.) // ВИЖ. 2018. № 8. С.9.

5204

Григорьев А. Как мы били самураев // МС. 1938. № 10. С. 13.

5205

Деревянко А.П. Пограничный конфликт… С. 79.

5206

Зайцев Ю.М. Базовое строительство и оборона Дальнего Востока… С. 92–93.

5207

Шведе Е. Военно-морские силы иностранных государств // МС. 1938. № 3. С. 104.

5208

Из краткого описания Хасанской операции 29 июля – 11 августа 1938 г., составленного штабом пограничных и внутренних войск Дальневосточного округа. Не ранее 13 августа 1938 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 667.

5209

Донесение по прямому проводу Посьетского пограничного отряда об освобождении высоты Заозерная от японской военщины. 7 августа 1938 г. 12 час. 30 мин // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 644.

5210

Cообщение Управления пограничных и внутренних войск НКВД в инстанции об обстановке в районе высоты 588,3 на участке Гродековского пограничного отряда. 11 августа 1938 г. 5 час // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 648.

5211

Указание Управления Краснознаменных пограничных и внутренних войск Дальневосточного округа о действиях пограничных частей в связи с приказом наркома обороны о заключении перемирия между Японией и СССР. 11 августа 1938 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 649.

5212

Телеграмма Народного Комиссара Иностранных Дел СССР в Полномочные Представительства СССР в Германии, Франции, США, Чехословакии, Италии, Китае, Японии, Турции, Афганистане, Иране, Греции, Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве. 11 августа 1938 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1977. Т. 21. 1 января – 31 декабря 1938 г. С. 434.

5213

Из приказа народного комиссара обороны СССР К.Е. Ворошилова о переводе войск Дальневосточного фронта и Забайкальского военного округа в повышенную боевую готовность в связи с продолжающимися провокациями японской военщины на государственной границе. 14 августа 1938 г. 21 час // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 676.

5214

Смирнов А.А. О влиянии чистки Красной армии в 1937–1938 гг. на действия советских войск в боях у озера Хасан // РСб. М., 2009. Т. 6. С. 218.

5215

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 137.

5216

Ibid. PP. 135–136, 139.

5217

Донесение Р. Зорге об оценке японским командованием боеспособности Красной армии. 2 сентября 1938 г. // Русский архив. М., 1997. Т. 7 (1). Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30-е-40-е годы. Документы и материалы. С. 151–152.

5218

Haslam J. The Soviet Union and the threat from the East… P. 119.

5219

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 265.

5220

Колесниченко К.Ю., Левшов П.В. Советская авиация в вооруженном конфликте у озера Хасан (июль-август 1938 г.) // ВИЖ. 2018. № 8. С. 10.

5221

Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об учреждении медали “За отвагу”»; Указ президиума Верховного Совета СССР «Об учреждении медали “За боевые заслуги”» // Известия. 18 октября 1938 г. № 244 (6711). С. 1.

5222

Указ Президиума Верховного Совета СССР «О награждении орденами, медалями СССР командного, начальствующего состава, красноармейцев Рабоче-Крестьянской Красной Армии и Пограничной охраны, членов семей комначсостава, работников госпиталей и торгового флота // Известия. 1 ноября 1938 г. № 255 (6722). С. 4.

5223

Приказ Народного комиссара обороны Союза СССР № 0040. 4 сентября 1938 г. // ВИЖ. 1990. № 1. С. 87.

5224

Смирнов А.А. О влиянии чистки Красной армии в 1937–1938 гг. на действия советских войск в боях у озера Хасан // РСб. М., 2009. Т. 6. С. 222–246.

5225

Захаров М.В. Накануне великих испытаний. С. 15–16.

5226

Приказ Народного комиссара обороны Союза СССР № 0040. 4 сентября 1938 г. // ВИЖ. 1990. № 1. С. 85.

5227

Там же. С. 87.

5228

Усов В.Н. Советская разведка в Китае. 30-е годы XX века. С. 153–154.

5229

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 266.

5230

Василевский А.М. Дело всей жизни. С. 63.

5231

Телеграмма Народного Комиссара Иностранных Дел СССР в Полномочные Представительства СССР в Германии, Франции, США, Чехословакии, Италии, Китае, Японии, Турции, Афганистане, Иране, Греции, Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве. 11 августа 1938 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1977. Т. 21. 1 января – 31 декабря 1938 г. С. 434.

5232

Из справки Управления пограничных и внутренних войск о провокациях японо-маньчжур на участке границы от Хинганского до Гродековского пограничного отряда за 1937–1938 гг. Не ранее 1 января 1939 г. // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 692.

5233

Шифртелеграмма советника полпредства СССР в Италии Л.Б. Гельфанда в НКИД СССР о беседе с министром иностранных Италии. Г. Чиано о политической капитуляции Франции, англо-германских переговорах в Мюнхене и времени вступления в силу англо-итальянского соглашения от 16 апреля 1938 г. 2 октября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 282. Д. 1960. Л. 125.

5234

21-ая годовщина Октябрьской революции. (Доклад тов. В.М. Молотова на торжественном заседании Московского Совета 6 ноября 1938 г.) // Правда. 9 ноября 1938 г. № 309 (7634). С. 2.

5235

Там же.

5236

Приказ Народного Комиссара обороны СССР № 236 // Известия. 7 ноября 1938 г. № 255 (6722). С. 1.

5237

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 216.

5238

Diplomat in Berlin 1933–1939… P. 380.

5239

Ibid. P. 381.

5240

Ibid.

5241

Глушков А.Е. Пропаганда в прессе… // Вопросы международных отношений. Томск, 1968. Вып. 2. С. 178.

5242

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 88.

5243

Глушков А.Е. Пропаганда в прессе… // Вопросы международных отношений. Томск, 1968. Вып. 2. С. 179.

5244

Положение в Чехословакии. Генлейновцы готовят вооруженное выступление // Правда. 3 сентября 1938. № 243 (7568). С. 1.

5245

Wheeler-Bennet J.W. Munich… PP. 90–91.

5246

Телеграмма министра иностранных дел ЧСР миссиям ЧСР в Великобритании, Франции и СССР. 6 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 194.

5247

Телеграмма министра иностранных дел ЧСР посланникам ЧСР во Франции и Великобритании. 7 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 196.

5248

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 92.

5249

Глушков А.Е. Пропаганда в прессе… // Вопросы международных отношений. Томск, 1968. Вып. 2. С. 175.

5250

«The sharp sword for the angels of peace». German preparedness from our correspondent // The Times. Sept.6. 1938. № 48092. P. 12.

5251

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 95.

5252

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 200.

5253

Czechs and Sudetens. New plan handed over popular doubts. Carlsbad points analyzed. From our special correspondent // The Times. Sept.7. 1938. № 48093. P. 12; Herr Heinlein at Nurenberg. Report to the Furher. From our special correspondent // The Times. Sept.7. 1938. № 48093. P. 12.

5254

Nurnberg and Aussig // The Times. Sept.7. 1938. № 48093. P. 13.

5255

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 200.

5256

Soviet ready to aid Prague. Frontier garrisons reinforced. From our own correspondent // The Times. Sept.7. 1938. № 48093. P. 11.

5257

Hucker D. French public attitudes towards the prospect of war in 1938–1939: «pacifism» or «war anxiety»? // French history. 2007. N21 (4). PP. 439–440.

5258

Майский И.П. Воспоминания… С. 329.

5259

Vyvyan Adams. To the editor of The Times // The Times. Sept. 7. 1938. № 48093. P. 13.

5260

Телеграмма посланника ЧСР в Великобритании в МИД ЧСР // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 233.

5261

Телеграмма полномочного представителя СССР в ЧСР в НКИД СССР. 7 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 195.

5262

Шифртелеграмма полпреда СССР в Великобритании И.М. Майского в НКИД СССР о мнении главного советника премьер-министра Великобритании Х. Вильсона относительно политической ситуации в Европе, готовности Англии и Франции к войне с Германией, результатов работы миссии лорда Ренсимена и эффективности англо-советского торгового договора 1934 г. 2 сентября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 242. Д. 1930. Л. 200.

5263

Там же. Л. 201.

5264

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 312.

5265

Телеграмма полномочного представителя СССР в Великобритании в НКИД СССР. 8 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 198.

5266

Там же. С. 199.

5267

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 201.

5268

Rock W.R. Chamberlain and Rossevelt… PP. 113–114.

5269

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 103.

5270

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 98.

5271

Запись беседы заместителя народного комиссара иностранных дел СССР с послом Франции в СССР. 11 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 205.

5272

Там же. С. 206.

5273

Там же. С. 207.

5274

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 98.

5275

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 53.

5276

Что сказал Хитлер // Возрождение. 16 сентября 1938 г. № 4149. С. 2.

5277

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 631.

5278

фон Дирксен Г. Двадцать лет германской внешней политики. С. 307.

5279

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 91.

5280

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 194.

5281

Что сказал Хитлер // Возрождение. 16 сентября 1938 г. № 4149. С. 2.

5282

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос… С. 183.

5283

Лебедев Н.И. «Железная гвардия», Кароль II и Гитлер… С. 195, 199.

5284

Телеграмма Народного Комиссара Иностранных Дел СССР в НКИД СССР, из Женевы. 11 сентября 1938 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1977. Т. 21. 1 января – 31 декабря 1938 г. С. 489.

5285

Информационное письмо помощника советского военного атташе в Праге В.Н. Кашубы в отдел внешних сношений НКО СССР «О событиях в Чехословакии». Не ранее 15 сентября 1938 г. // РГВА. Ф. 37967. Оп. 6. Д. 129. Л. 303.

5286

Breugel J.W. Czechoslovakia before Munich… P. 256.

5287

Информационное письмо помощника советского военного атташе в Праге В.Н. Кашубы в отдел внешних сношений НКО СССР «О событиях в Чехословакии». Не ранее 15 сентября 1938 г. // РГВА. Ф. 37967. Оп. 6. Д. 129. Лл. 303–305.; Информационное письмо помощника советского военного атташе в Праге В.Н. Кашубы в отдел внешних сношений НКО СССР «О внутренних событиях в Чехословакии (судето-немецкие районы)». Не ранее 24 сентября 1938 г. // РГВА. Ф. 37967. Оп. 6. Д. 129. Лл. 312–313.

5288

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 104.

5289

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 99.

5290

Ibid. PP. 101–103.

5291

Письмо посланника ЧСР в СССР в МИД ЧСР. 13 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 209.

5292

Телеграмма временного поверенного в делах СССР в Италии в НКИД СССР. 14 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 212–213.

5293

Breugel J.W. Czechoslovakia before Munich… P. 256.

5294

Кретинин С.В. Судетские немцы… С. 166.

5295

Недорезов А.И. Национально-освободительное движение… С. 45.

5296

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 137.

5297

Распоряжение Гитлера о проведении репрессивных мероприятий против Чехословакии. Берлин, 15 сентября 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 1. Ноябрь 1938–1939 гг. С. 191–192.

5298

Генлейновцы провоцируют войну // Правда. 15 сентября 1938. № 255 (7580). С. 1.

5299

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 200.

5300

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 104.

5301

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 137.

5302

Henderson N. Failure of a Mission… P. 152.

5303

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 120.

5304

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 137.

5305

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 120.

5306

Henderson N. Failure of a Mission… P. 154.

5307

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 113.

5308

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 121–125.

5309

Запись беседы А. Гитлера с премьер-министром Великобритании Н. Чемберленом. 15 сентября 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 1. Ноябрь 1937 г. – декабрь 1938 г. С. 156–166.

5310

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 125.

5311

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 113.

5312

Чемберлен у Хитлера // Возрождение. 16 сентября 1938 г. № 4149. С. 1.

5313

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 214.

5314

Там же. С. 215.

5315

Там же. С. 216.

5316

Телеграмма временного поверенного в делах СССР в Германии в НКИД СССР. 18 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 216.

5317

Глушков А.Е. Пропаганда в прессе… // Вопросы международных отношений. Томск, 1968. Вып. 2. С. 181.

5318

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 312.

5319

Benes Ed. Fall and rise of a nation… P. 11.

5320

Телеграмма германского поверенного в делах в Лондоне Кордта Министерству иностранных дел. Лондон, 15 сентября 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 2. Архив Дирксена (1938–1939 гг.) С. 54.

5321

Hruska E. Boj o pohranici. Sudetonemecky freikorps v roce 1938. Praha, 2013. S. 34.

5322

Snejdarek A. The participation of the Sudeten-German Nazis in the Munich tragedy // Historica. I. Praha, 1959. P. 264.

5323

Информационное письмо помощника советского военного атташе в Праге В.Н. Кашубы в отдел внешних сношений НКО СССР «О внутренних событиях в Чехословакии (судето-немецкие районы)». Не ранее 24 сентября 1938 г. // РГВА. Ф. 37967. Оп. 6. Д. 129. Л. 312.

5324

Snejdarek A. The participation of the Sudeten-German Nazis in the Munich tragedy // Historica. I. Praha, 1959. P. 263.

5325

Hruska E. Boj o pohranici… S. 37, 44.

5326

Информационное письмо помощника советского военного атташе в Праге В.Н. Кашубы в отдел внешних сношений НКО СССР «О внутренних событиях в Чехословакии (судето-немецкие районы)». Не ранее 24 сентября 1938 г. // РГВА. Ф. 37967. Оп. 6. Д. 129. Лл. 306–311.

5327

Sramek P. Ve stinu Mnichova. Z historie ceskoslovenski armady 1932–1939. Praha, 2008. S. 93.

5328

Майский И.П. Воспоминания… С. 331.

5329

Henderson N. Failure of a Mission… P. 154.

5330

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 218, 222.

5331

1938 г., сентября 19, Варшава. Письмо министра иностранных дел Ю. Бека послу Польши в Германии Ю. Липскому, содержащая директивные указания относительно беседы с Гитлером // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 361.

5332

Телеграмма народного комиссара иностранных дел СССР в НКИД СССР, из Женевы. 11 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 208.

5333

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 105.

5334

Директива Народного комиссара обороны СССР К.Е. Ворошилова о проведении военных учений в районе государственной границы. 21 сентября 1938 г. // Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. М., 1978. Т. 3. Июнь 1934 г. – март 1939 г. С. 517.

5335

Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. С. 113.

5336

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 107.

5337

Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. С. 114.

5338

Diplomat in Berlin 1933–1939… P. 406.

5339

Ibid. P. 407.

5340

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 97.

5341

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 139.

5342

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 175.

5343

Майский И.П. Воспоминания… С. 331.

5344

Заявление правительств Великобритании и Франции правительству ЧСР. 18 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 228.

5345

Time unguarded. The Ironside diaries… P. 62.

5346

Империалистический план расчленения Чехословакии. Коммюнике об англо-французских переговорах // Правда. 20 сентября 1938. № 260 (7587). С. 1.

5347

Benes Ed. Fall and rise of a nation… PP. 11–12.

5348

Нота правительства ЧСР правительствам Великобритании и Франции. 20 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 241–242.

5349

Бельская А. Мюнхенское предательство и его последствия. М., 1939. С. 16–18.

5350

Донесение польского посла в Берлине Липского министру иностранных дел Беку. 20 сентября 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 1. Ноябрь 1938–1939 гг. С. 206.

5351

Diplomat in Berlin 1933–1939… PP. 408–410.

5352

Breugel J.W. Czechoslovakia before Munich… P. 263.

5353

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 633–634.

5354

Важнейшие международные документы. Меморандум лорда Ренсимена британскому премьер-министру Чемберлену от 21 сентября 1938 г. // МХиМП. 1938. № 11. С. 121.

5355

Там же. С. 191.

5356

Важнейшие международные документы. Меморандум лорда Ренсимена британскому премьер-министру Чемберлену от 21 сентября 1938 г. // МХиМП. 1938. № 11. С. 122.

5357

Заявление правительств Великобритании и Франции правительству ЧСР. 18 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 229.

5358

Там же. С. 230.

5359

Телеграмма полномочного представителя СССР в ЧСР в НКИД СССР. 18 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 230–231.

5360

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 224–225.

5361

Телеграмма полномочного представителя СССР в ЧСР в НКИД СССР. 19 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 231.

5362

Так же. С. 232.

5363

Майский И.П. Воспоминания… С. 333.

5364

Там же. С. 219.

5365

Пушкаш А.И. Венгрия во Второй Мировой войне. С. 37.

5366

Морозов М.В. Когда Польша нападет на Чехословакию // ВИЖ. 2006. № 2. С. 16.

5367

Морозов М.В. Когда Польша нападет на Чехословакию // ВИЖ. 2006. № 2. С. 17.

5368

Волков К.В. Ук. соч. С. 30–31, 34.

5369

Сообщение РУ РККА «О событиях в Чехословакии». 22 сентября 1938 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1144. Л. 283.

5370

Шифртелеграмма полпреда СССР во Франции Я.З. Сурица в НКИД СССР о беседе с министром иностранных дел Франции Ж. Бонне об отношении Англии и Франции к польским и венгерским притязаниям на часть территории Чехословакии, предстоящей встрече Н. Чемберлена с А. Гитлером и слуха о намерении СССР аннулировать франко-советский пакт. 22 сентября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 280. Д. 1945. Л. 42.

5371

Нота правительства ЧСР правительствам Великобритании и Франции. 20 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 243.

5372

Там же.

5373

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 635.

5374

Нота правительства Великобритании правительству ЧСР. 21 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 244.

5375

Крал В. Дни, которые потрясли Чехословакию. М., 1980. С. 99–100.

5376

Телеграмма посланника ЧСР во Франции в МИД ЧСР. 19 сентября 1938 г.; Из телеграммы посланника ЧСР во Франции в МИД ЧСР. 19 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 234–236.

5377

Телеграмма министра иностранных дел ЧСР миссиям ЧСР в Великобритании и Франции. 21 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 246.

5378

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 635.

5379

Крал В. Дни, которые потрясли Чехословакию. С. 101.

5380

Benes Ed. Fall and rise of a nation… P. 20.

5381

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 139.

5382

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 314.

5383

Недорезов А.И. Национально-освободительное движение… С. 48.

5384

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 636.

5385

Из протокольной записи о выступлении председателя правительства на чрезвычайном заседании правительства ЧСР. 21 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 249.

5386

Нота правительства ЧСР правительствам Великобритании и Франции. 21 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 250.

5387

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 636.

5388

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 221.

5389

Обращение чехословацких коммунистов с призывом защищать республику. Не позднее 21 сентября 1938 г. // Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. М., 1978. Т. 3. Июнь 1934 г. – март 1939 г. С. 515.

5390

Из выступления министра иностранных дел ЧСР К. Крофты перед прдеставителями печати. 21 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 252.

5391

Речь тов. М.М. Литвинова на пленуме Лиги наций // Правда. 22 сентября 1938. № 262 (7587). С. 2.

5392

Там же. С. 1.

5393

Мельтюхов М.И. Политика «коллективной безопасности»… // РСб. М., 2016. Т. 20. СССР и Гражданская война в Испании 1936–1939. Ответственный составитель О.В. Ауров. С. 40.

5394

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 140.

5395

Запись беседы А. Гитлера с премьер-министром Великобритании Н. Чемберленом. 22 сентября 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 1. Ноябрь 1937 г. – декабрь 1938 г. С. 201–210.

5396

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 128.

5397

Henderson N. Failure of a Mission… PP. 158–159; Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 129–130.

5398

Из выступления министра иностранных дел ЧСР К. Крофты перед прдеставителями печати. 21 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 326.

5399

Донесение военного атташе Франции в Чехословакии генерала Э. Фоше министру национальной обороны Франции Э. Даладье. 22 сентября 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 1. Ноябрь 1937 г. – декабрь 1938 г. С. 211.

5400

Речь тов. М.М. Литвинова на заседании 6-й политической комиссии Лиги наций // Правда. 24 сентября 1938. № 264 (7589). С. 1.

5401

Майский И.П. Воспоминания… С. 328.

5402

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 158.

5403

Обзор 2-го бюро Генштаба французской армии «Эвентуальная советская помощь Чехословакии». 15 сентября 1938 г. // РГВА. Ф. 198к. Оп. 9. Д. 18685. Ч. 2. Лл. 102–103.

5404

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. 158.

5405

Ibid. P. 166.

5406

Телеграмма полномочного представителя СССР в ЧСР в НКИД СССР. 22 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 267.

5407

Пушкаш А.И. Венгрия во Второй Мировой войне. С. 37.

5408

Волков К.В. Ук. соч. С. 40.

5409

Рапорт командования польского легиона «Заользье» в экспозитуру № 2 II отдел Главного штаба Войска Польского о действиях боевых отрядов легиона на территории Чехословакии с 21 по 27 сентября 1938 г. Не ранее 27 сентября 1938 г. // РГВА. Ф. 461к. Оп. 1. Д. 463. Лл. 9-10.

5410

Шифртелеграмма 1-го секретаря полпредства СССР в Польше Н.И. Чебышева в НКИД СССР о демонстрациях в Варшаве. 23 сентября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 273. Д. 1893. Л. 133.

5411

Шифртелеграмма 1-го секретаря полпредства СССР в Польше Н.И. Чебышева в НКИД СССР о решении польского руководства выступить против Чехословакии с целью отторжения части её территории. 23 сентября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 273. Д. 1893. Л. 136.

5412

Заявление Советского правительства правительству Польши. 23 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 269.

5413

1938 г., сентября 23, Москва. Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкина с поверенным в делах Польши в СССР Т. Янковским по поводу заявления Советского правительства о концентрации польских войск на польско-чехословацкой границе // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 363.

5414

Запись беседы заместителя народного комиссара иностранных дел СССР с временным поверенным в делах Польши в СССР // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 271.

5415

Оперативный рапорт о дестабилизации обстановки в Заользье, направленный в экспозитуру № 2 II отдела Главного штаба Войска Польского. 24 сентября 1938 г. // РГВА. Ф. 461к. Оп. 1. Д. 467. Лл. 32–33.

5416

Докладная народного комиссара обороны СССР в Политбюро ЦК ВКП (б) и Совет Народных Комиссаров СССР. 28 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 313.

5417

Lukes I. Stalin and Czechoslovakia in 1938-39. An Autopsy of a myth // The Munich crisis, 1938. Prelude to the World War II. Lnd., 1999. PP. 34–35.

5418

Мельтюхов М.И. Карт-бланш для Гитлера // Историк. 2018. № 9. С. 18.

5419

Мюллер-Гильденбрад Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг. М., 1956. Т. 1. Сухопутная армия Германии перед Второй Мировой войной. С. 73–74.

5420

Телеграмма министра иностранных дел ЧСР посланникам ЧСР во Франции, Великобритании и СССР. 24 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 286.

5421

Sramek P. Ve stinu Mnichova… S. 83.

5422

Информационное письмо помощника советского военного атташе в Праге В.Н. Кашубы в отдел внешних сношений НКО СССР «О вооруженных силах Чехословацкой республики». Не ранее 23 сентября 1938 г. // РГВА. Ф. 37967. Оп. 6. Д. 129. Л. 338.

5423

Там же. Л. 339.

5424

Телеграмма министра иностранных дел ЧСР посланникам ЧСР во Франции, Великобритании и СССР. 24 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 286.

5425

Sramek P. Сeskoslovenskа armada v roce 1938. Praha, 1996. S. 17–20.

5426

Sramek P. Ve stinu Mnichova… S. 87–88.

5427

Телеграмма министра иностранных дел ЧСР посланникам ЧСР во Франции, Великобритании и СССР. 24 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 287.

5428

Шифртелеграмма наркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова в НКИД СССР о переговорах премьер-министра Великобритании Н. Чемберлена и рейхсканцлера Германии А. Гитлера и эвентуальной помощи Чехословакии со стороны СССР. 23 сентября 1938 г. // АПРФ. Ф. 3. Оп. 63. Д. 187. Л. 82.

5429

Там же. Лл. 83–84.

5430

Запись заведующего политическим отделом МИД ЧСР о визите посланника Великобритании в ЧСР. 23 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 280.

5431

Запись заведующего политическим отделом МИД ЧСР о визите посланника Франции в ЧСР. 23 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 280–281.

5432

Шифртелеграмма полпреда СССР в Чехословакии С.С. Александровского в НКИД СССР о ходе англо-германских переговоров в Бад-Годесберге и демарше английского посланника в Праге. 24 сентября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 2812. Д. 1954. Л. 51.

5433

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 135.

5434

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 245.

5435

Майский И.П. Воспоминания… С. 335–336.

5436

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 136.

5437

Henderson N. Failure of a Mission… P. 164.

5438

Ibid. P. 165.

5439

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 136.

5440

Шифртелеграмма полпреда СССР в Чехословакии С.С. Александровского в НКИД СССР о ходе англо-германских переговоров в Бад-Годесберг и демарш английского посланника в Праге. 24 сентября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 281. Д. 1954. Л. 50.

5441

Henderson N. Failure of a Mission… P. 174.

5442

Телеграмма младшего статс-секретаря германского МИД Вермана германским дипломатическим представительствам в Риме, Варшаве, Будапеште, Праге и Лондоне. Берлин, 23 сентября 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 1. Ноябрь 1938–1939 гг. С. 241–242.

5443

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 137.

5444

Текст годесбергского меморандума, направленный премьер-министром Великобритании посланнику ЧСР в Великобритании // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 288–289.

5445

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 245.

5446

Diplomat in Berlin 1933–1939… PP. 415–416.

5447

Шифртелеграмма полпреда СССР в Чехословакии С.С. Александровского в НКИД СССР с текстом годесбергского ультиматума. 24 сентября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 281. Д. 1954. Л. 54.

5448

Там же. Лл. 55–56.

5449

Волков К.В. Ук. соч. С. 40.

5450

Докладная записка наркома обороны СССР К.Е. Ворошилова в ЦК ВКП (б) и СНК СССР о необходимости дополнительного призыва приписного состава для службы в укрепрайонах на советско-польской границе в связи с активизацией военных приготовлений Польши. 25 сентября 1937 г. // Российский государственный архив социально-политической истории (далее РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 166. Д. 592. Лл. 97–98.

5451

№ 4. Из докладной записки НКВД УССР в ЦК КП (б) Украины о состоянии Киевского укрепленного района. 11 января 1939 г. // Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. М., 1995. Том 1. Накануне. Кн. 1 Ноябрь 1938 г. – декабрь 1940 г. С. 22–25.

5452

№ 5. Из докладной записки НКВД УССР в ЦК КП (б) Украины о состоянии Тираспольского укрепленного района. 11 января 1939 г. // Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. М., 1995. Том 1. Накануне. Кн. 1 Ноябрь 1938 г. – декабрь 1940 г. С. 26–28.

5453

№ 7. Из докладной записки НКВД УССР в ЦК КП (б) Украины о состоянии Могилев-Ямпольского укрепленного района. 16 января 1939 г. // Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. М., 1995. Том 1. Накануне. Кн. 1. Ноябрь 1938 г. – декабрь 1940 г. С. 32–34.

5454

Телеграмма Народного комиссариата обороны СССР военно-воздушному атташе СССР во Франции. 25 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 293.

5455

Донесение Военного совета КОВО наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову о действиях польских войск перед фронтом КОВО. 30 сентября 1938 г. // РГВА. Ф. 37977. Оп. 5. Д. 479. Лл. 119–120.

