Евгений Белогорский

Во славу Отечества

Лето долгожданных побед

© Евгений Белогорский, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Оперативные документы того времени

Из отчета главного санитарного врача рейхсвера генерал-майора Генриха Краузе фельдмаршалу Людендорфу от 20 июня 1918 года:

…Довожу до Вашего сведения, что за время нашего наступления на Западном фронте с марта по июнь месяц этого года общее число потерь наших войск составляет 689 312 человек. Из них к безвозвратным потерям относятся 196 853 человека. Всего за этот же период времени в строй было возращено 207 637 человек, ранее находившихся на излечении в полевых и тыловых госпиталях рейха.

Несмотря на Ваши неоднократные приказания военным госпиталям и гражданским больницам рейха увеличить к 1 июля этого года число выписанных раненых до 250 тысяч, с огорчением должен известить Вас, что это совершенно невозможно. Главным образом из-за большого числа тяжелых ранений, полученных нашими солдатами в результате последнего наступления рейхсвера. Все они для своего полноценного излечения требуют гораздо больше времени, чем Вы отводите нам, требуя скорейшего возвращения солдат в строй.

Генерал-майор медицинской службы Г. Краузе

Пометка на полях рукой Людендорфа: «Сменить этого осла на более умного человека».

Из доклада начальника оперативного отдела имперского Генерального штаба от 15 июня 1918 года:

…Состояние наших армий на Западном фронте, согласно докладам их командиров, оценивается как очень сложное. В результате понесенных потерь общее число солдат, годных к строевой службе, сильно сократилось, ни одно из подразделений Западного фронта не имеет полного штатного укомплектования. Так, средняя численность батальона составляет 656 человек, а в роте имеются 30–40 штыков. Самое плачевное состояние в 9-й армии генерала Белова, здесь численность одного батальона составляет 501 человек, а в роте от 25 до 27 штыков.

При этом из-за недавней активности русских мы не можем снять с Восточного фронта ни одно из своих соединений, общая численность которых составляет 32 пехотные и 4 кавалеристские дивизии. Для исправления сложившегося положения самым рациональным действием является расформирование в армии одной дивизии и сокращение числа рот в батальоне на одну. Только этот вариант позволит поддержать общую численность армий Западного фронта в их штатном укомплектовании.

Однако кроме боевых потерь рейхсвер понес также потери в виде дезертиров и перебежчиков, общее число которых, согласно рапортам управления полевой жандармерии и военной контрразведки, за последние три месяца в прифронтовой зоне составило 1218 задержанных дезертиров, и 326 человек перешли на сторону врага. Все задержанные солдаты и унтер-офицеры направлены в фильтрационный лагерь под Рюбецалем, где с ними будут проведены следственные действия с целью определения степени вины каждого дезертира. Офицерам контрразведки предписано проводить работу по активному выявлению колеблющихся лиц из числа как рядового состава, так и среди унтер-офицеров и даже обер-офицеров.

На данный момент общая численность наших войск продолжает сохранять свое превосходство над силами союзников, противостоящих нам на Западном фронте, в соотношении 207 наших дивизий против 188 дивизий врага. Из общего числа наших соединений Западного фронта 71 дивизия является свежей и имеющей сверх положенного штата по одной полевой батарее благодаря самоотверженной работе нашей военной промышленности.

Согласно данным армейской разведки, а также сил воздушного наблюдения, установлено, что противник ведет усиленную переброску своих сил под Париж, при этом ослабляя свои позиции под Верденом. Туда в срочном порядке переброшены все 14 американских дивизий, чье прибытие во Францию резко сократилось в последние две-три недели. Все прибывшие части проходят срочную подготовку, обучаясь созданию глубокоэшелонированной обороны, и постепенно заменяют стоящие здесь французские полки.

Кроме этого, у противника идет ускоренное усиление фронтовых соединений артиллерией, авиацией и бронесилами: танками и броневиками, которые можно успешно использовать как в наступлении, так и в обороне.

Расценивая положительные шансы на успех нашего нового наступления, следует отметить три фактора, серьезно ограничивающие нашу свободу. Во-первых, наши дивизии смогут наступать только на ограниченном участке фронта, используя для этого двойное превосходство над противником, во-вторых, это возможно при отсутствии активных действий врага на других участках фронта, и, в-третьих, оно должно быть проведено в течение ближайшего месяца.

Из всех трех факторов очень важен последний, поскольку любое промедление только выгодно противнику. Фош сможет полностью стабилизировать фронт с помощью французских дивизий, переброшенных с Балканского фронта, а также американских сил, чья переброска может полностью возобновиться в любой момент.

Секретная записка фельдмаршалу Людендорфу от ведущего специалиста 12-го (технического) отдела имперского Генерального штаба профессора Пауля Танендорфа от 10 апреля 1918 года:

Экселенц! Спешу сообщить Вам, что все заводские испытания с присланными на наш испытательный полигон фирмой «Бельке-Блом» дирижаблями образца V-300 успешно завершены. Все три аппарата этого типа подверглись самой тщательной проверке специалистами нашего отдела в условиях реальности, и все три выдержали испытания при любой погоде. По заключению пилотов-испытателей, дирижабли полностью соответствуют всем обозначенным в их паспортах техническим характеристикам.

Дальность полетов аппаратов без дозаправки увеличена втрое против обычной дальности аппаратов данного типа и составляет две тысячи километров в один конец с полной бомбовой нагрузкой и экипажем в составе двенадцати человек.

Кроме дирижаблей, предназначенных для дальних перелетов, прошли удачное испытание и дирижабли с малым радиусом полета, но обладающие значительной грузоподъемностью образца V-350. В отличие от обычных аппаратов они могут нести на своем борту до двух рот солдат или поднимать бомбовые нагрузки до полутора тысячи килограммов. Все они имеют вооружение пулеметами, а также двумя аэродинамическими пушками калибра шесть дюймов.

Особенность этих орудий позволяет вести стрельбу в воздухе, не создавая серьезных помех при полете, что позволяет широко применять их при обстреле вражеских городов или заводов с воздуха. Всего для испытания было предоставлено пять опытных образцов этого типа дирижаблей. Все вышеперечисленные виды дирижаблей оснащены тремя особо мощными моторами фирмы «Майбах» и созданы с использованием отечественного сырья.

Учитывая сложность положений на фронтах и Вашу прямую заинтересованность в этом проекте, я взял на себя смелость, не дожидаясь начала массового производства данных образцов дирижаблей на заводах рейха, реквизировать их у фирмы «Бельке-Блом» с целью начала их немедленной эксплуатации. Также мною была составлена заявка в авиационные части рейхсвера для быстрого создания экипажей этих аппаратов из лучших пилотов страны.

Жду вашего одобрения или наказания за свои действия,

с уважением, Пауль Танендорф

Пометка на полях рукой Людендорфа: «Вот действия истинного патриота Германии, болеющего за свое отечество. Присвоить профессору звание майора рейхсвера и закрепить на данном проекте».

Из секретного доклада специальной следственной комиссии под руководством полковника Рашевского С. К. от 7 июня Верховному правителю Корнилову Л. Г., лично:

…После длительных допросов, проводимых следователями комиссии с арестованными лидерами большевиков, удалось добиться признательных показаний от Красина Л. Б. и Раковского В. Н., содержавшихся в отдельных камерах Таганской тюрьмы. Оба подследственных признали свою связь с разведкой Германии, которая снабжала их денежными средствами с 1912 года для проведения революционной агитации и пропаганды на территории России.

Все денежные потоки шли через небезызвестного банкира Парвуса, который совершал курацию социал-демократов с прямой санкции имперского Генерального штаба. Всего до августа 1917 года большевикам было передано более двух миллионов германских марок золотом, из которых миллион двести тысяч – с декабря 1916 года. Деньги переводились через Стокгольм Красиным и Ганецким, а также через запасной канал через Норвегию, за который отвечала Коллонтай. Второй путь поступления денег в Россию проходил через Румынию под контролем Раковского, на счета которого они поступали из Швейцарии от Платтена и Радека.

Кроме германской помощи для их революционной деятельности, согласно показаниям Раковского, социал-демократы получали финансовую поддержку со стороны представителя Великобритании господина Сиднея Рейли, по данным нашей контрразведки являющегося тайным сотрудником МИ-6, ее русского отдела. Прикрываясь торговой деятельностью, он длительное время работал в Петрограде и Киеве, где и попал в поле зрения наших служб. Всего за три года сотрудничества британские службы перевели на банковские счета большевиков около 250 тысяч рублей золотом, при этом основные суммы начали поступать с середины 1916 года. С марта 1917 года всей финансовой помощью руководил резидент МИ-6 в России Вильям Вайсман через «Ниа-Банк» Олафа Ашберга.

Согласно показаниям Красина, финансирование большевиков также активно осуществлялось со стороны американских банковских кругов. Основными их представителями были банкиры Отто Канн, Феликс Варбург, Мортимер Шифф, представляющие фирму «Кун и Лоеб», имеющие поддержку таких финансовых тузов, как Гугенгейм и Макс Брейтунг. Все они активно поддержали предвыборную кампанию нынешнего президента США Вильсона через его политического советника Мандела Хауса.

После марта 1917 года финансирование социал-демократов шло непосредственно через петроградское отделение американского «Нэшил Сити-банк», открытия которого в феврале 1917 года добился лично американский посол Френсис. Основным получателем заокеанской денежной помощи являлся Троцкий, который через Свердлова производил по своему личному усмотрению финансирование того или иного крыла партии большевиков. Финансирование Троцкого непрерывно проходило вплоть до его ареста в сентябре 1917 года специальным отделом военной контрразведки как германского шпиона. Согласно конфиденциальным сведениям, полученным через сотрудника банка, на секретном счету Троцкого остались неиспользованными около 22 тысяч долларов на предъявителя. В настоящее время ведется более полное расследование по факту финансирования революционного движения в России со стороны.

Полковник Рашевский

Из стенограммы личной беседы полковника Хауса с президентом Вильсоном в загородной резиденции американского президента Скво-Велли, состоявшейся в феврале 1918 года:

Вильсон: Когда вы планируете полномасштабное вступление Америки в войну против Центральных держав?

Хаус: Только после хорошей германской встряски, которая наглядно продемонстрирует французам, англичанам и итальянцам, что теперь им стоит надеяться на спасение не со стороны русских, а только на нас, американцев. Это позволит в обмен на нашу помощь диктовать европейцам любые условия.

При этом вам, господин президент, будет необходимо объявить, что война ведется не против народов Центральных держав, а только против агрессивных монархических режимов, ища опору в демократических кругах противостоящих нам государств. Этим самым мы только усилим революционные процессы в Центральных державах, предоставив возможность демократам самим свалить своих монархов, как это сделали их «товарищи» в России.

По сведениям наших дипломатов, Германия и ее союзники находятся на пороге скорого экономического кризиса. Их материальные ресурсы быстро приближаются к той опасной черте, за которой следует возникновение экономического краха и развала страны. Поэтому кайзер в этом году просто обязан играть ва-банк и произвести генеральное наступление против континентальных сил Антанты.

Вильямс: Настолько ли слабы сейчас русские, что вы так легко сбрасываете их со счетов накануне решающего сражения за обладание миром?

Хаус: Конечно, с Россией у нас вышло не все, что мы хотели получить, начав будоражить их демократов. Сбросив царя в намеченные планом сроки и утопив страну в демократической анархии, мы не смогли в полной мере переиграть англичан и французов, в страхе перед большевиками поставивших на генерала Корнилова. К сожалению, сэр Френсис слишком рано поверил в победу и поэтому полностью доверился действиям демократов и железнодорожников, оставив операцию по срыву мятежа Корнилова без должного контроля, и вот результат. Россия не вышла из войны, не подписала сепаратный мир с кайзером и, основательно ослабленная, все еще продолжает сохранять свое место за столом победителей.

Введенное Корниловым чрезвычайное положение очень сильно затрудняет работу наших скрытых агентов влияния по окончательному выполнению нашего плана, однако весь тот вред, нанесенный русским в результате революционной анархии, фактически невозможно устранить за все оставшееся в их распоряжении время. Я прагматик, господин президент, и не верю в чудеса.

Вильсон: Однако, может, не стоит недооценивать русских? За короткий срок они смогли решить проблему с вооружением своей армии, возникшую в начале 1915 года по вине англичан. Пообещав полностью удовлетворить все нужды русской армии в снарядах, патронах и винтовках, они сначала потребовали полной проплаты этих заказов, а затем скромно развели руками, сославшись на военные трудности своей экономики. Этим подлым ударом Англия буквально обескровила русскую армию накануне немецкого наступления летом 1915 года. Тогдашняя катастрофа имеет чисто британские корни, я это прекрасно помню.

Хаус: Естественно. Успехи русского наступления в Галиции в 1914 году были очень ошеломляющими, и поэтому англичане решили притормозить своего заклятого друга, вовремя подставив ему ножку. Мне кажется, что Ллойд-Джордж и сам не ожидал подобного попадания своим выстрелом в десятку. Русский фронт был тогда на грани развала, и все из-за простого срыва поставок снарядов.

Вильсон: Жаль, что в тот раз Людендорф не смог довести свое наступление до победного конца, хотя на Западном фронте стояло полное затишье, несмотря на отчаянные мольбы русского царя о помощи. Будь он понастойчивее, никто из западных демократов не помешал бы кайзеру свергнуть доверчивого Николая с его женой и заключить почетный мир с полным разделом русской империи.

Хаус: Да, тогда бы всему цивилизованному миру жилось бы гораздо спокойнее, если бы вместо одной огромной империи было четыре страны, как и записано в окончательной цели нашего Большого плана относительно русских. Независимая Сибирь и поделенная на три части Европейская часть России, в каждой из которых было бы свое демократическое правительство, исповедующее только подлинные ценности западной цивилизации.

Вильсон: Вы забыли упомянуть о религии, полковник. Это очень важный для меня как истинного христианина вопрос, с игнорированием которого я категорически не могу согласиться.

Хаус: Простите, господин президент, я действительно не упомянул о той великой миссии, которую само Провидение возложило на ваши плечи, отдавая вам в руки президентскую власть в Америке. Как только Россия станет нашим сырьевым придатком и главным потребителем нашей продукции, думаю, нам не составит большого труда за короткий срок полностью уничтожить их ортодоксальное православие, заменив его протестантской религией. По сообщению наших агентов, для этого есть хорошие предпосылки. Сейчас большая часть русской интеллигенции полностью заражена идеями атеизма; подбросив новую порцию денег, мы легко сможем направить ситуацию в нужное для себя русло.

Вильсон: Надеюсь, что наш стратегический партнер Англия не останется в обиде за мое горячее желание уничтожить эту ортодоксальную ветвь христианства на нашей земле.

Хаус: Пока у нас с ними общие цели по перекройке мировой карты, Альбион стерпит все, господин президент. Полностью завися от колоний, британцы готовы на все ради увеличения числа подвластных себе территорий. Увлеченные погоней за количеством, они забывают про качество. Наша пропаганда усиленно работает с темой «демократических ценностей», отход от которых и привел к этой ужасной мировой катастрофе. Именно этим объясняется агрессивность абсолютизма и недостатки «демократии» европейских держав. И утверждение подлинной демократии будет тем единственным средством, которое позволит предотвратить в будущем подобные мировые катастрофы.

По окончании войны только мы сможем в разоренной Европе претендовать на роль нового лидера, непредвзятого мирового арбитра над всеми остальными странами. Только мы будем иметь право влезать во внутренние дела других государств, определяя, в какой степени оно демократично, а в какой недостаточно. Вот тогда наступит время американской мечты, к воплощению которой стремились наши отцы-основатели и к реализации которой мы приступили в конце прошлого века, начав войну с Испанией за ее колонии.

Вильсон: Да поможет нам Бог.

Глава I

Жаркое лето в Берлине и Могилеве

В каждой стране Генеральный штаб является верхушкой гигантского айсберга, называемого армией. В нем принимаются окончательные решения по всем планам, которые кропотливо составляет Оперативный отдел. Но и сам он является только потребителем той информации, которая стекается по многочисленным каналам, заботливо собираемая множеством маленьких шестеренок большого аппарата. Участь их незавидна, ибо, делая всю основную черновую работу, они всегда остаются в полной неизвестности для всей страны, покорно отдавая всю славу и почет вышестоящим генералам и фельдмаршалам, без зазрения совести присваивающим плоды их трудов. На их долю, как правило, выпадают только награды и осознание того, что именно они являются подлинными творцами громких побед своего отечества.

Одним из таких людей был оберст-лейтенант Вальтер фон дер Берг, возглавлявший особый отдел секретных технических разработок при имперском Генеральном штабе. Обладая блестящим аналитическим умом, фон Берг слыл среди своих коллег открывателем блестящих талантов, безошибочно определяя большое будущее того или иного изобретения или открытия среди огромного моря иных открытий.

Самым любимым его детищем в его научных изысканиях была авиация с ее дирижаблями и аэропланами. Вовремя разглядев в открытии братьев Райт полезное зерно для рейхсвера, он приложил немало усилий для преобразования примитивных аэропланов в полноценную боевую единицу, вооруженную пулеметом. Также, веря в неограниченные возможности дирижаблей, фон Берг после долгих испытаний и опытов сумел заставить профессора Танендорфа создать совершенно новый тип этих летающих аппаратов.

Их главная особенность заключалась не только в сильно возросшей грузоподъемности аэростатов, но и в увеличении жизнестойкости их конструкций. Желая обезопасить дирижабль от вражеских пуль и снарядов, Танендорф предложил великолепную замену взрывоопасному водороду, воспламенение которого от пули, молнии или другого электрического разряда означало верную смерть всему экипажу летательного аппарата.

Этим заменителем оказался гелий. Обладающий такой же подъемной силой, как водород, он был полностью инертен к любому виду горения. Имея такую начинку, дирижабль мог сколько угодно получать повреждения своей оболочки, которые приводили бы только к потере газа, и при этом сохранялась жизнь команды.

Главным препятствием на пути широкого внедрения дирижабля нового типа была огромная стоимость гелия и отсутствие возможности его быстрого производства в нужном для рейха количестве. Ограниченный временем и средствами оберст-лейтенант был вынужден временно свернуть свои широкомасштабные планы и ограничиться малым, занявшись доведением имеющихся образцов нового дирижабля до его победного конца.

«Валькирия» – такое громкое название получил этот проект фон Берга после доклада у Людендорфа в феврале этого года. Фельдмаршал моментально ухватил всю суть преподнесенного ему дела и сразу стал его горячим сторонником, поставив его под свой личный контроль и при этом полностью засекретив. Отныне только ему полагалось докладывать обо всех успехах и неудачах этого дела, а всяким, кто даже косвенно проявлял интерес к работам Танендорфа, немедленно занималась военная контрразведка со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Когда фон Берг доложил о создании отряда особого назначения, Людендорф пришел в восторг. Оберст-лейтенант как нельзя кстати выдернул из кармана уже опробованное и доведенное до блеска свое новое изобретение. После неудач под Парижем рейхсвер уже не мог себе позволить продолжать оказывать давление на союзников. Его лучшие штурмовые силы были принесены на алтарь непрерывного наступления с марта по июнь в надежде одержать полную победу, которая была так близка и осталась недоступна.

Теперь в рядах рейхсвера образовалась огромная дыра, на заполнение которой требовалось время. При этом стратегия победы требовала новых наступлений, пока американцы не завершили переброску в Европу своих частей. Удрученный сложившейся реальностью жизни, Людендорф лихорадочно разрабатывал план нового наступления в район Эперне, куда он собирался бросить свой последний стратегический резерв. Этот участок фронта, по данным разведки, был значительно ослаблен переброской основных сил под Париж. Французские и британские части были заменены американцами и канадцами, чей боевой опыт равнялся нулю. Лучший тевтонский ум предполагал прорвать фронт и после глубокого охвата Парижа с юго-востока заставить французскую столицу капитулировать.

Задача была очень сложной, с большим сомнением в успехе, но фельдмаршалу уже не было оставлено выбора. И в этот момент возник фон Берг.

– Гений, гений. Вальтер, вы просто гений! – не переставал восхищаться подчиненным Людендорф после окончания его получасового доклада. Лицо фельдмаршала искрилось огромной радостью и одухотворенностью, которой у него уже давно не наблюдалось. Фон Берг не только вовремя сотворил маленькое техническое чудо, но прекрасно развил и дополнил пожелания, высказанные ему на совещании в феврале. Оберст-лейтенант давал рейхсверу такой огромный козырь, с помощью которого германская машина могла спокойно продолжить свой нажим на союзников до самого осеннего листопада. Все это было очень прекрасно, но вместе с тем таило большую нравственную проблему, переступить через которую фон Берг любезно предоставил своему начальству.

Как бы ни был обрадован представленным докладом Людендорф, однако, воспитанный в традициях воинской чести, он не захотел мараться и, желая сохранить честь своего мундира перед историей, отдал окончательный вариант стратегического плана на подпись Гинденбургу, благо старик стоял выше его по положению. Но и здесь произошел досадный сбой: старый фельдмаршал дорожил своей честью не меньше молодого, и, как бы ни были блистательны и заманчивы перспективы, он поспешил переложить всю ответственность на плечи кайзеру.

Естественно, основным докладчиком по этому делу был назначен фон Берг, поскольку только он знал все тонкости и нюансы «Валькирии». Вильгельм принял их в своей летней ставке в Шарлоттенбурге во время июньского цветения липового сада, специально разбитого вблизи лично для кайзера. Человек, начавший одну из самых страшных войн, проявлял обыденную сентиментальность, в это время года он наслаждался гудением пчел и запахом цветущих лип.

Точно в назначенный час двери кабинета кайзера распахнулись, и к нему на доклад вошли три человека, один из которых держал в руках толстую кожаную папку. Ровным и неторопливым голосом начал фон Берг свой доклад кайзеру, совершенно не глядя в раскрытую папку, прекрасно зная все содержание доклада назубок. Оберст-лейтенант, просто и сухо излагая основные пункты проекта «Возмездие», сумел быстро заинтересовать кайзера, который с каждой минутой все с большим вниманием слушал говорившего. От услышанного глаза Вильгельма стали быстро наливаться видимым блеском торжества и величия. От волнения его знаменитые усы-штыки, за время войны нещадно обыгрываемые вражескими карикатуристами, стали еще больше топорщиться строго вертикально, а поврежденная рука делала конвульсивные подергивающие движения.

Когда фон Берг упомянул о флоте, блаженная улыбка появилась на лице коронованного слушателя, и он впервые за все время позволил себе перебить докладчика:

– Это необходимо сделать в самую первую очередь, Людендорф! В самую первую очередь, обязательно отметьте это у себя, – с напором проговорил кайзер, а затем, несколько успокоившись и одернув на себе китель, произнес более спокойным тоном: – Продолжайте дальше, герр оберст, это очень интересно.

Берг посчитал, что ослышался в отношении своего звания, и, не придав этому особого значения, увлеченно и напористо продолжил свой доклад. Вновь полилась его плавная неторопливая речь, состоящая в основном только из сухих фактов и цифр, которые тем не менее оказывали на кайзера завораживающее действие. Вскоре Вильгельм вновь прервал его, в момент, когда Берг подробно описывал мощь и силу созданных дирижаблей:

– А Москву и Петербург мы сможем достать этими штуками или хотя бы Могилев со Ставкой Корнилова? – с большим интересом спросил кайзер, азартно бегая взглядом по карте России, расстеленной на одном из столов императорского кабинета.

– Сейчас, увы, нет, ваше величество. Созданные нами машины пока еще не в силах совершить столь дальние броски от наших фронтовых рубежей в глубь русской территории. Но на следующий, 1919 год я вам твердо обещаю, что наши бомбы обязательно упадут не только на Могилев и Москву, но даже на Нью-Йорк и, может быть, Вашингтон.

Вильгельм удовлетворенно кивнул головой и вновь полностью обратился в слух, при этом рисуя в своем мозгу красочные картины горящих вражеских столиц. Нездоровый румянец азарта разлился по щекам властителя рейха, и Людендорф понял, что дело в шляпе. Едва только Берг закончил свой доклад, как кайзер принялся радостно похлопывать его по плечу, что было высшим знаком монаршего одобрения.

– Вы просто молодец, полковник, да-да, именно полковник, герр Берг, вы не ослышались в моей скромной оценке вашего огромного подвига. То, что вы свершили, поднимет наш рейх на небывалую высоту и, несомненно, приблизит нашу долгожданную победу над врагами. Я полностью поддерживаю ваш план и требую, да-да, требую его скорейшей реализации. Если все пройдет блестяще даже хотя бы на первом этапе, клянусь всеми святыми, Железный крест первой степени вам обеспечен.

– Тогда вам следует отдать приказ к началу операции «Валькирия» и подписать эту директиву, ваше величество, – незамедлительно произнес Людендорф и с проворством заправского шулера положил перед кайзером листок с проектом директивы приказа. По лицу Вильгельма пробежала тень брезгливости, когда он прочитал его и осознал всю свою ответственность в этом ужасном деле. Гримаса отвращения пробежала по его лицу и погасла.

– Напрасно вы, Людендорф, думаете, что я буду колебаться перед этим жалким клочком бумаги! – презрительно бросил Вильгельм в лицо лучшему тевтонскому уму. – Вы, проливший море крови, не хотите пачкаться в этом. Хорошо, я сделаю это за вас, ибо я не боюсь простой людской молвы и хулы. Может быть, позже мне и будет стыдно, но сейчас я не колеблясь подпишу этот приказ. Я подпишу его ради судьбы рейха и всей Германии, ради нашей общей победы. Цель всегда оправдывает средства, господа военные.

Закончив свою пафосную тираду, Вильгельм, не колеблясь ни секунды, взял в руки стальное перо и одним росчерком подписал поданный ему Людендорфом документ. Затем, величественно положив ручку на инкрустированный яшмой и малахитом письменный прибор, кайзер презрительным жестом оттолкнул от себя подписанный меморандум в сторону Людендорфа и Гинденбурга.

– Можете быть свободны, господа фельдмаршалы, отныне у вас появилось очень много новой работы. Не смею задерживать.

Лучший военный ум рейха и его первая надежда и опора, скривившись, проглотили горькую пилюлю кайзера, а тот, демонстративно не глядя в сторону оплеванных фельдмаршалов, приблизился к стоявшему в сторонке Бергу. Вильгельм крепко пожал ему руку и, еще раз хлопнув по плечу, произнес:

– Действуйте, герр оберст, я очень надеюсь на вас и ваши дирижабли и жду скорейшего результата.

Окрыленный этими словами фон Берг лихо щелкнул каблуками и, повернувшись через левое плечо, четко печатая парадный шаг, покинул кабинет кайзера. С этой минуты ему предстояло много сделать во славу любимой Германии, рейха и своего кайзера. Он очень хотел новых чинов, славы и наград.

…Окна штабного вагона литерного поезда Верховного правителя Корнилова были широко открыты. Крыша вагона была сильно накалена от июньского зноя, и поэтому кабинет командующего непрерывно проветривали. Легкий ветерок приносил живительную прохладу обитателям вагона, позволяя им находиться в слабо расстегнутых кителях. Стоявший у окна Духонин просто блаженствовал на ветерке, подставляя его прохладному дуновению свою раскрытую шею и грудь.

Сегодня в ставку были вызваны генералы Деникин и Дроздовский для обсуждения планов летнего наступления. Все основные его моменты уже были тщательно сверстаны и утверждены Корниловым и Духониным вместе с генералом Щукиным, и теперь предстояло озвучить их перед теми, кому предстояло воплотить бумажный план в жизнь.

Это был очень благоприятный момент для России: напуганные непрерывным наступлением немцев на Париж союзники с новой силой ринулись в Могилев, настойчиво требуя от Корнилова незамедлительно спасти Францию новым русским пушечным мясом. Посол Франции вместе с двумя военными атташе союзников каждый день буквально атаковывали кабинет Верховного правителя, извещая его об отчаянном положении Парижа и немецком наступлении на фронтах. При этом француз постоянно интересовался, какие меры собирается предпринять русский диктатор для улучшения положения его страны.

И здесь господа союзники впервые за все время войны получили хороший и крепкий отлуп. Корнилов твердо и убедительно доказывал, что Россия уже выполнила все взятые на себя союзнические обязательства: вывела из вражеского лагеря Турцию и провела наступление в Румынии, на большее у нее просто не было сил.

Закатывая глаза и яростно жестикулируя руками, союзники рьяно напирали на Корнилова, призывая бросить на австрийцев знаменитую корниловскую железную дивизию под командованием Деникина, успешно показавшую себя в прежних русских наступлениях. Верховный хитро улыбался себе в усы, а затем твердо заявлял, что не может бросить свой стратегический резерв, поскольку именно на нем базируется вся крепость его положения внутри России. Услышав это, союзники временно отступали, имея перед глазами пример русской неудачи на румынском фронте. Их наблюдатели сами прекрасно видели это наступление, находясь на переднем крае, со всеми подробностями описав в своих рапортах слабость русского воинства.

Затишье продолжалось до нового германского придвижения к французской столице, и все повторялось сначала. Постепенно разговоры перешли в откровенный торг, в котором обе стороны оговаривали цену, за которую Верховный решался продать свою стратегическую гвардию ради спасения Франции. На быструю помощь со стороны Штатов Париж не особенно рассчитывал и поэтому был вынужден идти на поклон к русским.

В этих встречах союзники очень быстро поняли разницу между прежним Верховным главнокомандующим в лице Николая, который зачастую уступал их нажиму, иногда идя даже вразрез с интересами своего государства, и Корниловым, который всегда руководствовался интересами своей родины. Главной его целью было сбережение русского солдата и целостности отечества, во благо которого и велась эта кровопролитная война. Оказалось, что у Корнилова было множество пожеланий к своим стратегическим партнерам как в политическом, так и в экономическом аспекте, от которых он никак не желал отступать.

Для принятия окончательного решения по столь важному для союзников вопросу было решено пригласить генерала Алексеева, на чьи плечи фактически легли обязанности премьер-министра. Соглашаясь на привлечение к переговорам этого не слишком лояльного к союзникам генерала, они исходили из соображения, что тот мало что смыслит в экономике, и поэтому на этом поле его будет легко если не переиграть, то наверняка уменьшить русский аппетит. Однако здесь их ждало сильное разочарование.

На переговорах появилось совершенно новое лицо, которое основательно спутало все карты западным партнерам. Вместо столь привычного для них генерала Духонина в комнату вошел человек невысокого роста, кавказец со следами оспы на лице. Это был на вид сорокалетний мужчина с острым взглядом, одетый в простой полувоенный френч.

– Иванов, – чуть глуховато, с явным грузинским акцентом представился он изумленному французскому послу, с достоинством склонив голову. Появление кавказца Иванова сильно обеспокоило посла, который инстинктивно почувствовал определенную опасность, исходящую от этого невысокого человечка.

Это был специальный советник московского генерал-губернатора Иосиф Сталин, которого Алексеев специально привез с собой из Москвы. За все эти месяцы мало кому известный эсдек совершил стремительный рост под крылом своего всемогущего патрона. Оставаясь по-прежнему на своей малозначимой должности, Сталин курировал большинство вопросов, связанных с укреплением экономики России и ее безопасности. Молодой трудоголик, он мог сутками работать над спешно порученной ему работой и при этом продолжать контролировать другие, ранее возложенные Алексеевым на его плечи.

За короткий срок он подготовил подробный отчет об экономическом сотрудничестве страны с Европой, консультируясь при этом со многими специалистами в этой области. Когда Алексеев ознакомился с этими материалами, он ужаснулся той огромной степени финансовой зависимости России от западного капитала. По сути дела, страна была в долговой кабале у господ союзников, которые непременно воспользуются этим рычагом давления в самое ближайшее время. Из-за гигантской финансовой задолженности все победы русского оружия в мгновение ока свелись бы на нет при дележе победного пирога.

Поэтому именно на экономику собирался делать упор Корнилов в срочных переговорах с союзниками, стремясь выбить из их рук оружие, способное нанести смертельный удар русским. Отправляясь на переговоры в Могилев, генерал-губернатор решил взять с собой Сталина по нескольким причинам. Во-первых, по сути дела, тот являлся автором доклада по экономическому положению в стране и как никто другой владел всеми нужными цифрами и аргументами. В силу своей основной профессии Алексеев мог проявлять твердость характера, но помнить все необходимые для переговоров данные он был не в состоянии.

Во-вторых, сам Сталин прекрасно владел искусством переговоров и благодаря своему прошлому не был связан ни с одной из финансовых и политических сил страны. Будучи волком-одиночкой в чужеродной среде, он поневоле был вынужден верой и правдой служить только одному хозяину, Корнилову. И в-третьих, Алексеев верно рассчитал, что замена Духонина на темную лошадку заставит союзников насторожиться и собьет их с толку, что было очень важно на столь решающих переговорах.

Согласно обговоренному протоколу переговоры вел Алексеев, сидевший в центре стола, тогда как Корнилов и Иванов расположились по бокам от генерала. Оба мало что говорили, но между собой общались при помощи записок, передаваемых друг другу через личного адъютанта Корнилова. Желая сохранить все дело в тайне, стороны согласились на присутствие лишь одного французского переводчика, хотя это было грубым нарушением протокола переговоров.

С первых минут встречи Алексеев начал с выяснения судьбы русского золота, которое было вывезено из страны в 1915 году в качестве залога за иностранное оружие, в котором Россия тогда так остро нуждалась. Деньги были своевременно уплачены, однако ни Англия, ни Франция не поставили в срок уже проданный товар, ссылаясь на военные трудности. Император Николай с пониманием отнесся к положению союзников, и выплаченные деньги благополучно зависли.

Алексеев со скрупулезной точностью развернул этот счет в девятнадцать миллионов фунтов стерлингов, заботливо приплюсовав туда набежавшие проценты от неустоек. Союзники дружно багровели и мрачнели на всем протяжении речи генерала и попытались оспорить некоторые из приведенных цифр, и в этот момент в дело вступил таинственный Иванов, до этого меланхолично куривший свою маленькую трубку.

Не торопясь, в полной уверенности своей правоты, он вытаскивал из папки одну за другой нужные бумаги с подписями союзных чиновников, которые полностью свели на нет все попытки союзников повернуть дело в выгодное им русло. Стремясь спасти честь своего мундира, французский посол и британский атташе попытались воззвать к русскому состраданию в отношении своих боевых друзей. Кавказец с пониманием покивал головой, а затем сказал, обращаясь к Корнилову:

– На сегодняшний день, Лавр Георгиевич, наши проплаченные заказы выполнены всего на двадцать три процента, и, согласно докладу господина Рафаилова, полностью выполнить их союзная промышленность сможет только к концу 1923 года.

Услышав эти слова, британский атташе пошел багровыми пятнами на лице, и только требовательный взгляд французского посла заставил его молчать. Месье заявил, что непременно доведет до сведения союзных правительств русские требования. Не изменившись в лице, Иванов, пыхнув своей трубкой, высказал надежду, что ответ союзники дадут в самое скорое время и тем самым не позволят русским усомниться в честности и искренности своих боевых товарищей.

– Я приложу для этого все свои усилия, господин Иванов, – как можно дружественнее произнес посол, стараясь изо всех сил удержать на лице маску участия и доброжелательности.

– В таком случае вас не затруднит дать нам разъяснения относительно судьбы русского залогового золота в сумме 42 миллиона фунтов стерлингов, которое было передано русским правительством под военный заем у Англии на двести миллионов фунтов в 1914 году. Золото было отправлено в декабре того же года, а денег правительство его королевского величества так и не предоставило.

– Это ужасная ложь, господин Иванов, и вы ответите за нее немедленно, – взорвался от негодования красный от злости бритт, вскакивая из-за стола.

– Господин Гордон излишне эмоционален, господа, он солдат, и этим все сказано, – поспешил разрядить обстановку француз, – но я полностью согласен с его несогласием с претензиями господина Иванова, о такой сумме залогового золота даже я ничего не слышал. Не соблаговолит ли русская сторона предоставить документы, в противном случае…

– Конечно, господин посол, – согласился с ним кавказец, – документы у нас есть.

Как завороженные смотрели союзники на коричневую кожаную папку, из которой их усатый оппонент с ловкостью факира извлек подтверждающие его слова документы.

– Вы, господин посол и господин Гордон, не могли знать об этой сверхсекретной операции по перевозке такого количества золота. С нашей стороны об этом знали только государь император и министр финансов. – Иванов вновь пыхнул своей трубкой, с невозмутимым лицом смотря, как взбудораженные союзники изучают переданные им бумаги. – Это английские копии, господа, специально сделанные для вас нашими секретарями. Если у вас есть сомнения в их достоверности, то я готов показать вам русские оригиналы с подписью главного британского казначея.

– Мы охотно верим вам, господин Иванов, но, как вы понимаете, эти бумаги требуют полного и всестороннего изучения, прежде чем мы сможем дать вам ответ.

Горец вновь благосклонно кивнул головой послу и ласково погладил свою папку. От этого движения француза передернуло в душе, и он инстинктивно почувствовал, что собеседник готовит ему еще одну гадость.

– Разберитесь, господин посол, разберитесь. Мы также просим разобраться с судьбой русских ценных бумаг, вывезенных нашими специальными чиновниками из Берлина и Вены перед самым началом войны. По приказу министра финансов они были в спешном порядке изъяты из отделений наших банков, дабы избежать конфискации немцами и австрийцами. Все они были переданы на хранение в Банк Франции, согласно меморандуму от августа 1914 года, заверенного французской стороной. Общая сумма этих ценных бумаг равна двенадцати миллионам золотых рублей.

Иванов ловко распахнул нутро своей дьявольской папки и любезно явил на свет тщательно сколотые документы. Француз собрал все свои силы и недрогнувшей рукой принял очередную порцию бумаг. Довольный собой черноусый курильщик, выпустив очередное колечко дыма, облокотился на свою ужасную папку, демонстрируя готовность вновь открыть ее и продолжить удивлять господ союзников.

От подобных действий несносного Иванова настроение у западных переговорщиков резко упало, но, сохраняя мину при плохой игре, посол был вынужден согласиться со всеми высказанными претензиями и пообещать разобраться в этом вопросе как можно скорее.

За все время переговоров Корнилов только хитро улыбался в свою короткую бородку, ловко прикрывая рот ладошкой. За час до встречи он имел приватную беседу с помощником Алексеева и остался доволен его ответами. Теперь диктатор на деле убедился в правильности своего выбора привлечения к переговорам бывшего эсдека. Неторопливость и деловитость кавказца, с которой он отбил все нападки союзников на Алексеева, породили симпатию в душе Корнилова к этому молодому человеку.

Французский посол быстро отошел от шока, в который ввергли его бумаги Иванова, вспомнив, в каком плачевном состоянии пребывает его страна. Отодвинув полученные документы в сторону и косясь глазом в сторону кожаной папки, месье учтиво спросил Алексеева:

– Надеюсь, господин генерал, у русской стороны больше нет претензий к союзникам, и мы сможем продолжить наши переговоры?

– Ну что вы, господин посол, разве это претензии? То были простые рабочие вопросы, в отношении которых нам нужно было получить от вас пояснения, и не более того. Мы готовы выслушать просьбы и предложения наших верных союзников и выполнить их по мере возможности наших сил.

Удовлетворенный этим ответом француз посмотрел на британского атташе, который немедленно встал со стула и, придерживая рукой свой стек, торжественно произнес:

– Господин генерал, по личному указу его величества короля Георга я имею честь поздравить вас с награждением британским орденом Святого Михаила и Святого Георгия. Отныне ваш вензель будет красоваться на стенах храма этих святых в Лондоне. Также мое правительство награждает генерала Духонина Большим крестом короля Георга в знак признательности за его труды в борьбе против наших общих врагов.

Едва только Алексеев успел поблагодарить англичанина, как незамедлительно поднялся французский военный атташе и объявил, что, согласно указу президента Франции, присутствующие здесь подполковник Покровский и господин Иванов награждаются орденами кавалеров Почетного легиона. У Корнилова не дрогнул ни один мускул на его скуластом лице, когда он услышал эти слова, а Алексеев сумел скрыть лукавую усмешку, вовремя повернув голову в сторону горца, невозмутимо принявшего весть о своем неожиданном награждении.

Столь неожиданное награждение было обусловлено следующим фактом: желая подсластить русских переговорщиков, союзники заранее расписали между собой, кого и чем будут награждать. Англичане, как всегда проявив свою природную скупость, решили наградить русских генералов менее значимыми орденами, объяснив это несоответствием рангов заслуг награждаемых более высоким наградам Британской империи. Французы, как наиболее зависимые переговорщики, должны были нести главное бремя по раздаче наград русским союзникам, и поэтому их военный атташе имел три наградных листа ордена Почетного легиона, которыми мог наградить по своему усмотрению любого из числа переговорщиков. Поэтому кавказец Иванов и попал в число награжденных, поскольку француз не рискнул обделить орденом столь важного участника.

Согласно плану французского посла, церемония награждения должна была состояться после начала переговоров, но генерал Алексеев спутал ему все карты, и поэтому раздача наград несколько запоздала.

Оба награжденных поблагодарили правительство и народ Франции за столь высокие награды и оценку их скромной деятельности, заверив, что отныне они с еще большими усилиями будут трудиться на благо общего дела. Когда раздача слонов закончилась, исполнив свою миссию, союзники постарались взять быка за рога или, вернее сказать, ухватить за шиворот медведя.

– Господин генерал продемонстрировал нам, что русские умеют хорошо считать, – начал француз, чуть откинувшись на спинку кресла, – позвольте и нам показать нашу арифметику. Перед войной долг русского правительства перед странами Антанты составлял почти миллиард золотых франков. С учетом набежавших процентов этот долг на сегодняшний день составляет миллиард двести миллионов, господин Алексеев.

Француз на секунду замолчал, желая насладиться мгновением триумфа, однако страха на лицах своих собеседников он не увидел.

– Если быть точным, господин посол, миллиард сто семьдесят два миллиона триста двадцать одну тысячу, – поправил его Алексеев, а Иванов с готовностью тронул замок своей окаянной папки.

– Вы совершенно верно назвали цифру своего долга господин Алексеев и, как любой здравомыслящий человек, должны понимать, что миллиард золотом – это очень большая сумма для наших стран.

– Господа союзники хотят вернуть свои деньги сейчас или смогут подождать полгода, за которые мы сможем полностью погасить наш долг без угрозы для своего рынка? – невинно спросил Иванов, невозмутимо набивая новой порцией табака свою кривую трубку.

Посол сильно смутился, он только хотел отыграться за свои прежние обиды и сделать русских более сговорчивыми. Он знал, что привыкшие к войне генералы плохо ориентируются в вопросах цифр и всегда пасуют в разговоре, боясь выдать собеседнику свое невежество. Так было почти с каждым из них вне зависимости от национального мундира, надетого на военного.

Однако Иванов явно не был военным, и цифры долга его совершенно не пугали. Он явно выпадал из всей русской колоды переговорщиков и вместе с тем был ее козырным джокером.

– Так как, в какие сроки вы желаете получить этот долг, господин посол? – впервые за все время переговоров подал свой голос Корнилов, холодно посмотрев на француза.

– Нет, господин Корнилов, речь, конечно, не идет о немедленном погашении всей суммы вашего государственного долга. Просто, следуя примеру господина Алексеева, мы также решили навести ясность в наших финансовых отношениях с вашей страной и очень рады убедиться, что Россия по-прежнему является нашим достойным политическим партнером.

– Ну что же, я рад этому и думаю, что пришла пора поговорить о наших совместных действиях против кайзера Вильгельма и императора Франца. Мы уже выполнили все взятые на себя обязательства перед союзниками, проведя наступление в Румынии для оттягивания на себя части сил нашего противника. Я уже слышал ваши горячие просьбы начать новое наступление ради спасения Франции, но неудача майского наступления очень осложнила и без того напряженное положение внутри страны. Еще одна неудача на фронте, и я не смогу полностью ручаться не только за спокойствие в истерзанной войной России, но и за ее возможность продолжать войну. Вспомните, каким катастрофическим было положение России в августе 1917-го, когда только благодаря героическим действиям корпусов генералов Крымова и Деникина мне удалось удержать страну от ее полного развала. Только опираясь на верные штыки, не охваченные большевистской заразой, Крымов смог навести порядок в Петрограде, а железный корпус Деникина удержал фронт от развала. И бросать в бой сейчас свой последний резерв я не могу.

Корнилов замолчал, давая возможность французскому послу осмыслить сказанное и выложить свои соображения на этот счет. Тот глубокомысленно помолчал, а затем, сведя брови, трагически произнес:

– Значит, генерал, вы отказываетесь помочь истекающей кровью Франции. Это ваш окончательный ответ?

– Наша страна не меньше Франции страдает от людских потерь, господин посол, – перехватил нить разговора Алексеев, опасаясь, что Корнилов с солдатской простотой может наговорить дерзостей. – И вы напрасно так однобоко трактуете наши слова. Господин Верховный главнокомандующий четко и ясно дал вам понять, в каком состоянии находится наша страна на данный момент, и не более того. Мы вовсе не против того, чтобы оказать помощь своему боевому союзнику, но вместе с этим мы не хотим кидать своих солдат на пулеметы и колючую проволоку врага полностью неподготовленными. Такие кровавые жертвы ради временного ослабления немецкого давления под Парижем Россия себе позволить не может. По моему глубокому убеждению, для коренного изменения ситуации нужно полномасштабное наступление против австрийцев, к проведению которого наши армии будут готовы только к середине августа, и не ранее.

– Но недавно генерал Дроздовский провел успешную операцию по освобождению Риги при поддержке кораблей Балтийского флота, – язвительно заметил британский атташе. – Значит, все же русская армия может успешно наступать?

– Не надо путать удачную операцию местного значения со стратегическим наступлением, господин Гордон, – холодно одернул его Алексеев. – Мы вынуждены были провести эту операцию для устранения негативных последствий среди населения, вызванных неудачей румынского наступления. По сути дела, мы только отбросили немцев с позиций, которые они занимали до августа 1917 года, и не более. Только благодаря тому, что все было подготовлено заранее по приказу ставки, наступление не было связано с большими потерями.

– Я прекрасно понимаю, что штурм Риги был инициативой господина Корнилова, который считал ее сдачу личным оскорблением, – поспешно сказал посол, – но неужели вы предлагаете нам терпеливо ждать до августа, когда Франция требует помощи сейчас? Что я должен сообщить своему президенту по окончании нашей встречи? Что господин Корнилов предлагает подождать и обойтись своими силами? А не допускаете ли вы, господа, падение Парижа и выход Франции из войны?

– Напрасно вы так драматизируете положение, господин посол. В своей последней речи президент Клемансо заявил, что он будет драться и за Парижем и никогда не пойдет на капитуляцию с бошами. Кроме этого, смею напомнить вам, что сейчас под Парижем сражается наш Русский легион. Его солдаты и офицеры храбро бьются и мужественно гибнут в боях с немцами, но не подпускают врага к стенам вашей столицы. Я знаю, что фельдмаршал Фош постоянно бросает его на самые опасные участки фронта, не считаясь с его потерями, и наши воины не ропщут и до конца выполняют свой святой долг. Это ли не реальная союзническая помощь, господин посол?

Француз что-то хотел возразить, но Алексеев властным жестом остановил его и продолжил свою речь:

– Повторяю еще раз, сейчас я не могу двинуть на помощь Франции ни одного своего солдата ни на одном из фронтов, но мы готовы помочь своим союзникам на другом важном участке борьбы против врага на Балканском фронте. Ради этого мы готовы полностью подчинить свой экспедиционный корпус союзному командованию и ударить по болгарам, чьи воинские качества очень низки. Немцы и австрийцы будут вынуждены отреагировать на эту угрозу и снимут свои войска с Западного фронта.

– Боюсь вас разочаровать, господин генерал, но командующий Балканским фронтом генерал Невьен очень скептически оценивает шансы на успех наших войск на этом направлении. К тому же маршал Фош уже отдал приказ о переброске части сил из-под Солоников обратно во Францию для спасения Парижа. Союзный штаб уже рассматривал этот вариант и полностью согласен с мнением генерала Невьена, – известил Алексеева французский атташе.

– Позвольте с вами не согласиться, господин полковник. По мнению нашей Ставки, для развала фронта хватит одного хорошего удара. Данные нашей военной разведки, основанные на опросе пленных и воздушном наблюдении, полностью подтверждают это предположение. Даже с учетом ослабления сил фронта за счет убыли французских частей, русские и английские силы под единым командованием вполне могут взломать вражескую оборону. Все дело в желании, – парировал генерал.

– Тогда, может быть, следует поручить это дело одному из ваших боевых генералов, господин Корнилов, раз вы так уверены в успехе этого наступления? Например, господину Деникину или Дроздовскому, уже имеющим славный опыт побед.

– Нет! – категорически отрезал Верховный правитель. – Переброска любого из моих генералов на Балканы – слишком опасное предприятие, господа. И при подготовке нового наступления я не могу рисковать ими. Гораздо проще назначить на пост командующего Балканским фронтом генерала Слащева, он рядом, в Константинополе, и его переброска не будет связана с большим риском.

– Однако господин Слащев не имеет опыта командования фронтом, – возразил англичанин, – весь его путь как самостоятельного командира – оборона Моонзунда и Стамбула. Я думаю, это не тот человек, который способен совершить маленькое чудо под Солониками.

– Позвольте с вами не согласиться, господин Гордон. Я лучше вас знаю все его слабые и сильные стороны и потому уверен: генерал Слащев справится с этой важной миссией, – горячо заверил союзников Корнилов, – пост командующего фронта ему по плечу.

Среди переговорщиков наступила пауза, и посол обменялся с обоими атташе понимающими взглядами. Затем он вновь откинулся на спинку стула и произнес:

– Если господин Корнилов так уверенно ручается за своего генерала, мы готовы передать в Париж ваши предложения по объединению союзных сил на Балканах и передаче командования над ними господину Слащеву. Это очень хорошие вести, господа, но бедственное положение моей страны заставляет спросить вас: а что будет, если наступление на Балканах не состоится или если состоится, но не даст желаемого результата? Как быть в этом случае? – Посол сделал паузу, а затем продолжил: – При каких условиях Россия сможет начать наступление против австрийцев ранее названного вами срока, не дожидаясь полной готовности войск Юго-Западного фронта? По поручению союзных правительств я могу заявить, что они готовы благосклонно рассмотреть любые требования России о ее территориальных приращениях после окончания войны.

– Господин посол, я вас не совсем понимаю. О каком согласии или одобрении наших территориальных приращений идет речь? – твердо и четко сказал Корнилов. – Все земли, что мы желали получить, вступая в эту войну, а именно Константинополь и Проливы, уже давно признаны союзным правительством как наша собственность. Говоря так, я имею в виду секретный протокол, подписанный между нашими государствами в сентябре 1914 года, а также письменные заверения господ Черчилля и Клемансо от мая 1917 года о неизменности статуса прежней договоренности. Это же господин Черчилль подтвердил мне лично в своем апрельском послании.

Верховный на секунду прервался и посмотрел на француза, всем своим видом демонстрируя, что он готов немедленно подтвердить свои слова бумагами. Уже наученный горьким опытом, что у русских каждое слово подтверждено кучей документов, посол лишь изобразил на своем лице целую бурю негодования и сделал протестующий жест.