5456

Нота посланника ЧСР в Великобритании премьер-министру Великобритании. 25 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 293.

5457

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 138.

5458

Там же. С. 139.

5459

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 639.

5460

Шифртелеграмма полпреда СССР в Чехословакии С.С. Александровского в НКИД СССР с перечислением чехословацких территорий, которые Германия предполагает отторгнуть. 26 сентября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 281. Д. 1954. Л. 62.

5461

Из телеграммы посланника ЧСР в Великобритании в МИД ЧСР. 26 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 294.

5462

Из телеграммы временного поверенного в делах СССР в США в НКИД СССР. 26 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 299–300.

5463

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 151.

5464

Шифртелеграмма полпреда СССР в Чехословакии С.С. Александровского в НКИД СССР с текстом ноты правительства Чехословакии о категорическом отказе принять годесбергский меморандум Гитлера и подготовке к войне. 26 сентября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 281. Д. 1954. Л. 66.

5465

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 269.

5466

Там же. С. 270.

5467

Appendix I. Letter from the Reichschancellor to the Prime Minister. Berlin, September 27, 1938 // Henderson N. Failure of a Mission… P. 313.

5468

Шифртелеграмма полпреда СССР в Чехословакии С. С. Александровского в НКИД СССР о требованиях Германии к Чехословакии выполнить все положения годесбергского меморандума и просьбе чехословацкого правительства к правительству СССР оказать немедленную военную помощь. 27 сентября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 281. Д. 1954. Л. 77.

5469

Письмо правительства Великобритании правительству ЧСР. 27 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 301.

5470

Там же. С. 302.

5471

Нота, направленная правительством Польской Республики правительству Чехословацкой Республики о немедленном проведении референдума в районах, населенных этническими поляками, и о переходе этих территорий под юрисдикцию Польши. 27 сентября 1938 г. // РГВА. Ф. 308к. Оп. 12. Д. 275. Л. 9.

5472

Морозов М.В. Когда Польша нападет на Чехословакию // ВИЖ. 2006. № 2. С. 18.

5473

Шифртелеграмма 1-го секретаря полпредства СССР в Польше Н.И. Чебышева в НКИД СССР о готовности Чехословакии начать переговоры с Польшей о территориальных уступках. 28 сентября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 273. Д. 1893. Л. 146.

5474

Munich: Speech delivered in the Chamber of Deputies, October 4, 1938 // Daladier Ed. In defence of France. P. 176.

5475

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 189.

5476

Донесение советских разведчиков об изменении отношения правительства Франции к Чехословакии в пользу защиты последней и о подготовке французского Генштаба к длительной европейской войне. 27 сентября 1938 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1144. Л. 343.

5477

Поляков В.Г. Англия и Мюнхенский сговор… С. 19.

5478

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 189.

5479

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь // Собрание сочинений в восьми томах М., 2000. Т. 7. С. 593.

5480

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 637.

5481

Там же. С. 640.

5482

Директива Генерального штаба РККА Военным советам округов. 28 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 314.

5483

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос … С. 189.

5484

Докладная записка наркома обороны СССР К.Е. Ворошилова в ЦК ВКП (б) и СНК СССР об авиационных соединениях, которые могут быть направлены в Чехословакию. 28 сентября 1938 г. // АПРФ. Ф. 3. Оп. 63. Д. 187. Лл. 153–154.

5485

Мельтюхов М.И. Карт-бланш для Гитлера // Историк. 2018. № 9. С. 19.

5486

Kemp A. The Maginot line… P. 53.

5487

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 203.

5488

Кессельринг А. Люфтваффе: триумф и поражение. Воспоминания фельдмаршала Третьего рейха 1933–1947. М., 2003. С. 46.

5489

Докладная записка военкома Артиллерийского управления РККА Г.К. Савченко наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову о состоянии чехословацких укрепленных районов и настроениях в рамии и среди гражданского населения Чехословакии. 29 мая 1938 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1144. Л. 159.

5490

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 79.

5491

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 221.

5492

Свобода Л. От Бузулука до Праги. М., 1963. С. 30.

5493

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 141–146.

5494

Parliamentary debates. September 1938. 28 September 1938. Commons Sitting. European situation. Lnd., 1938. CC.5-25.

5495

Ibid. C. 26.

5496

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 272.

5497

Там же. С. 157.

5498

Parliamentary debates. September 1938. 28 September 1938. Commons Sitting. European situation. Lnd., 1938. C. 28.

5499

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 172.

5500

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 641.

5501

Benito Mussolini memoirs 1942–1943… P. 191.

5502

Телеграмма полномочного представителя СССР в Великобритании в НКИД СССР. 29 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 319–320.

5503

Запись телефонного разговора заведующего протокольным отделом МИД ЧСР с посланником Великобритании в ЧСР. 29 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 328.

5504

Письмо посланника ЧСР в Германии в МИД ЧСР. 6 октября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 350.

5505

Записка чехословацкого министерства иностранных дел о пребывании чехословацкой делегации в Мюнхене // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 1. Ноябрь 1938–1939 гг. С. 310–311.

5506

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 148.

5507

Заметки сотрудника МИД Германии Э. Кордта о Мюнхенской конференции. 29 сентября 1938 г. // ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 102. Л. 59.

5508

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 173.

5509

Заметки сотрудника МИД Германии Э. Кордта о Мюнхенской конференции. 29 сентября 1938 г. // ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 102. Л. 60.

5510

Письмо посланника ЧСР в Германии в МИД ЧСР. 6 октября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 351–352.

5511

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 144.

5512

Заметки сотрудника МИД Германии Э. Кордта о Мюнхенской конференции. 29 сентября 1938 г. // ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 102. Л. 61.

5513

Гельфанд Лев Борисович, сотрудник ОГПУ, дипломат, 1-й секретарь полпредства ССР в Италии, в 1940 году перебежал в США, сотрудничал с американской разведкой.

5514

Шифртелеграмма советника полпредства СССР в Италии Л.Б. Гельфанда в НКИД СССР о беседе с министром иностранных Италии. Г.Чиано о политической капитуляции Франции, англо-германских переговорах в Мюнхене и времени вступления в силу англо-итальянского соглашения от 16 апреля 1938 г. 2 октября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 282. Д. 1960. Л. 125.

5515

Соглашение, заключенное Германией, Великобританией, Францией и Италией в Мюнхене. 29 сентября 1939 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 329–331.

5516

Мельтюхов М.И. Политика «коллективной безопасности»… // РСб. М., 2016. Т. 20. СССР и Гражданская война в Испании 1936–1939. Ответственный составитель О.В. Ауров. С. 40.

5517

Англо-германская декларация. Мюнхен, 30 сентября 1938 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 1. Ноябрь 1938–1939 гг. С. 320.

5518

Соглашение, заключенное Германией, Великобританией, Францией и Италией в Мюнхене. 29 сентября 1939 г. Дополнительная декларация // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 331.

5519

Great Britain and Germany. The issues of war. Speech by Lord Halifax on January 20, 1940 at Leeds.[Lnd., 1940] P. 2.

5520

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 174.

5521

Great Britain and Germany. The issues of war… P. 3.

5522

Майский И.П. Воспоминания… С. 341.

5523

Запись начальника канцелярии министра иностранных дел ЧСР о передаче текста мюнхенского соглашения правительству ЧСР. 30 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 333.

5524

Запись начальника канцелярии министра иностранных дел ЧСР о передаче текста мюнхенского соглашения правительству ЧСР. 30 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 333.

5525

Письмо посланника ЧСР в СССР министру иностранных дел ЧСР. 29 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 324.

5526

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 285.

5527

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 175.

5528

Ustava Republiky Ceskoslovenskej. S. 7.

5529

Телеграмма полномочного представителя СССР в ЧСР в НКИД СССР. 30 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 334.

5530

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 152–153.

5531

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. С. 5.

5532

Там же.

5533

Эмери Л. Моя политическая жизнь. С. 532.

5534

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 642.

5535

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. P. 41.

5536

Майский И.П. Воспоминания… С. 346.

5537

Эмери Л. Моя политическая жизнь. С. 532.

5538

Телеграмма полномочного представителя СССР в Великобритании в НКИД СССР. 2 октября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 342.

5539

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 179.

5540

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь // Собрание сочинений в восьми томах М., 2000. Т. 7. С. 593.

5541

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 430.

5542

Потемкин В.П. Политика умиротворения агрессоров… С. 22.

5543

Рубинский Ю.И. Тревожные годы Франции… С. 424.

5544

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь // Собрание сочинений в восьми томах М., 2000. Т. 7. С. 593.

5545

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 179.

5546

Эренбург И. Второй Седан // Известия. 2 октября 1938 г. № 230 (6697). С. 2.

5547

L’oeuvre de Leon Blum (1937–1940). P. 224.

5548

Benito Mussolini memoirs 1942–1943… P. 191.

5549

Телеграмма полномочного представителя СССР в Великобритании в НКИД СССР. 2 октября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 343.

5550

фон Вайцзеккер Э. Посол Третьего рейха… С. 166.

5551

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. P. 148.

5552

Гитлер добивается уничтожения Чехословакии // Известия. 2 октября 1938 г. № 230 (6697). С. 1.

5553

Майский И.П. Воспоминания… С. 346.

5554

Czechoslovakia: the September crisis. 3 October 1938 // Speeches on foreign policy by viscount Halifax. P. 200.

5555

Cross J.A. Sir Samuel Hoare… PP. 288–289.

5556

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 60.

5557

Эмери Л. Моя политическая жизнь. С. 534.

5558

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 62.

5559

Табуи Ж. Двадцать лет дипломатической борьбы. С. 432.

5560

Munich: Speech delivered in the Chamber of Deputies, October 4, 1938 // Daladier Ed. In defence of France. P. 180.

5561

Ibid. P. 187.

5562

Ibid. P. 193.

5563

Рубинский Ю.И. Тревожные годы Франции… С. 425.

5564

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 232.

5565

Rock W.R. Chamberlain and Rossevelt… P. 125.

5566

Dallek R. Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy… P. 171.

5567

Телеграмма временного поверенного в делах СССР в США в НКИД СССР. 30 сентября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 337.

5568

The American secretaries of state and their diplomacy. NY., 1964. Vol. XII. Pratt J. Cordell Hull. 1933-44. Vol. 1. P. 301.

5569

Лиддел Харт Б. История Второй Мировой войны. С. 21.

5570

Крал В. Дни, которые потрясли Чехословакию. С. 114.

5571

Benes Ed. Fall and rise of a nation… PP. 26–27.

5572

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 196.

5573

Крал В. Дни, которые потрясли Чехословакию. С. 278.

5574

Fetka J. Ceskoslovenska valecna armada… S. 162.

5575

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 78–79; фон Манштейн Э. Солдат XX века. С. 171.

5576

Кретинин С.В. Судетские немцы… С. 172.

5577

Воззвание представителей коммунистических партий Франции, Великобритании, Испании, Чехословакии, США, Германии, Италии, Бельгии, Швейцарии, Швеции, Канады, Голландии. 9 октября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 354.

5578

Телеграмма полномочного представителя СССР в ЧСР в НКИД СССР. 1 октября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 341.

5579

Нота правительства Польской Республики правительству Чехословацкой Республики о немедленном проведении референдума в областях Чехословакии, населенных этническими поляками, и передаче этих территорий под юрисдикцию Польши со всеми военными и хозяйственными сооружениями. 30 сентября 1938 г. // РГВА. Ф. 308к. Оп. 12. Д. 275. Л. 12.

5580

Телеграмма полномочного представителя СССР в ЧСР в НКИД СССР. 1 октября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 341.

5581

1938 г., октября 1, Варшава. Запись беседы германского посла в Варшаве Г. Мольтке с министром иностранных дел Польши Ю. Беком о польско-чешских отношениях и позиции СССР в этом вопросе // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 365.

5582

Diplomat in Berlin 1933–1939… P. 437.

5583

Морозов М.В. Когда Польша нападет на Чехословакию // ВИЖ. 2006. № 2. С. 16.

5584

Нота правительства Чехословацкой Республики правительству Польской Республики о проведении прямых двусторонних переговоров относительно передачи территорий Чехословакии, населенных этническими поляками, под юрисдикцию Польши. 1 октября 1938 г. // РГВА. Ф. 308к. Оп. 12. Д. 275. Л. 15.

5585

Сальков А.П. Первый Венский арбитраж и проблема Южной Словакии (Верхней Венгрии) в ноябре 1938 – марте 1939 г. // Веснiк БДУ. Навукови часопiс Беларускага Дзяржаунага унiверсiтэта. Мiнск, 2011. Сер. 3. № 2. С. 27.

5586

1938 г., октября 1, Берлин. Телефонограмма посла Польши в Германии Ю. Липского в МИД Польши о заявлении Г. Геринга относительно Чехословакии // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 366.

5587

Beck J. Dernier rapport… Annexe 17. Retour de la Silesie Transolzienne a la Pologne. P. 297.

5588

Волков К.В. Ук. соч. С. 43–44.

5589

Панская Польша бряцает оружием. Обзор польской печати // Правда. 1 октября 1938. № 271 (7596). С. 5.

5590

Телеграмма полномочного представителя СССР в Чехословакии С. С. Александровского в Народный комиссариат иностранных дел СССР. 3 октября 1938 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 1. 20 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. С. 46.

5591

Запись беседы помощника советского военного атташе в Берлине А.В. Герасимова с сотрудниками чехословацкого военного атташата в Берлине о последствиях Мюнхенского соглашения четырех держав. 3 октября 1938 г. // РГВА. Ф. 37967. Оп. 6. Д. 115. Л. 560.

5592

Сообщение ТАСС // Известия. 4 октября 1938 г. № 232 (6699). С. 1.

5593

Шифртелеграмма заместителя наркома иностранных дел СССР полпредам СССР во Франции, Великобритании, США и Чехословакии о необходимости разоблачать англо-французские инсинуации касательно участия СССР в расправе над Чехословакией. 4 октября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 293. Д. 2092. Л. 75.

5594

«Краткий экономический обзор результатов оккупации немцами Судетской области Чехословакии», составленный в торгпредстве СССР в Чехословакии. 19 октября 1938 г. // Российский государственный архив экономики. Ф. 413. Оп. 13. Д. 2280. Л. 85.

5595

Морозов М.В. Когда Польша нападет на Чехословакию // ВИЖ. 2006. № 2. С. 18.

5596

Экономическое значение для Польши захваченных ею чехословацких властей // МХиМП. 1938. № 11. С. 106.

5597

Морозов М.В. Когда Польша нападет на Чехословакию // ВИЖ. 2006. № 2. С. 18.

5598

Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 1. Les armees francaises de 1940. P. 125.

5599

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 223.

5600

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. P. 597.

5601

«Краткий экономический обзор результатов оккупации немцами Судетской области Чехословакии», составленный в торгпредстве СССР в Чехословакии. 19 октября 1938 г. // Российский государственный архив экономики. Ф. 413. Оп. 13. Д. 2280. Лл. 85–88.

5602

Недорезов А.И. Национально-освободительное движение… С. 56.

5603

Волков К.В. Ук. соч. С. 45.

5604

Шевченко К.В. «Карпатороссы не почитают себя украинцами…» Подкарпатская Русь как объект украинизации в послемюнхенской Чехословакии в 1938–1939 гг. // Карпатская Руси. М., 2013. Вып. 1. С. 179.

5605

Шевченко К.В. Русины и межвоенная Чехословакия… С. 222.

5606

Леверкюн П. Германская военная разведка… С. 172.

5607

Судоплатов П.А. Спецоперации… С. 41.

5608

Там же. С. 47.

5609

Леверкюн П. Германская военная разведка… С. 173.

5610

Пушкаш А.И. Венгрия во Второй Мировой войне. С. 44.

5611

Там же. С. 44, 50.

5612

Adam M. The Munich crisis and Hungary: the fall of the Versailles settlement in Central Europe // The Munich crisis, 1938. Prelude to the World War II. Lnd., 1999. PP. 106–107.

5613

Сальков А.П. Первый Венский арбитраж и проблема Южной Словакии (Верхней Венгрии) в ноябре 1938 – марте 1939 г. // Веснiк БДУ. Навукови часопiс Беларускага Дзяржаунага унiверсiтэта. Мiнск, 2011. Сер.3. № 2. С. 28–29.

5614

Троцкий Л.Д. Фразы и реальность. К международному положению // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). Париж. № 70. Октябрь 1938 г. С. 3.

5615

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР с послом Франции в СССР. 16 октября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 368.

5616

Шифртелеграмма полпреда СССР в Великобритании И.М. Майского в НКИД СССР о готовности премьер-министра Великобритании Н. Чемберлена продолжать политику «умиротворения» Германии и его позиции по реализации в Англии программы развития вооружений. 19 октября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 278. Д. 1931. Л. 107.

5617

Пушкаш А.И. Венгрия во Второй Мировой войне. С. 52.

5618

After Munich. 24 October 1938 // Speeches on foreign policy by viscount Halifax. P. 201.

5619

Ibid. P. 204.

5620

Шевченко К.В. Русины и межвоенная Чехословакия… С. 224.

5621

Шевченко К.В. «Карпатороссы не почитают себя украинцами…» Подкарпатская Русь как объект украинизации в послемюнхенской Чехословакии в 1938–1939 гг. // Карпатская Руси. М., 2013. Вып. 1. С. 181.

5622

Шевченко К.В. Русины и межвоенная Чехословакия… С. 238.

5623

Пушкаш А.И. Венгрия во Второй Мировой войне. С. 54.

5624

Информационное письмо помощника советского военного атташе в Праге В.Н. Кашубы в отдел внешних сношений НКО СССР «О территориальных уступках венграм». Не ранее 2 ноября 1938 г. // РГВА. Ф. 37967. Оп. 6. Д. 129. Л. 395.

5625

Имеется в виду корона Св. Иштвана, первого короля-христианина Венгерского государства.

5626

Horty N. Memoirs. P. 201.

5627

Сальков А.П. Первый Венский арбитраж и проблема Южной Словакии (Верхней Венгрии) в ноябре 1938 – марте 1939 г. // Веснiк БДУ. Навукови часопiс Беларускага Дзяржаунага унiверсiтэта. Мiнск, 2011. Сер. 3. № 2. С. 31.

5628

Ротштейн Э. Ук. соч. С. 113.

5629

Информационное письмо помощника советского военного атташе в Праге В.Н. Кашубы в отдел внешних сношений НКО СССР «О потерях Чехословакией железнодорожных путей и станционных построек». 20 декабря 1938 г. // РГВА. Ф. 37967. Оп. 8. Д. 1435. Лл. 2–3.

5630

Diplomat in Berlin 1933–1939… P. 458.

5631

1938 г., октября 21, Москва. Запись беседы заместителя народного комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкина с послом В. Гжибовским по вопросу об урегулировании польско-советских отношений // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 367.

5632

1938 г., ноября 22, Варшава. Сообщение МИД Польши о беседе народного комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова с послом Польши в СССР В. Гжибовским об урегулировании польско-советских отношений // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 371.

5633

1938 г., декабря 9, Варшава. Запись беседы вице-министра иностранных дел Польши Я. Шембека с послом Польши в СССР В. Гжибовским о польско-советских отношениях // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1969. Т. 6. 1933–1938 гг. С. 372.

5634

Там же.

5635

Там же. С. 373.

5636

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. PP. 42–43.

5637

Diplomat in Berlin 1933–1939… PP. 475–476.

5638

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 203.

5639

фон Манштейн Э. Утерянные победы. Воспоминания генерал-фельдмаршала вермахта. М., 2019. С. 19.

5640

Salute to the Veterans of the Great War: Speech addressed to the Veterans of the Great War, November 12, 1938 // Daladier Ed. In defence of France. P. 128.

5641

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 337.

5642

Шевченко К.В. Русины и межвоенная Чехословакия… С. 238.

5643

Hohne H. Canaris. PP. 337–338.

5644

руководящий центр ОУН.

5645

Шевченко К.В. Русины и межвоенная Чехословакия… С. 223.

5646

Шевченко К.В. «Карпатороссы не почитают себя украинцами…» Подкарпатская Русь как объект украинизации в послемюнхенской Чехословакии в 1938–1939 гг. // Карпатская Руси. М., 2013. Вып. 1. С. 184.

5647

Запись беседы советника посольства Германии в Польше с вице-директором политического департамента министерства иностранных дел Польши. 18 ноября 1938 г. // СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны (сентябрь 1938 г. – август 1939 г.). Документы и материалы. М., 1971. С. 82.

5648

Шевченко К.В. Русины и межвоенная Чехословакия… С. 236.

5649

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 65.

5650

Из письма народного комиссара иностранных дел СССР полномочному представителю СССР в Великобритании. 17 октября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 370.

5651

Запись министра иностранных дел ЧСР о его выступлении перед лидерами правительственных партий. 18 октября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 374.

5652

Директива рейхсканцлера и верховного главнокомандующего вооруженными силами Германии А. Гитлера. 21 октября 1938 г. // СССР в борьбе за мир… С. 57–58.

5653

Иванов А.Г. Великобритания и Третий рейх накануне Второй Мировой войны // Историческая и социально-образовательная мысль. 2012. № 2 (12). С. 36.

5654

Bowers C.G. My mission to Spain… P. 382.

5655

Ibid. P. 398.

5656

Письмо Х. Негрина И. Сталину. 11 ноября 1938 г. // СССР и гражданская война в Испании… С. 399.

5657

Там же. С. 401.

5658

Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. С. 125–126, 128.

5659

Предисловие // Пограничные войска СССР, 1929–1938… С. 8–9.

5660

Из письма полномочного представителя СССР во Франции народному комиссару иностранных дел СССР. 11 ноября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 389–391.

5661

Телеграмма полномочного представителя СССР во Франции в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 29 октября 1938 г. // СССР в борьбе за мир… С. 64–65.

5662

Из письма полномочного представителя СССР во Франции Народному Комиссару иностранных дел СССР. 11 ноября 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 392.

5663

Телеграмма полномочного представителя СССР в Англии в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 13 ноября 1938 г. // СССР в борьбе за мир… С. 80.

5664

Gillard D. Appeasement in Crisis. From Munich to Prague, October – 1938 – March 1939. Lnd., 2007. P. 8.

5665

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 67.

5666

Франко-германская декларация // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 1. Ноябрь 1938–1939 гг. С. 334–335.

5667

Рубинский Ю.И. Тревожные годы Франции… С. 433.

5668

Запись беседы полномочного представителя СССР в Англии с главным советником правительства Англии по вопросам промиышленности. 29 ноября 1938 г. // СССР в борьбе за мир… С. 98–99.

5669

Campbell Johnson A. Viscount Halifax… P. 498.

5670

Недорезов А.И. Национально-освободительное движение… С. 62.

5671

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 150.

5672

Телеграмма советского военного разведчика в Генеральный штаб РККА. 3 октября 1938 г. // СССР в борьбе за мир… С. 31–32.

5673

Письмо посла Польши в Германии министру иностранных дел Польши. 25 октября 1938 г. // СССР в борьбе за мир… С. 63–64.

5674

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 122–124; Diplomat in Berlin 1933–1939… P. 453.

5675

Кретинин С.В. Немцы в Польше… С. 170–171.

5676

Запись беседы министра иностранных дел Германии с министром иностранных дел Франции. 6 декабря 1938 г. // СССР в борьбе за мир… С. 108–112.

5677

Франко-германская декларация. 6 декабря 1938 г. // СССР в борьбе за мир… С. 115.

5678

Запись беседы сотрудника данцигского сената с президентом сената. 16–17 декабря 1938 г. // СССР в борьбе за мир… С. 132.

5679

Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия… С. 347.

5680

1939 г., января 5. Берхтесгаден. Запись беседы рейхсканцлера Германии А. Гитлера с министром иностранных дел Польши Ю. Беком о германо-польских отношениях // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. 7. 1939–1943 гг. С. 12.

5681

Там же.

5682

Там же. С. 13.

5683

Там же. С. 15.

5684

Там же. С. 16.

5685

Там же. С. 17.

5686

Запись беседы германского журналиста с генеральным секретарем германского общества по изучению Восточной Европы // СССР в борьбе за мир… С. 162.

5687

Там же. С. 163.

5688

Запись беседы министра иностранных дел Германии И. Риббентропа с министром иностранных дел Польской Республики Ю. Беком. 6 января 1939 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 2. Январь – август 1939 г. С. 12–13.

5689

Там же. С. 14.

5690

1939 г., января 11, Москва. Из письма народного комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинову полномочному представителю СССР во Франции Я.З. Сурицу о позиции Польши относительно восточной политики Германии // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. 7. 1939–1943. С. 25.

5691

Там же. С. 26.

5692

Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия… С. 348.

5693

Шелленберг В. Лабиринт… С. 47.

5694

Дневник графа Чиано министра иностранных дел Фашистской Италии. Байройт,[1946] С. 4.

5695

Михайленко В.И. «Параллельная» стратегия Муссолини… С. 229.

5696

Из дневника министра иностранных дел Италии. 8 января 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 153–154.

5697

История Италии в 3 томах. Под ред. С.И. Дорофеева. М., 1971. Т. 3. С. 139–140.

5698

Михайленко В.И. «Параллельная» стратегия Муссолини… С. 228.

5699

Дневник графа Чиано… С. 5.

5700

Gillard D. Appeasement in Crisis… P. 12.

5701

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. 1922–1940 гг. М., 2001. Т. 2. С. 408.

5702

Cross J.A. Sir Samuel Hoare… P. 283.

5703

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 125.

5704

1939 г., января 26, Берлин. Запись беседы министра иностранных дел Германии И. Риббентропа с министром иностранных дел Польской Республики Ю.Беком о спорных польско-германских проблемах // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. 7. 1939–1943. С. 30.

5705

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. PP. 97–98.

5706

1939 г., февраля 19, Москва. Торговый договор между Союзом Советских Социалистических Республик и Польской Республикой // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. 7. 1939–1943. С. 34–38.

5707

1939 г., февраля 19, Москва. Дополнительный протокол к торговому договору, заключенному между СССР и Польшей // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. 7. 1939–1943. С. 39–40.

5708

Запись беседы заместителя народного комиссара иностранных дел СССР с посланником ЧСР в СССР. 8 февраля 1939 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 411.

5709

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 101.

5710

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the coming of World War II. P. XXV.

5711

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 23.

5712

Гогуев В.Б. Венгерский вопрос в политической жизни Чехословакии во второй половине 1930-х гг. // Научные проблемы гуманитарных исследований. Пятигорск, 2008. Вып. 5. С. 13.

5713

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 99.

5714

Ibid. P. 100.

5715

Майский И.П. Воспоминания… С. 350.

5716

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 207.

5717

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 102.

5718

Ibid. PP. 102–103.

5719

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 326.

5720

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 341.

5721

Лиддел Харт Б. История Второй Мировой войны. С. 23.

5722

Wheeler-Bennet J.W. Munich… P. 341.

5723

Лиддел Харт Б. История Второй Мировой войны. С. 23.

5724

История Чехословакии. М., 1960. Т. 3. Буржуазная Чехословацкая республика. Народы Чехословакии в годы Второй Мировой войны. С. 326.