– Кроме этого, мы претендуем на земли турецкой Армении, население которой ужасно пострадало от османского геноцида и обратилось к нам с просьбой о защите и принятии в состав нашей страны, поскольку только в нас они видят истинных защитников их веры и жизни. Я думаю, господин посол, что ни у кого из нас не поднимется рука вновь отдать этот многострадальный народ под иго османов. Что же касается земель австрийской Галиции, то народ ее в 1915 году присягнул на верность русскому государству в бытность царя Николая, и поэтому мы автоматически считаем ее своей территорией.

– Конечно, господин Корнилов, Проливы и Стамбул – это ваш военный трофей, вместе с Арменией и Львовом, союзное правительство не собирается отрицать это, – нехотя согласился француз. – Я просто хотел узнать, не претерпели ли за последнее время ваши взгляды изменения?

– Нет, господин посол, они не изменились.

Получив прямой и четкий отказ, француз пожевал губами, а затем спросил Корнилова, осторожно подбирая слова:

– Возможно, есть нечто иное, что способно заставить вас рискнуть начать свое наступление раньше августа?

Слова посла повисли в воздухе. Корнилов и Алексеев сконфуженно молчали, не решаясь первыми заговорить о деньгах, и это сделал временно выбывший из разговора свежеиспеченный кавалер Почетного легиона Иванов.

– Конечно, конечно, есть нечто иное, господин посол, – несколько глуховато произнес кавказец, который к этому времени выкурил свою очередную трубку возле открытого окна и неспешно возвращался к столу переговоров. – И имя ему миллиард франков золотом.

Сказано это было столь обыденным и в то же время столь серьезным тоном, что союзники вначале опешили, а затем обомлевший посол с удивлением в голосе произнес:

– Это, конечно, шутка, господин Иванов?

– Почему шутка, господин посол? Вы спросили цену, мы вам ее назвали. Я, конечно, понимаю ваше удивление, господин посол, от столь большой цифры, но поверьте мне, это вполне приемлемая и подходящая цена за жизнь наших солдат, которые погибнут ради спасения Франции и спокойствия от людского бунта в нашей стране.

Наши воинские потери на этот день составляют около полутора миллионов солдат и офицеров убитыми и ранеными. Вдвое больше потери среди простого мирного населения нашей страны, а сколько городов и сел разрушил враг за это время, сколько материальных ценностей с оккупированных земель он вывез в свой рейх. И все это нужно будет поднимать из руин и восстанавливать в полном объеме, господа союзники. Кроме этого, нужны средства для наделения землей всех героев и ветеранов войны, а также выплаты денежной компенсации раненым, инвалидам и семьям погибших. Так что миллиарда франков на все это даже и не хватает, но, понимая все ваши трудности и потери, мы просим только его, – говорил Иванов, медленно и неторопливо прохаживаясь вдоль стола, и головы всех сидящих как по команде поворачивались вслед за ним.

– Это невозможно, – решительно изрек француз, – это просто невозможно.

Иванов в этот момент развернулся возле угла стола и так же неторопливо, держа в руке пустую трубку, направился к своему стулу. Все как завороженные неотрывно смотрели за ним, ожидая его ответа. У Алексеева от волнения вспотели ладони, он страшно испугался, что Сталин сейчас скажет что-то не то и все закончится страшным скандалом. Он уже собирался открыть рот, но с ужасом осознал, что не знает, что сказать.

Иванов между тем спокойно сел и, посмотрев невинными глазами на французского посла и разведя руками, миролюбиво сказал:

– Ну что ж, как говорит русская пословица, на нет и суда нет, господа союзники. Думаю, этот вопрос нет смысла более обсуждать.

Когда все закончилось и посольство удалилось для составления отчета, Корнилов крепко пожал Иванову руку и произнес:

– Мне очень понравился ваш экспромт относительно миллиарда, господин кавалер Почетного легиона. Я сам бы никогда не смог найти в себе силы попросить у них такую сумму столь легко и просто, как это сделали вы.

Сталин хитро прищурился и ответил:

– А я не просил у них эти деньги, я их ставил в известность.

Так проходили эти переговоры, на которых союзники в очередной раз были вынуждены признать важность роли России в своих делах. И пусть первая попытка списать долг не удалась, Корнилов слабо верил в быстрое согласие Запада скинуть эту долговую удавку с горла своей страны. Главное, был сделан задел, союзники согласились с самим фактом возможности обсуждения столь щекотливого вопроса, как финансы. Теперь все дело за генералами.

В ожидании Деникина и Дроздовского Духонин еще раз пробежался взглядом по расстеленной на планшете карте Галиции, мысленно проигрывая весь замысел Ставки наступления против австрийцев. Этот противник уже был за годы войны неоднократно бит русскими армиями, и всякий раз только пожарная помощь немецких дивизий спасала австрийскую монархию от полного разгрома.

Зная, как внимательно следит противник за всеми перемещениями в прифронтовой полосе, готовя это наступление, Духонин решил несколько изменить обычную русскую тактику прорыва обороны врага. Теперь предстояло нанести два сильных удара по вражеской линии обороны, которые после ее взлома должны будут встретиться глубоко в тылу австрийских войск. В результате этого создавался огромный мешок, в который разом попадал весь цвет австрийской армии, что при нынешнем состоянии сил Франца-Иосифа было равноценно стратегическому поражению.

Готовя этот план, Духонин намеренно отошел от уже ставшей привычной для врага наступательной тактики, предложив Корнилову на этот раз в качестве ударной силы не пехоту, а кавалерию, усиленную мощным пулеметным и артиллерийским огнем. В нынешней позиционной войне конница лишилась своего ударного предназначения, получив лишь функцию тыловой охраны. Духонин был категорически не согласен с подобным положением дел, видя в модернизированной кавалерии главный инструмент одержания будущих побед.

Кроме этого, для усиления созданных ударных группировок прорыва Ставка решила направить такую военную новинку русского арсенала, как бронепоезда двух видов. Первый, тяжелый тип бронепоезда был оснащен морскими десятидюймовыми и восьмидюймовыми орудиями, что превращало его в могучий огненный кулак, способный взломать любую линию вражеской обороны, расположенную вблизи линии железнодорожного полотна.

Второй тип бронепоезда имел облегченный вариант и был создан на основе простых вагонов, обшитых противопулевой броней, он имел на своем вооружении полевые шестидюймовые орудия и станковые пулеметы. Кроме этого, каждый из бронепоездов имел высокие платформы, укрытые мешками с песком, за которыми располагалась пехота общей численностью до батальона.

Все эти новинки чудо-техники в количестве шести поездов уже находились под Киевом в ожидании приказа для своего выдвижения к месту намечаемого удара. Командиры поездов были лично отобраны Духониным из числа тех фронтовиков, кого он сумел хорошо узнать за годы войны. Все они имели боевой опыт и были грамотными офицерами.

Размышления генерала прервал приход адъютанта Верховного подполковника Покровского.

– Ваше превосходительство, командующий Балтийским флотом контр-адмирал Щастный прибыл по вашему приказу и желает знать, когда вы его сможете принять.

– Сразу после Деникина и Дроздовского, Алексей Михайлович, сразу.

– Может, вы немного отдохнете, ваше превосходительство, на вас лица нет.

– После, голубчик, после. А пока прошу пригласить ко мне господина Щастного сразу после Деникина и Дроздовского.

Покровский послушно удалился, а Духонин уже энергично разыскивал папку со своими набросками по флоту. Благодаря энергичным действиям Щастного линкоры и броненосцы Балтфлота были полностью укомплектованы опытными экипажами. Свой первый экзамен отряд линкоров с честью выдержал под Ригой, когда огнем линкоров «Гангут» и «Петропавловск» при поддержке броненосцев «Андрея Первозванного» и «Императора Павла» была полностью уничтожена немецкая оборона, и город был взят русской армией с минимальными потерями. Корабельный огонь линкоров и броненосцев также сорвал все попытки немцев отбить город обратно, уничтожив большое число противника.

Такой удачный дебют привел Духонина вместе с Корниловым к мысли, что Балтфлот окреп и ему было пора ставить более важные задачи.

Оперативные документы

Телеграмма от фельдмаршала Людендорфа начальнику австрийского Генерального штаба генералу Штрауссенбургу от 22 июня 1918 года:

…Согласно тщательно проверенным данным нашей военной разведки, в Могилеве состоялась секретная встреча генерала Корнилова и его близкого окружения с представителями союзной миссии, на которой обсуждались различные варианты оказания скорой помощи войскам Антанты во Франции. Как наиболее приемлемый вариант был принят план Корнилова, согласно которому в самое ближайшее время должно начаться наступление под Солониками с целью отвлечения на этот участок фронта наших главных сил из Франции.

Срочно дайте ответ о Вашей готовности к отражению возможного наступления союзных сил на этом направлении и какие меры Вы намерены предпринять для отражения этого наступления.

Телеграмма от начальника австрийского Генштаба генерала Штрауссенбурга фельдмаршалу Людендорфу от 24 июня 1918 года:

Господин фельдмаршал!

После получения Вашего сообщения от 22 июня наш Генеральный штаб тщательно проанализировал полученные сведения и пришел к однозначному мнению, что широкомасштабное наступление под Солониками со стороны союзных сил в настоящий момент невозможно. В пользу этого говорит тот факт, что французское командование в спешном порядке сняло с позиций часть своих сил из состава экспедиционного корпуса и перебросило во Францию. Этим действием французы значительно ослабили силы Балканского фронта, а прибытия свежего подкрепления со стороны русских наша разведка не зафиксировала, что делает возможность наступления на этом участке фронта маловероятным.

С уважением, генерал Штрауссенбург

Срочная шифровка начальника военной разведки германского имперского Генерального штаба полковника Николаи агенту Максу от 23 июня 1918 года:

Фельдмаршал Людендорф благодарит Вас за ваш самоотверженный труд и поздравляет с награждением Вас Железным крестом второй степени за заслуги перед рейхом. Сведения, получаемые Вами от штабиста, крайне важны для нас. Вашей главной задачей по-прежнему остается выяснение сроков и места проведения нового русского наступления на Восточном фронте.

Продолжайте закреплять прочный контакт с агентом, ссужая его деньгами под расписки. Если представится возможность, предложите ему открытое сотрудничество с нами, твердо пообещав, что после завершения войны он будет иметь полное жизненное содержание и возможность сохранения его воинского чина в рядах рейхсвера. Вместе с этим не теряйте бдительность и не замыкайтесь на получении информации только от Штабиста.

Секретная телеграмма из Ставки Верховного Главнокомандования от генерала Духонина фельдмаршалу Фошу от 21 июня 1918 года:

Господин Фош!

Просим дать скорейший ответ по поводу Вашего согласия или несогласия с рассмотренным ранее на встрече членов союзной миссии с генералом Корниловым вопроса о назначении генерала Слащева командующим Балканским фронтом. В этом случае все союзные силы на данном театре военных действий будут полностью переподчинены ему с целью начала скорейшего наступления силами фронта.

Генерал Духонин

Срочная телеграмма из штаба объединенных сил Антанты от фельдмаршала Фоша генералу Духонину от 22 июня 1918 года:

Дорогой генерал!

Ради спасения нашего общего дела и великой Франции совет союзных штабов согласен временно назначить генерала Слащева командующим Балканским фронтом с контролем над его действиями со стороны союзного штаба. Его заместителем назначается генерал-майор британских сил Ален Шепард, назначенный полноправным представителем совета союзных штабов.

Фельдмаршал Фош

Срочная телеграмма Духонин – Фошу от 22 июня 1918 года:

Господин фельдмаршал!

Я хочу сразу предупредить Вас, что для скорейшего начала наступления под Солониками генералу Слащеву необходимо иметь полное единоначалие над всеми силами Балканского фронта, и ничего иного, кроме этого. Прошу Вашего скорейшего подтверждения этого особого статуса Слащева. Иначе он не сможет полностью и в отведенный ему срок выполнить возложенную на него задачу.

Генерал Духонин

Срочная телеграмма Фош – Духонину от 22 июня 1918 года:

Господин генерал!

Вы зря воспринимаете назначение генерала Шепарда первым заместителем генерала Слащева столь трагично. Все приказы нового командующего обязательны к исполнению, как мои собственные. Союзное командование ждет от генерала Слащева только победы, столь же быстрой и убедительной, как его мартовская виктория.

Фельдмаршал Фош

Из телеграммы начальника штаба Ставки генерала Духонина командующему Балтийским флотом контр-адмиралу Щастному от 22 июня 1918 года:

…Срочно начинайте подготовку похода отряда линкоров вместе с отрядом эсминцев и подводных лодок на Либаву, где, согласно данным разведки, замечено скопление большого количества германских тральщиков и миноносцев.

Также доложите, как проходят боевые учения отряда лодок Велькицкого и когда они будут готовы к выполнению боевой задачи.

Духонин

Глава II

Этот день флота открытой воды

Командующий кригсмарине генерал-адмирал Шеер внимательно перечитывал прогнозы синоптиков. Будучи моряком до мозга костей, Шеер предпочитал самолично вникать во все мелочи предстоящей операции, а не довольствоваться лишь одним докладом начальника оперативного штаба капитана цур зее Конрада Вольфа.

Безусловно, Шеер полностью доверял ему во всем, тем более что главным инициатором игры с Гранд-Флитом был именно Вольф, который путем всестороннего анализа выявил главную причину всех неудач германского флота в этой войне. По глубокому убеждению капитана, противник проник в тайну кода кригсмарине и свободно читал всю ее переписку. Рискнув поверить этой догадке и приказав перейти подводным лодкам на новый код, Шеер впервые за всю войну смог нанести англичанам серьезные потери, действуя целенаправленно, а не вслепую.

Теперь командир кригсмарине хотел не только получить окончательные доказательства догадок Вольфа, но и полностью рассчитаться с англичанами за все прежние неудачи, серьезно потрепав броненосные силы врага.

Дочитав бумаги до конца, Шеер молча вернул их Вольфу и, сев в свое кресло за письменным столом, с легкой обидой в голосе произнес:

– Вы не поверите, Конрад, как мне порой бывает завидно Гинденбургу и Людендорфу, которые с такой легкостью водят против врага наши армии, при этом ничуть не заботясь о согласии нашего кайзера. Даже сейчас, после наших славных побед над британцами, мне приходится врать и изворачиваться перед Вильгельмом, ради того чтобы получить его согласие на приведение нашего плана в жизнь.

– Кайзер не знает о наших планах? – тревожно спросил Вольф.

– Знает, но частично. Если бы он знал всю правду, то неизвестно, когда бы я получил его одобрение на нашу операцию. Поэтому удача сегодня нам нужна как никогда прежде, в противном случае нас всех ждет отставка. Ни я, ни Хиппер не боимся ее, но чертовски больно будет наблюдать со стороны, как наша славная мощь прокисает в тихой гавани.

Адмирал закончил свое излияние души, а затем, одернув на себе китель решительным жестом, как бы отсекая от себя минутную слабость, спросил адъютанта:

– Капитаны прибыли?

– Да, экселенц, они ждут в вашей приемной для получения от вас инструкций для предстоящего выхода в море, – с готовностью доложил Вольф. Для него эта операция была также очень важна, получи он сегодня окончательное подтверждение своей версии, долгожданный чин контр-адмирала можно будет считать, что у него в кармане. О противном результате Конрад старался не думать.

– Господа офицеры! Согласно данным нашей разведки в Норвегии, этой ночью из Бергена должен выйти большой караван английских судов с очень важным для британской метрополии стратегическим грузом. Наша цель – перехватить его и не допустить попадания по назначению с этих судов ни единого килограмма. Из-за нашей последней виктории, скорей всего, конвой каравана будет усилен англичанами, и, несомненно, предстоит хорошая драка. Поэтому мною принято решение послать более сильный отряд кораблей, чем это было в прошлый раз.

Шеер внимательно смотрел в лица сидевших перед ним моряков и отчетливо видел радость и оживление от возможности нанесения нового удара по врагу. Многих из присутствующих адмирал знал лично по учебе или службе, о достоинстве других он знал из рассказов знающих их людей или боевых рапортов, заботливо приготовленных неделю назад Вольфом. Конечно, он мог ограничиться постановкой боевой задачи лишь перед Шмидтом или Бенеке, но, отправляя своих людей на столь важное дело, Шеер решил лично поговорить со всеми вместе командирами кораблей.

– На перехват каравана противника я отряжаю отряд крейсеров под командованием контр-адмирала Гедеке в составе кораблей «Кельна», «Пиллау», «Висбаден» и «Регенсбург». Вам надлежит перехватить вражеские суда и уничтожить их всех до одного. Пусть каждый матрос и офицер знает, что любой килограмм груза, доставленный конвоем в Англию, – это лишняя смерть наших солдат на Западном фронте и затягивание войны на новый день. Это необходимо довести до сознания всех экипажей эскадры, господа командиры. В прикрытие им выделяется отряд линейных крейсеров контр-адмирала Рейтера в составе «Мольтке», «Зейдлиц», «Гинденбург» и «Фон дер Тан». Полностью с планом похода вас ознакомит капитан Вольф.

При упоминании названий их кораблей командиры судов чуть привставали с места и согласно кивали головами. Шеер не менее торжественно кивал им в ответ, точь-в-точь как король своим верным вассалам.

– Это сильный кулак, способный разнести в пух и прах любой конвой, но на всякий случай в море будет выведена эскадра адмирала Бенеке в составе линкоров «Байерн», «Фридрих Гросс» и «Гроссер Курфюрст» с «Кайзериной», поскольку не исключено, что англичане могут попытаться перехватить наши корабли. Кроме этого, согласно данным разведки, противник готовит новый удар по Вильгельмсхафену, поэтому необходима боевая готовность и эскадре Шмидта. Но пусть это вас не волнует. Ваша задача – полностью выполнить свою миссию по уничтожению каравана противника. Пакеты с более полной диспозицией предстоящей операции адмиралы Гедеке и Рейтер получат у моего адъютанта. Господа офицеры, кайзер и я надеемся, что вы вместе со своими экипажами полностью выполните свой долг перед Германией и рейхом. Вопросы есть?

У капитанов вопросов не было. Ободренные столь громкими словами, а также новой возможностью подраться с англичанами, моряки дружно поднялись со своих мест, щелкнули каблуками и, склонив головы, радостно смотрели на Шеера в ожидании приказа действовать.

Адмирал со скрытой завистью смотрел, как его подчиненные устремились делать дело, тогда как его главная задача сводилась к скрытой борьбе с кайзером.

– Все свободны, кроме адмиралов Бенеке и Шмидта, их я прошу остаться для уточнения некоторых деталей боевых задач их эскадр.

Командующий кригсмарине терпеливо дождался, когда все вызванные им командиры покинут его кабинет, ведомые Вольфом, и только потом энергичным жестом предложил оставленным флотоводцам присесть за маленький стол, на который заботливый адъютант Киршоф аккуратно выставил три маленькие рюмочки с янтарным коньяком.

Предстояла доверительная беседа, в которой Шеер собирался раскрыть своим собеседникам весь замысел начинающейся операции. На столь высокую степень секретности адмирал пошел, желая исключить любую утечку информации на сторону раньше времени. Бенеке и Шмидт разом оценили особенность момента, поскольку за все годы совместной службы «железная маска», а именно так звали за глаза сослуживцы адмирала Шеера, никогда на службе так себя не вел. Оба разом обратились в слух, понимая, что сейчас услышат нечто необычное.

Немного раньше этих событий первый лорд адмиралтейства пригласил к себе в кабинет командующего Гранд-Флитом адмирала Джеллико. За день до этого на заседании палаты общин Черчилль с большим трудом сумел отбить яростные нападки своих оппонентов, недовольных недавними не совсем удачными действиями британского флота. Вспоминая погибших моряков, многие из выступающих парламентариев явно добивались отставки морского лорда, но опытный лев британской политики сумел отстоять не только свое кресло, но и голову адмирала Джеллико.

Поздоровавшись с моряком, Черчилль жестом предложил ему сесть и немедленно стал буравить его колючим взглядом британского бульдога, присматривающегося, как лучше укусить свою жертву.

– Знаете, сколько гневных эпитетов в ваш адрес я выслушал прошлым днем, адмирал? Я не считал их, но поверьте на слово, их было ничуть не меньше разрывов немецких снарядов в Ютландском бою. И что самое интересное, их говорили те же люди, которые с пеной у рта славили ваш стратегический гений после вашей тогдашней победы. Как скоротечна людская слава и сколь изменчивы люди, а в особенности политики, – проговорил хозяин кабинета, неторопливо раскуривая свою очередную сигару. Черчилль все еще не остыл от вчерашней схватки в парламенте и желал отыграться на адмирале.

От сказанных слов у Джеллико на лице проступили красные пятна гнева, и он яростно заерзал в кожаном кресле, звучно протестуя против людской несправедливости. Уинстон не обратил на адмиральские трепыхания ровным счетом никакого внимания и, сверля свою жертву бульдожьим взглядом, продолжил свою речь:

– Мне стоило больших трудов, адмирал, убедить депутатов в ошибочности их взглядов на положение дел во флоте его величества. Огорченные большими потерями, они страстно желали наших с вами голов, Джеллико, и в этом желании им было очень трудно отказать. Сам я всегда готов подать в отставку с занимаемого поста, несмотря на все свои многочисленные труды и старания, направленные на перевооружение нашего славного флота. Если бы не наши последние неудачи на море, я бы вчера, несомненно, уступил натиску тори и, гордо хлопнув дверью, отправился бы воевать с немцами на континент. Однако потери, которые понес наш флот за последнее время, заставляют меня яростно держаться за это кресло, поскольку я воспринимаю их как личное оскорбление, адмирал.

По мере произнесения тирады голос лорда уверенно набирал гневливые обороты, что заставляло адмирала еще больше краснеть.

– Ллойд Джордж был склонен просить вашей отставки с поста командующего Гранд-Флитом, но у вас оказался могучий заступник в лице самого короля. Его величество Георг считает вас самым лучшим и способным из всех адмиралов нашей империи, и ваша отставка в нынешний момент только сыграет на руку нашим врагам. Я полностью поддержал мнение нашего монарха, и господин премьер-министр не стал настаивать.

Сделав две затяжки сигарой, лорд дал возможность Джеллико немного успокоиться от гнева и волнений, а затем продолжил:

– Вы умный человек, адмирал, и прекрасно понимаете, что это хорошее расположение монарха к вам надо подкрепить конкретным делом, и чем скорее это будет сделано, тем лучше. Для поднятия престижа флота в глазах британцев нужен хороший успех. Я реалист и поэтому не требую от вас немедленного потопления германского флота, прекрасно понимая, что это невозможно, но думаю, что уничтожение нескольких кораблей противника вполне нам под силу. Что может предложить ваш штаб по этому поводу?

Едва Черчилль закончил свою неторопливую речь, как Джеллико незамедлительно покинул кресло и с торжествующим видом щелкнул застежками своей папки, желая поскорее реабилитироваться в глазах своего патрона.

– Штаб флота, сэр Уинстон, уже подготовил хорошую жирную наживку для германской кригсмарине, с помощью которой мы обязательно смоем позор прежних неудач.

Слова адмирала зажгли в глазах Черчилля азартный огонек, и, одобрительно пыхнув сигарой, первый лорд адмиралтейства стал ждать продолжения.

– Согласно данным разведки, немцы продолжают проявлять большой интерес к нашим норвежским конвоям, доставляющим в метрополию грузы со шведским импортом. Удачно перехватив один из них, противник явно вошел во вкус легких побед и ведет активное наблюдение за подготовкой новых караванов в Бергене. По данным нашей контрразведки, шпионы кайзера в Норвегии получили в качестве первоочередной цели сбор всех данных, касающихся наших морских поставок из этой страны.

Читая все переговоры кригсмарине, мы решили воспользоваться этим удобным случаем, чтобы выманить часть сил Шеера и, используя численное превосходство, уничтожить их. Зная время выхода и состав эскадры, отправленной на перехват каравана, мы всегда сможем выставить большее число кораблей, чем выведет в море противник. С этой целью я уже перевел в Скапа-Флоу эскадру линкоров Грэга и в Ярмут эскадру линкоров под командованием Битти.

Под командование Грэга я отдал линкоры «Куин Элизабет», «Вэлиант», «Малайю», «Бэрхэм» и «Варспайт». Битти в свое распоряжение получил «Аякс», «Монарх», «Центурион», «Роял Соверен» и «Резолюшен». В случае необходимости из устья Темзы выйдет эскадра Стэрди в составе линкоров «Эрин», «Беллерофонт», «Эйджинкорт», а также линейного крейсера «Лайон». Я думаю, этих сил вполне хватит для воплощения наших замыслов в жизнь, сэр.

Черчилль внимательно слушал перечисление Джеллико названий кораблей, мысленно оценивая силу того или иного линкора, многие из которых были для него подобны родным детям, поскольку он приложил немало усилий к их созданию.

– Да, это солидное приготовление, Джеллико, и все ради нескольких кораблей кригсмарине. Не слишком ли вы боитесь немцев, адмирал?

– Я стремлюсь свести на нет возможность повторения наших прежних ошибок, когда мы отправили свои корабли в набег на Вильгельмсхафен. Будь у нас под рукой свежие силы с разведенными парами, исход битвы мог быть иным.

– Что ж, я вижу, что вы основательно подготовились к уничтожению кораблей Вильгельма. Если все пройдет как надо, я уверен, кайзер надолго запретит своим морякам выход в открытое море. А где «Кинг Джордж»? Почему вы не включили его в состав эскадры Грэга? Насколько я знаю, линкор уже восстановил свою боеспособность после мартовских боев.

– Я не хотел говорить об этом, сэр, но на борту корабля было небольшое волнение среди матросов. Несколько нижних чинов отказывались идти в бой и подбивали на это остальных членов экипажа. Бунтовщики были вовремя выявлены военной полицией и изолированы, однако я посчитал, что пускать в бой экипаж в его нынешнем состоянии было бы большой ошибкой.

– И совершенно напрасно, адмирал, совершенно напрасно. Только бой и совместно пролитая кровь сплотят команду корабля, подобно лучшему бетону, а не душевные беседы. Прикажите включить линкор в состав эскадры Стэрди, пусть проветрятся в море.

Таков был разговор, а в ночь на 24 июня корабли Гедеке и Рейтера вышли на перехват торгового каравана, уже покинувшего Берген в сопровождении сильного эскорта. Морской код переговоров между эскадрами доподлинно известил британцев о численности противника и направлении его движения. Немедленно из Скапа-Флоу и Ярмута в сопровождении эсминцев и крейсеров вышла главная мощь Гранд-Флита.

Гедеке и Рейтер не обнаружили искомый английский конвой, поскольку тот, заранее извещенный адмиралтейством, сразу по выходе из Берга взял новый курс, старательно отходя на норд-вест. Зато германские корабли столкнулись с двумя колоннами английских линкоров, неожиданно выкатившимися им наперехват из-за черной полосы горизонта. Дозорный на мостике флагманского «Мольтке» лихорадочно пересчитывал вражеские дымы, которые с каждой минутой все четче вырисовывались на фоне наступающей зари.

– Две кильватерные колонны по пять вымпелов, господин контр-адмирал. В левой колонне головной «Куин Элизабет», а в правой – «Роял Соверен», – доложил он Рейтеру, не отрывая взгляда от окуляров мощного бинокля.

Тот быстро вспомнил все калибры обозначенных кораблей, и мурашки неприятной волной пробежали по его спине. Это были корабли класса суперлинкор, вооруженные по приказу Черчилля мощными пятнадцатидюймовыми пушками. Как бы в подтверждение этих размышлений прямо по курсу германской эскадры дружно вырос лес водяных столбов. Британцы начали пристрелку, оставаясь при этом вне зоны поражения германских двенадцатидюймовок.

Положение спасла отменная выучка экипажей обеих эскадр, которые по приказу Рейтера синхронно осуществили поворот «все вдруг» и начали стремительно отступать, предварительно выставив сильную дымовую завесу. Все это свело к минимуму повреждения от огня британских линкоров, их снаряды ложились с недолетом или перелетом, щедро осыпая борта немецких кораблей морской водой и градом осколков.

Англичане сразу сосредоточили весь огонь только на линкорах противника, посчитав их крейсеры недостойными своего внимания, вцепившись, подобно бульдогу, мертвой хваткой в свою долгожданную добычу. Поэтому корабли Гедеке стремительно уходили прочь, оставляя своих боевых товарищей одних против огромной вражеской армады. Сквозь смотровую щель боевой рубки «Куин Элизабет» контр-адмирал Грэг азартно ловил силуэты немецких кораблей, на мгновения выскакивающие из клубов дыма и вновь уходящие в спасительную пелену. Скоро, скоро этот последний козырь врага будет бит, и британские комендоры смогут вволю попрактиковаться в дальней стрельбе.

Радист только что доложил полученный из Лондона перехват немецких радиограмм. Джерри только еще разводят пары на своей главной базе и едва ли поспеют на эту драку. Единственно, что они советуют своим линкорам, – это держаться румбов норд-норд-оста.

«Мило, очень мило», – пронеслось в голове у адмирала, и в этот момент ветер полностью снес белую пелену с идущего концевым «Зейдлица», открывая его для глаз британских канониров.

Едва только цель стала ясно видна в орудийные прицелы, как англичане дружно забросали «Зейдлиц» своими пятнадцатидюймовыми снарядами. Однако охотничий азарт сыграл с сынами Альбиона злую шутку, их мощные бомбы падали куда угодно, только не на вражеский крейсер. Он был словно заговорен, в то время как один из ответных снарядов, выпущенный из кормовой башни, упал в опасной близости от правого борта «Куин Элизабет».

Видя столь маловразумительную стрельбу, Грэг приказал кораблям прибавить ход, надеясь, что с более близкого расстояния результаты огня будут более продуктивными. Это оказалось верным решением, и вскоре корму «Зейдлица» потряс ужасный взрыв, крейсер качнуло, однако он не замедлил ответить дружным залпом своих двенадцатидюймовок, под огонь которых уже подпадали головные корабли британских колонн. Шквал осколков щедро окатил капитанский мостик и всех тех, кто там находился.

Разрушив покров заговоренности германского крейсера, англичане вскоре добились нового попадания в «Зейдлиц», вызвав большой пожар внутри корабля. В этот момент ветер полностью развеял дымовую завесу Рейтера, и часть линкоров поспешила перенести огонь на «Мольтке», идущий вторым с конца кильватерной колонны.

Контр-адмирал постоянно запрашивал помощи, но главный штаб флота упорно слал из Вильгельмсхафена только одно и то же: «Держаться, держаться и держаться ранее указанного курса». Малой радостью для избиваемых противником моряков было появление в небе двух патрульных немецких дирижаблей, которые, едва это стало возможным, немедленно обстреляли корабли противника из пулеметов. На помощь этих воздушных тихоходов мало кто рассчитывал: что могут сделать их пулеметы и гранаты против брони суперлинкоров? Но почему-то во время их обстрела эскадры Грэга на «Бэрхэме» сломалась машина, в результате чего линкор под проклятья его командира капитана Томаса был вынужден покинуть общую колонну.

Его отсутствие заметно ослабило огонь супер-линкоров, однако это мало чем могло помочь «Зейдлицу», англичане уже основательно пристрелялись к нему, и вражеские снаряды сыпались на него один за другим. Кормовая башня крейсера была снесена удачным попаданием в ее верхнюю часть пятнадцатидюймовым снарядом, мгновенно уничтожившим весь ее расчет и вызвавшим сильный пожар в пороховом погребе. Только его моментальное затопление помогло крейсеру избежать мгновенной и ужасной гибели.

Получив две подводные пробоины, «Зейдлиц» упрямо двигался вперед, несмотря на огромное количество воды, непрерывно поступающей внутрь корабля. Его чудом не поврежденные машины непрерывно работали, оставляя экипажу хотя бы призрачную надежду на спасение от британских кувалд, непрерывно колотящих по обшивке корабля. Командир крейсера Эрих фон Блюмберг, уже дважды раненый за этот бой, продолжал требовать от своих механиков невозможного, и они выжимали из своих котлов максимум и еще чуть-чуть сверх того. Огонь и дым постоянно возникали то в одном, то в другом месте на борту корабля, и всякий раз команда пожарных успевала потушить его, несмотря на смертельный обстрел британцев.

Чуть меньше доставалось «Мольтке», он имел всего пять крупных попаданий, лишившись грот-мачты, одной трубы и половины пушек в кормовой башне. Корма его также была разворочена и объята пламенем, но флагман не потерял хода, успевая при этом огрызаться уцелевшими орудиями. Немецкие комендоры также пристрелялись к головным кораблям противника, и на «Куин Элизабет» уже замолкло одно носовое орудие, а на «Роял Соверене» был полностью уничтожен капитанский мостик и возник пожар от двух прямых попаданий.

Германские артиллеристы стреляли точно и без спешки, словно это был не смертельный бой, в любую секунду грозивший им гибелью, а обычные учебные стрельбы на Балтике под присмотром дорогого кайзера. Вскоре новое попадание двенадцатидюймового снаряда в борт «Куин Элизабет» образовало подводную пробоину, и флагман Грэга несколько просел от принятой внутрь воды.

Однако как ни геройствовали германские моряки, неминуемая гибель с каждой минутой все явственнее и явственнее приближалась к ним. Рейтер уже в сотый раз собирался запросить Шеера о помощи, как в этот момент еще уцелевший от английских осколков впередсмотрящий матрос доложил ему о появлении множества дымов прямо по курсу. Они шли навстречу кораблям Рейтера двумя большими колоннами.

«Кто это? Свои или враги?» Эти мысли мучительно терзали немецкие экипажи несколько минут, пока сигнальщики четко не опознали в головных линкорах «Гельголанд» и «Кайзерин». В этот же момент радист доложил Рейтеру полученный приказ от Шмидта начать разворот «один за другим» и сосредоточить огонь крейсеров на вторых вражеских кораблях. Откуда, словно по мановению волшебной палочки, появилась спасительная помощь, не сильно беспокоило адмирала в этот момент. Он знал лишь одно: помощь подоспела, и бой продолжается.

Бросив на растерзание врагу свои линейные крейсеры, Шеер очень рисковал, но эта игра стоила свеч. Увлекшись погоней, англичане полностью уверовали в свою безнаказанность, но теперь им предстояло пожать горькие плоды своего заблуждения. Устроив ловушку кригсмарине, они сами попали в хорошо расставленную западню, и теперь должны были приложить максимум усилий, чтобы выскочить из этой смертельной петли.

Едва Грэг и Битти поняли, кого они встретили этим пригожим утром, как перед английскими адмиралами встал вопрос, как спасаться. К своему большому сожалению, они не могли столь же блистательно, как это сделал ранее Рейтер, совершить разворот «все вдруг» и, прикрываясь дымом, попытаться оторваться от врага. Оба командира не были уверены, что экипажи линкоров успешно сделают этот маневр, и поэтому скрепя сердце оба адмирала приказали совершить поворот «один за другим».

Немцы не преминули воспользоваться этим обстоятельством и незамедлительно открыли ураганный огонь по точке поворота британских кораблей. Огромные столбы воды один за другим взмывали высоко в небо в каком-то хаотичном танце бога войны, иногда перемешивая свой белый цвет с черным дымом и рыжим огнем.

Почти каждый из британских кораблей получил серьезное повреждение от столь губительного маневра. «Куин Элизабет» ярко горела от охватившего ее правый борт пожара. Больше половины ее носовых пятнадцатидюймовых орудий замолчало по той или иной причине, начиная от смерти боевого расчета до банальной поломки откатных механизмов. Не менее пяти попаданий крупным калибром и свыше десяти попаданий снарядов малого калибра имели «Вэлиант», «Малайя», «Аякс», «Центурион» и «Монарх». Каждый из кораблей мужественно боролся с возникшими на их борту пожарами и снизил свою былую огневую мощь на несколько орудий. Только «Резолюшен» из всех британских линкоров был словно заговорен от германских снарядов, которые падали куда угодно, но только не на него.

Флагман вице-адмирала Битти «Роял Соверен» при прохождении точки поворота получил две большие подводные пробоины, вслед за которыми, по теории подлости, незамедлительно вышел из строя один из котлов судна. Все это сильно уменьшило резвость линкора, но ничуть не повлияло на его боеспособность. Пятнадцатидюймовые исполины методично изрыгали из себя смерть, главной целью которой был линейный крейсер «Зейдлиц».

Постоянно идя концевым, он мужественно держался под огнем вражеских линкоров все то время, пока они делали свой поворот. Лишившись почти всех своих орудий, пылая черно-желтым заревом пожаров, крейсер упорно держался в кильватерном строю. Командир корабля капитан цур зее Вертер погиб вместе с офицерами своего штаба от прямого попадания британского снаряда в боевую рубку, и командование на себя принял командир носовой башни капитан-лейтенант Майзель. Прекрасно понимая обреченность своего корабля, он упрямо продолжал исполнять свой военный долг, не отдавая команды покинуть строй эскадры и тем самым позволить британским комендорам перенести свой огонь на другую цель.

«Зейдлиц», выполняя приказ Шмидта, также вместе с остальными кораблями эскадры стал выполнять поворот «один за другим». Терпеливо дождавшись своей очереди прохода поворотной точки, крейсер медленно развернул свой корпус на 180 градусов, но в самый последний момент сорвался в циркуляцию и выкатился из общего строя.

Вяло циркулируя по морским волнам, «Зейдлиц» медленно, но неотвратимо стал заваливаться набок. Сопровождающие эскадру Шмидта миноносцы немедленно устремились на помощь гибнущему судну, но подошли к нему, лишь когда трубы крейсера сначала легли на воду, а затем погрузились в морские воды. Морякам удалось спасти лишь пятнадцать членов экипажа «Зейдлица», которые успели выскочить на палубу тонущего судна, остальные погибли вместе со своим кораблем.

Ободренные своим успехом британцы незамедлительно перенесли огонь на «Гинденбург», который после поворота стал головным кораблем немецкой эскадры линейных кораблей, благо кормовые орудия их кораблей не пострадали от боя. Англичане быстро пристрелялись к крейсеру Рейтера, и вскоре на носу «Гинденбурга» взметнулся черный столб дыма, наглядно говоривший об успехе их стрельбы. Но это была их последняя радость в этом бою. Быстро и неотвратимо с двух сторон на британские корабли наползали линкоры Бенеке и Шмидта, идущие параллельными с ними курсами.

Используя свое численное превосходство – девять линкоров у Шмидта и шесть у Бенеке, при поддержке трех линейных крейсеров Рейтера, – германские корабли принялись расстреливать противника из расчета один к трем. Завязался смертельный и яростный бой, в котором англичане отнюдь не выглядели слабыми детишками. Через тридцать две минуты боя эскадру Шмидта покинули «Позен» и «Нассау» из-за невозможности продолжения боя. Оба линкора получили более десятка попаданий 15-дюймового калибра каждый. «Позен» лишился почти всех своих 6-дюймовых орудий и четырех 15-дюймовых орудий носовой башни. На «Нассау» в результате попадания в машинный отсек и возникшего там пожара вышли из строя две машины корабля. Кроме этого, в результате подводной пробоины линкор принял большой объем воды и осел почти по якорные клюзы.

Из эскадры Бенеке строй покинул «Гроссер Курфюрст», который после сорока семи минут боя представлял собой практически груду искореженного металла, еще каким-то чудом державшуюся на поверхности моря. Объятый дымом от многочисленных пожаров, он с большим трудом смог совершить разворот и, избежав столкновения с «Регенсбургом», лег на обратный курс. Все поврежденные корабли моментально взяли под свою охрану эсминцы и легкие крейсеры контр-адмирала Мауве и со скоростью 8 узлов стали конвоировать на базу в Вильгельмсхафен.

Очень сложное положение сложилось на «Гинденбурге», у которого британские комендоры привели к молчанию все орудия обеих носовых башен. Бак крейсера был до неузнаваемости искорежен взрывами вражеских снарядов, сбиты обе мачты корабля. Только благодаря самоотверженности команды удалось погасить пожар в районе носового порохового погреба и в машинном отделении. Были разрушены также все орудийные казематы правого борта с 6-дюймовыми орудиями, но крейсер продолжал бой на грани фола. Таковы были потери кригсмарине, но урон врага был гораздо больше.

Хваленые любимцы Черчилля, суперлинкоры, не выдержали боевого испытания, навязанного им артиллеристами кригсмарине, которые методично лупили по ним из своих орудий, не обращая никакого внимания на смерть и огонь, бушующие вокруг них. «Варспайт», идущий в эскадре Грэга концевым, уже через семнадцать минут огненной дуэли был вынужден покинуть свою колонну, имея серьезное повреждение в рулевом управлении корабля. Вначале немцы решили, что линкор собрался совершить таран идущего против него «Фридриха Великого», но быстро разобрались и великодушно оставили поврежденный корабль на добивание отряду эсминцев Траубе.

Ровно через шесть минут после этого события, имея сильный крен на левый бок от двух подводных пробоин, строй эскадры Битти покинул концевой «Аякс». Линкоры Шмидта полностью уничтожили все орудия левого борта вместе с кормовой орудийной башней. Сильный крен на борт свел на нет возможность линкора вести полноценный ответный огонь по врагу из уцелевших 13-дюймовых орудий, благодаря чему «Аякс» стал легкой добычей германских миноносцев. Подойдя к кораблю с левого борта, они, как на учениях, добили поврежденное судно своими торпедами.

Едва только строй английских линкоров уменьшился на один корабль, как комендоры кригсмарине немедленно перенесли свой огонь на новые цели, увеличивая свое огневое превосходство в два раза. Теперь под убийственный огонь мужественно встали «Вэли-ант» и «Центурион». Именно «Вэлиант» сумел выбить после яростной огневой дуэли из германского ордера «Позен» и сразу после этого перенес свой огонь на «Ольденбург», сбив первым же залпом грот-мачту линкора вместе с капитанским мостиком. Затем после пятого залпа замолчала одна из носовых двенадцатидюймовок немецкого линкора, беспомощно задрав вверх свое раскаленное дуло. Казалось, что удача повернулась к англичанам лицом, но в этот момент один из вражеских снарядов пробил крышу кормовой башни и, разорвавшись внутри нее, вызвал сильный пожар. Англичане не успели вовремя затопить кормовой пороховой склад, и корпус линкор потряс ужасный взрыв, расколовший «Вэлиант» на две части.

Бедняге «Центуриону» сильно не повезло. Сначала по нему вели прицельный огонь «Гинденбург» и «Фон дер Тан» с «Мольтке», а затем к ним присоединились линкоры Бенеке. От многочисленных попаданий вражеских снарядов корабль был сильно разбит и окутан пламенем от многочисленных пожаров, бушующих от носа до кормы. И все же линкор продолжал сражаться. Уцелевшие носовые 13-дюй-мовые орудия линкора упорно били только по одному врагу и в конце концов одержали победу, выведя из игры «Великого Курфюрста». Британские моряки издавали гортанные торжествующие крики, наблюдая за поверженным врагом, спешно оставившим свою кильватерную колонну, при этом дружно желая ему поскорее потонуть. И их истовое желание исполнилось: израненный «Гроссер Курфюрст» не смог достичь берегов рейха и затонул через сорок минут от момента выхода из боя.

Однако это была последняя радость команды линкора. Едва вступив в новую дуэль с «Гинденбургом», «Центурион» получил попадание под корму, стал плохо слушаться руля и вскоре сам покинул строй. На обреченном судне горело все, что только могло гореть, от избитых снарядами боков до самых труб. Линкоры кригсмарине, не сбавляя хода, прошли мимо пылающего судна, спеша перенести огонь на свои новые цели. Теперь их мало заботил обреченный корабль, полностью перешедший в ведение отряда миноносцев Краузе, которые, подобно хорошо отлаженной машине, потратили менее двадцати минут на добивание раненого британского льва.

Прошел уже час боя, британцы потеряли четыре корабля, однако обе британские эскадры упрямо продолжали двигаться выбранным курсом. Такое упорство адмиралов объяснялось очень просто. Едва Джеллико узнал о срыве его замыслов, он дал сигнал о немедленном выдвижении третьей эскадры линкоров от устья Темзы, а также послал приказ в Скапа-Флоу о введении в бой всех двенадцати оставшихся там линкоров Гранд-Флита. Уходящие на вест эскадры Битти и Грэга должны были заманить весь германский флот в смертельную ловушку, из которой, по мнению адмирала, он не сможет выбраться. Пяти английским линкорам оставалось продержаться чуть менее часа, когда по их преследователям ударят сначала с одного бока, а затем – с другого.

План Джеллико был прекрасен и полностью повторял ютландские задумки адмирала, но уходящим от погони британцам нужно было еще продержаться до подхода своих основных сил, что было очень затруднительным делом под метким огнем германских пушкарей.

Линкор «Малайя» из эскадры Грэга оказался крепким орешком. Его командир капитан Бойл, едва вражеские снаряды стали взрываться впритирку с бортами его корабля, вышел из кильватерной струи флагмана «Куин Элизабет» и стал умело маневрировать, постоянно сбивая прицелы у вражеских комендоров. Двигаясь ломаным зигзагом, «Малайи» уворачивалась от встречи с грохочущей смертью, которая азартно поднимала вокруг судна один за другим белые водяные столбы. В линкор попало всего два шестидюймовых снаряда, не причинивших судну особого вреда, за исключением одной сбитой трубы.

Не столь удачен в своих действиях был капитан «Резолюшен» Сэвидж. Он упорно держался в кильватере флагмана Битти «Роял Соверен», следуя ранее полученному приказу адмирала, не желая, подобно Бойлу, проводить маневры. В результате линкор с лихвой получал все германские «гостинцы», от которых судьба так упорно его берегла в начале сражения.

Прошло всего пятнадцать минут от момента выбывания из боя «Центуриона», а «Резолюшен» уже был обречен. Комендоры линкоров «Кайзерин» и «Кениг Альберт» при поддержке комендоров трех линейных крейсеров полностью вывели его из строя. Бедняга «Резолюшен» при целых пушках носовых и кормовых башен получил подряд три подводные пробоины в районе кормы, которые оказались для него роковыми. Продолжая вести огонь по идущим параллельным с ним курсом «Кайзерин» и «Кениг Альберту», корабль неотвратимо оседал в морскую пучину. Со стороны это было малозаметно, поскольку в этот момент на море поднялась высокая волна, и линкор то взлетал вверх, то падал вниз.

Дав по врагу очередной залп, линкор неожиданно качнулся вбок и стал стремительно заваливаться на полном ходу. Моряки с «Монарха» с ужасом наблюдали, как линкор перевернулся килем вверх и его огромные винты быстро крутили свои лопасти. Прошло несколько ужасных минут агонии, пока вырвавшийся из трюма воздух не прекратил мучение корабля.

Если до этого момента британские суда еще придерживались принципа коллективного боя, то после гибели «Резолюшен» каждый линкор предпочел вести личную тактику выживания под германскими снарядами. До спасительной встречи с кораблями Стэрди оставалось около получаса, и командиры оставшихся линкоров лихорадочно считали каждую пройденную милю, страстно желая выжить.

Немцы также желали поскорее разделаться с противником, поскольку о выдвижении новых вражеских кораблей им сообщили подводные лодки, заблаговременно выставленные Шеером вдоль английского побережья. Прекрасно понимая, что их количественное превосходство может исчезнуть в любую минуту, германские адмиралы очень спешили использовать оставшееся в их распоряжении время.

Семь линкоров эскадры Шмидта обрушили свою огневую мощь на «Куин Элизабет» и «Малайю», а пять линкоров Бенеке и три крейсера Рейтера – на «Монарха» и «Роял Соверен». Спасаясь от вражеского огня, британские линкоры постоянно меняли галсы, едва немецкие комендоры начинали пристреливаться. При исполнении этих хитроумных сплетений спасительных зигзагов смертельно не повезло флагману эскадры Грэга. Увлекшись уклонением от огня вражеских линкоров, британцы откровенно просмотрели появление германских миноносцев, выведя корабли прямо на них. Уцелевший от вражеских снарядов наблюдатель «Куин Элизабет» слишком поздно заметил стремительно приближающиеся к линкору миноносцы противника.

Два мощных взрыва с интервалом в десять секунд потрясли корпус корабля, и он угрожающе накренился на правый борт. От неминуемого опрокидывания линкор спасло быстрое затопление трюма корабля с левого борта, что устранило опасный крен и выровняло судно. Но, приняв большое количество забортной воды, «Куин Элизабет» моментально потеряла ход и стала прекрасной мишенью для вражеских кораблей. «Байден», «Рейнланд» и «Тюринген» буквально забросали лишившегося хода британца своими снарядами. Один за другим сотрясались борта линкора от прямых попаданий немецких калибров, каждый из которых подводил роковую черту под судьбой корабля.

Однако британцы также не оставались в долгу, 15-дюймовые орудия линкора дважды поразили «Рейнланд», который оказался самым близким к «Куин Элизабет» из вражеских кораблей. Один из снарядов буквально разорвал носовую башню германского линкора, попав под ее основание. В считанные секунды крупповская броня башни была смята, как бумажный листок, и отброшена за борт корабля, при этом весь боевой расчет башни погиб мгновенно. Только по счастливой случайности не детонировал боезапас второй носовой башни, лишившейся от взрыва двух пушек.

Второй британский снаряд упал рядом с левым бортом линкора, пробил его борт и, попав внутрь, вызвал пожар в бомбовом отсеке. «Рейнланд» был на волоске от гибели, но ворвавшаяся внутрь вода мгновенно погасила огонь и спасла линкор от неминуемой гибели.

В ответ немцы полностью выбили все шестидюймовые батареи правого борта, вызвав пожар на батарейной палубе, покорежили поворотные механизмы кормовых башен, лишив их возможности двигаться. Единственное уцелевшее ранее носовое пятнадцатидюймовое орудие успело дать в сторону врага только один выстрел, прежде чем было уничтожено прямым попаданием с «Байдена».

Его мощный взрыв сильно качнул линкор «Тюринген», прогремев рядом с левым бортом и осыпав боевую рубку корабля дождем стальных осколков. Проникнув внутрь тесного помещения, они превратили в кровавое месиво стоявших на их пути флаг-штурмана Кребса и старшего офицера корабля фон дер Гольца и серьезно ранили командира линкора капитан цур зее Целендорф. Не успели столбы воды осесть на морские волны, как от новых попаданий взорвалась сама «Куин Элизабет», на борту которой произошла детонация основного бомбового запаса линкора.

Командиру «Малайи» капитану Бойлу по-прежнему везло. Несмотря на то что его линкор преследовало сразу четыре корабля противника, только двое, «Остфрисланд» и «Гельголанд», могли вести полноценный огонь из своих главных калибров. «Ольденбург» с «Вестфален» могли вести огонь только своими шестидюймовыми бортовыми орудиями, поскольку их носовые башни были приведены к молчанию. Британский линкор тоже потерял свои дальнобойные козыри и избегал смерти только благодаря паровым турбинам, работающим на мазуте. Сохраняя свои двадцать четыре узла, линкор сохранял между собой и врагами спасительное расстояние.

За все время преследования британец получил девять попаданий, но все они не были смертельными для корабля. Бойл выгнал на мостики всех оставшихся в живых дозорных, желая как можно скорее узнать о появлении на горизонте долгожданного спасения в виде линкоров Стэрди. По расчетам штурмана корабля Паттерсона, эта встреча должна была произойти в интервале от четырех до девяти минут, в зависимости от того, с какой скоростью шли корабли подмоги и как быстро они смогут выйти на врага.

Очередной залп комендоров кайзера лег очень близко к борту линкора, с силой качнув его тяжелый корпус. Озабоченный Бойл уже собирался отдать команду об изменении курса корабля, как истошный крик дозорного опередил его.