5725

Hohne H. Canaris. P. 325.

5726

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 121.

5727

Sramek P. Ve stinu Mnichova… S. 114.

5728

Шевченко К.В. Русины и межвоенная Чехословакия… С. 243.

5729

Gillard D. Appeasement in Crisis… P. 13.

5730

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 209.

5731

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 165.

5732

Fleming N. August 1939. The last days of peace. Lnd., 1979. P. 6.

5733

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 209.

5734

Fleming N. August 1939… P. 7.

5735

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 168.

5736

фон Вайцзеккер Э. Посол Третьего рейха… С. 187.

5737

Wheeler-Bennett J.W. Munich… P. 344.

5738

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 169.

5739

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 210.

5740

Fleming N. August 1939… P. 8.

5741

Совместное заявление правительств Германии и ЧСР. 15 марта 1938 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 419.

5742

Там же. С. 420.

5743

Приказ Верховного Главнокомандования вермахта № 593/39 «Об оккупации Чехии (Богемии и Моравии)» // ГАРФ. Ф. Р-7445. Оп. 2. Д. 91. Лл. 2–3.

5744

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 210.

5745

Шелленберг В. В паутине СД. М., 2012. С. 60.

5746

Лиддел Харт Б. История Второй Мировой войны. С. 23.

5747

The Goebbels diaries 1939–1941. P. 11.

5748

Семенов Ю. Бенеш // Возрождение. 24 марта 1939 г. № 4176. С. 4.

5749

Пушкаш А.И. Венгрия во Второй Мировой войне. С. 73.

5750

Horty N. Memoirs. P. 203.

5751

Шевченко К.В. Русины и межвоенная Чехословакия… С. 244.

5752

История дипломатии. М.; Л., 1945. Т. 3. Дипломатия в период подготовки Второй Мировой войны (1919–1939 гг.). С. 655.

5753

Шифртелеграмма полпреда СССР в Великобритании И.М. Майского в НКИД СССР о беседе с главным советником премьер-министра Великобритании Х. Вильсоном о дальнейших направлениях германской экспансии, невозможности возврата Германии колоний и значительном усилении германских ВВС. 30 ноября 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 277. Д. 1929. Л. 188.

5754

Шифртелеграмма временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова в НКИД СССР об активном обсуждении в нацистских кругах Германии «украинской проблемы» и путей ее решения. 14 декабря 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 271. Д. 1882. Л. 298.

5755

Шифртелеграмма полпреда СССР во Франции Я.З. Сурица в НКИД СССР о заверениях министра иностранных дел Франции Ж. Бонне о готовности Франции прийти на помощи Польше и СССР в случае нападения Германии и высказываниях советского полпреда о высказываниях Гитлера в отношении Украины. 15 декабря 1938 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 280. Д. 1945. Л. 195.

5756

Отчетный доклад т. Сталина на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП (б). Международное положение Советского Союза // XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б) 10–21 марта 1939 г. М., 1939. С. 14.

5757

Карпатская Украина оккупирована с полного согласия Германии и Италии // Красная Звезда. 18 марта 1939 г. № 63 (4213). С. 4.

5758

Пушкаш А.И. Венгрия во Второй Мировой войне. С. 78.

5759

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 112.

5760

The German occupation of Czechoslovakia. I. 15 March 1939 // Speeches on foreign policy by viscount Halifax. P. 234.

5761

Кейтель В. Размышления перед казнью. С. 210.

5762

Бобраков-Тимошкин А.[Е.] Проект «Чехословакия… С. 6.

5763

Там же. С. 7.

5764

Сообщение РУ РККА «О событиях в Чехословакии». 19 марта 1939 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1237. Л. 119.

5765

Шелленберг В. Лабиринт… С. 48.

5766

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 123.

5767

Кессельринг А. Люфтваффе… С. 48.

5768

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 87–88.

5769

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 125.

5770

Overy R.J. Goering… P. 82.

5771

Захват Чехо-Словакии фашистской Германией // Красная Звезда. 18 марта 1939 г. № 63 (4213). С. 4.

5772

Совещание руководителей вермахта 29 ноября 1939 г. (выступление Гитлера)// «Совершенно секретно!» Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. М., 1967. С. 76.

5773

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР с послом Польши в СССР. 16 марта 1939 г. // Документы по истории Мюнхенского сговора. С. 423–424.

5774

Там же. С. 425.

5775

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. P. 75.

5776

Smetana V. In the shadow of Munich… PP. 109–111.

5777

Ibid. P. 112.

5778

фон Дирксен Г. Двадцать лет германской внешней политики. С. 319.

5779

Майский И.П. Воспоминания… С. 351.

5780

Breugel J.W. Czechoslovakia before Munich… P. 301.

5781

Письмо посла Франции в Германии Р. Кулондра министру иностранных дел Франции Ж.Боннэ. 16 марта 1939 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 2. Январь – август 1939 г. С. 40.

5782

Там же. С. 46.

5783

Из записи беседы статс-секретаря министерства иностранных дел Германии Э.Вайцзеккера с послом Франции в Германии Р. Кулондром. 15 марта 1939 г. // Год кризиса. 1928–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 1. 20 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. С. 279.

5784

Henderson N. Failure of a Mission… P. 223.

5785

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 112.

5786

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. PP. 75, 80–81.

5787

Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 2. Le prologue du drame (1930 – aout 1939). PP. 401–402.

5788

Дневник графа Чиано… С. 7.

5789

Сообщение ТАСС // Красная Звезда. 20 марта 1939 г. № 64 (4214). С. 4.

5790

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 116.

5791

Gillard D. Appeasement in Crisis… P. 123.

5792

Заявление посланника Чехословакии в СССР З.Фирлингера в связи с оккупацией страны фашистской Германией. 18 марта 1939 г. // Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. М., 1978. Т. 3. Июнь 1934 г. – март 1939 г. С. 606.

5793

Brissaud A. Canaris… P. 120.

5794

Ермаков А.М. Очерки истории германского вермахта… С. 70.

5795

Breugel J.W. Czechoslovakia before Munich… P. 301.

5796

Hanc J. Czechs and Slovaks since Munich. NY., 1939. P. 11.

5797

After the Coup: Speech delivered in the Senate, March 19, 1938 // Daladier Ed. In defence of France. P. 196.

5798

Ibid. PP. 196–197.

5799

The German occupation of Czechoslovakia. II. 20 March 1939 // Speeches on foreign policy by viscount Halifax. P. 238.

5800

Ibid. P. 244.

5801

Ibid. P. 248.

5802

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 127.

5803

Ibid. P. 129.

5804

Hanc J. Czechs and Slovaks… P. 11.

5805

Арбушаускайте А.Л. Некоторые специфические эпизоды аншлюса Клайпеды/Мемеля в марте 1939 года // Балтийский регион. Калининград. БФУ им. Иммануила Канта. 2012. № 2 (12). С. 34.

5806

Из дневника временного поверенного СССР в Литве – «Разгворы в МИДе по Клайпедскому вопросу». Не ранее 22 марта 1939 г. // АВПРФ. Ф. 06. Оп. 1. П. 12. Д. 125. Л. 60.

5807

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. P. 86.

5808

Из дневника временного поверенного СССР в Литве – «Разговоры в МИДе по Клайпедскому вопросу». Не ранее 22 марта 1939 г. // АВПРФ. Ф. 06. Оп. 1. П. 12. Д. 125. Л. 61.

5809

Телеграмма временного поверенного в делах СССР в Литве Позднякова в Народный Комиссариат СССР. 22 марта 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 1. 20 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. С. 316.

5810

Телеграмма полномочного представитолея СССР в Великобритании И.М. Майского. 22 марта 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 1. 20 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. С. 316.

5811

Письмо генерального консула СССР в Клайпеде Л.Н. Куликова заместителю Народного Комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкину. 2 апреля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 245.

5812

Раугулайте И.А., Сувейдзене Г.П. Литовские буржуазные националисты и захват Клайпеды фашистской Германией // Исторический архив. 1961. № 1. С. 60.

5813

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. P. 87.

5814

Письмо генерального консула СССР в Клайпеде Л.Н. Куликова заместителю Народного Комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкину. 2 апреля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 245.

5815

Арбушаускайте А.Л. Некоторые специфические эпизоды аншлюса Клайпеды/Мемеля в марте 1939 года // Балтийский регион. Калининград. БФУ им. Иммануила Канта. 2012. № 2 (12). С. 37–39.

5816

Письмо генерального консула СССР в Клайпеде Л.Н. Куликова заместителю Народного Комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкину. 2 апреля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 246.

5817

Запись беседы Народного Комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова с посланником Литвы в СССР Ю. Балтрушайтисом. 29 марта 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 1. 20 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. С. 344.

5818

Письмо генерального консула СССР в Клайпеде Л.Н. Куликова заместителю Народного Комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкину. 2 апреля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 246.

5819

Дневник полномочного представителя СССР в Германии А.Ф. Мерекалова. 28 марта 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 236.

5820

Телеграмма полномочного представителя СССР в Эстонии К.И. Никитина в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 25 марта 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 226.

5821

Лебедев Н.И. «Железная гвардия», Кароль II и Гитлер… С. 175–176, 207, 209–210.

5822

1939 г., февраля 15, Варшава. Директива министра иностранных дел Польши Ю.Бека заграничным представителям об основах Польши в отношении Западной Украины // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. 7. 1939–1943. С. 33.

5823

Лиддел Харт Б. История Второй Мировой войны. С. 15.

5824

Морозов С. В. Польско-чехословацкие отношения… С. 491–492.

5825

Телеграмма посланника Германии в Румынии министру иностранных дел Германии. 27 февраля 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 216–217.

5826

Докладная записка наркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова генеральному секретарю ЦК ВКП (б) И.В. Сталину о требованиях немцев к румынам направлять в Германию весь экспорт Румынии и желании правительства Великобритании выяснить позицию других стран по данному вопросу. 18 марта 1939 г. // АВПРФ. Ф. 06. Оп. 1. П. 2. Д. 11. Лл. 145–146.

5827

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 302.

5828

Из дневника наркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова – запись беседы с посланником Румынии в СССР Н.Диану о возможности оказания Польше и Румынии военной помощи со стороны СССР. 15 марта 1939 г. // АВПРФ. Ф. 06. Оп. 1. Д. 5. Лл. 74–75.

5829

Шифртелеграмма полпреда в Великобритании И.М. Майского в НКИД СССР о беседе с министром иностранных дел Великобритании лордом Галифаксом о предстоящем визите в Москву министра по делам заморской торговли Великобритании Р. Хадсона и в связи с германским ультиматумом Румынии. 18 марта 1939 г. // АВПРФ. Ф. 0-59. Оп. 1. Д. 2075. Л. 189.

5830

Письмо народного комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова полномочному представителю СССР в Великобритании И.М. Майскому. 19 марта 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 206.

5831

Hucker D. Public opinion, the press, and the failed Anglo-Franco-Soviet negotiations of 1939 // The international history review. 2018. Vol. 4. N. 1. PP. 67–69.

5832

Генеральному секретарю ЦК ВКП (б) И.В. Сталину. 20 марта 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 209.

5833

Из дневника наркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова – запись беседы с послом Великобритании в СССР У. Сидсом о германском ультиматуме Румынии и предложении англичан подписать декларацию четырех держав. 21 марта 1939 г. // АВПРФ. Ф. 011. Оп. 4. П. 24. Д. 4. Л. 91.

5834

Проект декларации четырех держав, переданный послом Великобритании в СССР У.Сидсом наркому иностранных дел СССР М.М. Литвинову. 21 марта 1939 г. // АВПРФ. Ф. 011. Оп. 4. П. 24. Д. 4. Л. 87.

5835

1939 г., марта 21, Вашингтон. Записка начальника департамента по европейским делам П. Моффати государственному секретарю США К. Хэллу об отношении Великобритании к советскому предложению о созыве конференции в связи с угрозой гитлеровской агрессии Польше и Румынии // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. 7. 1939–1943. С. 59–60.

5836

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 125–126.

5837

1939 г., марта 22, Варшава. Телеграмма посла Великобритании в Польше Г. Кеннарди министру иностранных дел Э. Галифаксу об отношении польского правительства к предложению об оказании СССР военной помощи Польше // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. 7. 1939–1943. С. 60.

5838

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. P. 704.; Jelavich B. History of the Balkans. Cambridge University press. 1983. Vol. 2. Twientieh century. P. 224.

5839

Запись беседы заместителя Народного Комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкина с посланником Румынии в СССР Н. Диану. 26 марта 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 227–228.

5840

Генеральному секретарю ЦК ВКП (б). 13 апреля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 269–270.

5841

Шевяков А.А. Советско-румынские отношения… С. 299.

5842

Там же.

5843

Из дневника наркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова – запись беседы с министром по делам заморской торговли Великобритании Р. Хадсоном о готовности Великобритании воевать с Германией и Италией и решимости Польши защищаться в случае внешней агрессии. 23 марта 1939 г. // АВПРФ. Ф. 06. Оп. 1б. П. 27. Д. 2. Л. 6.

5844

Там же. Л. 7.

5845

Там же. Л. 8.

5846

Письмо полпреда СССР в Великобритании И.И. Майского наркому иностранных дел СССР М.М. Литвинову об англо-французской политике «умиротворения» Германии, вероятных направлениях дальнейшей германской агрессии и росте в английском обществе настроений в пользу создания оборонительного англо-франко-советского альянса. 24 марта 1939 г. // АВПРФ. Ф. 06. Оп. 1. П.5. Д. 35. Лл. 76–77.

5847

Там же. Л. 78.

5848

Из дневника наркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова – запись беседы с министром по делам заморской торговли Великобритании Р. Хадсоном и послом Великобритании в СССР У. Сидсом о перспективах экономического, политического и военного сотрудничества между СССР и Великобританией. 25 марта 1939 г. // АВПРФ. Ф. 06. Оп. 1б. П. 27. Д. 2. Лл. 12–13.

5849

Diplomat in Berlin 1933–1939… PP. 504–506.

5850

Ibid. P. 507.

5851

Из дневника наркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова – запись беседы с послом Польши в СССР В. Гжибовским об условиях участия СССР и Польши в декларции четырех держав. 25 марта 1939 г. // АВПРФ. Ф. 011. Оп. 4. П. 24. Д. 4. Лл. 106–107.

5852

Троцкий Л.Д. Испанская трагедия // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). Париж. № 73. Январь 1939 г. С. 4.

5853

Fleming N. August 1939… P. 19.

5854

Из дневника заместителя наркома иностранных дел СССР В.П. Потемкина – запись беседы с министром заморской торговли Великобритании Р. Хадсоном о неизбежности войны в Европе, возможности англо-франко-советского военного союза и перспективах англо-советского экономического сотрудничества. 27 марта 1939 г. // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 291. Л. 28.

5855

Там же. Л. 29.

5856

Там же. Л. 32.

5857

Шифртелеграмма наркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова полпреду СССР в Великобритании И.М. Майскому об итогах визита в Москву министра по делам заморской торговли Великобритании Р. Хадсона. 28 марта 1939 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 301. Д. 2079. Л. 98.

5858

Thomas H. The Spanish Civil war. PP. 888–890.

5859

Поражение большевизма // Возрождение. 31 марта 1939 г. № 4177. С. 1.

5860

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. P. 517.

5861

Montanari M. Le truppe italiane in Albania (anni 1914–1920 e 1939). Roma, 1978. P. 250.

5862

Pearson O. Albania in twientieth century: a history. Lnd., 2004. Vol. 1. Albania and king Zog. Independence, Republic and Monarchy. 1908–1939. P. 427; Glenny M. The Balkans 1804–1999… PP. 413–415.

5863

Михайленко В.И. «Параллельная» стратегия Муссолини… С. 177–178.

5864

Pearson O. Albania in twientieth century: a history. Lnd., 2004. Vol. 1. Albania and king Zog. Independence, Republic and Monarchy. 1908–1939. P. 427.

5865

Ibid. P. 428.

5866

Ibid. PP. 432–433.

5867

Михайленко В.И. «Параллельная» стратегия Муссолини… С. 270.

5868

Montanari M. Le truppe italiane in Albania… P. 253.

5869

Pearson O. Albania in twientieth century: a history. Lnd., 2004. Vol. 1. Albania and king Zog. Independence, Republic and Monarchy. 1908–1939. PP. 437, 443.

5870

Montanari M. Le truppe italiane in Albania… P. 256.

5871

Ibid. Allegati. Allegatto N 59. Comando Corpo Spedizione O.M.T. PP. 403; 408–409.

5872

Pearson O. Albania in twientieth century: a history. Lnd., 2004. Vol. 1. Albania and king Zog. Independence, Republic and Monarchy. 1908–1939. PP. 444–447, 453.

5873

Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. P. 726.

5874

Денда Д. Шлем и шаjкача… С. 316, 321.

5875

Михайленко В.И. «Параллельная» стратегия Муссолини… С. 276; Денда Д. Шлем и шаjкача… С. 478.

5876

Benito Mussolini memoirs 1942–1943… P. 192.

5877

Gooch J. Mussolini and his generals… PP. 396, 397, 412.

5878

Thomas H. The Spanish Civil war. PP. 893–894.

5879

Tryhall J.W.D. Franco… P. 136.

5880

Очерки истории внешней разведки. В шести томах. Под ред. Е.М. Примакова. М., 1997. Т. 3. 1933–1941. С. 79, 82.

5881

Судоплатов П.А. Спецоперации… С. 56.

5882

Там же. С. 105.

5883

Очерки истории внешней разведки. В шести томах. Под ред. Е.М. Примакова. М., 1997. Т. 3. 1933–1941. С. 93–94, 102.

5884

Телеграмма полномочного представителя СССР в Германии А.Ф. Мерекалова Народному Комиссару иностранных дел СССР М.М. Литвинову. 12 апреля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 268.

5885

Там же. С. 269.

5886

Кузманова А. От Ньой до Крайова… С. 194–197.

5887

Димитров И. Българо-италиански политически отношения… С. 308.

5888

Телеграмма полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского в Народный Комиссариат иностранных дел. 11 апреля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 266.

5889

Генчев Н. Българско-германски дипломатически отношения (1938–1941 г.) // Българско-германски отношения и връзки. Исследования и материали. София. 1972. С. 404.

5890

Димитров И. Англия и България (1938–1941)… С. 37, 41, 68.

5891

Из дневника временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова. 14 июня 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 2. 2 июня 1939 г. – 4 сентября 1939 г. С. 29.

5892

Из дневника министра иностранных дел Италии. 26 мая 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 417.

5893

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. С. 6.

5894

Эмери Л. Моя политическая жизнь. С. 547.

5895

Заявление Народного Комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова посланнику Эстонии в СССР А. Рею. 28 марта 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 231.

5896

Запись беседы Народного Комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова с посланником Латвии в СССР Ф. Коциньшем. 28 марта 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 232.

5897

Запись беседы Народного Комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова с посланником Эстонии в СССР А. Реем. 28 марта 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 233.

5898

Генеральному секретарю ЦК ВКП (б) И.В. Сталину. 23 апреля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 309.

5899

Донгаров А.Г. СССР и Прибалтика (1939–1940 гг.). Дипломатические хроники и размышления. М., 2010. С. 8.

5900

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland 1939-40. Lnd.; Portland, 1997. PP. 1–3.

5901

Судоплатов П.А. Спецоперации… С. 147.

5902

Таннер В. Зимняя война: дипломатическое противостояние Советского Союза и Финляндии, 1939–1940. М., 2003. С. 11–12.

5903

Запись беседы Полномочного Представителя СССР в Финляндии с Министром Иностранных Дел Финляндии Холсти. 19 апреля 1938 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1977. Т. 21. 1 января – 31 декабря 1938 г. С. 206–208.

5904

Таннер В. Зимняя война… С. 20–21.

5905

Холодковский В.М. Революция 1918 года в Финляндии… С. 198.

5906

Ланник Л.В. После Российской империи… С. 138–139.

5907

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… PP. 3–4.

5908

Запись беседы заместителя Народного Комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкина с посланником Финляндии в СССР А.С. Ирие-Коскиненом. 9 февраля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 117–118.

5909

Запись беседы Народного Комиссара иностранных дел СССР с посланником Финляндии в СССР Ирие-Коскиненом. Москва, 5 марта 1939 г. Зимняя война (документы о советско-финляндских отношениях 1939–1940 годов) // МЖ. 1989. № 8. С. 55.

5910

Запись беседы народного комиссара иностранных дел М.М. Литвинова с посланником Финляндии в СССР А.С. Ирие-Коскиненом. 8 марта 1939 г. // Год кризиса. 1928–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 1. 20 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. С. 252.

5911

Запись беседы полномочного представителя СССР в Италии Б.Е. Штейна с министром иностранных дел Финляндии Е. Эркко. 11 марта 1939 г. // Год кризиса. 1928–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 1. 20 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. С. 268.

5912

Запись беседы полномочного представителя СССР в Италии с министром финансов Финляндии Таннером. Хельсинки, 13 марта 1939 г. Зимняя война (документы о советско-финляндских отношениях 1939–1940 годов) // МЖ. 1989. № 8. С. 59.

5913

Запись беседы полномочного представителя СССР в Италии Б.Е. Штейна с министром иностранных дел Финляндии Е. Эркко, в Хельсинки. 28 марта 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 235.

5914

Генеральному секретарю ЦК ВКП (б) И.В. Сталину. 19 апреля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 297–298.

5915

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. 1922–1940 гг. М., 2001. Т. 2. С. 427.

5916

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с посланником Швеции в СССР В.Винтером. 11 июня 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 2. 2 июня 1939 г. – 4 сентября 1939 г. С. 19.

5917

Там же. С. 20.

5918

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молтова с посланником Финляндии в СССР А.С. Ирие-Коскиненым. 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 2. 2 июня 1939 г. – 4 сентября 1939 г. С. 57.

5919

Там же. С. 58.

5920

Докладная записка Народного Комиссара Внутренних дел Союза ССР Л.П. Берии – И.В. Сталину о размещении Финляндией военного заказа на заводах «Шкода». 19 июня 1939 г. // Зимняя война 1939–1940 гг. Исследования, документы, комментарии. К 70-летию советско-финляндской войны. М., 2009. С. 147.

5921

Fleming N. August 1939… PP. 21, 24.

5922

Заявление премьер-министра Великобритании Н. Чемберлена в палате общин о предоставлении гарантий Польше. 31 марта 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 1. 20 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. С. 351.

5923

Шифртелеграмма полпреда СССР в Великобритании И.М. Майского в НКИД СССР о визите к министру иностранных дел Великобритании лорду Галифаксу в связи с предстоящим заявлением британского правительства о предоставлении Польши гарантий независимости. 31 марта 1939 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 300. Д. 2076. Лл. 61–62.

5924

Там же. Л. 63.

5925

Там же.

5926

Там же. Л. 64.

5927

Телеграмма полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 31 марта 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 243.

5928

Там же. С. 243–244.

5929

Лиддел Харт Б. История Второй Мировой войны. С. 15.

5930

Иванов А.Г. Великобритания и Третий рейх накануне Второй Мировой войны // Историческая и социально-образовательная мысль. 2012. № 2 (12). С. 36.

5931

Gillard D. Appeasement in Crisis… P. 1.

5932

Cross J.A. Sir Samuel Hoare… P. 295.

5933

1939 г., апреля 1, Москва. Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова с послом Польши в СССР В.Гжибовским о причинах отказа Польского правительства подписать совместную декларацию // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. 7. 1939–1943. С. 72.

5934

1939 г., апреля 2, Москва. Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова с послом Польши в СССР В.Гжибовским об отрицательном отношении польского правительства к вопросу о коллективной безопасности в Европе // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. 7. 1939–1943. С. 74.

5935

1939 г., апреля 4, Москва. Письмо народного комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова уполномоченному представителю СССР в Англии И.М. Майскому относительно переговоров по вопросу создания антигитлеровского блока // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. 7. 1939–1943. С. 76.

5936

Там же. С. 77.

5937

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. С. 21.

5938

Директива Верховного главнокомандования вермахта о подготовке войны против Польши. 3 апреля 1939 г. // ГАРФ. Ф. Р-7445. Оп. 2. Д. 166. Л. 252.

5939

1939 г., апреля 4, Лондон. Из отчета о беседе министра иностранных дел Великобритании Э.Галифакса с министром иностранных дел Польши Ю.Беком о необходимости совместных действий Англии, Франции и Польши и СССР против Германии // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. 7. 1939–1943. С. 78–80.

5940

1939 г., апреля 4, Москва. Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова с послом Польской республики в СССР В.Гжибовским о новых аспектах в международном положении. // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. 7. 1939–1943. С. 82.

5941

Diplomat in Berlin 1933–1939… P. 550.

5942

Хёне Х. Черный орден СС… С. 236.

5943

Шифртелеграмма полпреда СССР в Великобритании И.М. Майского в НКИД СССР о результатах англо-польских переговоров в Лондоне. 6 апреля 1939 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 30. Д. 2076. Л. 92.

5944

Там же. Л. 94.

5945

Шифртелеграмма полпреда СССР во Франции Я.З. Сурица в НКИД СССР о желании министра иностранных дел Франции Ж. Бонне возложить на СССР основную тяжесть борьбы с германской агрессией в Восточной Европе. 6 апреля 1939 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 302. Д. 2089. Л. 174.

5946

Спецсообщение РУ РККА «О событиях в Европе». 7 апреля 1939 г. // РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 493. Л..

5947

Генеральному секретарю ЦК ВКП (б) И.В. Сталину. 9 апреля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 262.

5948

Телеграмма Народного Комиссара иностранных дел СССР М.М. Литвинова полномочному представителю СССР во Франции Я.З. Сурицу. 10 апреля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 263.

5949

Сопроводительное письмо врид начальника РУ РККА А.И. Старунина заместителю наркома обороны СССР Л.З. Мехлису с приложением сводки сведений о состоянии и мобилизационных возможностях капиталистических армий (на 10 апреля 1939 г.). 14 апреля 1939 г. // РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 493. Лл. 296, 301–302, 308, 313-31.

5950

Иванов А.Г. Великобритания и Третий рейх накануне Второй Мировой войны // Историческая и социально-образовательная мысль. 2012. № 2 (12). С. 37–38.

5951

Декларация правительства Великобритании о предоставлении гарантий Греции и Румынии. 13 апреля 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 1. 20 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. С. 378.

5952

Декларация правительства Франции о гарантиях Греции, Румынии и Польше. 13 апреля 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 1. 20 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. С. 379.

5953

Сопроводительное письмо врид начальника РУ РККА А.И. Старунина заместителю наркома обороны СССР Л.З. Мехлису с приложением сводки сведений о состоянии и мобилизационных возможностях капиталистических армий (на 10 апреля 1939 г.). 14 апреля 1939 г. // РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 493. Лл. 309, 311–315.

5954

Записка штаба БОВО по плану действий Западного фронта на случай войны. 13 апреля 1939 г. // РГВА. Ф. 059. Оп. 1. П. 302. Д. 2089. Лл. 1–4.

5955

Записка штаба ЛВО по плану действий Северо-Западного фронита в случае войны. 19 апреля 1939 г. // РГВА. Ф. 25888. Оп. 14. Д. 3. Лл. 1–5.

5956

Записка штаба КОВО по плану действий в случае войны. 24 апреля 1939 г. // РГВА. Ф. 37977. Оп. 1. Д. 189. Лл. 2–8.

5957

Важнейшие международные документы. Послание Рузвельта Гитлеру и Муссолини // МХиМП. 1939. № 5. С. 155.

5958

Там же.

5959

Там же. С. 156.

5960

Важнейшие международные документы. Телеграмма председателя Президиума Верховного Совета СССР тов. М.И. Калинина президенту Соединенных Штатов Америки г-ну Франклину Рузвельту // МХиМП. 1939. № 5. С. 156.

5961

Предложения, врученные Народным Комиссаром иностранных дел М.М. Литвиновым послу Великобритании в СССР У. Сидсу. 17 апреля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 283–284.

5962

Из дневника временного поверенного в делах в Германии Г.А. Астахова – о беседах с иностранными дипломатами относительно возможных действий Германии в Европе. 27 апреля 1939 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1237. Л. 240.

5963

Доклад временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова наркому иностранных дел СССР М.М. Литвинову о возможных действиях А. Гитлера относительно Данцига и Прибалтики, ухудшения дипломатического положения Германии и предстоящей речи фюрера в рейхстаге. 19 апреля 1939 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3ф. Д. 1237. Лл. 234–236.

5964

Fleming N. August 1939… PP. 27–29.

5965

Из дневника временного поверенного в делах в Германии Г.А. Астахова – о беседах с иностранными дипломатами относительно возможных действий Германии в Европе. 27 апреля 1939 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1237. Л. 239.

5966

Спецсообщение 5-го Управления РККА «О состоянии английской экспедиционной армии». 28 апреля 1939 г. // РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 493. Лл. 121–123.

5967

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. С. 19.

5968

Доклад временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова наркому иностранных дел СССР М.М. Литвинову о возможных действиях А. Гитлера относительно Данцига и Прибалтики, ухудшения дипломатического положения Германии и предстоящей речи фюрера в рейхстаге. 19 апреля 1939 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3ф. Д. 1237. Л. 237.

5969

Речь Гитлера в рейхстаге // Правда. 29 апреля 1939 г. № 118 (7803). С. 6; Речь Гитлера // Известия. 29 апреля 1939 г. № 100 (6870). С. 4.

5970

Эмери Л. Моя политическая жизнь. С. 571.

5971

Шмидт П. Переводчик Гитлера. С. 174.

5972

Германская нота Польше // Известия. 29 апреля 1939 г. № 100 (6870). С. 4.

5973

Иностранная печать о речи Гитлера // Правда. 9 апреля 1939 г. № 119 (7804). С. 5.

5974

Отклики на речь Гитлера // Известия. 1 мая 1939 г. № 101 (6871). С. 4.

5975

L’oeuvre de Leon Blum (1937–1940). P. 300.

5976

Докладная записка наркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова генеральному секретарю ЦК ВКП (б) И.В. Сталину в связи с контрпредложениями министра иностранных дел Франции Ж. Бонне по советскому проекту англо-франко-советского договора о взаимопомощи. 28 апреля 1939 г. // АВПРФ. Ф. 06. Оп. 1а. П. 25. Д. 5. Л. 9.

5977

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. С. 6.

5978

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 119.

5979

Записка о беседе министра иностранных дел Германии И. фон Риббентропа с министром-президентом Венгрии П.Телеки и министром иностранных дел Венгрии И. Чаки о германо-польских отношениях. 1 мая 1939 г. // ГАРФ. Ф. Р-7445. Оп. 2. Д. 161. Л. 36.

5980

Дюллен С. Сталин и его дипломаты… С. 24.

5981

Указ Президиума Верховного Совета СССР «О назначении тов. Молотова В.М. Народным Комиссаром Иностранных Дел СССР» // Известия. 4 мая 1939 г. № 102 (6872). С. 1.

5982

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. 1922–1940 гг. М., 2001. Т. 2. С. 432.

5983

Черчилль У. Мировой кризис… С. 166.

5984

Телеграмма Генерального Секретаря ЦК ВКП (б) И.В. Сталина Ч.З. Сурицу, И.М. Майскому, К.А. Уманскому, А.Ф. Мерекалову, Л.Б. Гельфанду, К.А. Сметанину, В.К. Деревянскому, К.Н. Никитину, И.С. Зотову, П.П. Листопаду, В.П. Потемкину, О.И. Никитниковой. 3 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 327.

5985

Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия… С. 356.

5986

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 121.

5987

Иванов А.Г. Великобритания и Третий рейх накануне Второй Мировой войны // Историческая и социально-образовательная мысль. 2012. № 2 (12). С. 39.

5988

Beck J. Dernier rapport… Annexe 19. Discours de 5 Mai. PP. 298–303.

5989

Речь Бека на заседании польского сейма // Правда. 6 мая 1939 г. № 124 (7809). С. 4; Речь Бека на заседании польского сейма // Известия. 6 мая 1939 г. № 104 (6874). С. 4.

5990

Там же.

5991

Запись выступления министра иностранных дел Польши Ю.Бека на заседании польского сейма о государственной внешней политике. 5 мая 1939 г. // РГВА. Ф. 500к. Оп. 3. Д. 271. Л. 398.

5992

Fleming N. August 1939… P. 36.

5993

Из вестника иностранной информации ТАСС – «Ответ польского правительства на германский меморандум». 6 мая 1939 г. // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 207. Лл. 47–48.

5994

Levine H.S. Hitler’s Free city… P. 151.

5995

Эмери Л. Моя политическая жизнь. С. 572.

5996

Fleming N. August 1939… P. 48.

5997

Письмо полпреда СССР во Франции Я.З. Сурица наркому иностранных дел СССР В.М. Молотову о проектах англо-франко-советского договора о взаимопомощи. 6 мая 1939 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 82.

5998

Там же. Л. 85.

5999

Телеграмма полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 6 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 338–339.

6000

Из дневника наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова – запись беседы с послом Великобритании У. Сидсом о перспективах англо-советского сотрудничества и содержании памятной записки с новыми предложениями правительства Великобритании по созданию барьера против агрессии в Восточной Европе. 8 мая 1939 г. // АВПРФ. Ф. 06. Оп. 1а. П. 25. Д. 8. Лл. 6–7.

6001

Из дневника наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова – запись беседы с послом Польши в СССР В. Гжибовским о предложениях, сделанных советским представительством Великобритании и Франции в связи с обострением международной обстановки. 8 мая 1939 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1236. Лл. 275–276.

6002

Запись беседы полномочного представителя СССР в Турции А.В. Терернтьева с послом Германии в Турции фон Папеном. 5 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 336–337.

6003

Шифртелеграмма полпреда СССР в Турции А.В. Терентьева в НКИД СССР о беседе с послом Германии в Турции Ф. фон Папеном о советско-германских и германо-польских противоречиях во внешней политике. 8 мая 1939 г. // АПРФ. Ф. 3. Оп. 64. Д. 673. Лл. 1–2.

6004

Шифртелеграмма наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова полпреду СССР в Турции А.В. Терентьеву о правильном выполнении обязанностей советского полномочного представителя за рубежом. 9 мая 1939 г. // АПРФ. Ф. 3. Оп. 64. Д. 673. Л. 3.

6005

Спецсообщение 5-го Управления РККА «О событиях в Европе». 9 мая 1939 г. // РГВА. Ф. 9. Оп. 29. Д. 493. Л. 132.

6006

Шифртелеграмма заместителя наркома иностранных дел СССР В.П. Потемкина в НКИД СССР с ответными предложениями правительству Великобритании по вопросу заключения англо-франко-советского договора о взаимопомощи. 10 мая 1939 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 296. Д. 2046. Лл. 124–125.

6007

Сообщение ТАСС // Известия. 10 мая 1939 г. № 107 (6877). С. 4.

6008

К международному положению // Известия. 11 мая 1939 г. № 108 (6878). С. 1.

6009

Запись беседы Народного Комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Польши в СССР В. Гжибовским. 11 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 357.

6010

Телеграмма временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова в Народный Комиссарита СССР. 17 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 381.

6011

Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия… С. 348.

6012

Запись беседы Народного Комиссара иностранных дел В.М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 20 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 386.

6013

Там же. С. 387.

6014

Из записи беседы заместителя Народного Комиссара иностранных дел В.П. Потемкина с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 20 мая 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 1. 20 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. С. 483.

6015

Там же. С. 484.

6016

Rose N. Vansittart… PP. 234–235.

6017

Дневник полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского. 18 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 382.

6018

Wheeler-Bennett J.W. Munich… P. 402.

6019

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. PP. 165–166.

6020

Важнейшие международные документы. Германо-итальянский договор о военно-политическом союзе // МХиМП. 1939. № 6. С. 106; Из пакта и дружбе и союзе между Германией и Италией. 22 мая 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 1. 20 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. С. 489–490.

6021

Комментарии премьер-министра Италии Б. Муссолини к германо-итальянскому пакту о дружбе и союзе. 30 мая 1939 г. // ГАРФ. Ф. Р-7445. Оп. 2. Д. 155. Л. 21.

6022

Письмо временного поверенного в делах СССР в Италии Л.Б. Гельфанда Народному Комиссару иностранных дел СССР В.М. Молотову. 1 июля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 520.

6023

Rose N. Vansittart… P. 236.

6024

Майский И.П. Воспоминания… С. 378.

6025

Тэйлор А. Вторая Мировая война. С. 13.

6026

Чуйков В.И. Миссия в Китае. С. 62, 78–80, 83.

6027

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 217–218.

6028

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 285.

6029

Там же. С. 309.

6030

Гомбогурдэн Д. Советско-японские отношения и война на Халхин-Голе // Халхин-Гол: взгляд на события из XXI века. М., 2013. С. 36.

6031

Рудольф Дж. Долгий путь на Ханькоу // ВЗ. 1939. № 3. С. 14–19; Храмов Ф.[А.] Борьба за Ханькоу (Июль-октябрь 1938 г.) // ВИЖ. 1941. № 1. С. 33, 39; 43–45; Hsu Long-hsuen, Chang Ming-kai. History of the Sino-Japanese war… P. 253; Калягин А.Я. По незнакомым дорогам… С. 154, 221, 244.

6032

Wilson D. When tigers fight… P. 131.

6033

Садотоси Т. Политическая стратегия Японии… С. 40.

6034

Непомнин О.Е. История Китая XX век. С. 369.

6035

Храмов Ф.[А.] Борьба за Ханькоу (Июль-октябрь 1938 г.) // ВИЖ. 1941. № 1. С. 46–47.

6036

Чуйков В.И. Миссия в Китае. С. 98.

6037

Садотоси Т. Политическая стратегия Японии… С. 45.

6038

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 174.

6039

Дубинский А.М. Советско-китайские отношения в период японо-китайской войны… С. 69.

6040

Лилико Ст. Третья фаза войны в Китае// ВЗ. 1939. № 8. С. 17.

6041

Там же. С. 19.

6042

№ 18. Доклад Жэнь Биши «Положение антияпонской войны в Китае. Работа и задачи компартии Китая» Президиуму ИККИ. Москва, 8 мая 1938 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 2007. Т. 5. ВКП (б), Коминтерн и КПК в период антияпонской войны 1937 – май 1943. С. 99.

6043

Там же. С. 101.

6044

Калягин А.Я. По незнакомым дорогам… С. 341–342.

6045

Li L. The Japanese army in North China… P. 187.

6046

№ 18. Доклад Жэнь Биши «Положение антияпонской войны в Китае. Работа и задачи компартии Китая» Президиуму ИККИ. Москва, 8 мая 1938 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 2007. Т. 5. ВКП (б), Коминтерн и КПК в период антияпонской войны 1937 – май 1943. С. 103.

6047

Мао Цзэ-дун. Вопросы стратегии партизанской войны против японских захватчиков (май 1938 года) // Избранные произведения по военным вопросам. М., 1958. С. 197–198.

6048

Liddel Hart B.H. Strategy. NY., 1967. P. 367.

6049

Elliot-Bateman M. Defeat in the East… P. 84.

6050

Чжу Дэ и Пэн Дэ-хуай о тактике 8-й армии // Восьмая народно-революционная армия. Хабаровск, 1939. С. 25.

6051

Сноу Э. Четвертая народно-революционная армия // Восьмая народно-революционная армия. Хабаровск, 1939. С. 102–103.

6052

№ 18. Доклад Жэнь Биши «Положение антияпонской войны в Китае. Работа и задачи компартии Китая» Президиуму ИККИ. Москва, 8 мая 1938 г. // ВКП (б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Документы. М., 2007. Т. 5. ВКП (б), Коминтерн и КПК в период антияпонской войны 1937 – май 1943. С. 124–125.

6053

Хуан Тао. 30 лет Народно-Освободительной армии Китая. С. 34–35.

6054

Wilson D. When tigers fight… PP. 135–136.

6055

Эбон М. Линь Бяо… С. 20.

6056

Хуан Тао. 30 лет Народно-Освободительной армии Китая. С. 37.

6057

Браун О. Китайские записки… С. 292–293.

6058

Nish I. Japanese foreign policy 1869–1942… P. 226.

6059

Morwood W. Duel for the Middle Kingdom… P. 265.

6060

Cадотоси Т. Политическая стратегия Японии… С. 50.

6061

Приложения. Заявление Ван Цзин-вэя «О мире, антикоммунизме и спасении Родины» (29 декабря 1938 года) // История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 2. Японо-китайская война. С. 365.

6062

Там же. С. 366.

6063

Morwood W. Duel for the Middle Kingdom… P. 266.

6064

Bix H.P. Hirohito and the making… PP. 350–351.

6065

Iriye A. The origins of the Second World war… P. 73.

6066

История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 2. Японо-китайская война. С. 204.

6067

Письмо полномочного представителя СССР в Китае И.Т. Луганца-Орельского в ЦК ВКП (б). 11 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 358–359.

6068

Приказ о боевой и политической подготовке войск на 1939 учебный год № 113. 11 декабря 1938 г. // Русский архив. М., 1994. Т. 2 (1). Приказы Народного комиссара обороны СССР. 1937 – 21 июня 1941 г. С. 68.

6069

Там же. С. 77.

6070

Из разведсводки Главного Управления РККА о боевом расписании японской армии по состоянию на 20 февраля 1939 г. // Русский архив. М., 1997. Т. 7 (1). Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30-е-40-е годы. Документы и материалы. С. 85.

6071

Болд Р. Ограниченная война… С. 197.

6072

Федюнинский И.И. На Востоке. С. 68.

6073

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 215.

6074

О столкновениях на советско-манчжурской границе // Известия. 2 февраля 1939 г. № 26 (6696). С. 4; Столкновение у советско-манчжурской границы // Известия. 9 февраля 1939 г. № 32 (6802). С. 4.

6075

Шестаков А. Русско-японская война 1904–1905 гг. // Известия. 9 февраля 1939 г. № 32 (6802). С. 3.

6076

№ 8. Указание Народного комиссара обороны СССР и Народного комиссара внутренних дел СССР об оказании помощи китайскому партизанскому движению в Манчжурии. 15 апреля 1939 г. // Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. М., 1995. Том 1. Накануне. Кн. 1 Ноябрь 1938 г. – декабрь 1940 г. С. 36.

6077

№ 10. Из указания разведотдела управления Краснознаменных пограничных войск НКВД Приморского округа № 1530 начальникам погранотрядов об активизации борьбы с японской разведкой. 21 апреля 1939 г. // Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. М., 1995. Том 1. Накануне. Кн. 1. Ноябрь 1938 г. – декабрь 1940 г. С. 40–41.

6078

История Монголии XX век. С. 144.

6079

Доклад по прямому проводу Н.В. Фекленко в Генштаб РККА о прохождении монголо-маньчжурской границы по карте 1887 г. 17 мая 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 53–54.

6080

Федюнинский И.И. На Востоке. С. 70.

6081

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 310.

6082

Симонов К. Далеко на Востоке. Халхин-гольские записки // Собрание Сочинений в шести томах. М., 1970. Т. 6. С. 494.

6083

Федюнинский И.И. На Востоке. С. 69.

6084

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 312.

6085

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 216.

6086

Григорьев Б.Г. Канун боев на Халхин-голе // Народы-братья. Воспоминания и статьи. М., 1965. С. 89–93.

6087

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 148.

6088

Ibid. PP. 190–191.

6089

Запись разговора по прямому проводу работников Генерального штаба РККА с сотрудником штаба 57-го Особого корпуса о нарушениях границы МНР японскими войсками и самолетами 11–15 мая 1939 г. и вооруженных столкновениях на границе. 15 мая 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 38–40.

6090

Болд Р. Ограниченная война… С. 220.

6091

Ворожейкин А.В. Истребители. М., 1961. С. 27.

6092

Кондратьев В.И. Битва над степью. Авиация в советско-японском вооруженном конфликте на реке Халхин-гол. М., 2008. С. 9–10, 14–15.

6093

Запись беседы разговора по прмямому проводу Б.М. Шапошникова с командиром 57-го Особого корпуса о положении дел на участке к востоку от р. Халхин-Гол. 20 мая 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 59.

6094

Там же. С. 61.

6095

Кондратьев В.И. Битва над степью… С. 17.

6096

Разговор по прямому проводу комкора Р.П. Хмельницкого с комдивом Н.В. Фекленко и М.С. Никишевым (командир и военком 57-го СК) об обстановке на границе МНР с Маньчжоу-го. 16 мая 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 43.

6097

Запись разговора по прямому проводу зам. начальника Генерального штаба РККА И.В. Смородинова с командиром 57-го Особого корпуса Н.В. Фекленко о запрещении нарушать границу советскими и монгольскими войсками при отпоре противнику и при ведении авиационной разведки. 16 мая 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 44.

6098

Приказ по 57-му Особому корпусу о приведении частей в боевую готовность для ликвидации противника в случае перехода им границы МНР. 17 мая 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 52–53.

6099

Разговор по прямому проводу наркома обороны СССР с командованием 57-го корпуса о действиях советской авиации в районе р. Халхин-гол. 27 мая 1939 г. // Русский архив. М., 1997. Т. 7 (1). Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30-е-40-е годы. Документы и материалы. С. 117–118.

6100

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 317–320, 322; Кондратьев В.И. Битва над степью… С. 17, 23.

6101

Семенов Г. От Барселоны до Прохоровки. Харьков, 1967. С. 113.

6102

Смирнов Б.А. Небо моей молодости. С. 186.

6103

Маслов М. Истребитель И-153 «Чайка». М., 2000. С. 4.

6104

Смирнов Б.А. Небо моей молодости. С. 188.

6105

Запись беседы Народного Комиссара иностранных дел СССР с послом Японии в СССР С. Того. 19 мая 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 1. 20 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. С. 475–477.

6106

Приказ по войскам 23-й дивизии Квантунской армии об уничтожении войск Внешней Монголии (МНР) в районе Номонхан (Халхин-гол). 21 мая 1939 г. // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 2. С. 62.

6107

Запись беседы Народного Комиссара иностранных дел В.М. Молотова с послом Японии в СССР С. Того. 25 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 391–392.

6108

Выписка из дневника младшего унтер-офицера Маруха об участии в майских боях в районе р. Халхин-Гол. 21–29 мая 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 69.

6109

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 313–316.

6110

Там же. С. 325.

6111

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. С. 153.

6112

Донесение представителей НКО СССР Г.К. Жукова, С.П. Денисова и И.Т. Чернышева К.Е. Ворошилову с оценкой боевых действий частей 57-го Особго корпуса за 28–30 мая в районе р. Халхин-Гол. 30 мая 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 82.

6113

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. PP. 243–248.

6114

Выписка из дневника младшего унтер-офицера Маруха об участии в майских боях в районе р. Халхин-Гол. 21–29 мая 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 70.

6115

Постановление Комитета обороны при СНК СССР об усилении советских войск в Забайкалье и на Дальнем Востоке в связи возросшей военной угрозой со стороны Японии. 29 мая 1939 г. // ГАРФ. Ф. Р-8418. Оп. 28. Д. 67. Л. 76.

6116

Кондратьев А.Г. Марсель Деа: интеллигент и политик на службе национал-социализма // ННИ. 2016. № 5. С. 227.

6117

Deat M. Mourir pour Danzig? // L’Oeuvre. Mai 4 1939. N8614. P. 1.

6118

Hucker D. French public attitudes towards the prospect of war in 1938–1939: «pacifism» or «war anxiety»? // French history. 2007. N21 (4). P. 446.

6119

Письмо посла Германии во Франции И. Вельчека в министерство иностранных дел Германии. 20 мая 1939 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 2. Январь – август 1939 г. С. 95.

6120

Протокол совещаний рейхсканцлера Германии А.Гитлера с руководством вермахта относительно положения Германии в Европе, целей германской политики на международной арене и задач вермахта в будущей войне. 23 мая 1939 г. // ГАРФ. Ф. Р-7445. Оп. 2. Д. 162. Л. 27.

6121

Там же. Л. 28.

6122

Smetana V. In the shadow of Munich… P. 121.

6123

Телеграмма полномочного представителя СССР во Франции Я.З. Сурица в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 24 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 390.

6124

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны… С. 309.

6125

Телеграмма полномочного представителя СССР в Польше Н.И. Шаронова в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 25 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 393.

6126

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. P. 179.

6127

Телеграмма полномочного представителя СССР во Франции Я.З. Сурица в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 26 мая 1939 г. (№ 336) // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 398.

6128

Письмо полномочного представителя СССР во Франции Я.З. Сурица заместителю Народного Комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкину. 26 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 395–397.

6129

Телеграмма полномочного представителя СССР во Франции Я.З. Сурица в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 26 мая 1939 г. (№ 337) // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 399.

6130

Телеграмма полномочного представителя СССР во Франции Я.З. Сурица в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 26 мая 1939 г. (№ 336) // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 399.

6131

Телеграмма полномочного представителя СССР во Франции Я.З. Сурица в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 26 мая 1939 г. (№ 337)// Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 399.

6132

Запись беседы Народного Комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Великобритании в СССР У. Сидсом и временным поверенным в делах Франции в СССР Ж. Пайяром. 27 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 402.

6133

Там же. С. 404.

6134

Запись беседы полномочного представителя СССР в Германии А.Ф. Мерекалова со статс-серетарем Министерства иностранных дел Германии Э. Вайцзеккером. 17 апреля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 291–293.

6135

Письмо полномочного представителя СССР в Германии А.Ф. Мерекалова Народному Комиссару иностранных дел СССР М.М. Литвинову. 18 апреля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 293–295.

6136

Телеграмма временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 30 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 405–406.

6137

Запись беседы временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова со статс-секретарем МИД Германии Э. фон Вайцзеккером о перспективах советско-германских отношений. 2 июня 1939 г. // АПРФ. Ф. 3. Оп. 64. Д. 673. Л. 18.

6138

Третья сессия Верховного Совета СССР. 25–31 мая 1939 г. Стенографический отчет. М.,1939. С. 468.

6139

Там же. С. 469.

6140

Третья сессия Верховного Совета СССР. 25–31 мая 1939 г… С. 469.

6141

Иванов А.Г. Великобритания и Третий рейх накануне Второй Мировой войны // Историческая и социально-образовательная мысль. 2012. № 2 (12). С. 38.

6142

Третья сессия Верховного Совета СССР. 25–31 мая 1939 г… С. 471.

6143

Дессберг Ф., Кен О.Н. 1937–1938: Красная армия в донесениях французских военных атташе // ВИ. 2004. № 10. С. 32–33.

6144

Третья сессия Верховного Совета СССР. 25–31 мая 1939 г… С. 471.

6145

Walters F.P. A history of the League of Nations. P. 793.

6146

Тэйлор А. Вторая Мировая война. С. 30.

6147

Третья сессия Верховного Совета СССР. 25–31 мая 1939 г… С. 475.

6148

Донесение представителей НКО СССР Г.К. Жукова, С.П. Денисова и И.Т. Чернышева К.Е. Ворошилову с оценкой боевых действий частей 57-го Особго корпуса за 28–30 мая в районе р. Халхин-Гол. 30 мая 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 83.

6149

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. С. 152–153.

6150

Проект соглашения Великобритании, Франции и СССР, врученный Народным Комиссаром иностранных дел СССР В.М. Молотовым послу Великобритании в СССР У. Сидсу и временному поверенному в делах Франции в СССР Ж. Пайяру. 2 июня 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 416–417.

6151

Wheeler-Bennett J.W. Munich… P. 341.

6152

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. P. 180.

6153

Запись беседы заместителя Народного Комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкина с посланником Латвии в СССР Ф. Коциньшем. 17 мая 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 376.

6154

Письмо временного поверенного в делах СССР в Дании И.Ф. Власова Народному Комиссару иностранных дел СССР В.М. Молотову. 15 июня 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 467.

6155

Германо-датский пакт о ненападении // Правда. 9 июня 1939 г. № 158 (7843). С. 5.

6156

Письмо временного поверенного в делах СССР в Дании И.Ф. Власова Народному Комиссару иностранных дел СССР В.М. Молотову. 15 июня 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 467–468.

6157

Германо-латвийский и германо-эстонский пакты о ненападении // Правда. 9 июня 1939 г. № 158 (7843). С. 5.

6158

Телеграмма полномочного представителя СССР в Эстонии К.И. Никитина в Народный Комиссарита иностранных дел СССР. 7 июня 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 442.

6159

Hohne H. Canaris. P. 243.

6160

Барков Л. В дебрях абвера. Таллин, 1971. С. 41, 43.

6161

Отчет полномочного представителя СССР в Эстонии К.И. Никитина. 25 июня 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 503.

6162

Докладная записка генерального консула СССР в Клайпеде Л.Н. Куликова Народному Комиссару иностранных дел СССР В.М. Молотову. 16 июня 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 478–480.

6163

Письмо полномочного представителя СССР в Латвии И.С. Зотова Народному Комиссару СССР В.М. Молотову. 24 июня 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 498–499.

6164

Namier L.B. Diplomatic prelude 1938–1939. P. 181.

6165

Wheeler-Bennett J.W. Munich… P. 404.

6166

Телеграмма полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 8 июня 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 442–443.

6167

Телеграмма полномочного представителя СССР в Польше Н.И. Шаронова в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 2 июня 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 418.

6168

Телеграмма полномочного представителя СССР в Польше Н.И. Шаронова в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 6 июня 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь – август. С. 427.

6169

1939 г., июня 9, Варшава. Телеграмма министра иностранных дел Польской республики Ю. Бека в политическое представительство в Великобритании с уточнением позиции Польши относительно проекта англо-франко-советского военного соглашения // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. 7. 1939–1943. С. 120.

6170

Телеграмма Народного Комиссара иностранных дел В.М. Молотова полномочному представителю СССР в Великобритании И.М. Майскому. 10 июня 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 449.

6171

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… P. 7.

6172

Ковалев С. Н. Советские войска на территории стран Балтии (1939–1949 гг.). СПб., 2008. С. 48.

6173

Барков Л. В дебрях абвера. С. 27–28.