– Пожар! – кричал насмерть напуганный моряк, указывая в сторону кормы. Британец затравленно обернулся и моментально понял причину столь ужасного испуга своего подчиненного. Вражеский шестидюймовый снаряд попал в самое уязвимое место линкора, его топливную цистерну с мазутом для турбин. Яркий факел огня сильным столбом вырывался из развороченных внутренностей корабля, отсчитывая его последние минуты жизни.

Напрасно моряки линкора бросились тушить это адское пламя, «Малайя» был обречен. Едва только они приблизились к месту пожара, как раздался ужасный взрыв, и, словно набравшись новых сил, огонь вырвался наружу, при этом безжалостно раздирая тело корабля. Окутанный огромным столбом дыма и огня линкор упорно продвигался вперед до тех пор, пока разбушевавшееся пламя не достигло пороховых камер. Новый взрыв, расколовший судно пополам, известил оставшихся в живых британских моряков о мужественной кончине последнего корабля эскадры адмирала Грэга.

В то время, когда линкоры Шмидта, полностью выполнив свою задачу, спешно ложились на обратный курс, дела адмирала Бенеке были не столь удачны. Преследуя «Монарха» и «Роял Соверен», немцы никак не могли добить корабли Битти, при этом сами несли боевые потери. Во время преследования британцев на крейсерах «Мольтке» и «Гинденбург» произошли поломки машин, а на линкоре «Фридрих Великий» от попадания вражеского снаряда произошло возгорание кордита. Команда корабля спешно затопила горящий отсек, из-за чего скорость линкора снизилась.

Теперь соотношение сил стало два к пяти, что давало британцам хорошие шансы на спасение. Железная выдержка германских комендоров, измученных непрерывной огненной дуэлью, стала сдавать, и их снаряды все чаще и чаще ложились мимо цели. Невидимый вирус нервозности охватил боевые расчеты уцелевших орудий, с каждым неудачным выстрелом он только автоматически усиливался, приводя к новым промахам. Неизвестно, к чему бы это все привело, но Бенеке, желая приободрить вконец уставших людей, приказал поднять на «Байерне» сигнал, который немедленно продублировали все остальные суда: «Германия просит комендоров исполнить свой долг».

Неизвестно, насколько эти слова помогли людям прийти в себя, но результативность стрельбы моментально возросла. «Принц-регент» вместе с «Фон дер Таном», вначале зажав «Монарха» в смертельную вилку, почти одновременно добились прямого попадания в линкор. Разорвавшийся под кормой двенадцатидюймовый снаряд с «Регента» заклинил рули судна, а десятидюймовый гостинец «Фона», пробив броневую защиту правого борта, попал в машинный отсек, где уничтожил три паровых котла.

Пораженный корабль сразу стал выписывать циркуляцию и, по злой иронии судьбы, устремился прямо на германский флагман «Байерн», который был вынужден прервать дуэль с «Роял Совереном» и перенести огонь своих носовых пятнадцатидюймовых орудий на «Монарха». После третьего залпа британский линкор получил новое попадание, вызвавшее его быстрое опрокидывание. В считанные минуты краса и гордость британского флота навсегда выбыл из списков кораблей его величества.

В какой-то мере оттянув на себя огонь вражеского флагмана, «Монарх» спас «Роял Соверен» от неминуемой гибели, поскольку тот, лишившись почти всей своей артиллерии, не мог противостоять трем вражеским линкором, пусть даже и потрепанным прежним боем. Комендоры с «Кенига» и «Кайзерин» сумели влепить по паре снарядов в удирающий во все лопатки «Соверен» и, пробив броню корабля, вызвали сильный пожар, для устранения которого пришлось срочно затапливать трюм забортной водой. Скорость линкора заметно снизилась, и не будь «Байер» занят боем с «Монархом», флагман Битти был бы уничтожен, однако судьба решила все по-своему.

Заметив потерю хода у «Соверена», немецкие линкоры приготовились добить «Соверен» самостоятельно, но неожиданно на флагмане взвился сигнал о немедленном проведении поворота оверштаг, что означало немедленное завершение погони. Что послужило причиной к отдаче этого сигнала со стороны Бенеке, командирам линкоров было неизвестно, но они немедленно подчинились ему, хотя и скрепя сердце.

Обнаружив отступление противника, все британцы, начиная от простого матроса и кончая самим адмиралом, торжествующе закричали, расценив подобное поведение германцев как испуг перед приближающейся эскадрой Стэрди. Радостно пыхтя уцелевшей трубой, «Соверен», наполовину затопленный водой, устремился на рандеву со своими спасителями. Минута проходила за минутой, но горизонт оставался девственно чистым, дымов британских линкоров не было видно. Пронзительный холод тревоги заполнил сердце флагмана, и дурное предчувствие его не обмануло.

Расставшись с одной частью германской кригсмарине, британцы на всех парах спешили на встречу с другой, подводной частью, которую Шеер заботливо разместил двойным занавесом задолго до начала своей операции.

Отсутствие кораблей Стэрди в точке рандеву было обусловлено их незапланированной встречей с главной линией подводного заслона. В результате внезапной атаки немцы потопили три легких крейсера «Уорвик», «Кент» и «Мидлсброу», а также сильно повредили линейный крейсер «Лайон» и флагманский линкор «Беллерофонт». Строй судов моментально сломался, и под прикрытием эсминцев оставшиеся линкоры занялись борьбой со страшной подводной угрозой.

В результате этого интенсивного обстрела немецкий флот недосчитался трех своих подлодок, не успевших быстро уйти на глубину, но на этом сюрпризы для британцев не закончились. Кроме торпед в этот поход субмарины взяли также мины, букеты из которых установили на предполагаемом пути движения вражеских судов.

Именно на один из них и налетел «Кинг Джордж V», шедший головным в колонне линкоров. Сильный взрыв потряс нос корабля, и одновременно с ним из недр линкора вырвалось огромное облако пара, говорившее о серьезном повреждении судовых котлов. Несколько секунд «Кинг Джордж» по инерции продолжал катиться по морским волнам с небольшим креном на нос, а затем новый взрыв потряс корпус корабля, поскольку он наскочил на еще один минный букет. Новый взрыв буквально подбросил несчастный корабль вверх, отчего внутри него произошла детонация снарядов, и линкор моментально затонул.

Все эти события сильно притормозили дальнейшее продвижение кораблей Стэрди и полностью развязали руки командирам двух подлодок, встречавших «Соверен» на его пути домой. Израненный и полузатопленный корабль с честью выдержал два попадания вражеских торпед, но третья торпеда оказалось для него роковой.

Получив сильный перегруз на нос, линкор буквально клюнул им воду и стал стремительно погружаться строго в вертикальном положении. Мелькнули медленно вращающиеся в воздухе могучие корабельные винты, и морские волны дружно сомкнулись над своей новой добычей.

Напрасно всплывшие германские подлодки выискивали на морском просторе среди чудом спасшихся моряков линкора их адмирала. Вице-адмирал Битти, как истинный командир судна, ушел на дно вместе с ним.

Когда эскадра Стэрди смогла прийти к точке рандеву, только обломки такелажа да два человека, уцепившиеся за спасательный круг, встречали долгожданную подмогу. Из всех кораблей двух могучих эскадр, на которые Черчилль и Джеллико возлагали столько надежд, уцелел только линкор «Бэрхэм», из-за поломки машины не участвовавший в схватке с немецким флотом. Встреченный вышедшими из Скапа-Флоу кораблями адмирала Гранта, он благополучно добрался до главной базы британского флота под прикрытием миноносцев. Узнав о судьбе Грэга и Битти, командир корабля капитан Паунд испытал огромное унижение и позор от своего неучастия в схватке с противником, хотя его никто не посмел упрекнуть в этом.

Однако главную чашу позора первый лорд адмиралтейства испил, узнав о сдаче в германский плен линкора «Варспайт». Окруженный эсминцами Траубе, поврежденный линкор еще мог оказать сопротивление врагу, но команда корабля предпочла плен немедленной смерти. На принятие подобного решения повлияла гибель всех офицеров корабля в результате попадания снаряда в боевую рубку. В один момент линкор лишился всего командного состава и, лишившись управления, выкатился из общего строя линкоров, что поначалу было расценено всеми как повреждение рулей.

Когда же уцелевший экипаж корабля смог проникнуть в рулевую рубку и выправить положение «Варспайта», линкор уже был полностью окружен вражескими эсминцами. Имея в своем распоряжении только шестидюймовые бортовые батареи и сильную носовую течь, экипаж решил, что это вполне весомый аргумент для капитуляции, и поспешил сдаться.

Прекрасно понимая всю важность случившегося, Траубе проявил больше внимания к сильно избитому и наполовину затопленному линкору, чем к своим не менее поврежденным кораблям. Появление вражеского линкора под белым флагом вызвало бурю эмоций среди толпы любопытных, встречавших вернувшуюся из боя эскадру, и самым счастливым из зрителей был кайзер Вильгельм, на радостях осыпавший всех участников сражения дождем наград и чинов.

Сухорукий кайзер радостно тряс руки Шееру и Хипперу, на волне эмоции простив адмиралам потерю в бою двух кораблей его драгоценного флота, к которым можно было с чистой совестью приписать и «Позен», представлявший собой по прибытии в Вильгельмсхафен искореженную махину, не подлежавшую восстановлению.

Его влажные глаза, горевшие необузданным огнем торжества и ликования, буквально терзали стоявший перед ним первый морской трофей, взятый его флотом в схватке с заклятыми британцами. Плененный линкор, конечно, совершенно не был сопоставим с тем огромным списком кораблей, захваченных англичанином Нельсоном при Трафальгаре, но именно с ним сравнивал себя кайзер в этот день славы флота открытой воды.

Так 24 июня было навечно вписано в историю молодого германского флота как самый знаменательный день с момента его рождения. В ознаменование этой победы кайзер приказал выпустить специальную медаль на особой трехцветной ленте, повторяющей государственный флаг рейха. Ее получил каждый участник сражения, а среди самих моряков с той поры появилась традиция, согласно которой каждый третий тост, поднимаемый немецкими моряками в своем кругу, звучал коротко и ясно: «За тот день!»

Оперативные документы

Из секретного доклада командующего британским флотом адмирала Джеллико морскому министру империи Черчиллю от 26 июня 1918 года:

…Общее число потерь нашего флота после сражения при Уош-Банки составили 13 кораблей, из которых десять линкоров и три крейсера. Людские потери оцениваются в 9058 человек, включая в это число всех погибших и попавших в плен моряков.

По предварительным данным, прямые потери германского флота составили 7 кораблей, в число которых входят два линкора, один линейный и один тяжелый крейсеры, а также три эсминца. Людские потери врага приблизительно составляют 856 человек.

На данный момент полностью уничтожена наша вторая эскадра линкоров, а также понесли серьезные потери четвертая и пятая эскадры флота империи. Для срочного выправления опасного положения, грозившего оставлением побережья нашей страны беззащитным перед угрозой морского десанта или обстрела со стороны моря важнейших пунктов Британии, я решил соединить корабли четвертой и пятой эскадр линкоров в одно целое. Главным пунктом их базирования является Ярлмут, командир эскадры – адмирал Стэрди.

Для защиты Лондона от возможного удара со стороны вражеского флота на Темзу из Портсмута переведена третья эскадра линкоров контр-адмирала Левисона. Наши основные силы в виде первой эскадры линкоров продолжают находиться в Скапа-Флоу под командованием вице-адмирала Джерома. Для скорейшего восстановления прежнего равновесия в акватории Северного моря туда необходимо перебросить из Плимута шестую эскадру линкоров и седьмую эскадру легких крейсеров из состава флота канала под командованием адмирала Блэкета.

Все вышеперечисленные мероприятия необходимо провести как можно скорее, поскольку после сражения при Уош-Банки противник обязательно попытается закрепить свое временное превосходство на море и нанести нашему флоту новый удар в виде набега на наши основные места базирования или же на саму столицу.

При сложившемся положении нам крайне желательно получить помощь со стороны русских, призвав Корнилова направить корабли Балтийского флота на основные базы немцев на Балтике: Данциг, Шнайдемюль или Киль. Любая активность русских кораблей на этом направлении заставит немцев временно отказаться от активных действий против нас и будет огромным благом для нас.

В завершение я прошу Вас принять мою отставку с поста главнокомандующего британским флотом, так как не считаю возможным свое пребывание на этом посту. Готов вновь возглавить любую эскадру флота Его Величества или корабль, если на это будет Ваша воля.

Адмирал флота сэр Джон Джеллико

Срочная телеграмма из Лондона от первого лорда адмиралтейства Черчилля в Могилев, в Ставку Верховного Главнокомандования русской армии генералу Корнилову от 26 июня 1918 года:

Дорогой сэр! Я лично и от лица правительства Его Величества короля Георга очень прошу Вас оказать союзническую помощь Британии в этот безо всякого преувеличения трагический момент для моей страны. Согласно оперативным расчетам штаба Британского флота, полностью подтвержденным последними сведениями нашей разведки, в самое ближайшее время ожидается внезапное нападение германского флота на Лондон и ряд наших морских портов.

Помня Ваше дружеское отношение к Англии и к её народу, просим Вас оказать нам военную помощь, аналогичную той, что была оказана силами флота Его Королевского Величества в октябре 1917 года. Необходимо атаковать места дислокации немецкого флота на Балтике, что обязательно заставит противника приостановить свои приготовления против нас.

С огромным уважением,

Уинстон Черчилль

Из послания морского министра Черчилля к премьеру Ллойд-Джорджу от 27 июня 1918 года:

Господин премьер-министр! Прошу принять мою отставку с поста первого лорда адмиралтейства в связи с невозможностью моего нахождения на этом месте.

Секретная телеграмма из Ставки от генерала Духонина контр-адмиралу Щастному в Кронштадт от 27 июня 1918 года:

Срочно доложите о готовности Вашего флота к проведению похода линкоров в более широком варианте, чем было рассмотрено ранее. При ответе убедительная просьба учитывать реальное положение вверенных Вам кораблей. Нам нужны реальные дела, а не пышные рапорты.

Генерал-лейтенант Духонин

Глава III

Смертельный полет валькирии и поход аргонавтов

Обласканный кайзером и снедаемый огромным желанием отличиться, полковник фон Берг на деле доказывал всю важность маленького винтика в военной машине рейхсвера, своим энергичным движением постоянно подталкивая к действию средние звенья в составе Генштаба, которые, в свою очередь, заставляли крутиться главный молох войны.

Ведя полномасштабную подготовку к проведению операции «Валькирия» в течение суток, Берг почти не спал, постоянно пребывая в движении. Утром он встречался с Хиппером, уточняя наиболее важные цели предстоящей операции, затем отправлялся в ангары дирижаблей морской разведки и лично опрашивал вернувшихся с патрулирования летчиков, выясняя все нужные ему вопросы. После этого личный автомобиль мчал его на артиллерийские склады Главного имперского управления по делам вооружения, где Берг знакомился с ходом подготовки и уточнял все детали, касающиеся оружия для его детищ. Далее следовали встречи с пилотами, штурманами, стрелками и канонирами, которых специально отобранные фон Бергом специалисты учили по особой программе.

Известие об успехах флота застало фон Берга в момент завершения выпускных экзаменов, на которых полковник был очень строг к своим подопечным.

Трое из экзаменуемых курсантов были отправлены им во временный резерв, а все остальные, в зависимости от мнения полковника о степени их готовности, были распределены в основные и запасные экипажи.

При этом фон Берг уделял внимание не голой зубрежке, а наглядному усвоению и пониманию, а также применению знаний на деле. Полковник легко прощал выпускниками маленькие погрешности в теории, если чувствовал в человеке страсть и увлеченность аэронавтикой, а интуиция его почти никогда не подводила.

Объявив своим подчиненным о триумфе кригсмарине, он с большим трудом удержался от соблазна отдать приказ о немедленном начале долгожданной операции, но холодный ум прагматика переборол распирающие грудь эмоции. Фон Берг терпеливо выжидал два дня установления благоприятной для полетов погоды, желая свести к минимуму всевозможные осложнения при проведении своей операции.

Рано утром 27 июня 1918 года из секретных ангаров рейхсвера вблизи голландской границы на свет божий были извлечены четыре творения господина Танендорфа. Полностью заправленные газом и оснащенные всем необходимым воздушные гиганты медленно оторвались от земли и, поднявшись в небо, взяли курс на Британию, уверенно срезая угол нейтральной территории на пути к своей цели.

Начиная «Валькирию», фон Берг шел на очень большой риск, выставляя почти все свои дирижабли, не слушая предостерегающие советы скептиков из окружения Людендорфа, так или иначе имевших прямое отношение к реализации сверхсекретного проекта. Полковник прекрасно понимал этих людей, которые под маской осторожности просто держались за свои теплые места.

Решившись ударить по Лондону четырьмя машинами, для проведения операции Берг выставил самые лучшие силы своего отряда, смело вверяя им как будущность самого проекта, так и свою карьеру. Не желая полностью рисковать в первом деле, он оставил в запасе пятый, последний из всех имеющихся дирижаблей, к большому огорчению его экипажа.

Подгоняемые шестью огромными моторами «Майбах» и попутным ветром, воздушные гиганты без особого труда преодолели отрезок голландского побережья и вышли на морские просторы Северного моря. Ветер несколько сносил в сторону от нужного курса огромные воздушные махины, однако могучие пропеллеры дирижаблей умело его нивелировали, устраняя малейшую тряску или болтанку для экипажа.

Подобно большим серым кляксам, ползли творения Танендорфа по пасмурному небу Британии, не особо выделяясь на его фоне. Только особо внимательный наблюдатель обратил бы внимание на их неправильное перемещение относительно других темных облаков. Летчики специально выбрали большую высоту, желая обрушиться на головы врага подобно грому среди ясного неба.

Уже прошло сорок семь минут томительного полета, когда перед пилотами появился английский берег. Они вышли точно согласно своим расчетам, справа находился Ярлмут, слева – Дувр, а прямо перед ними простиралась дельта Темзы, которую со стороны моря прикрывал британский флот. В связи с отставкой Джеллико и Черчилля корабли пятой и четвертой эскадры линкоров еще не успели перейти в Ярлмут и продолжали стоять на якорной темзской стоянке.

В возможность скорого нападения германского флота на столицу империи мало кто верил, справедливо полагая, что корабли кайзера также понесли ощутимый урон от огня британских линкоров, однако на всякий случай в море постоянно курсировали три эскадры миноносцев, которые должны были поднять тревогу на случай появления врага.

Медленно и неотвратимо приближались дирижабли фон Берга к месту расположения британского флота. Находясь на нижней палубе «Берты», как между собой окрестили его пилоты, полковник прекрасно разглядел силуэты вражеских кораблей, стоявших посреди залива без разведенных паров. Обнаружив свои цели, Берг махнул рукой, и сигнальщик немедленно выпустил вдоль борта дирижабля красный флаг, знаменующий разделение отряда на две пары. «Аннхен» и «Лотхен» двинулись дальше в сторону Лондона, а «Гретхен» вслед за «Бертой» стала спускаться вниз.

Появление вражеских летательных аппаратов не осталось незамеченным для дозорных флота, которые незамедлительно объявили воздушную тревогу. Вначале англичане приняли корабли Берга за обычные немецкие дирижабли, которые периодически проводили разведку или иногда обстреливали суда из пулеметов или закидывали ручными гранатами.

Однако вскоре, по мере снижения дирижаблей, они обнаружили, что ошибались в своих оценках, и поспешили повторно оповестить экипажи кораблей о воздушной угрозе. С замиранием сердца смотрели моряки на приближающиеся к ним дирижабли, предчувствуя недоброе при их грозном виде. Все дело было в том, что почти все британские корабли не имели на своем вооружении зенитных установок, которые только-только появлялись на вооружении английской армии, относясь больше к экзотическим видам оружия. Скудным числом уже имевшихся на кораблях пулеметов судно могло защитить только себя.

Стоя на нижней палубе, Берг азартно ловил в окуляр мощной подзорной трубы силуэты вражеских кораблей. К большому своему сожалению, полковник не успел дооснастить дирижабль оптикой, подобной перископу подлодки или стереоскопическим окопным трубам, и поэтому в полете был вынужден пользоваться простой трубой, выставив ее в небольшой бортовой люк.

Берг не мог определить название и класс корабля, рассматривая его сверху, и поэтому, выбирая свои цели, он ориентировался исключительно на размеры судов. С легким повизгиванием распахнулись створки бомболюков дирижабля, явив миру свое многоячеистое нутро, аккуратно заполненное снарядами шестнадцатидюймового калибра. Подобно пчелиным сотам, они были закреплены в днище аппарата и сбрасывались вниз разом по четыре бомбы одним нажатием рычага.

Штурман-бомбардир, вооружившись специальным прицелом, стоя на коленях, торопливо выискивал свою первую цель, чтобы опробовать на практике свои прежние навыки.

– Снижайтесь! – по телефонной трубке приказал Берг, внимательно наблюдая за выбранным штурманом кораблем. Тот явно принимал участие в недавнем сражении, поскольку вокруг него шли активные работы малых портовых судов. На судне были зенитные пулеметы, полковник успел насчитать два пулеметных гнезда, но, на горе британцев, они были установлены для горизонтальной стрельбы. Берг явственно видел, как пулеметные расчеты лихорадочно засуетились, стремясь поскорее перевести зенитки для вертикальной стрельбы, и с чувством злорадства заметил, что англичане не успеют осуществить задуманное.

По переговорной трубе штурман проводил корректировку положения дирижабля, прося пилотов сдвинуться чуть правее или левее, и те плавно выполняли все его пожелания. Краем глаза Берг наблюдал за стаканом воды, специально поставленным им на ящик из-под продуктов, чтобы отмечать угол наклона судна. К огромной радости полковника, на водной поверхности не было даже ряби, что говорило об идеальной работе моторов.

Штурман зафиксировал прицел и посмотрел в сторону Берга, ожидая его команды на сброс. Полковник показал один палец, и бомбардир покорно дернул маленький рычажок, выпускавший на волю первый ряд снарядов. Берг нетерпеливо прильнул к окуляру и отчетливо увидел два водных разрыва по обоим бокам корабля и два черных дыма, свидетельствующих о поражении самого судна.

– А-а! – громко выкрикнул Берг, наслаждаясь секундой торжества, ради осуществления которого было положено столько сил. Штурман тоже радостно тряс руками от восторга, но полковник быстро привел его в чувство, требовательно указав рукой вниз. Тот моментально припал к окуляру прицела, выравнивая дирижабль для нового бомбометания, но азарт на этот раз сыграл с ним злую шутку. Из четырех снарядов только один угодил в линкор противника, основательно разрушив его боевую рубку.

– Макс, будьте внимательны и не торопитесь, этот корабль никуда от нас не уйдет! – ободряюще прокричал штурману Берг, хотя в душе у него заскреблись черные кошки. Он явно видел, что работа одного из пулеметных расчетов уже заканчивается и вскоре по «Берте» ударит свинцовая очередь.

Слова командира успокаивающе подействовали на штурмана, и при третьем заходе на цель он превзошел самого себя. Три бомбы вдребезги разнесли палубу линкора и вызвали внутренний взрыв корабля. Ударная волна, пришедшая снизу, с силой ударила по ячейкам дирижабля. Снаряды, закрепленные в них, задрожали, но ни один не вывалился вниз и не детонировал, хотя они и доставили Бергу несколько минут страха, когда он осознал всю степень угрожающей им опасности.

Британский линкор, а это был «Беллерофонт», мгновенно затонул, разломленный пополам, открыв боевой счет команды полковника Берга. Уже после возвращения он прикажет нарисовать на боку аппарата большой синий крест, указывающий о победе над кораблем врагов.

Следующей жертвой «Берты» стал линейный крейсер «Лайон», стоявший рядом с «Беллерофонтом» и, так же, как и он, получавший скорый ремонт. В отличие от линкора, крейсер не имел зенитной установки на своем вооружении и поэтому представлял беззащитную цель для бомб дирижабля. Для его уничтожения Макс потратил всего два сброса бомб, допустив при этом только три промаха.

Английские корабли моментально оценили для себя всю угрозу, исходящую со стороны немецких дирижаблей, и, не надеясь на силу своих зениток, стали спешно вытравливать якоря и разводить пары в своих котлах. Заметив эти действия противника, Берг спешно окинул взглядом акваторию стоянки кораблей, выискивая новую цель.

– Два градуса левее и опуститесь еще на тридцать метров ниже, – прокричал он в мембрану внутреннего телефона, выхватив из общей картины разбросанной внизу эскадры корабельный силуэт, в котором он без труда признал суперлинкор. Согласно данным Хиппера, это мог быть только «Бэрхэм», счастливо избежавший смерти в сражении при Уош-Банки.

Когда дирижабль достиг своей цели, тонкие струйки белого пара уже поднимались над трубами линкора, а пулеметный расчет уже заканчивал перевод своих пулеметов для стрельбы по вертикальной цели.

– Макс, приготовьтесь, корабль надо обязательно накрыть с первого залпа, – прокричал Берг, – иначе у нас могут быть неприятности.

Штурман понятливо кивнул и буквально слился с прицелом, сквозь который он ловил медленно наплывающий под его окуляр британский линкор. В это момент наступил самый важный экзамен не только для молодого Макса, но и для самого Берга, тому ли он доверил важный пост в этом бою. И интуиция полковника с честью выдержала жизненный экзамен.

По приказу бомбардира дирижабль покорно замер на мучительно долгую минуту в нужной точке огромного серого неба. Не отрываясь от оптики, Макс нажал сразу на два рычага, и, освобожденные от мощного стопора, вниз рванулись восемь огромных снарядов. Почти одновременно навстречу им устремились пулеметные очереди. Вражеские пули гулко застучали по бронированному полу гондолы, не причиняя особого вреда дирижаблю.