6174

1939 г., июля 8, Москва. Отчет посланника Латвии в СССР Ф. Коциньша министру иностранных дел Датвии В.Мунтересу о совещании посланников Балтийских государств // Вынужденный альянс. Советско-балтийские отношения и международный кризис 1939–1940. М., 2019. С. 46.

6175

Вопрос о защите трех балтийских стран от агрессии // Правда. 13 июня 1939 г. № 162 (7847). С. 1.

6176

Сборник агентурных донесений по военно-политическим вопросам, подготовленный 5-м Управлением РККА. Не позднее 4 июня 1939 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1237. Л. 340–342.

6177

Там же. Л. 346.

6178

Rose N. Vansittart… P. 236.

6179

Федюнинский И.И. На Востоке. С. 74.

6180

Ганин Н.И. Необъявленная война // Халхин-Гол: взгляд на события из XXI века. М., 2013. С. 16.

6181

Договор между правительствами Союза Советских Социалистических республик и Китайской Республики о реализации кредита на сто пятьдесят миллионов американских долларов. 13 июня 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. Кн. 1. Январь – август. С. 461–464.

6182

Кондратьев В.И. Битва над степью… С. 26.

6183

Запись разговора по прямому проводу К.Е. Ворошилова с Г.К. Жуковым и Я.В. Смушкевичем о необходимости выяснения мест гибели и имен сбитых японских летчиков. 26 июня 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 131.

6184

Сообщение ТАСС // Известия. 26 июня 1939 г. № 146 (6916). С. 2.

6185

Запись разговора по прямому проводу К.Е. Ворошилова с Г.К. Жуковым и Я.В. Смушкевичем о необходимости выяснения мест гибели и имен сбитых японских летчиков. 26 июня 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 132.

6186

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 266.

6187

Болд Р. Ограниченная война… С. 275.

6188

Сообщение ТАСС // Правда. 27 июня 1939 г. № 176 (7861). С. 2; Сообщение ТАСС // Известия. 28 июня 1939 г. № 148 (6918). С. 2; ТАСС. Японская провокация продолжается // Известия. 29 июня 1939 г. № 149 (6919). С. 2.

6189

Донесение Я.В. Смушкевича К.Е. Ворошилову о результатах налета японской авиации на советско-монгольские аэродромы. 27 июня 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 133–134.

6190

Раскин Г. Невежественные хвастуны из штаба Квантунской армии // Правда. 29 июня 1939 г. № 178 (7863). С. 5.

6191

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 258.

6192

Секретный приказ по 23-й японской пехотной дивизии о переходе на западный берег р. Халхин-Гол. 2 июля 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 149.

6193

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 327, 330.

6194

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. С. 156.

6195

Федюнинский И.И. На Востоке. С. 86.

6196

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. С. 157.

6197

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 332.

6198

Боевой Устав механизированных войск РККА (1932). М., 1932. Ч. 1. Строи и боевые порядки танков. С. 6.

6199

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 305.

6200

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. С. 157–158.

6201

Воротников Г.К. Жуков на Халхин-голе. Омск. 1989. С. 39.

6202

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 306.

6203

Коломиец М.В. «Необъявленная война» Сталина. Танки на Халхин-голе. М., 2013. С. 58.

6204

Павлов М.В., Желтов И.Г., Павлов И.В. Танки БТ. С. 106.

6205

Оперативный приказ по 23-й японской пехотной дивизии о ликвидации советско-монгольских войск на восточном берегу р. Халхин-Гол. 4 июля 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 160.

6206

Боевое донесение командования 57-го Особого корпуса в Генштаб РККА о продолжающихся ожесточенных боях против группировки противника в районе г. Баин-Цаган. 4 июля 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 161.

6207

Там же. С. 162.

6208

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 333.

6209

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. С. 158.

6210

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 216.

6211

Донесение командования 57-го Особого корпуса К.Е. Ворошилову об отходе противника на восточный берег р. Халхин-Гол и продолжающихся ожесточенных боях восточнее г. Баин-Цаган. 5 июля 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 164.

6212

Доклад главного военного советник и главного инструктора Политуправления МНРА в Генштаб РККА о боевых действиях частей МНРА на р. Халхин-Гол в период с 15 мая по 10 августа 1939 г. 10 августа 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 280.

6213

Там же. С. 281.

6214

Директива К.Е. Ворошилова и Б.М. Шапошникова Г.М. Штерну и командиру 57-го Особого корпуса Г.К. Жукову с анализом и оценкой боевых действий 57-го Особого корпуса и войск противника за истекший период боев на р. Халхин-Гол. 12 июля 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 184.

6215

Там же. С. 185.

6216

Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. С. 154; Он же. Накануне великих испытаний. С. 59.

6217

Донесение замнаркома обороны СССР Г.И. кулика К.Е. Ворошилову о положении и состоянии частей 57-го Особого корпуса, их перегруппировке и пополнении. 14 июля 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 196–197.

6218

Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. С. 154; Он же. Накануне великих испытаний. С. 59.

6219

Приказ Наркома обороны СССР заместителю Наркома обороны Г.И. Кулику с выговором за вмешательство в оперативные дела 57-го корпуса. 15 июля 1939 г. // Русский архив. М., 1997. Т. 7 (1). Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30-е-40-е годы. Документы и материалы. С. 125.

6220

Воронов Н.Н. На службе военной. С. 125.

6221

Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. С. 154; Он же. Накануне великих испытаний. С. 59.

6222

Марков Н. Государство монгольского народа // Красная звезда. 10 июля 1939 г. № 155 (4305). С. 3.

6223

Японо-манчжурская провокация продолжается // Известия. 14 июля 1939 г. № 161 (6931). С. 2.

6224

Японские мастера лжи и хвастовства // Красная звезда. 17 июля 1939 г. № 161 (4311). С. 4.

6225

Оперативный приказ по 23-й японской пехотной дивизии о проведении вторичного наступления для ликвидации советских и монгольских войск на восточном берегу р. Халхин-Гол. 19 июля 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 213.

6226

Федюнинский И.И. На Востоке. С. 139.

6227

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. С. 160.

6228

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 348.

6229

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. PP. 349–350.

6230

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. С. 160.

6231

фон Вайцзеккер Э. Посол Третьего рейха… С. 215.

6232

Молодяков В.Е., Молодякова Э.В., Маркарьян С. Б. История Японии. XX век. С. 153.

6233

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 490.

6234

Спецсообщение 5-го Управления РККА «О перебросках японских войск в Маньчжурию». 19 июля 1939 г. // РГВА. Ф. 37977. Оп. 1. Д. 80. Л. 45.

6235

Спецсообщение 5-го Управления РККА «О боях японцев с партизанами в провинции Шеньси и перебросках японских самолетов в Маньчжурию». 19 июля 1939 г. // РГВА. Ф. 37977. Оп. 1. Д. 80. Лл. 47–48.

6236

Cartazzi H., Nish I., Growe P. Hoare J.E. British envoys in Japan… PP. 144, 146, 149.

6237

История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 2. Японо-китайская война. С. 280.

6238

Совместное заявление правительств Великобритании и Японии («Соглашение Арита-Крейги»). 24 июля 1939 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 2. Январь – август 1939 г. С. 146.

6239

Кутаков Л.Н. История советско-японских… С. 227.

6240

Имеется в виду решение Вашингтонской конференции 1922 года по Китаю

6241

Чан Кай-ши об англо-японских переговорах // Известия. 28 июля 1939 г. № 173 (6943). С. 4.

6242

Панюшкин А.С. Записки посла: Китай 1939–1944 гг. М., 1981. С. 7, 16.

6243

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 1. P. 548.

6244

История США. Под ред. Г.Н. Севостьянова. М., 1985. Т. 3. 1918–1945. С. 314–315.

6245

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. P. 634.

6246

The American secretaries of state and their diplomacy. NY., 1964. Pratt J. Vol. XIII. Cordell Hull. Vol. 2. PP. 457–458.

6247

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. PP. 637–638.

6248

Кошкин А.А. Японский фронт маршала Сталина… С. 56.

6249

Iriye A. The origins of the Second World war… P. 78.

6250

Приказ Наркома обороны СССР командованию советских войск на Дальнем Востоке о приведении всех войск в полную боевую готовность. 1 августа 1939 г. // Русский архив. М., 1997. Т. 7 (1). Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30-е-40-е годы. Документы и материалы. С. 126.

6251

Проект обновленных формулировок статей 1 и 3 англо-франко-советского договора о взаимопомощи, представленный правительством Великобритании. 15 июня 1939 г. // АВПРФ. Ф. 06. Оп. 16. П. 27. Д. 4. Лл. 56–57.

6252

Шифртелеграмма наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова полпреду СССР в Великобритании И.М. Майскому и полпреду СССР во Франции Я.З. Сурицу о неприемлемости для советской стороны новой редакции англо-франко-советского договора о взаимопомощии. 16–17 июня 1939 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 313. Д. 2154. Лл. 107–108.

6253

Шифртелеграмма полпреда СССР в Великобритании И.М. Майского в НКИД СССР об англо-польских отношениях и гарантиях британского правительства Польше. 10 июня 1939 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 300. Д. 2077. Л. 51.

6254

Запись беседы временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 17 июня 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 484.

6255

Телеграмма временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 17 июня 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 2. 2 июня 1939 г. – 4 сентября 1939 г. С. 40.

6256

Текст, зачитанный Г. Хильгером во время беседы с А.И. Микояном. 17 июня 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 2. 2 июня 1939 г. – 4 сентября 1939 г. С. 39.

6257

Доклад временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова в НКИД СССР о беседе с послом Германии в СССР Ф. фон Шуленбургом о желании германского правительства улучшить отношения с СССР и опасениях получить отказ советской стороны. 22 июня 1939 г. // АПРФ. Ф. 3. Оп. 64. Д. 673. Лл. 22–24.

6258

Из дневника наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова – запись беседы с послом Германии в СССР Ф. фон дер Шуленбургом о желании германского правительства нормализовать политико-экономические отношения с СССР. 28 июня 1939 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1237. Лл. 373–375.

6259

Дневник полномочного представителя СССР Великобритании И.М. Майского. 23 июня 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 496.

6260

Там же. С. 497.

6261

Жданов А.А. Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР // Правда. 29 июня 1939 г. №. С. 1.

6262

Запись беседы заместителя Народного Комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкина с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 1 июля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 515.

6263

Там же. С. 516.

6264

Проект обновленных формулировок статьи 1 англо-франко-советского договора о взаимопомощи, представленный правительствами Великобритании и Франции с приложением перечня гарантированных стран. 1 июля 1939 г. // АВПРФ. Ф. 06. Оп. 16. П. 27. Д. 4. Лл. 82–83.

6265

Шифртелеграмма наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова полпреду СССР в Великобритании и полпреду СССР во Франции о частичном одобрении советским правительством последних англо-французских предложений по проекту договора о взаимопомощи. 3 июля 1939 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 313. Д. 2154. Л. 131.

6266

Донесение французского военного атташе в Польше Ф. Мюсса министру национальной обороны и военному министру Франции Э. Даладье о визите генерал-инспектора британских заграничных войск Э. Айронсайда в Варшаву и возможности оказания Великобританией военной помощи Польше. 19 июля 1939 г. // РГВА. Ф. 198к. Оп. 2. Д. 292. Лл. 61–64.

6267

Keegan J. Churchill’s generals. NY., 1991. P. 21.

6268

Time unguarded. The Ironside diaries… P. 78.

6269

Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 2. Le prologue du drame (1930 – aout 1939). P. 442.

6270

Письмо начальника Генерального штаба французской армии М. Гамелена министру национальной обороны Франции Даладье. 15 апреля 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 1. 20 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. С. 383.

6271

Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 1. Les armees francaises de 1940. P. 24.

6272

Alexander M.S. The Republic in danger… PP. 312–313.

6273

Gamelin M. Servir. Paris, 1946. Vol. 2. Le prologue du drame (1930 – aout 1939). P. 448.

6274

Письмо временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова наркому иностранных дел СССР В.М. Молотову с обзором политической жизни Германии и упоминанием о готовности германского правительства изменить политику в отношении СССР. 19 июля 1939 г. // АВПРФ. Ф. 082. Оп. 22. П. 93. Д. 8. Л. 107.

6275

Там же. Л. 109.

6276

Шифртлеграмма временного поверенного в делах СССР в Италии Л.Б. Гельфанда в НКИД СССР об экономических трудностях Германии и прекращении антикоммунистической пропаганды в немецких СМИ и кинофильмах по распоряжению германских властей. 28 июля 1939 г. // АПРФ. Ф. 3. Оп. 64. Д. 678. Л. 58.

6277

Запись бесед временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова с министром иностранных дел Германии И. фон Риббентропом и заведующим референтурой политико-экономического отдела МИД Германии К. Шнурре о желании Германии начать политическое сближение с СССР. 3 августа 1939 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1237. Л. 398.

6278

Телеграмма полномочного представителя СССР во Франции Я.З. Сурица в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 19 июля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 544.

6279

Там же. С. 545.

6280

Из дневника полпреда СССР в Швеции А.М. Коллонтай – о ходе переговоров в Москве, событиях на Дальнем Востоке и приближении начала мировой войны. 20 июля 1939 г. // РГАСПИ. Ф. 134. Оп. 2. Д. 28. Л. 92.

6281

Там же. Л. 94.

6282

Strang W. Britain in World affaires. The fructuation in Power and influence fron Henry VIII to Elizabeth II. NY., 1961. P. 325.

6283

Записка посла Германии в Великобритании Г. фон Дирксена о беседах сотрудник ведомства по осуществлению четырехлетнего плана Германии Г. Вольтата с главным советником премьер-министра Великобритании и министром по делам заморской торговли Великобритании Р. Хадсоном. 21 июля 1939 г. // Архив Внешней политики Российской империи (далее АВПРИ). Ф. 330. Оп. 1. Д. 34. Л. 3.

6284

Там же. Л. 7.

6285

Шифртелеграмма полпреда СССР в Польше Н.И. Шаронова в НКИД СССР о давлении английской стороны на Польшу в пользу утсупок Германии в данцигском вопросе. 21 июля 1939 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 296. Д. 2046. Л. 182.

6286

Шифртелеграмма полпреда СССР в Великобритании И.М. Майского в НКИД СССР о попытках правительства Великобритании уклониться от выполнения гарантийных обязательств перед Польшей и оживить политику «умиротворения» Германии. 24 июля 1939 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П.300. Д. 2077. Л. 165.

6287

Телеграмма полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 25 июля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 557.

6288

Запись беседы временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова с заведующим восточноевропейской референтурой отдела экономической политики министерства иностранных дел Германии. К.Ю. Шнурре. 26 июля 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 2. 2 июня 1939 г. – 4 сентября 1939 г. С. 137.

6289

Шифртелеграмма наркома иностранных дел СССР В.М. Молтова временному поверенному в делах СССР в Германии Г.А. Астахову о возможности улучшения советско-германских отношений в случае получения конкретных предложений от официального Берлина. 29 июля 1939 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 295. Д. 2038. Л. 96.

6290

Шифртелеграмма посла Германии в Великобритании Г. фон Дирксена министру иностранных дел Германии И. фон Риббентропу об англо-французских переговорах в Лондоне. 31 июля 1939 г. // АВПРИ. Ф. 330. Оп. 1. Д. 34. Л. 24.

6291

Из донесения французского военного атташе в Польше Ф. Мюсса министру национальной обороны и военному министру Франции Э. Даладье – о польско-советских отношениях и возможности переговоров об оказании военной помощи. 2 августа 1939 г. // РГВА. Ф. 198к. Оп. 2. Д. 292. Л. 112.

6292

Телеграмма посла Германии в Англии в министерство иностранных дел Германии. 1 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 518.

6293

earl of Birkenhead [J.E.S.] Halifax… P. 440.

6294

Russia and Danzig. 3 August 1939 // Speeches on foreign policy by viscount Halifax. P. 301.

6295

Инструкция для британской делегации на переговорах военных миссий СССР, Великобритании и Франции. 2 августа 1939 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 2. Январь – август 1939 г. С. 167–168.

6296

Там же. С. 169.

6297

Тэйлор А. Вторая Мировая война. С. 28.

6298

Там же. С. 30.

6299

Список членов английской военной миссии на англо-франко-советских военных переговорах в Москве. 10 августа 1939 г. // РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 120. Л. 25.

6300

Cписок членов французской военной миссии на англо-франко-советских военных переговорах в Москве. 10 августа 1939 г. // РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 120. Л. 27.

6301

Сиполс В.Я. Дипломатическая борьба… С. 264.

6302

Из дневника полпреда СССР в Великобритании И.М. Майского – запись беседы с членами английской военной миссии накауне их отъезда в СССР. 4 августа 1939 г. // АВПРФ. Ф. 017а. Оп. 1. П. 2. Д. 6. Л. 207.

6303

Там же. Л. 207. об.

6304

Майский И.П. Воспоминания… С. 384.

6305

Дневник полномочного представителя Великобритании в СССР И.М. Майского. 5 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 583.

6306

фон Дирксен Г. Двадцать лет германской внешней политики. С. 325.

6307

Запись советника посольства Германии в Великобритании Т. Кордта с деятелем лейбористской партии Ч.Р. Бакстонном. 29 июля 1939 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 2. Январь – август 1939 г. С. 163–165.

6308

Запись беседы посла Германии в Великобритании Г. фон Дирксена с главным советником премьер-министра Великобритании Х. Вильсоном о программе и перспективах англо-германских переговоров. 3 августа 1939 г. // АВПРИ. Ф. 330. Оп. 1. Д. 34. Лл. 33–35.

6309

Там же. Л. 38.

6310

Там же. Л. 41.

6311

Запись беседы временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова с министром иностранных дел Германии И. Риббентропом и статс-секретарем Э. Вайцзеккером. 2 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 566–567.

6312

Там же. С. 568.

6313

Там же. С. 572.

6314

Из дневника наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова – запись беседы с послом Германии в СССР Ф. фон Шуленбургом о желании германского правительства создать предпосылки для улучшения экономических и политических отношений между Германией и СССР. 3 августа 1939 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1327. Лл. 405–407.

6315

Шифртелеграмма наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова временному поверенному в делах СССР в Германии Г.А. Астахову о желательности продолжения обмена мнениями по вопросу улучшения советско-германских отношений. 4 августа 1939 г. // АВПРФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 295. Д. 2038. Л. 101.

6316

Шифртелеграмма временного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова в НКИД СССР о желании немцев продолжать обмен мнениями по вопросу улучшения советско-германских политических отношений. 5 августа 1939 г. // АПРФ. Ф. 3. Оп. 64. Д. 673. Л. 69.

6317

Henderson N. Failure of a Mission… P. 262.

6318

Безыменский Л.А. Августовское предложение Гитлера Лондону // МЖ. 1989. № 8. С. 40.

6319

Там же. С. 42.

6320

Там же. С. 45.

6321

Из записи беседы рейхсканцлера Германии с министром иностранных дел Италии. 12 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 540.

6322

Там же. С. 541.

6323

Иванов А.Г. Великобритания и Третий рейх накануне Второй Мировой войны // Историческая и социально-образовательная мысль. 2012. № 2 (12). С. 39.

6324

Кретинин С.В. Немцы в Польше… С. 172, 174, 176.

6325

Леверкюн П. Германская военная разведка… С. 52–53.

6326

Полномочия главе советской делегации на ведение переговоров и подписание конвенции по вопросам организации военной обороны Англии, Франции и СССР против агрессии в Европе. 5 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 535–536.

6327

Инструкция Народному Комиссару обороны СССР К.Е. Ворошилову, главе советской делегации на переговорах с военными миссиями Великобритании и Франции. 7 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 584.

6328

Соображения советской стороны по переговорам с военными миссиями Великобритании и Франции. 4 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 573–574.

6329

Там же. С. 575–577.

6330

Приезд английской и французской военных миссий в Москву // Известия. 12 августа 1939 г. № 186 (6956). С. 2.

6331

Письмо посла Германии в СССР в министерство иностранных дел Германии. 10 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 539.

6332

Телеграмма посла Франции в СССР П. Наджиара министру иностранных дел Франции Ж. Бонне. 12 августа 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 2. 2 июня 1939 г. – 4 сентября 1939 г. С. 190.

6333

Запись заседания военных миссий СССР, Англии и Франции. 12 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 543–544.

6334

Краткий отчет о работе совещания военных миссий СССР, Англии и Франции. Август 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 663.

6335

Запись заседания военных миссий СССР, Англии и Франции. 12 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 546–547.

6336

Сиполс В.Я. Дипломатическая борьба… С. 265, 268.

6337

Кузнецов Н.Г. Накануне. СПб., 2003. С. 304.

6338

Запись заседания военных миссий СССР, Англии и Франции. 12 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 548.

6339

Краткий отчет о работе совещания военных миссий СССР, Англии и Франции. Август 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 663–665.

6340

Запись вечернего заседания военных миссий СССР, Англии и Франции. 13 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 561.

6341

Инструкция для британской делегации на переговорах военных миссий СССР, Великобритании и Франции. 2 августа 1939 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 2. Январь – август 1939 г. С. 170, 182.

6342

Запись вечернего заседания военных миссий СССР, Англии и Франции. 13 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 558.

6343

Шифртелеграмма из Токио в НКО СССР о требованиях военных кругов Японии к правительству заключить военный союз с Германией и Италией. 11 августа 1939 г. // РГВА. Ф. 37977. Оп. 1. Д. 80. Л. 82.

6344

Шифртелеграмма наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова в полпредство СССР в Германии о необходимости к подготовке обсуждения некоторых аспектов улучшения советско-германских политических отношений. 12 августа 1939 г. // АПРФ. Ф. 3. Оп. 64. Д. 673. Л. 78.

6345

Письмо времнного поверенного в делах СССР в Германии Г.А. Астахова Народному Комиссару иностранных дел СССР В.М. Молотову. 12 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 597.

6346

Телеграмма военно-воздушного атташе ССР в Англии в Генеральный штаб РККА. 13 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 562.

6347

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба сухопутных войск 1939–1942 г. М., 1968. Т. 1. От начала войны с Польшей до конца наступления на Западном фронте (14.8.1939 г. – 30.6.1940 г.). С. 33.

6348

Там же. С. 34.

6349

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 137–138.

6350

Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. С. 167.

6351

Проект франко-англо-советского военного соглашения, предложенный французской военной миссией. 13 августа 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 2. 2 июня 1939 г. – 4 сентября 1939 г. С. 208.

6352

Там же.

6353

Краткий отчет о работе совещания военных миссий СССР, Англии и Франции. Август 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 665.

6354

Fleming N. August 1939… P. 99.

6355

Запись заседания военных миссий СССР, Англии и Франции. 14 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 570–572.

6356

Телеграмма главы французской военной миссии военному министерству Франции. 14 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 572–573.

6357

Донесение французского военно-воздушного атташе в Германии Ю. де Жеффрие министру воздушного флота Франции Ги Ля Шамбру о подготовке Германии к войне в Европе. 15 августа 1939 г. // РГВА. Ф. 198к. Оп. 2. Д. 83. Л..

6358

Краткий отчет о работе совещания военных миссий СССР, Англии и Франции. Август 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 666–668.

6359

Запись беседы Народного Комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 15 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 606–607.

6360

Запись беседы Народного Комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 17 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 609–610.

6361

Памятная записка, врученная В.М. Молотовым Ф. Шуленбургу. 17 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 611–612.

6362

Письмо посла Польши в США министру иностранных дел Польши. 21 ноября 1938 г. // СССР в борьбе за мир… С. 86–87.

6363

Данн Д. Между Рузвельтом и Сталиным… С. 149–150, 153.

6364

Запись беседы Народного Комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом США в СССР Л. Штейнгардтом. 9 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 589.

6365

Докладная записка о советско-американских отношениях полномочного представителя СССР в США К.А. Уманского и заведующего отделом американских стран НКИД А.А. Громыко в Народный Колмиссариат иностранных дел СССР. 9 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 590–591.

6366

Фураев В.К. Советско-американские отношения… С. 267.

6367

Телеграмма полномочного представителя СССР в США К.А. Уманского в Народный Комиссариат СССР. 2 июля 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 524.

6368

The memoirs of Cordell Hull. NY., 1948. Vol. 1. PP. 656–657.

6369

История США. Под ред. Г.Н. Севостьянова. М., 1985. Т. 3. 1918–1945. С. 316.

6370

Запись беседы народного комиссара иностранных дел В.М. Молотова с послом США в СССР Л. Штейнгардтом в связи с обострением международного положения. 16 августа 1939 г. // Советско-американские отношения 1934–1939. Под ред. Г.Н. Севастьянова. М., 2003. С. 734.

6371

Там же. С. 735.

6372

Данн Д. Между Рузвельтом и Сталиным… С. 155.

6373

Памятная записка, врученная В.М. Молотову Ф. Шуленбургом. 17 августа 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 2. 2 июня 1939 г. – 4 сентября 1939 г. С. 271–272.

6374

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 17 августа 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 2. 2 июня 1939 г. – 4 сентября 1939 г. С. 269.

6375

Там же. С. 270–271.

6376

Запись беседы Народного Комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 19 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 615–619.

6377

Запись беседы Народного Комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 19 августа 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 2. 2 июня 1939 г. – 4 сентября 1939 г. С. 274.

6378

Там же. С. 275.

6379

Текст проекта советско-германского пакта, переданного В.М. Молотовым Ф. Шуленбургу. 19 августа 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 2. 2 июня 1939 г. – 4 сентября 1939 г. С. 277–278.

6380

Телеграмма полномочного представителя СССР в Польше Н.И. Шаронова в Народный Комиссариат СССР. 19 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 619.

6381

Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. С. 157.

6382

Приказ по 6-й армии о проведении рекогносцировке восточного берега р. Халхин-Гол и строительстве зимних казарм. 17 августа 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 307–308.

6383

Честь и слава героям Хасана! // Правда. 6 августа 1939 г. № 216 (7901) С. 1; Празднование победы над японскими самураями у озера Хасан // Правда. 7 августа 1939 г. № 217 (7902) С. 1; Праздник вооруженного народа // Правда. 7 августа 1939 г. № 217 (7902) С. 1; Годовщина разрома японских захватчиков у озера Хасан // Правда. 6 августа 1939 г. № 216 (7901) С. 1; За Родину, за Партию, за Сталина! // Известия. 7 августа 1939 г. № 181 (6951). С. 1; За Родину, за Сталина, за коммунизм // Правда. 8 августа 1939 г. № 218 (7903) С. 1; Штерн Г.М. Шестое августа // Красная звезда. 6 августа 1939 г. № 178 (4328). С. 2; Праздник в 1-й Отдельной Краснознаменной армии // Красная звезда. 8 августа 1939 г. № 179 (4329). С. 1; О значке «Участник Хасанских боев» // Красная звезда. 10 августа 1939 г. № 181 (4331). С. 1.

6384

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. С. 162; Федюнинский И.И. На Востоке. С. 141.