Сидящего на нижней палубе Берга в этот момент больше беспокоила целостность оболочки дирижабля и возможность попадания пули в оставшиеся боеприпасы. Ответом на его переживания стал мощный взрыв, пришедший к полковнику снизу, заставивший вновь задрожать внутренности воздушного корабля, но теперь уже с большей силой.

Поваливший с линкора дым хорошо прикрыл своей черной пеленой огромную махину дирижабля от глаз уцелевших пулеметчиков, которые яростно палили наугад в темное облако над своими головами.

– Вверх, срочно поднимайтесь вверх! – приказал Берг пилотам, и дирижабль покорно заспешил в небо, подальше от негостеприимной земли. Вражеские пули вновь глухо застучали по полу кабины, а несколько шальных гостинцев сумели проникнуть внутрь корабля через открытый бомболюк и застрять в межпалубных перегородках.

С высоты птичьего полета Берг отчетливо видел, как горит и рушится вражеский суперлинкор в огне, который неудержимо пожирал корабль, подбираясь к его боезапасу и резервуарам с топливом. Полковник не стал дожидаться окончательной гибели, и приказал разворачивать дирижабль наперерез соседнему кораблю, который уже вытравил якоря и начал медленно двигаться в сторону от летучей смерти.

Корабль еще значительно проигрывал в скорости дирижаблю, но с каждой секундой работы его котлов это преимущество уменьшалось. Указав на уходящий линкор, Берг полностью отдал командование дирижаблем в руки штурмана, решив не связывать его действия своими командами и дать волю инициативе. И вновь интуиция не подвела его.

Умело управляя движением аппарата, Макс точно вывел дирижабль на перехват цели и остановил ее двойным попаданием с первого сброса. Выпущенный снаряд угодил прямо в машинное отделение, и, выбросив тугую струю пара из своих покореженных недр, линкор остановился. Все остальное было вопросом времени и мастерства штурмана-бомбардира.

Линкор «Эйджинкорт» был уничтожен с третьего бомбометания, успев наградить своих убийц несколькими пулеметными очередями. Причем одна из пуль, залетевших внутрь дирижабля через бомболюк, рикошетом зацепила сидящего рядом штурмана. На счастье Макса, она только сбила с его головы теплую шапку и сильно оцарапала темя.

Стоявший рядом сигнальщик поспешно наложил на кровоточащую рану ватный тампон с йодом и незамедлительно стал бинтовать голову штурмана. Берг прекрасно видел все случившееся, но невозмутимо продолжал осматривать через трубу новые цели.

За прошедшее время британский флот успел прийти в себя от столь дерзкого нападения и, разведя пары, спешно покидал место своей привычной стоянки. Эффект внезапности был полностью утрачен, а гоняться за кораблем и жечь попусту драгоценное топливо, которого может не хватить на обратный путь, – этого Берг в первом своем вылете не мог себе позволить.

– Поднять сигнал о возвращении! – приказал он сигнальщику, и тот послушно выбросил синий флаг, означающий конец операции. На «Гретхен» не сразу заметили сигнал командира, поскольку в этот момент второй дирижабль энергично добивал британский линкор «Рамилес». Успехи команды «Гретхен» под командованием майора Крюгера были более скромными, чем у Берга. Кроме «Рамилес» ему удалось потопить лишь линкор «Эрин», остальными бомбами был серьезно поврежден «Ревенге» и вызван сильный пожар на «Дредноуте». Во избежание возможного взрыва, а также быстрого затопления кораблей, командиры линкоров приняли единственно верное решение. Они спешно вывели свои поврежденные суда на мелководье и затопили их. Вода скрыла только палубы кораблей, оставив снаружи все артиллерийские башни.

Покидая разгромленную стоянку противника, Берг неукоснительно выполнил свою же инструкцию относительно оставшегося боезапаса. Опасаясь возможной детонации снарядов при возвращении и посадке, полковник приказал обязательный сброс бомб, но желательно с максимальным ущербом для противника. Таким ущербом оказался старый броненосный крейсер «Девоншир», возвращавшийся на стоянку с патрулирования со стороны Дувра и случайно оказавшийся на пути уходящей «Берты». Полковник лично произвел два сброса последних восьми снарядов на корабль противника, сначала остановив его, а затем окончательно добив.

Налет на Лондон «Аннхен» и «Лотхен» под командованием капитана фон Цвишена был не менее грандиозен, чем нападение на флот фон Берга. Посылая на британскую столицу молодого и ретивого Цвишена, Берг убивал сразу двух зайцев: уничтожал английские линкоры, что было особо ценным в глазах кайзера, и одновременно уступал сомнительные лавры разрушителя британской столицы.

Сам фон Цвишен не сильно задумывался о последствиях своего налета, свято веря, что этим самым он помогает кайзеру и рейху в одержании окончательной победы. Оба дирижабля благополучно достигли британской столицы, умело скрываясь у кромки серых облаков. Штурманы немедленно развернули на столе крупномасштабные карты Лондона, на которых были отмечены их основные цели – правительственные здания и резиденция премьер-министра.

– Спускаемся, – приказал пилотам Цвишен и кивнул головой артиллеристам.

Радостно скрипя, закрутился ворот, и обе стенки нижней кабины дирижабля стали послушно раскладываться в обе стороны, открывая расчетам двух безоткатных орудий панораму большого города.

Вначале штурманы ориентировались по извилистому руслу Темзы, затем – по темным габаритам городских кварталов, и только спустившись на более низкую высоту, по силуэтам строений, видимых в подзорные трубы.

В этот день знаменитый лондонский туман отсутствовал, открывая перед врагом город во всем его разнообразном облике. Проплывая над кварталами южной части города, сначала штурманы выделили башни Тауэрского моста, затем – каменную иглу Клеопатры и, наконец, знаменитый Биг-Бен. Лондонские часы точно указывали аэронавтам расположение их главной цели – английского парламента.

Плавно зависнув в воздухе, дирижабли грозно ощетинились четырьмя воронеными стволами безоткатных пушек, последним изобретением профессора Таненберга. Наводчики поспешно довели прицелы своих орудий и торжественно отрапортовали командиру о своей готовности.

– Огонь! – крикнул Цвишен, и тотчас два орудия выплюнули трехдюймовые снаряды по узорчатым стенам английского парламента. Справа от «Лотхен» раздались два хлестких орудийных выстрела, это «Аннхен» капитана Брандта поддержала почин своего командира.

Согласно хитрой инструкции полковника Берга, первые три выстрела оба дирижабля произвели обычными разрывными снарядами, добиваясь возникновения паники и страха в рядах противника, заставляя его поскорее покинуть обстреливаемое здание парламента. Затем делался двухминутный перерыв, после чего обстрел возобновлялся, но уже снарядами с химической начинкой «черный крест».

Расчет оказался точным. Едва только первые немецкие снаряды угодили в башенки и высокие створчатые окна дворца, как моментально возникли паника и хаос среди его обитателей. Твердо уверенные, что страшная война находится далеко за Английским каналом, они неожиданно столкнулись с ней в своем доме, разом услышав завывание падающих снарядов, почувствовав разрушение стен, почуяв запах пороха в свежей снарядной воронке и увидав своими глазами кровь и смерть близких.

Этот быстрый переход от тихой мирной жизни к боевым будням мгновенно лишил обитателей парламента разума, и кричащей толпой они устремились прочь от обреченного здания, спасая свои жизни. Пестрая гомонящая река, состоящая из живых людей, выплеснулась на набережную Темзы и Уайт-холл, где их взору предстали висящие в небе германские дирижабли.

Толпа на несколько секунд затихла, со страхом и трепетом созерцая новые творения человеческого разума, а затем с истошными криками «Монстры, монстры!» бросилась бежать, угождая под разрывы химических снарядов.

Артиллеристы Цвишена и Брандта не утруждали себя точной наводкой на цель, проводя стрельбу исключительно по площадям. Как показали прежние тренировки, с открытой палубы дирижабля было очень трудно добиться точного попадания в цель из безоткатного орудия. Поэтому Берг и сделал основную ставку на газовую атаку, достигая сразу главных целей операции «Валькирия» – массовое уничтожение врага, пусть даже и мирного, и наведение паники в британской столице.

Безоткатные орудия доктора Таненберга вели себя просто прекрасно, отдачи от выстрелов (основного бича всей артиллерии) не было совершенно. Надежно закрепленные на металлических подставках, пушки одна за другой торопливо изрыгали из себя огонь, отбрасывая с тыльной части сильные струи пороховых газов. Эти выхлопы и холодный ветер были единственным неудобством для орудийных расчетов «Лотхен» и «Аннхен», с увлечением и азартом заряжавших свои орудия ужасной смертью.

Цвишен пунктуально выждал положенное время и, выкинув зеленый флаг для своего ведомого, отдал приказ об изменении положения корабля. Два воздушных гиганта медленно поплыли в северном направлении, имея новый четкий ориентир – колону Нельсона на Трафальгарской площади. Теперь команды кораблей имели свои сектора обстрела, канониры «Лотхен» вели огонь по казармам конной гвардии и адмиралтейству, тогда как на долю «Аннхен» выпал обстрел Даунинг-стрит с резиденцией премьера и прочими правительственными зданиями.

Выполняя вторую часть своего задания, Цвишен и Брандт не жалели боезапас, полностью очищая свой страшный арсенал. Герхард фон Цвишен с охотничьим восторгом наблюдал в морской бинокль, как один за другим падали на землю люди, угодившие под разбегавшуюся в разные стороны газовую волну, с каждым разрывом снарядов увеличивающую свою убийственную силу.

Созерцая радостную картину, капитан вместе с тем четко следил за секундомером, прекрасно помня, что в любую минуту могут появиться английские самолеты, что очень затруднит их вольготное пребывание в Лондоне. Когда стрелка добежала до очередного рубежа, Цвишен немедленно дал команду выбросить черный флаг, означавший начало третьего этапа операции, и начать совершать разворот в сторону Букингемского дворца, главной королевской резиденции, а также Сент-Джеймсского дворца, резиденции принца Уэльского.

Утверждая план набега, Вильгельм лично внес пункт бомбежки дворца своего кузена, при этом строго запретив применять химические снаряды, настояв на осколочных. Берг полностью исполнил пожелание кайзера, вписав дворцы в обязательные цели первых полетов, отдав Букингемский дворец Цвишену, а Сент-Джеймсский – Брандту.

Уже на подходе к Букингемскому дворцу наблюдатель с верхнего поста «Лотхен» засек приближение к дирижаблю двух истребителей. Он немедленно сообщил об этом по телефону на центральный пост корабля, приготовившись к отражению атаки противника.

Прекрасно закрепленный крупнокалиберный пулемет радостно встретил британский истребитель, который попытался зайти с левого бока дирижабля. Захваченный в пулеметный прицел, он получил длинную очередь из «машин-гана», которая с хрустом перебила хвост аэроплана, отчего тот сразу потерял высоту и стал падать.

Атаку второго истребителя встретил сам Цвишен, который уселся в кресло стрелка спаренного пулемета в носовой кабинке центрального поста. Капитан имел прекрасный боевой опыт стрельбы из пулемета. Подпустив британца поближе, хорошо замаскированный Цвишен сбил противника, достав ничего не подозревавшего летчика раскаленным свинцом.

Плавно покачиваясь в небе, «Лотхен» вышла точно на цель. Миновав лужайки Грин-парка, дирижабль уверенно приближался к дворцу с раскрытым бомболюком. Запас бомб был гораздо меньшим, чем то количество, что было загружено на «Берту» и «Гретхен», однако и он мог причинить большой вред противнику.

Зависнув над дворцом, дирижабль трижды сбросил свой смертоносный груз, в основном целясь в правое крыло дворца, где располагались личные апартаменты королевской семьи, столовая и кабинет короля Георга. Цвишен лично сфотографировал результаты своей работы, очень сожалея, что у него с собой не было зажигательных бомб.

Однако следовало уходить, наблюдатель доложил о приближении трех новых самолетов к дирижаблю. Не слишком веря в чудодейственные свойства защиты дирижабля, капитан посчитал за счастье поскорее убраться из разворошенной, подобно осиному гнезду, британской столицы.

Он не стал дожидаться Брандта, поскольку план Берга прямо предусматривал самостоятельное возвращение аппаратов, резонно полагая, что таким образом число погони будет уменьшено. Оба дирижабля уходили в новом направлении, в сторону Дувра, поскольку на всем пути от Лондона и дельты Темзы их уже ждали жаждущие мщения английские летчики.

Подобно двум медведям, яростно отбивающимся от своры охотничьих собак, «Лотхен» и «Анн-хен» огрызались из носовых и кормовых пулеметных установок от британских истребителей. Это был самый опасный отрезок пути за все время полета, и многим представителям экипажа казалось, что наступает их последняя минута. Многим, но только не Герхарду фон Цвишену, который был подлинной душой обороны дирижабля.

Закрыв теперь ненужную нижнюю палубу, капитан перебросил всех оставшихся людей к пулеметам, в которых был главный залог их возвращения домой. Когда замолчал верхний кормовой пулемет «Лот-хен», капитан лично вылез наружу и по пляшущей на ветру лестнице устремился наверх. Застав в пулеметном гнезде убитого стрелка, Цвишен не колеблясь занял его место, одновременно руководя всей обороной по телефону.

В общей сложности было сбито и повреждено шесть самолетов противника, остальные были вынуждены некоторое время лететь рядом с дирижаблем, так и не решаясь на боевое столкновение. Атакуя «Лотхен», британские летчики исходили из своего прежнего опыта воздушных боев, который говорил об обязательной гибели воздушного гиганта, если его оболочка будет пробита пулеметной очередью. Наполнявший оболочку корабля водород немедленно устремлялся наружу и загорался от любой искры, которые в большом количестве выбивали пули.

Презрев пулеметный огонь, летчики приближались к дирижаблю в твердой уверенности в своей скорой победе, однако получали противоположный результат. Позволяя пробивать оболочку корабля, немецкие пулеметчики кинжальным огнем неизменно уничтожали слишком приблизившиеся самолеты противника.

Вначале англичане в пылу боя не придавали значения этой странной неуязвимости, легко списывая ее на неопытность несчастного пилота или особую везучесть дирижабля. Их отрезвила гибель знаменитого аса британских истребителей сэра Хаксли, сбитого самим Цвишеном. На счету погибшего было двенадцать побед над врагом, и к неопытным летчикам он никак не относился. Понадобилась еще одна смерть, чтобы британцы окончательно удостоверились в непобедимости летающего монстра, своими пулеметами собиравшего кровавый урожай.

Убедившись, что враг отстал и более не преследует «Лотхен», командир немедленно выгнал наверх всех свободных людей, которые, подобно циркачам балансируя по натянутым стропам огромной сети, окружающей дирижабль, принялись энергично латать его простреленные бока. Всезнающий Берг в период обучения придавал огромное значение умению любого члена экипажа накладывать прорезиненную заплатку, от чего напрямую зависела их жизнь.

Вскоре показались белые скалы Дувра, возле которых Цвишену и его команде предстояло выдержать последний бой с английской авиацией. Стараясь уменьшить число столкновений с врагом, капитан приказал набрать максимальную высоту, не считаясь с затратами топлива. Это был полностью оправданный шаг, поскольку за проливом уже находилась своя территория. Кроме этого, по радио была спешно затребована помощь со стороны германской авиации, чьи самолеты по приказу Людендорфа уже сутки находились в полной боевой готовности.

Когда «Лотхен» наконец смогла перебраться через воды пролива, на ее счету был еще один вражеский аэроплан, рухнувший в море. Вид сбитого самолета так сильно потряс англичан, что они в большей мере имитировали атаку на дирижабль, чем атаковали его. Израненный, но вполне боеспособный дирижабль смог самостоятельно долететь до своей основной базы, без зазрения совести срезав угол, пролетая над нейтральной Голландией.

«Аннхен» повезло чуть меньше, на ее долю досталось гораздо больше истребителей противника, основательно потрепавших шкуру германского монстра. Спасаясь от преследования врага, Брандт сразу направился в воздушное пространство голландцев и тем самым сбросил со своего хвоста преследователей.

Как ни латали и ни облегчали немцы свой падающий корабль, но «Аннхен» коснулся земли почти на самой германо-голландской границе, не долетев до своей территории менее километра. Не желая быть интернированным, капитан приказал всему экипажу немедленно высадиться и, ухватившись за тросы, перетащить облегченный аппарат на землю рейха.

Голландские пограничники попытались протестовать против незаконного пересечения границы, однако пулеметы, наведенные Брандтом из кабины корабля, и его перекошенное от злобы лицо оказались лучшими аргументами в пограничном споре.

Так же успешно возвратились экипажи Берга и Крюгера, на чью долю выпала главная доля наград и славы. Вильгельм лично присутствовал при приземлении «Берты» и «Гретхен», благополучно пересекших море, так и не встретив по дороге английские самолеты. Выслушав доклад полковника о результатах налета, кайзер громогласно объявил Берга своим личным другом и немедленно прикрепил к его гимнастерке Железный крест первого класса.

Все остальные командиры боевых машин были награждены Железными крестами второго класса и личным дворянством, у кого его не было. Фон Цвишен, особенно понравившийся кайзеру своей удалью и храбростью, именным указом Вильгельма был произведен в оберст-лейтенанты.

Следуя уже сложившейся традиции, правитель рейха учредил особую медаль германским аэронавтам, которой были награждены все участники налета на Лондон. На ней был изображен грозный орел, мечущий из своих лап пучки молний.

Вся Германия ликовала от подвигов своих аэронавтов, тогда как Англия предавалась скорби. Сказать, что в стране царили горе и уныние, значит не сказать ничего. Все королевство было потрясено до глубины души столь дерзким по замыслу и чудовищным по исполнению налетом на флот и столицу «монстров Вильгельма», как сразу окрестили в народе дирижабли кайзера.

В Лондоне от артиллерийских и химических снарядов в первый день погибли и отравились 197 человек, еще 23 человека скончались от ранений на следующий день в военных и гражданских госпиталях. 534 человека были ранены или отравились ядовитыми парами в той или иной степени тяжести. Кроме этого, не менее 31 человека пострадали в результате возникшей давки в стенах парламента, причем более половины – со смертельным исходом.

Сами парламентарии по большей части не пострадали. В этот день не было заседания палаты общин, и основное число потерь в основном коснулось чиновников и служащих парламента. Из числа погибших депутатов стоило отметить лорда Керзона, сэра Хаксли и Джозефа Чемберлена, оказавшихся в этот день в стенах Вестминстера.

В казармах гвардии нашел свою смерть командир конных гвардейцев полковник сэр Артур Мюррей, а в стенах адмиралтейства погиб от удушья недавний командующий Гранд-Флита адмирал Джеллико, прибывший туда узнать о новом месте своей службы.

Во время обстрела Даунинг-стрит серьезно пострадал сам премьер и члены его кабинета, собравшиеся в это время в резиденции Ллойд-Джорджа на экстренное совещание. От немецких газов погибли лорд-казначей, военный министр, глава Скотланд-Ярда и вновь назначенный морской министр. Сильно пострадали министр иностранных дел, лорд-канцлер и сам премьер-министр. Ллойд-Джордж получил сильное отравление газом, отчего он рухнул прямо на мостовую и сильно разбил себе лицо о ее камни. Кроме этого, лорд основательно повредил правый коленный сустав и правое запястье. Если бы не храбрость военного адъютанта премьера капитана Майлса, успевшего вовремя надеть маску противогаза на распростертое тело и среди всеобщей паники вынести премьера в безопасное место, то в этот день империя лишилась бы своего старого льва.

Едва лорд пришел в себя, он незамедлительно продиктовал послание королю с просьбой об отставке, но тут выяснилось, что вручать его некому. Сам король Георг находился между жизнью и смертью от осколочного ранения груди, полученного при бомбежке Букингемского дворца. Стальной осколок на излете пробил грудную клетку Георга, вызвав сильное внутреннее кровотечение и небольшой пневмоторакс. При бомбежке погибли его жена королева Мария и трое сыновей: Джон, Генри и Георг. Уцелели только дочь Мария и юный герцог Йоркский Георг.

Во время бомбежки Сент-Джеймсского дворца серьезное ранение в спину получил принц Уэльский Эдвард, в результате чего у него отнялись ноги, и врачи сомневались, сможет ли он ходить вообще. Хаос и паралич, в одночасье охватившие Британию, грозили в самом скором времени если не перерасти в анархию, то, по крайней мере, нанести смертельный удар по международной репутации Англии, всегда славившейся своим умением хорошо держать любые удары врага.

И в этот трудный для страны момент появился человек, который стал тем непоколебимым ядром государственности, вокруг которого успешно сплотилось все английское общество. Это был Уинстон Черчилль, которого не было на том злосчастном заседании у премьера по причине его ранней отставки с поста морского министра. Не пострадав при воздушном налете, Черчилль прибыл к развалинам парламента, где лично помогал вытаскивать людей из-под развалин, после чего прямиком отправился в госпиталь навестить премьера.

Сильно страдавший от болей в теле и постоянной тошноты, Ллойд-Джордж то терял сознание, то приходил в себя, обводя мутным взглядом своих секретарей, столпившихся у его кровати с изуродованными от страха лицами. Старый британский лев страшно хотел только одного покоя, но давняя закалка слуги империи не давала ему впасть в забытье, не приведя государственные дела в некоторое подобие порядка.

Именно в этот момент, бесцеремонно оттеснив в сторону врачей и сиделок, ворвался в палату Черчилль, весь измазанный кирпичной и цементной пылью, но со взглядом бойца, готового биться до конца. Увидев его, раненый потянулся к незваному посетителю всем телом и задвигал губами, стараясь подобрать нужные слова к разговору. Шагнув к его изголовью, Черчилль твердо и решительно произнес:

– Вы, господин премьер-министр, желаете, чтобы я на время вашей болезни временно принял ваш пост, пока вы не подберете более подходящую кандидатуру, чем я, или сами не выздоровеете. Что же, я согласен, учитывая сильные потери вашего кабинета.

Премьер несколько секунд мучительно переваривал слова Уинстона, а затем слабо кивнул.

– Арченсон, немедленно составьте соответствующий протокол о моем временном назначении, – рыкнул Черчилль одному из секретарей лорда, возвращая его к деловой жизни. – Так как у господина премьер-министра ранена рука и он не может писать, его слова своей подписью подтвердят доктор и сиделки. Гудвин, немедленно выясните, кто из членов кабинета не пострадал от налета врага, и соберите их на шесть часов вечера в Вестминстере. Туда же пригласите начальника полиции, мэра Лондона, архиепископа Кентерберийского и начальника городского гарнизона генерала Стоуна. За работу, господа, за работу. К восьми часам мне нужно быть у короля и наследного принца с известием о положении в городе.

Только после этого, осознав, что власть находится в надежных руках, старый британский лев позволил себе потерять сознание.

Получив в свои руки бразды правления, Черчилль моментально развил бурную деятельность, и уже к вечеру следующего дня жители Лондона и остальные британцы узнали о первом заседании нового правительства, при этом весть о создании нового кабинета раньше жителей туманного Альбиона узнали главы союзников и командующий экспедиционным корпусом на континенте.

Все вечерние газеты напечатали пламенную речь нового премьера, обещавшего продолжить борьбу до победного конца, несмотря на все подлые ухищрения коварного врага. Помещенная на первую полосу, она наглядно демонстрировала несгибаемый британский дух и уверенность нации в окончательной победе.

Упражняясь в ораторском искусстве, Черчилль прекрасно понимал, что эйфория от красивых слов скоро пройдет и прагматичные англичане незамедлительно потребуют конкретных дел. Больше всего на свете премьер боялся скорого появление германского флота у берегов Темзы, поскольку все морские защитники столицы были уничтожены. Бомбардировка побережья с последующей высадкой десанта на британскую столицу – все это было вполне реальным делом, по крайней мере, сам бы Черчилль именно так и поступил, окажись он сейчас на месте кайзера Вильгельма.

Поэтому новоиспеченному премьеру просто очень необходима была помощь со стороны русского флота на Балтике. Его боевая активность против германских портов обязательно отвлекла бы немцев от Англии и дала бы столь важную для британцев передышку во времени. Черчилль буквально забросал телеграммами ставку Корнилова, моля о помощи со стороны доблестных союзников.

В ответ шли рассуждения о слабости русского флота и одновременно на встрече с Черчиллем русский посол поинтересовался, готова ли Британия закрепить на бумаге свое данное ранее согласие о переходе Черноморских проливов в полное подчинение России. Конечно, британское правительство никогда и не собиралось признавать права русских на захваченные ими Босфор и Дарданеллы, однако смертельная угроза высадки в Англию немецкого десанта под прикрытием флота и дирижаблей сделала премьера более сговорчивым.

Скрепя сердце Черчилль подписал предложенный русским послом документ, сварливо выговорив особый пункт договора, по которому подпись премьера имеет силу, если военная помощь будет оказана Англии в течение 24 часов с момента его подписания. Календарь на столе посла показывал 29 июня 1918 года.

Поздним вечером того же дня из Гельсингфорса вышла русская эскадра, возглавляемая капитаном первого ранга Михаилом Беренсом. Он держал свой флаг на линкоре «Петропавловск», вместе с которым в плавание отправились линкоры «Гангут» и «Севастополь». Из Таллина к ним присоединились крейсеры «Адмирал Макаров», «Баян» и «Рюрик» вместе с минным отрядом во главе с эсминцем «Новик» и четырьмя тральщиками. Кроме этого, эскадру сопровождал авиатранспорт «Республика» с двумя гидропланами на борту.

Основной целью выхода было нападение на Либаву, где, по данным разведки, находился отряд немецких тральщиков в составе шести кораблей. Они постоянно проводили траление акватории Данцигского залива и Куршской косы, серьезно снижая результат деятельности русских миноносцев, регулярно выставляющих мины перед Пиллау и Данцигом. Ранее обсуждая с Корниловым планы Балтфлота на этот год, контр-адмирал Щастный в числе первых боевых задач флота видел уничтожение этих кораблей противника.