6385

История Отечественной артиллерии. М.; Л., 1964. Т. 3. Артиллерия Советской армии до Великой Отечественной войны (октябрь 1917 г. – июнь 1941 г.). Кн. 8. Советская артиллерия в период между гражданской и Великой Отечественной войнами (1921 г. – июнь 1941 г.). С. 508, 512.

6386

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 218; Ганин Н.И. Необъявленная война // Халхин-Гол: взгляд на события из XXI века. М., 2013. С. 21.

6387

Ворожейкин А.В. Истребители. С. 223.

6388

Симонов К. Далеко на Востоке. Халхин-гольские записки // Собрание Сочинений в шести томах. М., 1970. Т. 6. С. 483.

6389

Выписка из дневника военнослужащего Ивата Фукуто с характеристикой боев за 20 и 25 августа 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 326.

6390

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 351, 357–358.

6391

Боевой приказ войскам 1-й Армейской группы о ликвидации группировки противника южнее р. Хайластын-Гол и подготовки к наступлению. 23 августа 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 346.

6392

Телеграмма исполняющего обязанности консула СССР в Харбине А.С. Рогова в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 28 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 678.

6393

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. С. 167.

6394

История Отечественной артиллерии. М.; Л., 1964. Т. 3. Артиллерия Советской армии до Великой Отечественной войны (октябрь 1917 г. – июнь 1941 г.). Кн. 8. Советская артиллерия в период между гражданской и Великой Отечественной войнами (1921 г. – июнь 1941 г.). С. 531.

6395

Боевой приказ войскам 1-й Армейской группы о переходе к охране и обороне на государственной границе. 27 августа 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 370.

6396

Henderson N. Failure of a Mission… P. 248.

6397

Телеграмма Военного министерства Франции военному атташе Франции в Варшаве. 15 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 582–583.

6398

Письмо министерства иностранных дел Франции председателю совета министров Франции. 16 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 589–590.

6399

Телеграмма главы военной миссии Франции в военное министерство Франции. 17 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 619.

6400

Там же С. 620.

6401

Телеграмма посла Франции в СССР послу Франции в Польше. 17 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 620.

6402

Там же. С. 621.

6403

1939 г., августа 18, Париж. Телеграмма посла Польской Республики во Франции Ю. Лукасевича в МИД Польской Республики о позиции советской стороны на переговорах военных миссий по вопросу пропуска Красной Армии через территорию Польши // Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. 7. 1939–1943. С. 160–161.

6404

Письмо германского посла в Лондоне Дирксена статс-секретарю германского Министерства иностранных дел Вейцзекеру с приложением записки о предполагемой позиции Англии в случае германо-польского конфликта. Гредиценберг, округ Гольдберг, Силезия. 19 августа 1939 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны. М., 1948. Т. 2. Архив Дирксена (1938–1939 гг.) С. 158–159.

6405

Телеграмма посла Великобритании в Польше Г. Кеннарда министру иностранных дел Великобритании Э. Галифаксу. 20 августа 1939 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 2. Январь – август 1939 г. С. 317–318.

6406

Телеграмма военного атташе Франции в Польше в военное министерство Франции. 17 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 621.

6407

Телеграмма министра иностранных дел Польши Ю. Бека послу Польши во Франции Ю. Лукасевичу. 20 августа 1939 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 2. Январь – август 1939 г. С. 314.

6408

Телеграмма министра иностранных дел Великобритании Э. Галифакса послу Великобритании в Польше Г. Кеннарду. 20 августа 1939 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 2. Январь – август 1939 г. С. 316.

6409

Краткий отчет о работе совещания военных миссий СССР, Англии и Франции. Август 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 668.

6410

Там же. С. 669.

6411

Там же.

6412

Торгово-кредитное соглашение между СССР и Германией // Известия. 21 августа 1939 г. № 193 (6963). С. 1.

6413

Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия… С. 349.

6414

Список «А» отдельных видов оборудования, подлежащих поставке германскими фирмами за счет кредита на основе кредитного соглашения между СССР и Германией от 19 августа 1939 года. Вокруг пакта о ненападении (Документы о советско-германских отношениях 1939 года) // МЖ. 1989. № 9. С. 107–108.

6415

Список «Б» отдельных товаров оборудования и других товаров, подлежащих поставке германскими фирмами в соответствии с кредитным соглашением между СССР и Германией от 19 августа 1939 года за счет свободных сумм текущей выручки от советского экспорта. Вокруг пакта о ненападении (Документы о советско-германских отношениях 1939 года) // МЖ. 1989. № 9. С. 108–109.

6416

Список «В» товаров, подлежащих поставке из СССР на основе кредитного соглашения между СССР и Германией от 19 августа 1939 года (в миллионах марок). Вокруг пакта о ненападении (Документы о советско-германских отношениях 1939 года) // МЖ. 1989. № 9. С. 109.

6417

Советско-германское торгово-кредитное соглашение // Известия. 21 августа 1939 г. № 193 (6963). С. 1.

6418

К советско-германскому торгово-кредитному соглашению // Правда. 21 августа 1939 г. № 231 (7916) С. 1.

6419

Хильгер Г. 1939-й: свидетельство очевидца // Дипломатический ежегодник 1989. М., 1990. С. 313.

6420

Телеграмма А. Гитлера И.В. Сталину. 21 августа 1939 г. Вокруг пакта о ненападении (Документы о советско-германских отношениях 1939 года) // МЖ. 1989. № 9. С. 112.

6421

Там же.

6422

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 139.

6423

Письмо генерального секретаря ЦК ВКП (б) И.В. Сталина рейхсканцлеру Германии А. Гитлеру. 21 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 624.

6424

Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия… С. 364.

6425

К советско-германским отношениям // Известия. 22 августа 1939 г. № 194 (6964). С. 1.

6426

Телеграмма временного поверенного в делах Англии во Франции министру иностранных дел Англии. 22 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 630–631.

6427

Краткий отчет о работе совещания военных миссий СССР, Англии и Франции. Август 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 669.

6428

Запись беседы главы советской военной миссии с главой французской военной миссии. 22 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 631–633.

6429

Краткий отчет о работе совещания военных миссий СССР, Англии и Франции. Август 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 669.

6430

Запись беседы главы советской военной миссии с главой французской военной миссии. 22 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 636.

6431

Телеграмма представителя СССР в Великобритании И.М. Майского в Народный комиссариат иностранных дел. 22 августа 1939 г. // Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы в двух томах. М., 1990. Т. 2. 2 июня 1939 г. – 4 сентября 1939 г. С. 312.

6432

Послание премьер-министра Великобритании Н. Чемберлена А. Гитлеру. 22 августа 1939 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 2. Январь – август 1939 г. С. 327–329.

6433

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба сухопутных войск 1939–1942 г. М., 1968. Т. 1. От начала войны с Польшей до конца наступления на Западном фронте (14.8.1939 г. – 30.6.1940 г.). С. 57.

6434

Прибытие в Москву министра иностранных дел Германии г. фон Риббентропа // Правда. 24 августа 1939 г. № 234 (7919) С. 1.

6435

Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия… С. 365.

6436

Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом. 23 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 630–632.

6437

Секретный дополнительный протокол. 23 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 632.

6438

Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия… С. 369.

6439

Советско-германский договор о ненападении // Правда. 24 августа 1939 г. № 234 (7919) С. 1.

6440

К подписанию договора о ненападении между Германией и Советским Союзом // Известия. 24 августа 1939 г. № 196 (6966). С. 1.

6441

Отъезд из Москвы министра иностранных дел Германии г. фон Риббентропа // Правда. 25 августа 1939 г. № 235 (7920) С. 1.

6442

Henderson N. Failure of a Mission… PP. 259–260.

6443

Данн Д. Между Рузвельтом и Сталиным… С. 156.

6444

Телеграмма посла Великобритании в Германии Н. Гендерсона министру иностранных дел Великобритании Э. Галифаксу. 25 августа 1939 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 2. Январь – август 1939 г. С. 366–367.

6445

Письмо главы английской военной миссии Р. Дракса наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову о возможности прродолжения англо-франко-советских военных переговоров. 24 августа 1939 г. // РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 120. Л. 155.

6446

Письмо наркому обороны СССР К.Е. Ворошилова главе английской военной миссии Р. Драксу о нецелесообразности прродолжения англо-франко-советских военных переговоров. 24 августа 1939 г. // РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 120. Л. 156.

6447

Краткий отчет о работе совещания военных миссий СССР, Англии и Франции. Август 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 669.

6448

Запись бесед наркома обороны СССР К.Е. Ворошилова и начальника Генштаба РККА Б.М. Шапошникова с главами военных миссий Великобритании и Франции на приеме по случаю окончания переговоров. 25 августа 1939 г. // РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 120. Л. 159.

6449

Там же.

6450

Краткий отчет о работе совещания военных миссий СССР, Англии и Франции. Август 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 670.

6451

Интервью т. Ворошилова об англо-франко-советских переговорах // Известия. 27 августа 1939 г. № 198 (6968). С. 1.

6452

Внеочередная Пятая сессия Верховного Совета СССР. 31 октября – 2 ноября 1939 г… С. 7.

6453

The American secretaries of state and their diplomacy. NY., 1964. Vol. XII. Pratt J. Cordell Hull. 1933-44. Vol. 1. P. 317.

6454

Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия… С. 370.

6455

Шифртелеграмма из Владивостока в НКО СССР о реакции правящих кругов Японии на заключение советско-германского договора о ненападении. 24 августа 1939 г. // РГВА. Ф. 37977. Оп. 1. Д. 80. Лл. 98–99.

6456

Телеграмма посла Великобритании в Японии Р. Крейги министру иностранных дел Великобритании Э. Галифаксу. 25 августа 1939 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 2. Январь – август 1939 г. С. 338.

6457

Донесения Р. Зорге о впечатлении, которое произвели в Японии переговоры СССР и Германии о заключении договора о ненападении. 24 августа 1939 г. // Русский архив. М., 1997. Т. 7 (1). Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30-е-40-е годы. Документы и материалы. С. 158.

6458

Телеграмма посла Великобритании в Японии Р. Крейги министру иностранных дел Великобритании Э. Галифаксу. 25 августа 1939 г. // Документы и материалы кануна Второй Мировой войны 1937–1939. М., 1981. Т. 2. Январь – август 1939 г. С. 339.

6459

Из дневника временного поверенного в делах СССР в Японии Н.И. Генералова. 22–25 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939 год. Кн. 1. 1 января – 31 августа 1939 г. С. 627.

6460

Cмирнов Л.Н., Зайцев Е.Б. Суд в Токио. С. 168.

6461

Смирнов Л.Н., Зайцев Е.Б. Суд в Токио. С. 174.

6462

Садотоси Т. Политическая стратегия Японии… С. 50–51.

6463

Панюшкин А.С. Записки посла… С. 28–29.

6464

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 143.

6465

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 2. PP. 823–824.

6466

Федюнинский И.И. На Востоке. С. 159.

6467

Ликвидация остатков японо-манчжурских войск в приграничной полосе МНР // Известия. 1 сентября 1939 г. № 202 (6972). С. 3.

6468

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 2. P. 915.

6469

Приказ командования 1-й Армейской группы с объявлением благодарности личному составу группы в связи с разгромо японцев в районе р. Халхин-гол. 28 августа 1939 г. // Российско-монгольское военное сотрудничество (1911–1946). М., 2019. Ч. 2. С. 79.

6470

Телеграмма народного комиссара обороны СССР Командованию советскими войсками в Монгольской Народной Республике. 29 августа 1939 г. // СССР в борьбе за мир… С. 643.

6471

Симонов К. Далеко на Востоке. Халхин-гольские записки // Собрание Сочинений в шести томах. М., 1970. Т. 6. С. 487.

6472

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 2. Накануне войны. С. 219.

6473

Кривошеев Г.Ф., Андроников В.М., Буриков П.Д. и др. Россия и СССР в войнах XX века. Книга потерь. М., 2010. С. 159.

6474

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 2. P. 842.

6475

Донесение командования 1-й Армейской группы наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову о непрерывной бомбежке японской авиацией частей группы с просьбой разрешить применить авиацию для уничтожения авиации противника на ближних аэродромах. 30 августа 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 386.

6476

Директива К.Е. Ворошилова командованию 1-й Армейской группы об ограничении действий авиации территорией МНР. 30 августа 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 387.

6477

Обращение командующего 6-й японской армией Огису Риппо к личному составу о мерах по укреплению армии и подготовке к наступлению. 5 сентября 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 399.

6478

Горбунов Е.А. Восточный рубеж… С. 361–362.

6479

Тэйлор А. Вторая Мировая война. С. 25.

6480

Cоколов А.К. От Военпрома к ВПК… С. 398.

6481

Там же. С. 394.

6482

Внеочередная Четвертая сессия Верховного Совета СССР. 28 августа – 1 сентября 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 37, 83.

6483

Там же. С. 178.

6484

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм. Возвращение Советского Союза на берега Балтийского моря. М., 2014. С. 10–13.

6485

История Отечественной артиллерии. М.; Л., 1964. Т. 3. Артиллерия Советской армии до Великой Отечественной войны (октябрь 1917 г. – июнь 1941 г.). Кн. 8. Советская артиллерия в период между гражданской и Великой Отечественной войнами (1921 г. – июнь 1941 г.). С. 211.

6486

Внеочередная Четвертая сессия Верховного Совета СССР. 28 августа – 1 сентября 1939 г… С. 69–70.

6487

Там же. С. 179.

6488

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм… С. 14.

6489

Внеочередная Четвертая сессия Верховного Совета СССР. 28 августа – 1 сентября 1939 г… С. 196–198.

6490

Там же. С. 199.

6491

Там же. С. 202.

6492

Там же. С. 209.

6493

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. С. 178.

6494

Борисенок Ю.А., Кузьмичева А.Е. Министр иностранных дел межвоенной Польши Юзеф Бек // ННИ. 2018. № 2. С. 195.

6495

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 3. Начало войны. Подготовка агрессии против СССР. С. 17.

6496

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. С. 15.

6497

Там же. С. 19.

6498

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 3. Начало войны. Подготовка агрессии против СССР. С. 19–20.

6499

Лиддел Харт Б. История Второй Мировой войны. С. 17.

6500

Тэйлор А. Вторая Мировая война. С. 29.

6501

Вестфаль З. Роковой год (1939–1940) // Роковые решения М., 1958. С. 34.

6502

Грайнер Х. Военные кампании вермахта. Победы и поражения 1939–1943. М., 2011. С. 29–31.

6503

фон Манштейн Э. Утерянные победы… С. 17–19.

6504

Иванов А.Г. Великобритания и Третий рейх накануне Второй Мировой войны // Историческая и социально-образовательная мысль. 2012. № 2 (12). С. 40.

6505

Appendix II. Letter of August 22, 1939 from the Prime Minister to the German Chancellor. 10 Downing Street, August 22, 1939 // Henderson N. Failure of a Mission… P. 314.

6506

Appendix III. Communictations from the German Chancellor to the Prime Minister, handed to his Majesty’s Ambassador on August 23, 1939 // Henderson N. Failure of a Mission… P. 316.

6507

Эмери Л. Моя политическая жизнь. С. 576.

6508

Appendix III. Communictations from the German Chancellor to the Prime Minister, handed to his Majesty’s Ambassador on August 23, 1939 // Henderson N. Failure of a Mission… PP. 317–318.

6509

Henderson N. Failure of a Mission… PP. 274–275.

6510

Блюментрит Г. Фельдмаршал фон Рундштедт… С. 46; фон Манштейн Э. Утерянные победы… С. 20–21; Кессельринг А. Люфтваффе… С. 51; Гудериан Х. Воспоминания солдата. С. 91; Вестфаль З. Роковой год (1939–1940) // Роковые решения М., 1958. С. 34; Грайнер Х. Военные кампании вермахта… С. 37.

6511

Эмери Л. Моя политическая жизнь. С. 576.

6512

фон Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой… С. 150–151.

6513

Henderson N. Failure of a Mission… PP. 275; 276.

6514

Из дневника полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского. 30 августа 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 1. январь-август. С. 682.

6515

Эмери Л. Моя политическая жизнь. С. 577.

6516

Appendix VII. Text of German proposals to the Polish Government which were never communicated to them officially, together with explanatory statetement // Henderson N. Failure of a Mission… PP. 331–333.

6517

Levine H.S. Hitler’s Free city… P. 152.

6518

Оперативный приказ командования группы германских ВМС «Восток» № 1 учебному кораблю «Щлезвиг-Гольштейн» о его участии вреализации плана «Вайс». 21 августа 1939 г. // Центральный архив Министерства обороны Российской Фекдерации. Ф. 500. Оп. 12462. Д. 4. Лл. 76–78.

6519

фон Манштейн Э. Утерянные победы… С. 22; Грайнер Х. Военные кампании вермахта… С. 34.

6520

Lukas J. Kommando. German Special forces of World war Two. PP. 36–37, 40–48.

6521

Леверкюн П. Германская военная разведка… С. 55.

6522

Breuer W.B. Daring missions of World War II. NY., 2001. P. 6.

6523

Леверкюн П. Германская военная разведка… С. 54–55.

6524

Lukas J. Kommando. German Special forces of World war Two. PP. 29–31.

6525

Levine H.S. Hitler’s Free city… P. 153.

6526

Flisowski Zb. Tu na Westerplatte. Warszawa. 1974. S. 14, 52

6527

Barwald H., Polkehn K. Geheime kommandosache. Fall Weiss. Berlin, 1960. S. 74–77.

6528

Flisowski Zb. Tu na Westerplatte. S. 52.

6529

Breuer W.B. Daring missions… P. 7.

6530

II Wojna Swiatowa. Woina obronna Polski 1939 r. Warszawa.

6531

II Wojna Swiatowa. Woina obronna Polski 1939 r. Warszawa. 1979. SS.40–41.; подробнее об этом см.: Bartoszewski A., Gomulski W. Zolnierze w pocztowych mundurach. Gdansk. 1969. SS.11–43.

6532

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. С. 22.

6533

Обращение президента Польши И. Мосцицкого к польскому народу в связи с нападением Германии на Польшу. 1 сентября 1939 г. // РГВА. Ф. 308к. Оп. 9. Д. 1041. Л. 9.

6534

Докладная записка сотрудника Народного Комиссариата иностранных дел В.Н. Павлова Народному Комиссару иностранных дел СССР В.М. Молотову. 1 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 6.

6535

Заседание германского рейхстага // Правда. 2 сентября 1939 г. № 243 (7928). С. 1..

6536

Михайленко В.И. «Параллельная» стратегия Муссолини… С. 333–334.

6537

Кессельринг А. Люфтваффе… С. 49.

6538

Тэйлор А. Вторая Мировая война. С. 32.

6539

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 185.

6540

Henderson N. Failure of a Mission… PP. 299–300.

6541

Тэйлор А. Вторая Мировая война. С. 32.

6542

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 184.

6543

Телеграмма полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского в Народный Комиссарита иностранных дел СССР. 2 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 10–11.

6544

Из дневника полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского. 3 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 16.

6545

Parliamentary debates. September 1939. 3 September. Commons Sitting. European situation. Lnd., 1939. C. 292.

6546

Vansittart [R.] Bones on contention. Lnd-NY-Melbourne-Sidney. 1944. P. 70.

6547

Запись беседы Народного Комиссара Иностранных дел СССР В.М. Молотова с Послом Японии в СССР С. Того. 9 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь – декабрь. С. 49.

6548

Запись беседы Народного Комиссара Иностранных Дел СССР В.М. Молотова с Послом Японии в СССР С. Того. 10 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 54–57.

6549

Запись беседы Народного Комиссара Иностранных дел СССР В.М. Молотова с Послом Японии в СССР С. Того. 15 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 82.

6550

Донесение Р. Зорге о планах японского командования относительно СССР после заключения им с Германией договора о ненападении. 15 сентября 1939 г. // Русский архив. М., 1997. Т. 7 (1). Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30-е-40-е годы. Документы и материалы. С. 161.

6551

Запись беседы полномочного представителя СССР в Китае А.Н. Панюшкина с начальником отдела внешних сношений военного комитета Гоминдана генералом Чжан Чуном. 18 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 99.

6552

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 2. P. 920.

6553

Совместный протокол представителей местного командования советско-монгольской и японской армий о прекращении военных действий с 16 сентября 1939. Не позднее 16 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 90.

6554

Приказ войскам 1-й Армейской группы о прекращении военных действий. 16 сентября 1939 г. // Вооруженный конфликт в районе реки Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. Документы и материалы. М., 2014. С. 407.

6555

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 2. P. 925.

6556

Nish I. Japanese foreign policy 1869–1942… P. 232.

6557

Coox A.D. Nomonhan… Stanford University Press. 1985. Vol. 2. P. 952.

6558

Соглашение между правительством СССР и правительством Японии о составе и функциях комиссии по уточнению границы между МНР и Маньчжоу-го в районе конфликта. 19 ноября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 317–318.

6559

Советско-японские соглашения от 31 декабря 1939 г. // Правда. 1 января 1940 г. № 1 (8047). С. 1.

6560

Последний взнос за КВЖД произведен // Красная звезда. 5 января 1940 г. № 4 (4453). С. 1.

6561

Соглашение между Союзом Советских Социалистических Республик и Японией. 9 июня 1940 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 23. Кн. 1. 1 января – 31 октября 1940 г. С. 321–322.

6562

Гомбогурдэн Д. Советско-японские отношения и война на Халхин-Голе // Халхин-Гол: взгляд на события из XXI века. М., 2013. С. 55.

6563

Nish I. Japanese foreign policy 1869–1942… PP. 240–242.

6564

Борисенок Ю.А., Кузьмичева А.Е. Министр иностранных дел межвоенной Польши Юзеф Бек // ННИ. 2018. № 2. С. 196.

6565

Svoboda L. Cesta mi zivota. Praha, 1996. S. 322–323.

6566

фон Манштейн Э. Утерянные победы… С. 25.

6567

Грайнер Х. Военные кампании вермахта… С. 44.

6568

Pindel K. Obrona Narodowa 1937–1939. Warszawa, 1979. S. 137.

6569

Блюментрит Г. Фельдмаршал фон Рундштедт. Войсковые операции групп армий «Юг» и «Запад». 1939–1945. М., 2005. С. 41–43.

6570

фон Манштейн Э. Утерянные победы… С. 29.

6571

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 200.

6572

фон Манштейн Э. Утерянные победы… С. 30.

6573

Корсун Н.[Г.] Некоторые операционные выводы из последних войн // ВИЖ. 1939. № 2. С. 32–33, 36–37.

6574

Там же. С. 42.

6575

Де-Лазари А.[Н.] Военное поражение польского государства // ВИЖ. 1940. № 1. С. 72–73.

6576

Hohne H. Canaris. P. 354.

6577

Леверкюн П. Германская военная разведка… С. 54–55.

6578

Кретинин С.В. Немцы в Польше… С. 179–183, 185, 191, 195.

6579

Brissaud A. Canaris… P. 136.

6580

фон Манштейн Э. Утерянные победы… С. 42.

6581

Блюментрит Г. Фельдмаршал фон Рундштедт… С. 49; Кессельринг А. Люфтваффе… С. 56.

6582

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 94, 99.

6583

Марков В. Польско-германская война (Обзор военных действий) // Известия. 11 сентября 1939 г. №. 211 (6981) С. 2.

6584

Война в Европе. Военные действия между Германией и Польшей // Известия. 6 сентября 1939 г. №. 207 (6977). С. 2.

6585

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны… С. 371.

6586

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. С. 23.

6587

Законы, принятые Верховным Советом СССР. Закон о всеобщей воинской обязанности // Красная звезда. 3 сентября 1939 г. № 201 (4351). С. 1.

6588

Телеграмма Народного Комиссара обороны СССР К.Е. Ворошилова – Военным Советам Ленинградского, Калининского, Белорусского Особого, Киевского Особого, Московского, Харьковского Военных округов, командирам и комиссарам корпусов, дивизий, бригад и отдельных частец об усилении боевой готовности войск. 3 сентября 1939 г. // Зимняя война 1939–1940 гг. Исследования, документы, комментарии… С. 152–153.

6589

Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. М., 1989. С. 9.

6590

Памятная записка, врученная Народным Комиссаром ионстранных дел СССР В.М. Молотовым послу Германии в СССР Ф. Шуленбургу. 5 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 25.

6591

Запись беседы Народного Комиссара иностранных дел СССР В.М. Молтова с послом Польши в СССР В. Гжибовским. 5 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 25–26.

6592

Телеграмма полномочного представителя СССР в Германии А.А. Шкварцева Народному Комиссару иностранных дел СССР В.М. Молотову. 5 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 28.

6593

Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия… С. 378–379.

6594

Из дневника полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского. 7 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 45.

6595

Вестфаль З. Роковой год (1939–1940) // Роковые решения М., 1958. С. 35.

6596

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба сухопутных войск 1939–1942 г. М., 1968. Т. 1. От начала войны с Польшей до конца наступления на Западном фронте (14.8.1939 г. – 30.6.1940 г.). С. 89.

6597

де Голль Ш. Военные мемуары. М., 1957. Т. 1. Призыв. 1940–1942 годы. С. 56.

6598

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны… С. 375.

6599

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 191.

6600

Леверкюн П. Германская военная разведка… С. 121–122.

6601

Вестфаль З. Роковой год (1939–1940) // Роковые решения М., 1958. С. 35.

6602

Дневник полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского. 24 октября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 214.

6603

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны… С. 400, 402–403.

6604

Война в Европе. Военные действия между Германией и Польшей // Известия. 10 сентября 1939 г. №. 210 (6980). С. 2.

6605

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 303.

6606

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба сухопутных войск 1939–1942 г. М., 1968. Т. 1. От начала войны с Польшей до конца наступления на Западном фронте (14.8.1939 г. – 30.6.1940 г.). С. 111.

6607

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны… С. 404.

6608

фон Манштейн Э. Утерянные победы… С. 46; Блюментрит Г. Фельдмаршал фон Рундштедт… С. 48.

6609

Марков В. Польско-германская война (Обзор военных действий) // Известия. 11 сентября 1939 г. №. 211 (6981) С. 2.

6610

Beck J. Dernier rapport… PP. 233, 239.

6611

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны… С. 407.

6612

О внутренних причинах военного поражения Польши // Правда. 14 сентября 1939 г. № 255 (7940). С. 1.

6613

Война между Германией и Польшей // Правда. 15 сентября 1939 г. № 256 (7941). С. 5.

6614

Нарушения границы СССР польскими военными самолетами // Красная звезда. 14 сентября 1939 г. № 210 (4360). С. 2.

6615

Призыв в армию – всенародный праздник // Красная звезда. 15 сентября 1939 г. № 211 (4361). С. 1.

6616

Докладная записка наркома обороны СССР К.Е. Ворошилова в Политбюро ЦК ВКП (б) – И.В. Сталину и СНК СССР – В.М. Молотову о задержке увольнения из рядов РККА красноармейцев и младших командиров и о привлечении на учебные сборы приписного состава сроком на один месяц. 3 сентября 1939 г. // РГВА. Ф. 4. Оп. 19. Д. 62. Лл. 51–52.