Не желая повторять ошибки предшественников, Щастный хотел самым активным образом задействовать свои корабли, и в первую очередь – линкоры и крейсеры. Укомплектовав три линкора самыми лучшими кадрами из различных флотилий, адмирал вывел их на первое боевое крещение, назвав эту операцию «Походом аргонавтов».

Требование англичан о проведении срочной операции на Балтике пришлось как нельзя кстати, сам Щастный предлагал Корнилову провести набег на Либаву через неделю от названного Черчиллем срока при подписании меморандума о Черноморских проливах.

Выход эскадры удалось сохранить в полной секретности, и ее утреннее появление у Либавы было полной неожиданностью для врага. Вначале вперед был выслан один из гидропланов с «Республики», который обнаружил отсутствие на рейде Либавы немецких тральщиков, ради которых вся операция, собственно говоря, и затевалась.

Летчик немедленно сообщил о своем открытии Беренсу, вначале с помощью белой ракеты, а затем сбросив на флагман вымпел с запиской.

Отсутствие искомых тральщиков в Либаве несколько озадачило командира эскадры, но, имея приказ Щастного «пошуметь», Беренс решил не трогать Либаву и поискать боевую славу у берегов Данцига, куда, скорее всего, ушли корабли врага.

Приняв столь смелое решение, Беренс поднял на мачте сигнал об изменении курса эскадры и, не прибегая к радио, разъяснил новую боевую задачу кораблям при помощи семафора. Возможность направления эскадры в сторону Данцига ранее рассматривалась Щастным и Беренсом как запасной вариант этого похода, так как в нем была главная база подводных лодок, действующих на побережье Балтики.

Вновь развернув эскадру в походную колонну, Беренс приказал подняться в воздух второму самолету с «Республики», который представлял собой тяжелый бомбардировщик Сикорского типа «Илья Муромец», поставленный на поплавки.

Легко оторвавшись от воды, самолет полетел впереди движения эскадры, зорко высматривая немецкие подводные лодки, главную угрозу для линкоров. Однако, по иронии судьбы, подводная угроза в виде субмарины U-24, патрулирующей подходы к Данцигскому заливу, была ликвидирована не воздушным разведчиком, а непосредственно «Гангутом», идущим головным в кильватерном строе линкоров. «Гангут» буквально протаранил корпус подлодки своим мощным носом, когда та всплывала из морских глубин.

Этот инцидент на некоторое время задержал русскую эскадру, потратившую время на осмотр носа и корпуса линкора после столь удивительного столкновения с врагом. Вскоре выяснилось, что линкор не пострадал, и Беренс отдал приказ о возобновлении похода.

К Данцигу русские корабли подошли после полудня, и первыми, кто нанес удар по врагу, были гидропланы. Медленно и неторопливо подлетели они к данцигскому порту со стороны моря, ввергнув немцев, совершенно не ожидавших появления в своем глубоком тылу русских самолетов, в состояние шока.

Самолеты мирно прошлись над торговыми пароходами, заполнившими портовые причалы, и уверенно вышли к военной гавани, где было пришвартовано одиннадцать подводных лодок. Первыми по врагу ударили пулеметы «Ильи Муромца», уверенно выкашивая причал от сновавших по нему матросов. Бомбардировщик по-хозяйски прошелся до самого конца бетонного причала и стал разворачиваться для повторного захода.

Следующий за ним гидроплан снизился до максимально безопасной высоты, и перегнувшийся через борт второй летчик стал метать гранаты по немецким подлодкам. Четыре из шести гранат удачно упали на вражеские субмарины, причинив их корпусам существенные повреждения. Конечно, русские гранаты не могли потопить морских акул, как их прозвали моряки, но вывести из строя на время – это им вполне удалось.

Налет русских самолетов вызвал сильную панику среди немцев. Спасаясь от пулеметных очередей грозного аэроплана, они дружно бросились врассыпную, кто куда, позабыв обо всем на свете. Возвращаясь на второй заход на пришвартованные к пирсу подлодки, «Илья Муромец» уже не строчил, а произвел прицельное бомбометание. Его боевой запас был куда весомей гидроплана, и поэтому сброс его проводился с большей высоты.

Восемь мощных взрывов потрясли акваторию причала, подняв высокие столбы огня, дыма и воды. У двух субмарин были основательно разворочены стальные корпуса, и вода мощными струями врывалась в их темные недра. Еще одна подлодка лишилась своей боевой рубки, на ее месте зияла огромная воронка, из которой вырывались яркие языки пламени. Прошло несколько минут, и корпус лодки стали сотрясать взрывы, это рвались снаряды для трехдюймовой пушки, установленной на носу субмарины, и участь ее была решена.

Последней, кто пострадал от русской бомбежки, была красавица U-45, только что спущенная на воду и еще не успевшая совершить ни одного похода. От сильного гидравлического удара вылетели заклепки и разошлись швы, и, брошенная на произвол судьбы экипажем, подлодка медленно тонула, стоя у швартовой стенки.

Третий заход на цель русского богатыря отправил на дно еще одну подлодку кайзера. Корме этого, были серьезно повреждены рули у соседней субмарины, сорвано с креплений орудие и сильно разбит от удара о пирс корпус третьей.

Наведя погром, словно слон в посудной лавке, русский бомбардировщик еще раз прошелся пулеметами по затаившимся от его гнева морякам и величаво удалился, обстреляв по дороге одну из немецких береговых батарей.

Столь ужасной наглости доблестные воины рейха никак не могли снести, и вскоре из порта вышли четыре эсминца вместе с легким крейсером «Дортмунд» с приказом коменданта порта капитана цур зее Крафта догнать и уничтожить русский авиатранспорт и все русские корабли сопровождения. Вскоре их взорам предстали три русских миноносца, спешно уходящих в открытое море.

Командир крейсера капитан-лейтенант Шольц незамедлительно бросился в погоню за врагом, горя благородным гневом. Казалось, что все козыри были у него в руках и ничто не могло удержать тевтонский меч правосудия от справедливой мести.

Какова же была неожиданность для немецких кораблей, когда вместо легкой добычи они столкнулись с броненосными русскими крейсерами «Адмирал Макаров», «Баян» и «Рюрик», которые открыли по ним интенсивный огонь из своих тяжелых орудий.

Итог этой встречи был печален: получив 16 попаданий 8-дюймовых и 10-дюймовых снарядов, «Дортмунд» сначала загорелся, потерял ход и был добит миной, пущенной с русского миноносца, который вместе с другими кораблями храбро прикрывал крейсеры во время их атаки германскими эсминцами.

Огонь миноносцев поддержал крейсер «Баян», вовремя перенеся свой огонь с вражеского крейсера на приближающиеся эсминцы. Меткий выстрел из носового орудия крейсера буквально развалил нос одного из кораблей противника, и тот стал стремительно тонуть. После этого случая германские эсминцы стали спешно разворачиваться, в результате чего попадание получили еще два корабля. Используя свою быстроходность, они попытались скорее уйти из-под русского огня, и это им почти удалось. Но судьба в виде мины, ранее выставленной русским миноносцем, вынесла свой суровый вердикт экипажу одного из немецких кораблей. Мощный взрыв высоко в небо взметнул огромный столб воды вперемешку с кусками обшивки корабля.

Только два эсминца благополучно вернулись в порт под защиту береговых батарей, повергнув население в новый приступ страха и паники, который усилился повторным появлением над Данцигом самолетов противника. На этот раз они уже не бомбили причал подлодок, а обрушили свой смертоносный груз на сам порт.

«Илья Муромец» долго кружил над многочисленными портовыми сооружениями, выискивая достойную добычу в виде строительных стапелей подводных лодок. Сброшенные вниз фосфорные бомбы вперемешку с обычными бомбами вызвали большой пожар, который с необычайной быстротой перекидывался на соседние здания.

Ему вторил другой огненный собрат, появившийся в районе портовых складов, на которые свой зажигательный груз сбросил второй гидроплан. Весь порт был освещен яркими багровыми сполохами и черными клубами дыма, представляя собой жуткую картину на фоне заходящего солнца.

Наблюдавший его издали капитан Беренс размышлял. Он мог за оставшееся время тральщиками расчистить в прибрежных водах безопасный фарватер для своей эскадры и, подавив береговые батареи огнем линкоров, затем полностью уничтожить порт со всеми портовыми заводами. Все это Беренс смог бы спокойно сделать, имея некоторую временную фору перед немецкими линкорами Сушона, стоящими сейчас в Киле.

За разрушение Данцига с его морскими заводами Беренсу все были бы благодарны, и в первую очередь англичане, несущие огромные потери на море от действия кайзеровских подлодок. Однако командир эскадры решил удвоить ставки и попытаться сыграть по-крупному. Он ограничился лишь повторной бомбежкой со стороны моря, еще дальше засовывая свой меч в осиное гнездо германского рейха.

Комендант порта усиленно бомбардировал кричащими телеграммами Берлин и Штральзунд, взывая о помощи против русских крейсеров и авиации. Контр-адмирал Гопман, командир эскадры легких крейсеров в Штральзунде, первым откликнулся на крики соседа, отправив в Данциг все свои силы – крейсеры «Кельн», «Майнц» и «Кольберг».

Они покинули свою базу рано утром и вскоре столкнулись с тремя русскими крейсерами и группой миноносцев, медленно идущими строем между островом Борхольм и побережьем Померании. Такую медлительность Гопман объяснил малой скоростью авианесущего транспорта, который, по мнению адмирала, противник собирался применить против базы его крейсеров в Штральзунде.

Помня трагическую судьбу «Дортмунда», капитан эскадры коммодор Бользен счел за лучшее отвернуть от врага и разумно дождаться прибытия кораблей Сушона, которые должны были прибыть через час-полтора. И хотя это были старые дредноуты, их десятидюймовый калибр мог сильно надрать задницу зарвавшимся русским свиньям.

Этого от Сушона потребовал сам кайзер, едва только тревожные телеграммы из Данцига легли на его рабочий стол в Шарлоттенбурге. Еще пребывая в радужной эйфории от недавних побед над британцами, Вильгельм расценил вылазку русских кораблей как личное оскорбление и желал немедленной сатисфакции.

Следуя приказу кайзера, вице-адмирал Сушон вывел в море почти всю свою эскадру, оставив в Киле только «Шлезнен», у которого были проблемы с машинами, и линкор проходил текущий ремонт. Гордым строем, рассекая ночные воды Балтики, шли на восток «Ганновер», «Гессен», «Шлезвиг-Гольштейн» и «Дойчланд», на котором держал свой флаг Сушон. У адмирала также были личные счеты с русскими, рискнувшими высунуться из своей норы и осмелившимися показать зубы. Он страстно желал отомстить им за свое трехлетнее безрезультатное сидение на Босфоре и недавнюю неудачу при Моонзунде.

Получив радиограмму от Гопмана, Сушон приказал ему идти на сближение с собственной эскадрой, не вступая в контакт с противником. Не прошло и сорока минут, как противник обозначил свое присутствие появлением в небе самолета-разведчика. Гидроплан пролетел сбоку от немецкой эскадры, внимательно пересчитав число линкоров и эсминцев, сопровождавших главные силы адмирала, и, сделав разворот, быстро удалился восвояси.

В это же время дозорные заметили в море дымы, которые оказались крейсерами Гопмана, идущими на сближение с Сушоном. Адмирал приказал им построиться в кильватерную колонну и следовать справа от линкоров. Едва Гопман осуществил этот маневр, как дозорные заметили дымы русских крейсеров, которые, предупрежденные гидропланом, заканчивали разворот на 180 градусов и спешно устремлялись на восток. Противник был еще вне зоны обстрела, но Сушон твердо знал, что обязательно догонит их.

– Собаки, – мрачно бросил Сушон, стоя на капитанском мостике и наблюдая в бинокль за убегающим противником. – На что они рассчитывали, напав на Данциг?

– Видимо, не принимали в расчет мобильность вашей эскадры, экселенц, – льстиво произнес кто-то из адмиральской свиты, толпившейся за его спиной.

– Глупцы, жалкие ничтожные глупцы. Теперь они полностью заплатят своими жалкими жизнями за это заблуждение.

Увлекшись преследованием, никто не обратил внимания, что вновь зависший над германской эскадрой русский гидроплан неожиданно стал покачивать своими крыльями, явно сигналя своим крейсерам. Результатом этих сигналов стало изменение курса русской эскадры, которая неожиданно стала двигаться на северо-восток, словно пытаясь скрыться за Борнхольмом, берега которого расположились слева по курсу Сушона.

Эти действия вызвали кривую усмешку на лице адмирала. Не отрывая взгляда от окуляра бинокля, он приказал:

– Продолжить преследование врага.

– Русские корабли в зоне поражения, – радостно доложил дальномерщик, и адмирал не замедлил ответить:

– Открыть огонь по врагу!

Прошла минута, и стальные творения господина Круппа приятно для адмиральского уха ахнули в сторону русских крейсеров. Сушон и весь его штаб с радостью взирали, как немецкие комендоры все ближе и ближе клали свои снаряды к бортам кораблей противника. Русские пытались ответить, но что значили их задние шестидюймовки против мощи германских линкоров! Вся объединенная эскадра, словно свора собак, устремилась в погоню за русским зайцем, строго повторяя все его движения.

Сушон собирался вновь взглянуть в бинокль, как неожиданно сильный удар сбил его с ног, и адмирал полетел вперед, при этом сильно ударившись телом об ограждение мостика.

– Что это?! – испуганно пискнул адмирал, распростершись на полу у ног офицеров своего штаба, суетившихся над ним.

Никто не успел ничего сказать, как новый удар, вновь потрясший корпус «Дойчланд», превратил человеческие тела в большую кучу. Были слышны истошные крики:

– Русские мины! Русские мины!

Да, это действительно были русские мины, недавно выставленные миноносцами Беренса, на которые, используя сигналы с разведчика, крейсеры своим ловким маневром отступления завели главные силы Сушона. При этом завели не на край минного поля, куда первоначально шла германская эскадра, а в самую середину минной позиции, с таким расчетом, чтобы в ловушку попало как можно больше вражеских кораблей, и их расчет полностью оправдался.

Летевший вперед на всех парах флагман Сушона сначала угодил на один минный букет, а затем, уже двигаясь по инерции, наехал на второй. Два мощных взрыва основательно разворотили всю носовую часть корабля, проверив на прочность славные изделия мастеров кайзера. К огромному счастью для экипажа «Дойчланда», при взрыве не произошла детонация боезапаса корабля, что очень часто бывало на этой войне. Линкор только сильно осел на нос и накренился на правый борт.

Идущий вслед «Гессен», увидев подрыв флагмана, стал спешно маневрировать и, в свою очередь, тоже наскочил на рога мин, терпеливо поджидавших свою добычу. Взрыв прогремел под левой скулой корабля, его сильно тряхнуло, но особая конструкция немецких кораблей, обеспечивающая им живучесть при подводных пробоинах, не подвела и на этот раз. «Гессен» только основательно осел на нос, дал слабый задний ход и стал осторожно выбираться из смертельной ловушки, боясь задеть винтом новую мину.

Концевые линкоры «Ганновер» и «Шлезвиг-Гольштейн» сумели вовремя распознать опасность, застопорить машины и дать задний ход, благодаря чему спасли свои днища от неприятных встреч.

В одну минуту ровный кильватерный строй германских линкоров сломался, и они сгрудились толпой вблизи подорвавшихся кораблей. Все непрерывно семафорили флагману, запрашивая о его состоянии и ожидая дальнейших приказов. В поднявшейся суматохе все забыли о наблюдении за морем и за это жестоко поплатились.

Решившись на схватку с врагом, Беренс не ограничился лишь одним минным полем, выставленным на пути немецкой эскадры. В рукаве у капитана был еще один козырь в виде английских подводных лодок, затаившихся вблизи западной оконечности Борнхольма. Уходя в поход, Беренс потребовал от союзников в свое подчинение части британских подлодок, базирующихся в Кронштадте. Всю первую часть похода англичане выполняли функции сторожевого охранения, прикрывая русскую эскадру с запада на случай внезапного появления противника, теперь же им отводилась роль засады, и союзники не подвели.

Пропустив линкоры Сушона мимо себя, субмарины спокойно подошли сзади и, словно на учениях, произвели залпы из носовых аппаратов. Главной жертвой нападения бриттов стал «Гессен», только что благополучно сошедший с минного поля. Две вражеские торпеды попали в кормовую часть линкора, вызвав опасный крен судна на левый бок. «Гессен» моментально просел, приняв в свой трюм большое количество морской воды, и от быстрого опрокидывания линкор спасло своевременное затопление экипажем отсеков на противоположной стороне. Однако самое худшее для «Гессена» заключалось в повреждении его винта и рулей, моментально превратившем корабль в полного калеку.

Два других корабля Сушона, «Ганновер» и «Шлезвиг-Гольштейн», отделались одиночными попаданиями английских торпед, поразивших их стальные бока и не причинивших им серьезных повреждений. На «Шлезвиге» была затоплена правая угольная яма, тогда как «Ганновер» стал зарываться носом, что существенно снизило его скорость.

Ринувшиеся на защиту своих кораблей эсминцы не позволили англичанам произвести повторные пуски без риска быть уничтоженными ответным огнем. Сделав свое черное дело, они поспешили уйти, посчитав, что полностью выполнили перед русскими свой союзнический долг. Горя жаждой мести, немцы яростно палили по подлодкам из всех орудий, но без особого успеха.

Еще не успели команды линкоров остыть после атаки с тыла, как в действие вступили главные силы русской эскадры, о чем громким голосом известил впередсмотрящий «Дойчланда»:

– Новые дымы противника прямо по курсу.

– Что, возвращаются русские крейсеры? – прокричал Сушон, который из-за обильного кровотечения из разбитых лба и брови не мог самостоятельно смотреть на море.

– Нет, экселенц, это русские линкоры, – с дрожью в голосе произнес младший флаг-офицер.

– Не может быть! – гневно воскликнул адмирал, только сейчас отчетливо осознавший всю опасность своего нынешнего положения.

С большим трудом Сушон поднял свое избитое тело и, зажав ватным тампоном лоб, посмотрел на море. Словно подтверждая все его худшие опасения, приближающиеся линкоры противника дали дружный залп по столпившимся у края минного поля кораблям Сушона. Лес огромных водяных столбов вырос в опасной близости от бортов «Дойчланда», щедро окатив линкор брызгами.

Канониры кригсмарине ответили нестройным залпом, из-за неразберихи произвольно выбрав свои боевые цели. Вся тяжесть их огня почему-то обрушилась на «Гангут», идущий вторым в кильватерном строю русских, тогда как головной флагман «Петропавловск» получил всего три выстрела из всех.

Линкоры русской эскадры вместе с тяжелым крейсером «Рюрик», имевшим на вооружении пушки 10-дюймовки, били каждый по своей цели, выбранной им Беренсом. Флагман «Петропавловск» вел огонь по «Дойчланду», «Гангут» наносил удары по «Ганноверу», «Севастополь» – по «Шлезвигу», а «Рюрик» сражался с «Гессеном».

Звуки боя быстро вернули Сушона к жизни. Пренебрежительно оттолкнув суетившегося вокруг него санитара, он приказал линкорам бить по ближайшему противнику, а крейсерам вместе с эсминцами обойти минное поле с юга и атаковать противника.

В этот момент к нему подбежал старший помощник капитана и доложил о бедственном положении линкора. Огромное количество забортной воды, проникшее внутрь корабля через огромные пробоины, превратили «Дойчланд» в плавучий бассейн, готовый пойти ко дну от любого нового попадания.

– Бой, мы принимаем бой! – громко прокричал он офицерам своего штаба, высказавшим робкую идею перейти на другой, более безопасный корабль. – Я остаюсь на своем флагмане и буду сражаться до тех пор, пока на гафеле реет флаг рейха!

Столкнувшись со столь яростным сопротивлением адмирала, офицеры штаба были вынуждены подчиниться воле адмирала, но старший помощник линкора немедленно передал приказ одному из эсминцев сопровождения приблизиться к «Дойчланду» на случай эвакуации адмирала.

Бой тем временем разгорался с каждой минутой, комендоры обеих эскадр уже стали пристреливаться к своим целям, добиваясь первых попаданий в большой череде промахов. Большей частью ими грешили русские артиллеристы, заметно уступавшие своему противнику в выучке и умении, но капитан Беренс был твердо уверен в победе, поскольку имел еще один козырь в запасе.

Вскоре снаряд с «Петропавловска» на деле доказал правоту слов старшего помощника капитана. Он пробил корпус линкора ниже ватерлинии в районе второй кочегарки, и, потеряв остойчивость, корабль стал неудержимо заваливаться на бок. Осознав неминуемую гибель судна, весь экипаж спешно бросился к борту, возле которого стоял спасательный эсминец. Он немедленно подошел к тонущему линкору и, пользуясь низкой волной, стал спешно эвакуировать людей.

Первым покинул «Дойчланд» Сушон, который передумал умирать вместе с линкором, благоразумно решив продолжить свою борьбу с коварными русскими на борту другого линкора. Вслед за ним устремились члены штаба адмирала, раненые и все остальные члены экипажа линкора. Эсминец под огнем врага мужественно стоял до самого конца «Дойчланда», принимая и принимая к себе на борт людей.

– Хватит! – приказал Сушон, едва только линкор лег на борт и камнем пошел на дно. – Пусть их подберут другие, а сейчас надо как можно скорее подойти к «Ганноверу», теперь он будет флагманом.

Эсминец уже разворачивался в направлении «Ганновера», когда рядом с его правым бортом вырос столб воды, буквально столкнувший Сушона за борт.

– Адмирал за бортом! – крикнул один из офицеров корабля и, подхватив спасательный круг, отважно прыгнул в море, где на волнах плясала фуражка командира.

Прошло несколько томительных минут, после которых намертво вцепившегося двумя руками в круг адмирала спешно подняли на борт эсминца.

Мокрый, стучащий зубами от холода адмирал кайзера представлял собой жалкое зрелище, и все присутствующие на палубе поспешили отвести взгляд. Злобно шипя и отпихивая протянувшиеся к нему руки, Сушон гордо стоял на капитанском мостике все время, пока эсминец не доставил его к трапу «Ганновера».

С гибелью «Дойчланда» началась новая фаза сражения при Борнхольме, теперь русские получили не только численный перевес в кораблях, но и в силе своей корабельной артиллерии. Уничтожив имеющий 13-дюймовые орудия флагман, линкоры Беренса теперь могли спокойно громить врага, находясь вне зоны поражения их десяти- и одиннадцатидюймовых орудий.

Отпустив «Рюрик» для борьбы с немецкими крейсерами и эсминцами, три линкора русских обрушились всей мощью своих калибров на «Гессен», сиротливо стоявший посреди моря. Все попытки эсминцев под огнем врага взять подбитый линкор на буксир не приводили к нужному результату. Покачивая бронированными боками, «Гессен» не мог сдвинуться с места, представляя идеальную мишень для стрельбы.

Канониры линкоров не преминули воспользоваться этим обстоятельством. Опустошая свои артиллерийские погреба, они все чаще и чаще добивались попаданий во вражеский корабль, стреляя раздельными залпами, словно на учениях. Один из снарядов, выпущенных с «Петропавловска», буквально снес нос одному из германских эсминцев, который, несмотря на огонь, упрямо пытался вытянуть линкор из-под обстрела.

С каждой минутой «Гессен» неотвратимо приближался к роковому концу, на его борту один за другим возникали пожары, рушились палубные постройки, погибали люди. Были разбиты оба дальномера, капитанский мостик был попросту сметен 12-дюймовыми снарядами врага. Вскоре один из снарядов противника пробил бронированную плиту боевой рубки и уничтожил весь командный состав «Гессена». Эту трагическую весть сообщил чудом уцелевший сигнальщик Фогт. Зажимая рукой пробитый осколком бок, он добрался до лазарета и доложил о случившемся, до того как рухнуть в обморок от боли.

Видя столь откровенное избиение своего линкора, Сушон просто скрежетал зубами от бессилия достать своими пушками дерзкого врага. Ничуть не лучше было положение на правом фланге германской эскадры. Здесь столкнулись корабли отряда Гопмана с русскими миноносцами во главе с эсминцем «Новиком» и крейсерами «Баян» и «Адмирал Макаров». Несмотря на всю храбрость и прекрасную выучку расчетов, орудия легких крейсеров «Кельн», «Майнц» и «Кольберг» ничего не могли сделать с русской броней.

Итог боя был неутешителен: ущерб на крейсерах Беренса был минимален, тогда как каждое попадание русских снарядов создавало большую опасность для немецких кораблей. На «Кельне» из строя вышла одна из машин, на «Кольберге» на батарейной палубе возник пожар, а бедняга «Майнц» получил две подводные пробоины, и все силы экипажа были направлены на их заделку и откачку воды.

Появление в русских рядах «Рюрика» с его 10-дюймовыми орудиями создало смертельную угрозу для эскадры Гопмана. Уже после третьего залпа один из его снарядов угодил в «Майнц» в районе правого полубака, прошел сквозь все судно и разорвался в трюме, вызвав огромную пробоину. После этого судьба крейсера была предрешена, и через восемь минут он затонул.

Лишившись «Майнца», Гопман счел за лучшее не испытывать более судьбу и, подняв сигнал «Следовать за мной», поспешно начал отход с поля боя. Сушон вновь заскрипел зубами, но не решился вернуть побитые корабли под огонь русских крейсеров. Желая хоть как-то поквитаться с русскими, он решил ударить по «Баяну» и «Рюрику» орудиями своих линкоров, благо дальность позволяла вести огонь по ним. Однако это маневр был быстро пресечен Беренсом.