6617

Из дневника генерального секретаря Исполкома Коминтерна Г.М. Димитрова – о беседе с генеральным секретарем ЦК ВКП (б) И.В. Сталиным о характере начавшейся мировой войны и задачах коммунистического движения. 7 сентября 1939 г. // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 195. Д. 1. Ч. VII. Лл. 54–55.

6618

Там же. Л. 56.

6619

Там же.

6620

Хильгер Г., Мейер А. Россия и Германия… С. 379.

6621

Запись беседы заместителя Народного Комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкина с послом Польши в СССР В. Гжибовским. 17 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 94.

6622

Нота Правительства СССР, врученная польскому послу в Москве утром 17 сентября 1939 года // Известия. 18 сентября 1939 г. № 217 (6987). С. 1.

6623

Запись беседы заместителя Народного Комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкина с послом Польши в СССР В. Гжибовским. 17 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 94–95.

6624

Нота Правительства СССР, врученная утром 17 сентября 1939 года послам и посланникам государств, имеющих дипломатические отношения с СССР // Известия. 18 сентября 1939 г. № 217 (6987). С. 1.

6625

Речь по радио Председателя Совета Народных Комиссаров СССР тов. Молотова 17 сентября 1939 года // Правда. 18 сентября 1939 г. № 259 (7944). С. 1; То же // Известия. 18 сентября 1939 г. №. 217 (6987). С. 1.

6626

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны… С. 456.

6627

Оперативная сводка Генштаба РККА. 17 сентября // Красная звезда. 18 сентября 1939 г. № 214 (4364). С. 1.

6628

Обращение командующего Белорусским фронтом к войскам // ВВ. 1939. № 11. С. 11.

6629

К войскам Украинского фронта // Красная звезда. 28 сентября 1939 г. № 218 (4368). С. 2.

6630

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба сухопутных войск 1939–1942 г. М., 1968. Т. 1. От начала войны с Польшей до конца наступления на Западном фронте (14.8.1939 г. – 30.6.1940 г.). С. 124.

6631

Beck J. Dernier rapport… P. 240.

6632

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны… С. 460.

6633

Колкер Б.М., Левит И.Э. Внешняя политика Румынии и румыно-советские отношения (сентябрь 1939 – июнь 1941). М., 1971. С. 30.

6634

Колкер Б.М., Левит И.Э. Внешняя политика Румынии… С. 29.

6635

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. С. 27; фон Манштейн Э. Утерянные победы… С. 48.

6636

Колкер Б.М., Левит И.Э. Внешняя политика Румынии… С. 31–37.

6637

Шкловский В. Рассказы о Западной Украине // Освободительный поход. Дневники. Очерки. Рассказы. Стихи. М., 1941. С. 24.

6638

Запись переговоров по прямому проводу аъютанта наркома обороны СССР С.П. Хмельницкого с командующим войсками Украинского фронта С.К. Тимошенко о продвижении советских войск по территории Западной Украины, результатах допросов пленных и отношении населения к Красной армии. 17 сентября 1939 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1226. Л. 28.

6639

Население Западной Украины и Западной Белоруссии восторженно приветствует доблестную Красную Армию // Правда. 19 сентября 1939 г. № 260 (7945). С. 1.

6640

Заметки о телефонном разговоре наркома обороны СССР К.Е. Ворошилова с командующим войсками Белорусского фронта М.П. Ковалевым и командующим войсками Украинского фронта С.К. Тимошенко о начале Польского похода РККА. 17 сентября 1939 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1226. Л. 25.

6641

Кривошеин С.М. Междубурье… С. 250–251.

6642

Воронов Н.Н. На службе военной. С. 133.

6643

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны… С. 422–423.

6644

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. С. 25; фон Манштейн Э. Утерянные победы… С. 50.

6645

Шелленберг В. В паутине СД. С. 79.

6646

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм… С. 29.

6647

Кирсанов С. В городе Вильно // Правда. 27 сентября 1939 г. № 268 (7953). С. 2; Виленский Э. Минск-Вильно // Известия. 22 сентября 1939 г. №. 220 (6990). С. 1; Самокрутов М. В Путь на Вильно // Красная звезда. 29 сентября 1939 г. № 219 (4369). С. 2.

6648

Оперативная сводка Генерального штаба РККА 20 сентября 1939 г. // Правда. 14 сентября 1939 г. №. 262 (7947). С. 1.

6649

Коновалов И. Чему учат уличные бои в Гродно // Красная звезда. 17 октября 1939 г. № 229 (4389). С. 2.

6650

Введенский К. Подробности боев за Гродно // Правда. 25 сентября 1939 г. № 266 (7951). С. 1; Крылов П. Как был взят город Гродно // Красная звезда. 28 сентября 1939 г. № 218 (4368). С. 1; Крылов П. Подробности боев за Гродно // Красная звезда. 29 сентября 1939 г. № 219 (4369). С. 1; Корольков Ю. Бои за Гродно // ВВ. 1939. № 11. С. 16; Шаповалов И. Этих дней не смолкнет слава! (Страницы из дневника) // Освободительный поход… С. 152–155; Лидов П. Взятие Гродно // Там же. С. 221–222, 238

6651

Павлов М.В., Желтов И.Г., Павлов И.В. Танки БТ. С. 165.

6652

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 110–111.

6653

Кессельринг А. Люфтваффе… С. 58.

6654

Блюментрит Г. Фельдмаршал фон Рундштедт… С. 51.

6655

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 112–113.

6656

Кривошеин С.М. Междубурье… С. 256–262.

6657

Оперативная сводка Генерального штаба РККА // Известия. 22 сентября 1939 г. №. 221 (6991). С. 1.

6658

Кривошеев Г.Ф., Андроников В.М., Буриков П.Д. и др. Россия и СССР в войнах XX века… С. 165.

6659

7 ноября на Красной площади. Речь тов. К.Е. Ворошилова // Известия. 10 ноября 1939 г. № 259 (7029). С. 1.

6660

Запись беседы заместителя народного комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкина с посланником Румынии в СССР Г. Давидеску. 31 октября 1939 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 265.

6661

Из дневника полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского. 22 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 122.

6662

Германо-советское коммюнике // Известия. 20 сентября 1939 г. №. 219 (6989). С. 1.

6663

Hohne H. Canaris. P. 359.

6664

Приезд в Москву Министра Иностранных Дел Германии г-на фон-Риббентропа // Известия. 27 сентября 1939 г. №. 224 (6994). С. 1.

6665

Германо-советский договор о дружбе и границе между СССР и Германией // Известия. 29 сентября 1939 г. №. 226 (6996). С. 1.

6666

Доверительный протокол. 28 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 135.

6667

Секретный дополнительный протокол. 28 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 135–136.

6668

Секретный дополнительный протокол. 28 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 136.

6669

Донгаров А.Г. СССР и Прибалтика (1939–1940 гг.)… С. 25.

6670

Заявление министра иностранных дел Германии г. фон-Риббентропа сотруднику ТАСС // Правда. 30 сентября 1939 г. № 271 (7936). С. 1.

6671

Заявление советского и германского правительств от 28 сентября // Известия. 29 сентября 1939 г. №. 226 (6996). С. 1.

6672

фон Манштейн Э. Утерянные победы… С. 51.

6673

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны… С. 462.

6674

Донгаров А.Г. СССР и Прибалтика (1939–1940 гг.)… С. 14–15.

6675

Письмо полпреда СССР в Латвии И.С. Зотова наркому иностраных дел СССР В.М. Молотову. 21 августа 1939 г. // Полпреды сообщают… Сборник документов об отношениях СССР с Латвией, Литвой и Эстонией. Август 1939 г. – август 1940 г. М., 1990. С. 8; Отчет полпреда СССР в Эстонии К.Н. Никитина. 23 августа 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 13–14.

6676

Отчет полпреда СССР в Эстонии К.Н. Никитина. 23 августа 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 16.

6677

Отчет полпреда СССР в Эстонии К.Н. Никитина за период с 27 августа по 13 сентября 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 46.

6678

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм… С. 35.

6679

Памятная записка МИД Эстонии. 12 сентября 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 26.

6680

Отчет полпреда СССР в Эстонии К.Н. Никитина за период с 27 августа по 13 сентября 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 46–47.

6681

Там же. С. 36.

6682

Советско-финляндская война 1939–1940 гг. на море. М., 1945. Ч. 1. С. 49.

6683

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм… С. 37–39.

6684

Отчет полпреда СССР в Эстонии К.Н. Никитина. 23 августа 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 15.

6685

Советско-финляндская война 1939–1940 гг. на море. М., 1945. Ч. 1. С. 50.

6686

Министр иностранных дел Эстонии г. К. Сельтер прибыл в Москву // Правда. 25 сентября 1939 г. № 266 (7951). С. 1.

6687

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм… С. 40–41.

6688

Ковалев С.Н. Советские войска на территории… С. 55.

6689

Донгаров А.Г. СССР и Прибалтика (1939–1940 гг.)… С. 29–30.

6690

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм… С. 41.

6691

Дризулис А. Памятная записка министра иностранных дел Латвии В. Мунтерса о советско-латвийских переговорах 1939 года по поводу заключения пакта о взаимопомощи // Отечественная история. 1992. № 2. С. 176.

6692

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм… С. 42.

6693

О заключении пакта о взаимопомощи и торгового соглашения между СССР и Эстонской Республикой // Известия. 29 сентября 1939 г. №. 226 (6996). С. 1.

6694

Конфиденциальный протокол. 28 сентября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 140–141.

6695

Письмо полпреда СССР в Латвии И.С. Зотова наркому иностраных дел СССР В.М. Молотову. 21 августа 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 8, 12.

6696

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм… С. 56–60.

6697

Решение латвийского правительства // Известия. 3 октября 1939 г. № 229 (6999). С. 2.

6698

Прибытие в Москву министра иностранных дел Латвии г-на Мунтерс // Известия. 3 октября 1939 г. № 229 (6999). С. 1.

6699

Запись беседы И.В. Сталина и В.М. Молотова с Латвийской делегацией. 3 октября 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 76.

6700

Дризулис А. Памятная записка министра иностранных дел Латвии В. Мунтерса о советско-латвийских переговорах 1939 годжа по поводу заключения пакта о взаимопомощи // Отечественная история. 1992. № 2. С. 177.

6701

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм… С. 69.

6702

Прибытие в Москву министра иностранных дел Литвы г-на И. Уршбис // Известия. 3 октября 1939 г. № 230 (7000). С. 1.

6703

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм… С. 69.

6704

Донгаров А.Г. СССР и Прибалтика (1939–1940 гг.)… С. 48.

6705

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм… С. 69.

6706

О заключении Пакта о взаимопомощи между Союзом Советских Социалистических Республик и Латвийской Республикой // Известия. 6 октября 1939 г. № 232 (7002). С. 1.

6707

Конфиденциальный протокол. 5 октября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 163–164.

6708

Приезд Литовской правительственной делегации // Известия. 8 октября 1939 г. № 233 (7003). С. 1.

6709

К заключению договора о передаче Литовской республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой // Известия. 11 октября 1939 г. № 236 (7006). С. 1.

6710

Конфиденциальный протокол. 10 октября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 175–176.

6711

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм… С. 78.

6712

Советско-литовский договор // Правда. 11 октября 1939 г. № 282 (7967). С. 1.

6713

Телеграмма временного поверенного в делах СССР в Литве В.С. Семенова в НКИД СССР. 12 октября 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 113–114.

6714

Внеочередная Пятая сессия Верховного Совета СССР. 31 октября – 2 ноября 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 16.

6715

Протокол соглашения между советским и эстонским военными командованиями относительно базирования флота Союза Советских Социалистических Республик на островах Хийумаа (Даго) и Сааремаа (Эзель). 11 октября 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 105–107; Протокол соглашения о предоставлении Союзу Советских Социалистических Республик в пользование участка и акватории в Палдиски (Балтийском Порту). 11 октября 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 107–108; Протокол соглашения между советским и эстонским военными командованиями об обеспечении временной стоянки советских военных кораблей в Таллине // Полпреды сообщают… С. 108–109.

6716

Вишевский Вс. В дружественной Эстонии // Правда. 15 октября 1939 г. № 286 (7971). С. 5.

6717

Отбытие советских войск в Эстонию // Известия. 20 октября 1939 г. № 243 (7013). С. 4; Прибытие частей Красной армии в Эстонию // Красная звезда. 20 октября 1939 г. № 241 (4391). С. 1.

6718

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм… С. 103–104.

6719

Трибуц В.Ф. Балтийцы вступают в бойю Калининград. 1972. С. 17.

6720

Прибытие советской эскадры в Лиепаю // Известия. 23 октября 1939 г. № 246 (7018). С. 2.

6721

Протокол соглашения между представителями командования Красной армии и Латвийской армии о размещении войсковых частей Союза Советских Социалистических Республик на территории Латвийской республики. 23 октября 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 141–142.

6722

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм… С. 106.

6723

Дополнительный протокол между Союзом Советских Социалистических Республик и Литовской республикой. 27 октября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 228–232.

6724

Соглашение между представителями командования Красной армии СССР и представителями Литовского правительства о размещении войсковых частей СССР на территории Литовской Республики. 28 октября 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 154–156.

6725

Мельтюхов М.И. Прибалтийский плацдарм… С. 112–113.

6726

Приказ Народного комиссара обороны СССР. 25 октября 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 147; Приказ Народного комиссара обороны СССР. 25 октября 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 149; Приказ Народного комиссара обороны СССР. 25 октября 1939 г. // Полпреды сообщают… С. 151.

6727

Текст речи Гитлера в Мюнхене // Известия. 11 ноября 1939 г. № 260 (7030). С. 2.

6728

Текст речи Гитлера в Мюнхене // Правда. 11 ноября 1939 г. № 312 (7997). С. 5.

6729

Совещание руководителей вермахта 29 ноября 1939 г. (выступление Гитлера) // «Совершенно секретно!» Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. М., 1967. С. 78.

6730

Лехен [Т.] Финляндия… С. 34.

6731

Балашев Е.А. Линия Маннергейма. Оборонительный щит Финляндии: от идеи до воплощения. СПб., 2009. С. 13, 19–21.

6732

Маннергейм К.Г. Мемуары. С. 193–194, 202, 217.

6733

Таннер В. Зимняя война… С. 32.

6734

Балашев Е.А. Линия Маннергейма… С. 69.

6735

Мерецков К.А. На службе народу. С. 164–165.

6736

Маннергейм К.Г. Мемуары. С. 237.

6737

Балашев Е.А. Линия Маннергейма… С. 75–76.

6738

Грабовой А. Беловинские укрепления // Разгром линии Маннергейма. М., 1941. С. 14.

6739

Степанов С. Прорыв // Разгром линии Маннергейма. М., 1941. С. 3.

6740

Хренов А. Линия Маннергейма // Бои в Финляндии. М., 1941. Ч. 1. С. 4–6; 9-10.

6741

Запись беседы В.М. Молотова с посланником Финляндии в СССР Ирие-Коскиненом. 5 октября 1939 г. Зимняя война (документы о советско-финляндских отношениях 1939–1940 годов) // МЖ. 1989. № 8. С. 61.

6742

Там же. С. 62.

6743

Телеграмма полномочного представителя СССР в Финляндии В.К. Деревяского в народный комиссариат иностранных дел СССР. 9 октября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 171–172.

6744

Телеграмма полномочного представителя СССР в Финляндии В.К. Деревяского в народный комиссариат иностранных дел СССР. 9 октября 1939 г. 11 октября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 178.

6745

Телеграмма полномочного представителя СССР в Швеции А.М. Коллонтай в народный комиссариат иностранных дел СССР. 12 октября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 181.

6746

Таннер В. Зимняя война… С. 40.

6747

Приезд в Москву уполномоченного финляндского правительства г-на И.К. Паасикиви // Правда. 12 октября 1939 г. № 287 (7968). С. 1.

6748

Зимняя война 1939–1940. М., 1998. Кн. 1. Политическая история. С. 117.

6749

Телеграмма полномочного представителя СССР в Финляндии М.Г. Юданова в народный комиссариат иностранных дел СССР. 13 октября 1939 г. 11 октября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 184.

6750

Меморандум правительства СССР правительству Финляндии. 14 октября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 185–186.

6751

Таннер В. Зимняя война… С. 39–40.

6752

Там же. С. 42.

6753

Маннергейм К.Г. Мемуары. С. 245.

6754

Зимняя война 1939–1940. М., 1998. Кн. 1. Политическая история. С. 120, 127.

6755

Таннер В. Зимняя война… С. 47–48.

6756

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. 1922–1940 гг. М., 2001. Т. 2. С. 463–464.

6757

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… P. 18.

6758

Маннергейм К.Г. Мемуары. С. 247.

6759

Меморандум правительства СССР правительству Финляндии. 23 октября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 208–209.

6760

Меморандум правительства Финляндии правительству СССР. 23 октября 1939 г. Зимняя война (документы о советско-финляндских отношениях 1939–1940 годов) // МЖ. 1989. № 8. С. 63.

6761

Там же. С. 64.

6762

Таннер В. Зимняя война… С. 59–62, 66.

6763

Песлис А. Пограничные войска в «Зимней войне» // Ветеран границы. Апрель-июнь 2005 г. С. 45.

6764

Таннер В. Зимняя война… С. 67–73.

6765

Внеочередная Пятая сессия Верховного Совета СССР. 31 октября – 2 ноября 1939 г. Стенографический отчет. М., 1939. С. 17.

6766

Там же. С. 18–21.

6767

Меморандум правительства Финляндии правительству СССР. 31 октября 1939 г. Зимняя война (документы о советско-финляндских отношениях 1939–1940 годов) // МЖ. 1989. № 8. С. 65–67.

6768

К вопросу о советско-финляндских переговорах. Министр иностранных дел Финляндии призывает к войне с СССР // Правда. 3 ноября 1939 г. № 305 (7990). С. 1.

6769

Таннер В. Зимняя война… С. 95–96.

6770

Телеграмма полномочного представителя СССР в Финляндии В.К. Деревянского в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 4 ноября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 257.

6771

Таннер В. Зимняя война… С. 106–110.

6772

Письмо Ю. Паасикиви и В. Таннера В.М. Молотову. 13 ноября 1939 г. Зимняя война (документы о советско-финляндских отношениях 1939–1940 годов) // МЖ. 1989. № 8. С. 68.

6773

Положение в Финляндии // Правда. 13 ноября 1939 г. № 314 (7999). С. 5; Напряженное состояния финляндских финансов // Правда. 13 ноября 1939 г. № 314 (7999). С. 5; Положение в Финляндии // Красная звезда. 14 ноября 1939 г. № 260 (4410). С. 4; Антисоветская кампания в Финляндии // Известия. 16 ноября 1939 г. № 264 (7034). С. 2; Влияние войны на скандинавские страны // Правда. 18 ноября 1939 г. № 319 (8004). С. 5; Газета «Суомен пенвильелия» о предательстве финской социал-демократии // Правда. 21 ноября 1939 г. № 322 (8007). С. 5; Разгул антисоветской кампании в Финляндии // Известия. 23 ноября 1939 г. № 270 (7040). С. 2; Разгул антисоветской кампмании в Финляндии // Правда. 23 ноября 1939 г. № 324 (8009). С. 5.

6774

Информация временного поверенного в делах СССР в Финляндии М.Г. Юданова в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 12 ноября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 282–283.

6775

Трудящиеся Финляндии разоблачают антисоветские попытки врагов мира // Красная звезда. 15 ноября 1939 г. № 261 (4411). С. 4; Бедственное положение трудящихся Финляндии // Известия. 18 ноября 1939 г. № 266 (7036). С. 2; Тяжелое положение семей финляндских резервистов // Известия 21 ноября 1939 г. № 268 (7038). С. 2; Положение эвакуированного финского населения // Правда. 22 ноября 1939 г. № 323 (8008). С. 5; Экономическое положение Финляндии // Известия 21 ноября 1939 г. № 268 (7038). С. 2; Положение в Финляндии // Известия. 22 ноября 1939 г. № 269 (7039). С. 2; Рост недовольства финляндского народа политикой правительства // Правда. 23 ноября 1939 г. № 325 (8010). С. 5; Усиление налогового пресса в Финляндии // Правда. 23 ноября 1939 г. № 327 (8012). С. 5; Английский журнал о положении в Финляндии // Красная звезда. 23 ноября 1939 г. № 268 (4418). С. 4; Эпидемия паратифа в Хельсинки // Красная звезда. 23 ноября 1939 г. № 268 (4418). С. 4; Рост недовольства финляндского народа политикой правительства // Красная звезда. 24 ноября 1939 г. № 269 (4419). С. 4; Положение в Финяляндии // Известия. 26 ноября 1939 г. № 272 (7042). С. 2.

6776

Таннер В. Зимняя война… С. 53.

6777

Такала И. Финны-иммигранты в России XX в. // РСб. М., 2013. Т. 17. Финляндия и Россия. Ответственный составитель Антти Куяла (Финляндия). С. 286–288.

6778

Рост недовольства политикой финляндского правительства // Известия. 24 ноября 1939 г. № 271 (7041). С. 2.

6779

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. 1922–1940 гг. М., 2001. Т. 2. С. 465.

6780

Мерецков К.А. На службе народу. С. 160, 166.

6781

Воронов Н.Н. На службе военной. С. 136.

6782

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… P. 19.

6783

Василевский А.М. Дело всей жизни. С. 88–89.

6784

Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941. М., 2000. С. 154.

6785

Зимняя война 1939–1940. М., 1998. Кн. 1. Политическая история. С. 132.

6786

Наглая провокация финляндской военщины // Известия. 27 ноября 1939 г. № 273 (7043). С. 2.

6787

Нота Советского правительства // Известия. 27 ноября 1939 г. № 273 (7043). С. 2.

6788

Телеграмма временного поверенного в делах СССР в Финляндии М.Г. Юданова в Народный Комиссариат иностранных дел СССР. 27 ноября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 342–343.

6789

Советский народ возмущается наглой провокацией финляндской военщины // Известия. 27 ноября 1939 г. № 273 (7043). С. 2; Растет гнев советского народа // Известия. 28 ноября 1939 г. № 274 (7044). С. 1.

6790

Твардовский А. Мы еще ждем… // Красная звезда. 27 ноября 1939 г. № 271 (4421). С. 2.

6791

Нота финляндского правительства // Известия. 29 ноября 1939 г. № 275 (7045). С. 1.

6792

Зимняя война 1939–1940. М., 1998. Кн. 1. Политическая история. С. 137.

6793

Приказ командования Ленинградского округа // Красная звезда. 28 ноября 1939 г. № 272 (4422). С. 1.

6794

Песлис А. Пограничные войска в «Зимней войне» // Ветеран границы. Апрель-июнь 2005 г. С. 45.

6795

Новые провокации финлянднской военщины // Известия. 29 ноября 1939 г. № 275 (7045). С. 1.

6796

Телеграмма Особого отдела НКВД Ленинградского Военного округа № 9224 из Ленинграда – в Особый отдел НКВД СССР о нападении солдат финской пограничной стражи на советский погранотряд на полуострове Средний, об их задержании и разоружении. 29 ноября 1939 г. // Зимняя война 1939–1940 гг. Исследования, документы, комментарии… С. 204.

6797

Докладная записка Л.П. Берии – И.В. Сталину, В.М. Молотову, К.Е. Ворошилову об обстреле советского пограничного наряда и случаях нарушения финнами советской границы. 28 ноября 1939 г. // Зимняя война 1939–1940 гг. Исследования, документы, комментарии… С. 203–204.

6798

Ответная нота советского правительства // Известия. 29 ноября 1939 г. № 275 (7045). С. 1.

6799

Речь по радио Председателя Совета Народных Комиссаров СССР тов. В.М. Молотова 29 ноября 1939 г. // Известия. 30 ноября 1939 г. № 276 (7046). С. 1; То же // Правда. 30 ноября 1939 г. № 331 (8019). С. 1.

6800

Отозвание из Финляндии политических и хозяйственных представителей СССР // Известия. 30 ноября 1939 г. № 276 (7046). С. 1.

6801

Из дневника заместителя наркома иностранных дел СССР В.П. Потемкина. 29 ноября 1939 г. Зимняя война // МЖ. 1989. № 12. С. 216.

6802

Там же. С. 217.

6803

Сводка Особого отдела НКВД ЛВО об оперативной обстановке на театре военных действий в первые часы наступления советских войск. 30 ноября 1939 г. // Зимняя война 1939–1940 гг. Исследования, документы, комментарии… С. 206.

6804

Боевые стычки на Карельском перешейке (От специальных корреспондентов «Правды») // Правда. 3 декабря 1939 г. № 334 (8019). С. 2.

6805

Сводка Особого отдела НКВД ЛВО об оперативной обстановке на театре военных действий в первые часы наступления советских войск. 30 ноября 1939 г. // Зимняя война 1939–1940 гг. Исследования, документы, комментарии… С. 206.

6806

Маннергейм К.Г. Мемуары. С. 258.

6807

Каллио объявил состояние войны с Советским Союзом // Известия. 1 декабря 1939 г. № 277 (7047). С. 1.

6808

Столкновения советских войск с финскими войсками // Известия. 1 декабря 1939 г. № 277 (7047). С. 1.

6809

Банда провокаторов войны будет уничтожена! Финские рабочие и крестьяне наши друзья // Известия. 1 декабря 1939 г. № 277 (7047). С. 1.

6810

Пеняйте на себя, господа каяндеры // Известия. 1 декабря 1939 г. № 277 (7047). С. 1.

6811

Советско-финляндская война 1939–1940 гг. на море. М., 1945. Ч. 1. С. 29–30, 48.

6812

Козлов И.А., Шломин В.С. Краснознаменный Северный флот. С. 86.

6813

Советско-финляндская война 1939–1940 гг. на море. М., 1945. Ч. 1. С. 19–24, 26.

6814

Справочник по Вооруженным силам Финляндии. М., 1936. С. XXI–XXIII, 53–54.

6815

Жумайтий В.И.Боевые действия военно-морского флота в советско-финляндской войны (1939–1940 гг.). М., 1997. С. 8.

6816

Справочник по Вооруженным силам Финляндии. М., 1936. С. 13, 72.

6817

Коломиец М.[В.] Зимняя война. «Ломят танки широкие просеки». М., 2017. С. 72.

6818

Маннергейм К.Г. Мемуары. С. 261.

6819

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… P. 39.

6820

Песлис А. Пограничные войска в «Зимней войне» // Ветеран границы. Апрель-июнь 2005 г. С. 45.

6821

Иноземцев А., Никошенко И. Очерки по истории пограничных войск в Карелии. С. 26, 28.

6822

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом. 30 ноября 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 351.

6823

Обращение ЦК компартии Финляндии «К трудовому народу Финляндии» (Радиоперехват. Перевод с финского) // Красная звезда. 2 декабря 1939 г. № 275 (4425). С. 2.

6824

Образование Народного Правительства Финляндии // Известия. 2 декабря 1939 г. № 278 (7048). С. 1.

6825

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… P. 44.

6826

Виховайнен Т. Отношения Финляндии и России (Советского Союза), 1917–1944 // РСб. М., 2013. Т. 17. Финляндия и Россия. Ответственный составитель Антти Куяла (Финляндия). С. 245.

6827

Декларация Народного Правительства Финляндии // Известия. 2 декабря 1939 г. № 278 (7048). С. 1.

6828

Установление дипломатических отношений между Советским Союзом и Финляндской Демократической Республикой // Известия. 2 декабря 1939 г. № 278 (7048). С. 1.

6829

Министерская чехарда в Гельсинки // Известия. 2 декабря 1939 г. № 278 (7048). С. 1.

6830

Таннер В. Зимняя война… С. 139, 142.

6831

Сопротивлению генералишек приходит конец // Известия. 2 декабря 1939 г. № 278 (7048). С. 1.

6832

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… P. 45.

6833

Мерецков К.А. На службе народу. С. 170.

6834

Зимняя война 1939–1940. М., 1998. Кн. 2. И.В. Сталин и финская кампания (Стенограмма совещания при ЦК ВКП (б).) С. 13.

6835

О заключении договора о взаимопомощи и дружбе между Советским Союзом и Финляндской Демократической Республикой // Известия. 3 декабря 1939 г. № 279 (7049). С. 1.

6836

Договор о взаимопомощи и дружбе между Советским Союзом и Финляндской Демократической Республикой // Известия. 3 декабря 1939 г. № 279 (7049). С. 1.

6837

Виховайнен Т. Отношения Финляндии и России (Советского Союза), 1917–1944 // РСб. М., 2013. Т. 17. Финляндия и Россия. Ответственный составитель Антти Куяла (Финляндия). С. 247.

6838

Договор о взаимопомощи и дружбе между Советским Союзом и Финляндской Демократической Республикой // Известия. 3 декабря 1939 г. № 279 (7049). С. 1.

6839

Население Финляндии с радостью встречает весть об образовании правительства Финляндии // Правда. 4 декабря 1939 г. № 335 (8020). С. 1.

6840

Дважды Краснознаменный Балтийский флот. М., 1978. С. 180.

6841

Советско-финляндская война 1939–1940 гг. на море. М., 1946. Ч. 1. Кн. 2. С. 3, 13, 20, 30.

6842

Козлов И.А., Шломин В.С. Краснознаменный Северный флот. С. 88.

6843

Боевые действия на Карельском перешейке (от специальных корреспондентов «Красной звезды») // Красная звезда. 4 декабря 1939 г. № 277 (4427). С. 2.

6844

Из материалов заседания комиссии по иностранным делам в Финляндском банке. 2 декабря 1939 г. // Зимняя война 1939–1940 гг. Исследования, документы, комментарии… С. 231.

6845

Собрание в Финляндском банке. Протоколы о беседах Государственного Совета (Правительства) Финляндии во время войны. 3 декабря 1939 г. // Зимняя война 1939–1940 гг. Исследования, документы, комментарии… С. 231.

6846

Там же. С. 232.

6847

Из материалов заседания комиссии по иностранным делам в Финляндском банке. 2 декабря 1939 г. // Зимняя война 1939–1940 гг. Исследования, документы, комментарии… С. 231.

6848

Запись беседы наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова с посланником Швеции в СССР В. Винтером. 4 декабря 1939 г. Зимняя война // МЖ. 1989. № 12. С. 217–218.

6849

Из дневника полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского. 6 декабря 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 372.

6850

Таннер В. Зимняя война… С. 149.

6851

Телеграмма Народного Комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова Генеральному секретарю Лиги Наций Ж. Авенолю. 4 декабря 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 365.

6852

Из обзора государственной полиции Финляндии об отношении к начавшейся войне. 7 декабря 1939 г. // Зимняя война 1939–1940 гг. Исследования, документы, комментарии… С. 262–263.

6853

Зимняя война 1939–1940. М., 1998. Кн. 2. И.В. Сталин и финская кампания (Стенограмма совещания при ЦК ВКП (б).) С. 12.

6854

Мерецков К.А. На службе народу. С. 272; Воронов Н.Н. На службе военной. С. 141.

6855

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… PP. 60–62.

6856

Нота Народного Комиссара иностранных дел СССР посольствам и миссиям в Москве. 7 декабря 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 372–373.

6857

Советско-финляндская война 1939–1940 гг. на море. М., 1945. Ч. 1. С. 6.

6858

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… P. 61.

6859

Ковалев С.Н. Советские войска на территории… С. 114–115.

6860

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 245.

6861

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… P. 71.

6862

Последнее решение Лиги Наций // Известия. 16 декабря 1939 г. № 289 (7059). С. 1.

6863

де Голль Ш. Военные мемуары. М., 1957. Т. 1. Призыв. 1940–1942 годы. С. 57.

6864

Лига Наций превратилась в орудие войны // Правда. 17 декабря 1939 г. № 347 (8036). С. 1.

6865

Последнее решение Лиги Наций // Известия. 16 декабря 1939 г. № 289 (7059). С. 1.

6866

Родной Сталин // Правда. 21 декабря 1939 г. № 351 (8036). С. 1; Красная армия празднует 60-летие великого вождя // Красная звезда. 23 декабря 1939 г. № 292 (4442). С. 1.

6867

Алабушев Ф. 123-я ордена Ленина стрелковая дивизия // Бои в Финляндии. М., 1941. Ч. 2. С. 5.

6868

Воронов Н.Н. На службе военной. С. 140.

6869

Алабушев Ф. 123-я ордена Ленина стрелковая дивизия // Бои в Финляндии. М., 1941. Ч. 2. С. 6.

6870

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… PP. 74–75, 77–78.

6871

Амирханов Л.И. Морские пушки на железной дороге. СПб., 1994. С. 33–44, 44; Шалковский А.Г. Железнодорожная артиллерия ВМФ СССР накануне и в годы войны Великой Отечественной войны // ВИЖ. 2019. № 2. С. 55.

6872

Трехнедельный итог боевых действий в Финляндии. Сообщение штаба Ленинградского Военного Округа // Правда. 23 декабря 1939 г. № 353 (8038). С. 1.

6873

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. 1922–1940 гг. М., 2001. Т. 2. С. 483.

6874

Зимке Э. Немецкая оккупация Северной Европы. Боевые операции Третьего рейха. 1940–1945. М., 2005. С. 37.

6875

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 3. Начало войны. Подготовка агрессии против СССР. С. 45–46.

6876

де Голль Ш. Военные мемуары. М., 1957. Т. 1. Призыв. 1940–1942 годы. С. 61.

6877

Письмо полномочного представителя СССР в Турции А.В. Терентьева Генеральному секретарю ЦК ВКП (б) И.В. Сталину, Народному Комиссару иностранных дел СССР В.М. Молотову, Народному Комиссару обороны СССР К.Е. Ворошилову. 7 декабря 1939 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 22. 1939. Кн. 2. сентябрь-декабрь. С. 377–379.

6878

Грайнер Х. Военные кампании вермахта… С. 66–67.

6879

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 3. Начало войны. Подготовка агрессии против СССР. С. 46.

6880

де Голль Ш. Военные мемуары. М., 1957. Т. 1. Призыв. 1940–1942 годы. С. 62.

6881

Маннергейм К.Г. Мемуары. С. 298–299.

6882

Гехт А.Б. Шведский добровольческий корпус в советско-финляндской войне 1939–1940 гг.: основные этапы создания и деятельности // Скандинавские чтения 2014 года. Этнографические и культурно-исторические аспекты. М., 2016. С. 101–102, 105.

6883

Ковалев С.Н. Советские войска на территории… С. 112.

6884

Таннер В. Зимняя война… С. 173.

6885

Mr. Chamberlain. From Speech in the house of Commons, March 14, 1940 // The allies and Finland. Excerpts from Speeches by mr. Neville Chaberlain, Prime Minister of the United Kingdom, Field-Marshal Mannerheim, Commander-in-Chief of the Finnish Forces, mr. Risto Ryti, Premier of Finland, mr. Vannio Tanner, Foreign Minister of Finland. NY., 1940. P. 3.

6886

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… PP. 79–80.

6887

Воронов Н.Н. На службе военной. С. 140.

6888

Зимняя война 1939–1940. М., 1998. Кн. 2. И.В. Сталин и финская кампания (Стенограмма совещания при ЦК ВКП (б).) С. 31.

6889

Советско-финляндская война 1939–1940 гг. на море. М., 1946. Ч. 1. Кн. 2. С. 41–43.

6890

Дважды Краснознаменный Балтийский флот. С. 181–183.

6891

Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. С. 13.

6892

Донесение В.М. Бочкова – Берии, Сидневу о положении в 44-й стрелковой дивизии. 8 янврая 1940 г. // Зимняя война 1939–1940 гг. Исследования, документы, комментарии… С. 419–420.

6893

Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. С. 13.

6894

Донесение по прямому проводу В.М. Бочкова – Л.П. Берии о расстреле по приговору штаба 44-й стрелковой дивизии и подготовке других процессов над военнослужащими, обвиненными в поражении советских войск // Зимняя война 1939–1940 гг. Исследования, документы, комментарии… С. 422.

6895

Опровержение Штаба Ленинградского Военного Округа // Правда. 14 января 1940 г. № 14 (8060). С. 1.

6896

Маннергейм К.Г. Мемуары. С. 311–312.

6897

Мерецков К.А. На службе народу. С. 185.

6898

Василевский А.М. Дело всей жизни. С. 90.

6899

Коломиец М.[В.] Зимняя война… С. 93–94.

6900

Песлис А. Пограничные войска в «Зимней войне» // Ветеран границы. Апрель-июнь 2005 г. С. 48.

6901

Таннер В. Зимняя война… С. 166.

6902

Туомиоя Э. Легкий розовый оттенок. Хелла Вуолийоки и её сестра Салли Пеккали на службе у революции. М., 2014. С. 18.

6903

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. 1922–1940 гг. М., 2001. Т. 2. С. 491.

6904

Туомиоя Э. Легкий розовый оттенок… С. 224.

6905

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. 1922–1940 гг. М., 2001. Т. 2. С. 493–494.

6906

Таннер В. Зимняя война… С. 197.

6907

Алабушев Ф. 123-я ордена Ленина стрелковая дивизия // Бои в Финляндии. М., 1941. Ч. 2. С. 8–9; Вакуров И., Андреев Г. Генерал Кирпонос. М., 1969. С. 25–26.

6908

Коломиец М.[В.] Зимняя война… С. 60.

6909

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… PP. 151–152.

6910

Кирпонос М. 70-я ордена Ленина стрелковая дивизия // Бои в Финляндии. М., 1941. Ч. 2. С. 308.

6911

Василевский А.М. Дело всей жизни. С. 91.

6912

Оперсводка штаба Ленинградского Военного Округа // Известия. 12 февраля 1940 г. № 35 (7107). С. 1.

6913

Оперсводка штаба Ленинградского Военного Округа // Правда. 18 февраля 1940 г. № 48 (8094). С. 1.

6914

Оперсводка штаба Ленинградского Военного Округа // Правда. 19 февраля 1940 г. № 49 (8095). С. 1.

6915

Корольков Ю. Белофинские ДОТы взлетают на воздух // Красная звезда. 18 февраля 1940 г. № 40 (4489). С. 1.

6916

Совершенствовать взаимодействие артиллерии с пехотой // Красная звезда. 18 февраля 1940 г. № 40 (4489). С. 1.

6917

Славная армия Советского Союза // Красная звезда. 23 февраля 1940 г. № 44 (4493). С. 1.

6918

Таннер В. Зимняя война… С. 294–296.

6919

Запись беседы наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова с посланником Швеции в СССР Ассарсоном. 20 февраля 1940 г. Зимняя война // МЖ. 1989. № 12. С. 219.

6920

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. 1922–1940 гг. М., 2001. Т. 2. С. 508.

6921

Макаров А. Разгром финской танковой группы // Бои в Финляндии. М., 1941. Ч. 2. С. 408–410.

6922

Оперсводка штаба Ленинградского Военного Округа // Правда. 29 февраля 1940 г. № 59 (8105). С. 1.

6923

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… P. 172.

6924

Хренов А. Линия Маннергейма // Бои в Финляндии. М., 1941. Ч. 1. С. 12–13.

6925

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… P. 174.

6926

Оперсводка штаба Ленинградского Военного Округа // Правда. 3 марта 1940 г. № 62 (8108). С. 1.

6927

Кирпонос М. 70-я ордена Ленина стрелковая дивизия // Бои в Финляндии. М., 1941. Ч. 2. С. 308–311.

6928

van Dyke C. The Soviet invasion of Finland… PP. 176–177.

6929

Запись беседы наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова с посланником Швеции в СССР Ассарсоном. 4 марта 1940 г. Зимняя война // МЖ. 1989. № 12. С. 219.

6930

Запись беседы наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова с посланником Швеции в СССР Ассарсоном. 5 марта 1940 г. Зимняя война // МЖ. 1989. № 12. С. 220.

6931

Памятная записка правительства Финляндии. 5 марта 1940 г. Зимняя война // МЖ. 1989. № 12. С. 221.

6932

Памятная записка правительства СССР. 5 марта 1940 г. Зимняя война // МЖ. 1989. № 12. С. 221.

6933

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. 1922–1940 гг. М., 2001. Т. 2. С. 516.

6934

Запись беседы наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова с финляндской делегацией. 8 марта 1940 г. Зимняя война // МЖ. 1989. № 12. С. 223.

6935

Записки из мирных переговоров в Москве. 12 марта 1940 г. // Зимняя война 1939–1940 гг. Исследования, документы, комментарии… С. 499–500.

6936

Там же. С. 501.

6937

Таннер В. Зимняя война… С. 299.

6938

Оперсводка штаба Ленинградского Военного Округа // Правда. 12 марта 1940 г. № 71 (8117). С. 1.

6939

Типпельскирх К. История Второй Мировой войны. С. 49.

6940

Мирный договор между Союзом Советских Социалистических Республик и Финляндской республикой. 12 марта 1940 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 23. Кн. 1. 1 января – 31 октября 1940 г. С. 140–143.

6941

Протокол к мирному договору между СССР и Финляндией от 12 марта 1940 г. // Правда. 13 марта 1940 г. № 72 (8118). С. 1.

6942

Оперсводка штаба Ленинградского Военного Округа // Правда. 14 марта 1940 г. № 73 (8119). С. 1.

6943

Агапов Б., Толчинский Б. Выборг сегодня // Красная звезда. 17 марта 1940 г. № 63 (4512). С. 1.

6944

Зимняя война 1939–1940. М., 1998. Кн. 2. И.В. Сталин и финская кампания (Стенограмма совещания при ЦК ВКП (б).) С. 12.

6945

Коломиец М.[В.] Зимняя война… С. 104.

6946

Кривошеев Г.Ф., Андроников В.М., Буриков П.Д. и др. Россия и СССР в войнах XX века… С. 186.

6947

Мирный договор между СССР и Финляндской республикой // Правда. 13 марта 1940 г. № 72 (8118). С. 1.

6948

Торжество мирной политики СССР // Известия. 14 марта 1940 г. № 60 (7132). С. 1.

6949

Field-Marshal Mannerheim. Extract of his final order of the day to the Finnish Army. March 13, 1940 // The allies and Finland… P. 7.

6950

Mr. Tanner, Finnish Foreign Minister. Extract of Speech broadcast on March 13, 1940 // The allies and Finland… P. 8.

6951

Mr. Ryti, Premier of Finland. Extract of Speeches to the Finnish Diet, March 15, 1940, on the Russian-Finnish peace treaty // The allies and Finland… P. 7.

6952

Виховайнен Т. Отношения Финляндии и России (Советского Союза), 1917–1944 // РСб. М., 2013. Т. 17. Финляндия и Россия. Ответственный составитель Антти Куяла (Финляндия). С. 259–260.

6953

Шестая сессия Верховного Совета СССР. 29 марта – 4 апреля 1940 г. Стенографический отчет. М., 1940. С. 32–34.

6954

Там же. С. 46–60.

6955

Трофимов Ф. Карело-Финская ССР. С. 25.

6956

Виховайнен Т. Отношения Финляндии и России (Советского Союза), 1917–1944 // РСб. М., 2013. Т. 17. Финляндия и Россия. Ответственный составитель Антти Куяла (Финляндия). С. 260.

6957

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 245–246.

6958

Блицкриг в Западной Европе. Норвегия. Дания. М.; СПб., 2004. С. 23.

6959

Зимке Э. Немецкая оккупация Северной Европы… С. 17, 19, 22.

6960

Зимке Э. Немецкая оккупация Северной Европы… С. 28.

6961

Вокруг инцидента в норвежских водах. Заявление Хамбро // Правда. 20 февраля 1940 г. № 50 (8096). С. 5.

6962

Блицкриг в Западной Европе… С. 26.

6963

Зимке Э. Немецкая оккупация Северной Европы… С. 33.

6964

Mr. Chamberlain. From Speech in the house of Commons, March 14, 1940 // The allies and Finland… PP. 4–5.

6965

Блицкриг в Западной Европе… С. 30–31.

6966

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 269.

6967

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 3. Начало войны. Подготовка агрессии против СССР. С. 69.

6968

Беседа полномочного представителя СССР в Великобритании И.М. Майского с министром иностранных дел Великобритании Э. Галифаксом. 29 апреля 1940 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 23. Кн. 1. 1 января – 31 октября 1940 г. С. 242.

6969

Десятов Л. Операция в Норвегии (Апрель-июль 1940 г.) // ВИЖ. 1941. № 4. С. 18.

6970

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 3. Начало войны. Подготовка агрессии против СССР. С. 75, 77–78.

6971

Йокипии М. Финляндия на пути к войне. Исследование о военном сотрудничестве Германии и Финляндии в 1940–1941 гг. Петрозаводск, 1995. С. 13–15, 25, 41.

6972

Колкер Б.М., Левит И.Э. Внешняя политика Румынии и румыно-советские отношения… С. 17.

6973

Шмерлинг Вл. Григорий Котовский // ВВ. 1940. № 8. С. 12.

6974

Шестая сессия Верховного Совета СССР. 29 марта – 4 апреля 1940 г. Стенографический отчет. М., 1940. С. 40.

6975

Телеграмма посланника Румынии в СССР Г. Давидеску в министерство иностранных дел Румынии. 30 марта 1940 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 285–286.

6976

Телеграмма министра иностранных дел Румынии Г. Гафенку в миссию Румынии в СССР. 30 марта 1940 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 286–288.

6977

Беседа наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова с посланником королевства Румыния в СССР Г. Давидеску. 2 апреля 1940 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 23. Кн. 1. 1 января – 31 октября 1940 г. С. 201–202.

6978

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос… С. 221–222.

6979

Glenny M. The Balkans 1804–1999… P. 459.

6980

Cпасов Л. Българо-съветски дипломатически отношения 1934–1944. София. 1987. С. 107.

6981

Вестфаль З. Роковой год (1939–1940) // Роковые решения М., 1958. С. 37.

6982

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 330.

6983

де Голль Ш. Военные мемуары. М., 1957. Т. 1. Призыв. 1940–1942 годы. С. 65.

6984

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 3. Начало войны. Подготовка агрессии против СССР. С. 97.

6985

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба сухопутных войск 1939–1942 г. М., 1968. Т. 1. От начала войны с Польшей до конца наступления на Западном фронте (14.8.1939 г. – 30.6.1940 г.). С. 432.

6986

Черчилль У. Вторая Мировая Война. М., 1991. Кн. 1. Т. 1. Надвигающаяся буря. С. 345–355, 367–368.

6987

История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 3. Начало войны. Подготовка агрессии против СССР. С. 108.

6988

Вестфаль З. Роковой год (1939–1940) // Роковые решения М., 1958. С. 38.

6989

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба сухопутных войск 1939–1942 г. М., 1968. Т. 1. От начала войны с Польшей до конца наступления на Западном фронте (14.8.1939 г. – 30.6.1940 г.). С. 486–487; История Второй Мировой войны 1939–1945. М., 1974. Т. 3. Начало войны. Подготовка агрессии против СССР. С. 114–115.

6990

Кессельринг А. Люфтваффе… С. 81.

6991

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с посланником Румынии в СССР Г. Димитреску. 26 июня 1940 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 311.

6992

Там же.

6993

Телеграмма полномочного представителя СССР в королевстве Румыния А.И. Лаврентьева в НКИД СССР. 28 июня 1940 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 23. Кн. 1. 1 января – 31 октября 1940 г. С. 387.

6994

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос… С. 293–294.

6995

Колкер Б.М., Левит И.Э. Внешняя политика Румынии и румыно-советские отношения… С. 109–111.

6996

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос… С. 281, 287–288.

6997

Запись беседы народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова с посланником Румынии в СССР Г. Димитреску. 27 июня 1940 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 323–327.

6998

Телеграмма посланника Румынии в СССР Г. Димитреску в министерство иностранных дел Румынии. 28 июня 1940 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 329.

6999

Телеграмма наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова полномочному представителю СССР в королевству Румыния А.И. Лаврентьеву. 28 июня 1940 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1992. Т. 23. Кн. 1. 1 января – 31 октября 1940 г. С. 389.

7000

Нота румынского правительства советскому правительству. 28 июня 1940 г. // Советско-румынские отношения. Документы и материалы. М., 2000. Т. 2. 1935–1941. С. 330.

7001

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос… С. 309–312.

7002

Марков С. Вступление. Румынский произвол в Бессарабии (1918 г.) // КА. М., 1940. Т. 4 (101). С. 67.

7003

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос… С. 317–318.

7004

Генчев Н. Българско-германски дипломатически отношения (1938–1941 г.) // Българско-германски отношения и връзки. Исследования и материали. София, 1972. С. 415–416.

7005

Валева Е.Л. Возвращение Южной Добруджи Болгарии в сентябре 1940 г. // Славяне и Россия: проблема войны и мира на Балканах. XVIII–XXI вв. К 100-летию со дня рождения Ю.А. Писарева. М., 2017. С. 457.

7006

Спасов Л. Българо-съветски дипломатически отношения… С. 95.

7007

Кузманова А. От Ньой до Крайова… С. 58.

7008

Димитров И. Българо-италиански политически отношения… С. 346.

7009

Валева Е.Л. Возвращение Южной Добруджи Болгарии в сентябре 1940 г. // Славяне и Россия: проблема войны и мира на Балканах… С. 459, 461.

7010

Аблизин В.А. Венгеро-румынский конфликт. СССР и Трансильванский вопрос (июль-декабрь 1940 г.) // Проблемы истории российской цивилизации. Саратов, 2005. Вып. 2. С. 127–128.

7011

Там же. С. 129–130.

7012

Колкер Б.М., Левит И.Э. Внешняя политика Румынии и румыно-советские отношения… С. 127–128.

7013

Jelavich B. History of the Balkans. Cambridge University Press. Vol. 2. Twentieth Century. 1999. P. 226.

7014

Димитров И. Българо-италиански политически отношения… С. 376.

7015

Георгиева Ст. Съдбата и борбите на Българите от Южна Добруджа… С. 121.

7016

Jelavich B. History of the Balkans. Cambridge University Press. Vol. 2. Twentieth Century. 1999. P. 227.

7017

Валева Е.Л. Возвращение Южной Добруджи Болгарии в сентябре 1940 г. // Славяне и Россия: проблема войны и мира на Балканах… С. 464–465.

7018

Георгиева Ст. Съдбата и борбите на Българите от Южна Добруджа… С. 126–127; Кузманова А. От Ньой до Крайова… С. 276.

Content

Олег Айрапетов
Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939 годах и истоки Второй мировой войны

Вступление

Глава 1 Советско-польская война и завершение Гражданской войны в Европейской России. Завязка новых конфликтов

Глава 2 Польша – уродливое детище Версаля

Глава 3 Турция и РСФСР, начало отношений, советизация Закавказья

Глава 4 Завершение активной фазы Гражданской войны в Средней Азии. Хива и Бухара, начало басмачества

Глава 5 Завершение Гражданской войны на Дальнем Востоке. Новые политические реалии

Глава 6 1921 год. Голод как международная проблема

Глава 7 Генуезская конференция – выход из дипломатической блокады

Глава 8 1923 – год кризиса и ультиматумов

Глава 9 Угрозы с Востока и Запада в 1920-е годы

Глава 10 Состояние Вооруженных сил СССР в 1920-е годы

Глава 11 1927–1929 годы. Первая угроза войны на два фронта. Китай и Англия

Глава 12 Советско-польские отношения в конце 1920-х годов. Попытки эмиграции спровоцировать войну

Глава 13 1927–1929 гг. Кризис в Китае, конфликт на КВЖД

Глава 14 На южном направлении: Турция и Проливы

Глава 15 На южном направлении: Афганистан, ликвидация басмачества

Глава 16 На южном направлении: Иран

Глава 17 На Дальнем Востоке в 1929–1933 гг

Глава 18 Международное положение меняется. 1933 год. Приход Гитлера к власти

Глава 19 Установление дипломатических отношений с США

Глава 20 Румыния – уродливое детище Версаля, советско-румынские отношения

Глава 21 После 1933 года. Изменения в германской политике

Глава 22 Политика коллективной безопасности

Глава 23 Дунайский регион. Австрия

Глава 24 Дунайский регион. Югославия и Венгрия

Глава 25 Марсельское убийство и его последствия

Глава 26 Дипломатическая и военная подготовка итало-абиссинского конфликта

Глава 27 1935 год – переговоры и договоры

Глава 28 Успехи советской экономики. Новые армия, флот, авиация

Глава 29 Борьба за коллективную безопасность, советско-франко-чехословацкое сотрудничество

Глава 30 Чехословакия. Еще одно детище Версаля

Глава 31 Великобритания и Франция в первой половине 1930-х гг. Убывание силы

Глава 32 Эфиопия – первая жертва агрессии фашистских стран

Глава 33 Успехи Берлина и Рима. Рейнская область и завершение итало-абиссинской войны

Глава 34 Гражданская война в Испании. Начало

Глава 35 Ближний Восток. 1936–1938 годы

Глава 36 1937 год. Новый курс нового правительства Великобритании

Глава 37 Аншлюс. Активизация Германии, Польши и Венгрии

Глава 38 Весна 1938 года. Начало чехословацкого кризиса

Глава 39 Мюнхенский раздел Чехословакии. Подготовка

Глава 40 Дальний Восток, Монголия и Китай. 1935–1938 годы

Глава 41 Выселение корейцев из Приморья в 1937 году

Глава 42 Бои у озера Хасан

Глава 43 Мюнхенский раздел Чехословакии. Интернационализация Судетского вопроса

Глава 44 Мюнхен

Глава 45 Последствия Мюнхена

Глава 46 Гибель Чехо-Словакии, или Чего стоят англо-французские гарантии

Глава 47 После уничтожения Чехо-Словакии. Апрель-май 1939 года

Глава 48 Китай, Япония, начало боев на Халхин-Голе

Глава 49 Май-июль 1939 года. Военное и политическое положение в Европе и на Дальнем Востоке

Глава 50 Август 1939 года. Месяц принятия решений

Глава 51 Начало Второй Мировой и Дальний Восток

Глава 52 Сентябрь. 1939 года. Польша и Освободительный поход. Развязка

Глава 53 Прибалтика. Советско-финляндская война. Развязка

Глава 54 Бессарабия и Румыния в 1940 году. Развязка

Заключение

Иллюстрации

Примечания