Едва только командоры германских линкоров начали пристрелку крейсерского отряда, как «Севастополь» и «Петропавловск» моментально прекратили обстрел «Гессена» и перенесли свой огонь на «Ганновер» и «Шлезвиг».

Русские линкоры, продолжая оставаться вне зоны поражения германских калибров, сначала сделали «вилку» вокруг кораблей противника, а затем добились и прямых попаданий. На «Ганновере» была повреждена носовая башня и сбит корабельный флаг, на «Шлезвиге» же начался пожар в кают-компании линкора, куда угодил русский гостинец.

Сушон начал маневрировать, продолжая упрямо обстреливать русские крейсеры, добившись при этом одного попадания в «Рюрик». Конец этому противостоянию двух эскадр положила гибель «Гессена». Канониры с «Гангута» своим очередным попаданием поразили пороховой погреб германского линкора, что привело к детонации боевого запаса «Гессена», и он взорвался.

Развязав себе руки, «Гангут» незамедлительно перенес свой огонь на «Ганновер», на котором в этот момент от очередного попадания вражеского снаряда начался пожар в правой угольной яме. Это была последняя капля, пересилившая упрямство немецкого адмирала, и он, подобно Гопману, отдал приказ об отступлении.

Узнав о результатах сражения, кайзер впал в страшную ярость. Его ужасно разгневала не столько гибель двух старых линкоров и одного крейсера, сколько сам факт, что один из погибших кораблей носил название «Дойчланд». В этом известии Вильгельм усмотрел дурное предзнаменование для себя и своего рейха.

По возвращении эскадры в Киль он демонстративно не пожелал принять адмирала, внесшего приличную ложку дегтя в бочку меда побед кайзера. Сушон был понижен в звании до капитана первого ранга и с треском списан на берег с милостивым сохранением пенсии за его прежние заслуги. На его место был назначен Гопман, на счету которого было уничтожение двух русских миноносцев, которые в рапорте контр-адмирала были представлены как эсминцы. Кроме этого, в счет побед была записана одна из британских подлодок, которая была брошена экипажем из-за возникшей течи шва, которую моряки не смогли остановить.

Совсем иной прием был оказан Беренсу после его возвращения в Гельсингфорс. Щастный поспешил лично прибыть на «Петропавловск» и засвидетельствовать командиру свое восхищение результатами проведенной им операции. Уничтожение двух кораблей противника, пусть даже старых линкоров, было огромным успехом русского оружия на фоне постоянных неудач союзников.

Из числа линкоров, участвовавших в этом походе, больше всего пострадал «Гангут», лишившийся двух орудий в носовой башне в результате прямого попадания. Остальные линкоры отделались пожарами и гибелью нескольких человек экипажа.

Правитель Корнилов лично поздравил Беренса со столь удачным выходом эскадры и наградил его орденом Владимира 2-й степени с производством в контр-адмиралы. Щедрой рукой были осыпаны и другие участники похода, начиная от командиров кораблей и заканчивая комендорами. Особо были отмечены летчики морской авиации, внесшие особый вклад в победу на море. На этот вид войск у диктатора были свои особые виды.

Оперативные документы

Из секретной записки полковника Берга фельдмаршалу Людендорфу от 30 июня 1918 года:

Экселенц! С целью уменьшения времени полета дирижаблей серии V-300, задействованных в проекте «Валькирия», от нашей главной базы под Вильгельмсхафеном до обеих вражеских столиц и иных стратегических целей необходимо создание двух временных баз на территории Бельгии или Франции. В этом случае значительно сократится время полетов, что позволит чаще использовать наше чудо-оружие против врага и увеличит шансы благополучного возвращения дирижаблей.

На новых базах должны быть сооружены причальные мачты особо прочной конструкции, позволяющие дирижаблям нового типа производить швартовку в любых погодных условиях. Вместе с этим на базах должны быть запасы горючего, боеприпасов, запасы гелия и водорода, а также ремонтные средства, с помощью которых можно будет провести любой текущий и аварийный ремонт. Согласно предварительным расчетам профессора Танендорфа, наиболее удобные места будущих баз – районы Льежа и Седана. Туда уже выехали две топографические партии для поиска мест возможного базирования.

Кроме этого, прошу вас, экселенц, ускорить выделение лаборатории профессора Танендорфа ранее затребованных им химических веществ в полном объеме. Для сохранения режима полной секретности относительно работ и приготовлений, производимых им, прошу направлять все грузы с адресной пометкой «Доктору Тотенкомпфу».

Полковник Берг

Резолюция рукою Людендорфа: «Немедленно, в трехдневный срок, выдать ранее запрошенные полковником Бергом химические вещества в полном объеме. О выполнении доложить. Допуск к работам доктора Тотенкомпфа отныне производится только с личного разрешения кайзера или моего. Никто другой в рейхе не имеет права требовать информацию по данному вопросу».

Из секретного меморандума временно исполняющего обязанности премьер-министра Соединенного Королевства У. Черчилля от 29 июня 1918 года:

…Для предотвращения новых налетов германских дирижаблей на Лондон или сведения к минимуму ущерба от воздушной бомбежки необходимо создание трех авиаотрядов, имеющих только одну цель: защита столицы и ничего более. Все они должны быть укомплектованы летчиками, имеющими опыт воздушных боев или, на крайний случай, богатую летную практику. Под места базирования им отводятся северные, восточные и южные пригороды столицы, что позволит им отражать нападение противника с любых направлений возможного появления дирижаблей врага.

Также необходимо как можно скорее стянуть в пригороды Лондона и районы мостов через Темзу все зенитные установки, расположенные на западном и северном побережье острова. Расставленные по столичному периметру с ориентацией на север, восток и юг, они должны образовать мощный многослойный защитный пояс, который поможет самолетам в отражении новых воздушных налетов.

В помощь вновь созданным силам и с целью раннего оповещения о приближении дирижаблей врага на побережье должны быть организованны пункты постоянного воздушного наблюдения. Все они должны иметь прямую телефонную, телеграфную или курьерскую связь с Лондоном, куда должны быть немедленно посланы тревожные сообщения на случай появления врага. Создание всего выше перечисленного является для Британии вопросом первостепенной важности.

Черчилль

Телеграмма в Ставку Верховного Главнокомандования Корнилова из Лондона, от премьера Черчилля, от 1 июля 1918 года:

Дорогой сэр!

От имени всего британского народа и себя лично спешу поздравить Вас с нашим общим военным успехом против германских кораблей в битве при

Борнхольме. Благодаря дружным усилиям русских и британских моряков наш общий враг был разбит с существенными для него потерями. Очень надеюсь, что данная победа будет весомым залогом нашего боевого сотрудничества, впереди у которого еще много славных дел.

Следуя вашему примеру награждения экипажей британских подводных лодок Георгиевскими крестами, мой король Георг и я имеем честь наградить командиров русских линкоров крестами Королевы Виктории, а контр-адмирала Беренса пожаловать знаком рыцаря ордена Звезды Индии.

С глубоким почтением,

Уинстон Черчилль

Секретная телеграмма от фельдмаршала Людендорфа полковнику Бергу от 2 июля 1918 года:

Срочно форсируйте приготовления к началу проведения второй части операции «Валькирия», санкционированной кайзером. Особое внимание следует уделить Франции как основному ядру военных сил Антанты, капитуляция которой крайне необходима рейху для возможности победоносного завершения этой войны.

Необходима полная готовность Вашего соединения до 10 июля, последнего срока нашего нового наступления на Париж. Однако кайзер просит не ослаблять ваш натиск на Лондон, где, согласно разведке, отмечена сильная деморализация врага.

Все Ваши запросы и требования, необходимые для готовности отряда, сегодня же отправьте мне по телеграфу. Они будут незамедлительно выполнены.

Фельдмаршал Людендорф

Из секретного донесения московского генерал-губернатора Алексеева Верховному правителю Корнилову от 1 июля 1918 года:

На ваш запрос от 18 июня сообщаю: по моему мнению, которое полностью совпадает с мнением членов моего штаба и дипломатов, наиболее спорным вопросом, который обязательно даст острые разногласия в послевоенном периоде между Россией и Западом, будет вопрос о независимости Польши.

Впервые он возник в мае 1917 года по инициативе Англии, что являлось логическим продолжением ее плана по расчленению целостности территории России. Используя слабость Керенского, британцы сумели навязать ему дискуссию по послевоенному будущему польских земель. В июле идею возрождения польской государственности поддержал президент Вильсон, высказавшийся за право наций на самоопределение в новом демократическом мире.

В настоящий момент в связи с ухудшением положения на фронтах этот вопрос не поднимается, но он будет обязательно поднят в ходе будущих переговоров, поскольку является прекрасным рычагом давления на Россию в послевоенном устройстве Европы.

По нашему общему мнению, решение польского вопроса необходимо провести в самое ближайшее время, используя трудности Запада и его временную сговорчивость по ряду вопросов.

Самой влиятельной фигурой среди поляков в данный момент, без сомнения, является Юзеф Пилсудский. Благодаря своему бунтарскому прошлому он имеет в глазах многих поляков статус национального героя, за которым они с радостью пойдут бороться за свободу. Кроме этого, Пилсудский обладает незаурядными организаторскими способностями, что позволит ему при поддержке Англии или Франции создать первичное ядро будущей польской государственности.

Сам Пилсудский активно занят работой по возрождению польской государственности с августа 1914 года, предложив вначале свои услуги австрийцам, а затем немцам. Именно с их помощью в 15-м и 16-м годах были созданы военные польские отряды под названием «Польский легион». Однако в июне 1917 года Пилсудский был уличен немцами в несанкционированных контактах с представителями английских и американских спецслужб и посажен в берлинскую военную тюрьму Плетцензее. В связи с изменением положения на фронтах в марте этого года был вновь поднят вопрос об использовании польских соединений на Восточном фронте, и немцы изменили Пилсудскому меру содержания на домашний арест в Бреслау.

Проживая в отдельном особняке под немецкой охраной, он имеет возможность свободно общаться с любыми нужными ему людьми. Кроме этого, Пилсудский совершает прогулки по городу под усиленной охраной.

Согласно данным разведки, польский маршал (так он себя именует) по отношению к России настроен крайне враждебно, что каждый раз непременно демонстрирует в речах или прокламациях, издаваемых им на немецкие деньги.

С таким амбициозным человеком невозможно договориться, и поэтому наиболее действенный план по отношению к Пилсудскому – это его похищение и тайный вывоз на русскую территорию. С этой целью в Германию направлен специальный агент Вальтер, который на месте должен сам принять окончательное решение.

Генерал Алексеев

Секретная телеграмма из Ставки Корнилова в штаб Юго-Западного фронта от 2 июля 1918 года:

Генералам Деникину и Дроздовскому. Прошу доложить о вашей готовности начать наступление вашего фронта из расчета на 11–12 июля.

Генерал Духонин

Секретная телеграмма из штаба Юго-Западного фронта в Ставку Корнилова от 4 июля 1918 года:

Генералу Духонину. Войска нашего фронта полностью готовы к выполнению любого задания, которое поставит перед ними Ставка Верховного Главнокомандования.

Генералы Деникин, Дроздовский

Глава IV

Вальпургиева ночь Европы

Полковник Берг в очередной раз не подвел своего кайзера Вильгельма. Все, что тот хотел, расторопный оберст исполнил точно в срок. Четыре огромных дирижабля были полностью готовы для совершения нового подвига во имя кайзера и фатерлянда.

По сравнению с прежним составом произошли небольшие изменения: вместо усиленно ремонтируемой «Аннхен» Берг выставил последний пятый дирижабль под командованием молодого обер-лейтенанта Лемке. Его дирижабль неофициально носил чудное имя «Лизхен» в честь невесты господина обер-лейтенанта Лизи Штауфен.

Готовясь к исполнению второй части операции «Валькирия», фон Берг превзошел самого себя в масштабности подготовки и сроков ее исполнения. Лаборатория профессора Танендорфа превратилась в непрерывный конвейер, работы на котором шли безостановочно в течение 24 часов. Сам профессор энергично контролировал весь процесс производства и сборки своих дьявольских гостинцев для англичан, буквально поселившись в стенах лаборатории.

Полностью отдавшись служению кайзеру и рейху, герр профессор не забывал и об этической стороне дела, и поэтому ради сохранения его инкогнито перед лицом научного мира ему потребовался псевдоним, второе лицо, на которое можно легко списать военные преступления. Так с легкой руки майора фон Цвишена из небытия появился доктор Тотенкомпф.

Стремясь угодить кайзеру любой ценой, Берг лично внес изменения в первоначальный план нового вылета отряда дирижаблей, передвинув его на неделю раньше установленного срока. Этим и была обусловлена лихорадочная жизнь лаборатории профессора Танендорфа.

Базы подскока, которые так энергично требовал полковник, еще не были готовы, и поэтому дирижабли стартовали со своей основной базы на берегах Эмса. Медленно и торжественно отрывались они от земли, подобно темным облакам, стремящимся поскорее вернуться на вечерний небосклон. Сегодня воздушные монстры уходили в поход с таким расчетом, чтобы оказаться над Британией в темное время суток.

Фон Берг прекрасно знал, что после его первого налета сотни британцев упорно смотрят в небо, стараясь заметить как можно раньше приближение крылатого врага. Поэтому он решил применить против англичан нестандартный ход, дающий ему кроме риска и значительное преимущество в осуществлении приказа кайзера.

Полковник вновь лично возглавил операцию, хотя Людендорф и Вильгельм недвусмысленно намекали на желание видеть его на земле. Уходя в полет, фон Берг преследовал свои далеко идущие цели, о которых мало кто знал. Аппараты вновь были разбиты на пары, и ведомым Берга, как и в прошлый раз, был Крюгер. Цвишену на правах бывалого волка достался новичок Лемке, который азартно рвался в бой.

Была уже глубокая ночь, когда перед кабинами дирижаблей показался английский берег. Следуя новому плану, фон Берг сознательно отклонился от своего прежнего, самого короткого маршрута и взял севернее, вторгнувшись на английскую территорию южнее Ярлмута. Делая длинный крюк, полковник оставлял вне игры многочисленных воздушных наблюдателей на берегах Темзы, усиленно рассматривавших темное небо в свои бинокли.

Прошло еще некоторое время напряженного полета, и перед глазами воздухоплавателей появились огни британской столицы. Несмотря на военное положение и позднее время, Лондон призывно блистал своими ярко освещенными домами и улицами, противник еще не приучил британцев к понятию светомаскировки.

Вступая в пределы английской столицы, дирижабли фон Берга разделились на пары, с этой минуты им предстояло самостоятельное выполнение боевого задания. «Берта» и «Гретхен» сбавили ход и зависли над северной частью Лондона, тогда как «Лотхен» и «Лизхен» торопились перейти черту Темзы, чтобы поскорее очутиться в южной части города.

На этот раз на дирижаблях не было безоткатных орудий и химических снарядов. Все их вооружение составляло множество маленьких глиняных шариков, заботливо закрытых пробками и разложенных по отсекам. Наполненные бертолетовой солью и красным фосфором, глиняные бомбы были новым дьявольским изобретением доктора Тотенкомпфа в этой войне. Восемьдесят тонн этой страшной начинки имел каждый из германских дирижаблей, прорвавшихся этой ночью к вражеской столице.

Точность сегодня была не нужна для германских пилотов, массивность накрытия – вот что стояло во главе угла этого налета. Берг азартно рассматривал в бинокль обреченные на уничтожения городские кварталы, в них еще била полным ключом жизнь, но приговор им был уже вынесен.

Небесный монстр совершил последний маневр в ночном небе и застыл над Лондоном в заранее выбранной точке. Насладившись минутой власти творца, Берг махнул рукой своим помощникам, и чрево воздушного гиганта с лязгом распахнулось.

Дирижабль неторопливо поплыл над британской столицей, а из него с чисто немецкой пунктуальностью посыпались глиняные бомбочки. Смертоносный град обрушился на крыши лондонских домов, вызвал появление множества маленьких огненных очагов. Заранее утяжеленная глина в большинстве случаев пробивала черепичное покрытие домов, и горящая адская смесь проникала внутрь чердаков.

В считанные минуты в обреченном здании возникало сразу несколько очагов пожара, справиться с которыми уже было невозможно. Мирно спящие жители с ужасом просыпались от треска крыши над головой и удушливого дыма. Обнаружив языки пламени в своих домах, они со страхом выбегали наружу, успев прихватить из вещей лишь самое необходимое, а то и вовсе без ничего.

Один за другим горели дома британцев, подобно кострам ведьм, слетевшихся на шабаш в Вальпургиеву ночь. С поразительной быстротой огонь охватывал целые городские кварталы, и в свете этой мощной подсветки лондонцы наконец-то разглядели своих мучителей.

– Монстры, монстры прилетели! – несся с земли истошный людской крик отчаяния и гнева. Погорельцы в бессильной злобе потрясали кулаками в небеса, с которых на них падала летучая смерть.

Пожарные машины не успевали начать тушение огня в одном месте, как новый пожар возникал за их спинами, делая совершенно бесполезным их самоотверженный труд. Поэтому, побросав свои орудия, они взялись выводить из горящих домов обезумевших от страха и горя жильцов в относительно безопасные места, если их можно было назвать такими в этом разливающемся море огня.

Основной целью дирижаблей Берга и Крюгера была центральная часть города, начиная от Ковент-Гардена до Английского банка. Имея главным ориентиром Темзу, экипажи кораблей проворно очищали свои арсеналы, сбрасывая на город все новые и новые порции зажигательных снарядов. После пролета дирижаблей широкой полосой горели богатые строения на Оксфорд и Флит-стрит, всегда олицетворявшие в глазах жителей Лондона и завистливых иностранцев достаток и богатство империи. Жадные языки пламени за короткое время превращали в прах и пепел все то, что нажили их владельцы за долгие годы своей жизни.

С грохотом рушились деревянные перекрытия объятых пламенем домов, погребая под собой весь людской скарб и зачастую самих хозяев, пытавшихся спасти хоть что-то из своего добра. Счастливцами были те, кто сумел вытащить то, что находилось на нижних этажах, перед тем как языки пламени добрались и до них.

Огромным костром занялось здание королевского суда. Старое строение с массой дерева внутри, оно вспыхнуло, подобно стогу сена, едва только зажигательные бомбы пробили его крышу. За считанные минуты огонь охватил эти древние стены правосудия, со шпилей которых в скором времени на соседние строения щедрым градом посыпались искры и горящие головешки.

Продвигаясь к Темзе, Крюгер специально сбросил большую порцию зажигательных бомб на собор Святого Павла, шпиль которого гордо вознесся высоко в небо. Осыпанная зажигалками, главная религиозная святыня англичан через некоторое время пылала, подобно огромной рождественской свече на празднике языческих сил.

Мощным пламенем было охвачено здание Английского банка – символа финансовой мощи и непоколебимости страны, как бы предвещая ее скорый конец. Множество языков пламени, устремленных в черное небо, ярко плясали рыжими отблесками на гранитных боках иглы Клеопатры и медном лике Нельсона, который с высоты своего постамента горестно взирал на чудовищное разорение своей столицы.

Если Берг и Крюгер бомбили исключительно зажиточные кварталы Лондона, то Цвишен и Лемке обрушили свой смертоносный груз на кварталы рабочих и бедноты, расположенные на южном берегу Темзы. Здесь огонь с большой скоростью распространялся по прилепленным друг к другу домам, легко перекидываясь с одной крыши на другую.

С высоты птичьего полета по горящим огням можно было легко определить путь продвижения небесных монстров, сеющих смерть и ужас в мирно спящем после трудовых забот Лондоне. Подобно огненным кляксам, возникали в этих кварталах страшные пожары, которые спешно растекались вглубь и вширь, стремясь поскорее соединиться друг с другом.

Однако всевластному положению германских монстров в небе Британии скоро пришел конец. Как только англичане разобрались, в чем дело, и темные туловища дирижаблей стали отчетливо видны в пламени огня, немедленно заговорили шестидюймовые пушки, специально установленные, согласно приказу Черчилля, на платформы, позволяющие орудиям вести огонь по воздушным целям.

С глухим урчанием пушки стали изрыгать из себя шрапнельные снаряды, едва только дирижабли противника оказывались в секторе их обстрела. Немедленно черное небо украсилось серыми облачками разрывов, создававшими серьезную угрозу для дирижаблей. При удачном выстреле стальные шарики легко пробивали не только наружную оболочку аппарата, но и проникали внутрь кабин гондол, нанося увечья экипажу.

К огромной радости немецких пилотов, для которых появление заградительного огня было неприятным сюрпризом, английские зенитные орудия были установлены только вблизи зданий парламента, Уайт-Холла и Букингемского дворца, а также на Вестминстерском, Лондонском и Тауэрском мостах. Выполняя приказ Черчилля, комендант Лондона генерал Кровс поспешил прикрыть в первую очередь здания правительственного квартала, а также создать огневой заслон вдоль русла Темзы, ориентируясь на маршрут предыдущего немецкого налета.

Кроме этого, британцы не имели в Лондоне никаких прожекторов, совершенно не помышляя о возможности ночного нападения со стороны врага.

Поэтому артиллеристам приходилось вести огонь, лишь используя яркое зарево многочисленных пожаров, сопровождавшее полет монстров доктора Тотенкомпфа.

Это обстоятельство было очень выгодно для экипажей дирижаблей, которые, попав под зенитный обстрел, спешили укрыться в ночной темноте от справедливого возмездия. От огня английских батарей в основном пострадали дирижабли Крюгера и Лемке, поскольку их маршрут проходил вблизи этих опасных точек.

От трех близких разрывов «Гретхен» получила множественные повреждения корпуса, что привело к большой потере газа. Будь внутри дирижабля вместо гелия водород, он уже стремительно падал бы на землю, объятый пламенем. Когда техники доложили об уменьшении давления внутри корабля и начале его снижения, Крюгер моментально приказал сбросить остатки груза и поспешил раствориться в ночи до появления вражеских самолетов.

«Лизхен» оказалась менее счастливой. Обстрелянный между Лондонским и Тауэрским мостом дирижабль обер-лейтенанта Лемке получил два серьезных попадания. Близким взрывом снаряда был выведен из строя один из четырех моторов дирижабля и повреждена кормовая обшивка гондолы. Кроме этого, проникшая внутрь шрапнель убила наповал наводчика Курта Вайсмана и механика Готлиба Шранке. Ранения получили один из пилотов дирижабля, радист и сам командир.

Зажав раненое плечо, Лемке сам произвел одномоментный сброс оставшихся зажигательных бомб и отдал приказ на возвращение. Одновременно два техника были посланы для устранения повреждений в кормовой части дирижабля. Только после этого он позволил перевязать себя штурману Венцелю Беку.

Дирижабль самого Берга также пострадал от огня британцев, хотя вблизи него взорвался только один вражеский снаряд. Заряд шрапнели пришелся в основном по нижней кабине «Берты», где в это время находились только сам Берг и один из механиков. Полковник стоял на колене, торопливо выбирая в прицел новую цель бомбежки, когда что-то пронзительно ухнуло, и стоявший рядом с ним механик Ганс Оберт буквально рухнул на него, сраженный зарядом шрапнели. Сам Берг отделался легким касательным ранением шеи, но это не помешало ему хладнокровно выползти из-под трупа и неторопливо навести прицел на здание королевского колледжа в районе моста Ватерлоо.

Сбросив вниз последнюю часть груза и определив в бинокль зенитные позиции у лондонских мостов, Берг приказал пилотам ложиться на обратный курс через Ярлмут, поднявшись при этом на максимальную высоту.

Самым счастливым оказался фон Цвишен. Его дирижабль удачно избежал последствий заградительного огня, умело выполнив маневры уклонения, и, закончив метание зажигалок, еще некоторое время кружил над горящим Лондоном, совершая фотографические снимки по просьбе кайзера.

Отряду Берга очень повезло, что переброшенные на защиту столицы самолеты в это время суток оказались без экипажей и в самые трагические минуты бомбежки Лондона никто из летчиков не поднялся с аэродромов для отражения нового вторжения врага.

Когда поднятые по тревоге спящие авиаторы наконец-то смогли завести моторы своих аэропланов и взлетели, коварного врага уже и след простыл. Совершенно напрасно летчики долгое время кружили над горящим городом, немцы в очередной раз наказали британцев за их недооценку своих способностей.

Так же безрезультатна оказалась попытка перехватить отходящие дирижабли противника над Дувром и Па-де-Кале. Срочно поднятые по тревоге базирующиеся у Дувра самолеты не встретили никого. Хитрый фон Берг приказал всем экипажам совершить повторный крюк к побережью Ярлмута и тем самым сохранил все свои машины, продемонстрировав превосходство нешаблонного мышления над трафаретом.

Кайзер вновь был в полном восторге, когда утром 4 июля ему сообщили об удачном возвращении всех дирижаблей. Рапорты героев и спешно проявленные снимки фон Цвишена полностью покрыли гибель нескольких членов экипажей и тот факт, что два аппарата нуждаются в спешном ремонте. Особенно надолго выбыл из игры экипаж Крюгера. Его «Гретхен» с большим трудом добралась до своей основной базы.

Экипаж дирижабля весь обратный путь только и делал, что спешно искал новые дыры на его корпусе и спешно латал их. Позже специальная комиссия, осматривавшая аппарат, назвала большим везением возвращение дирижабля домой, что в огромной мере было обусловлено четкой и грамотной работой команды Крюгера.

Легко раненный в плечо Лемке получил от кайзера Железный крест, капитанские галуны на погоны и месячный отпуск на лечение к своей дорогой Лизи.

Его место на дирижабле занял Брандт, очень довольный возможностью вновь вылететь против врага.

Сам фон Берг также не был забыт Вильгельмом. Исполнилась его тайная мечта: обняв раненого героя рейха перед многочисленными фотографами, кайзер вручил ему новенькие генеральские погоны и приказал более не подниматься в воздух, предоставив право сражаться молодым асам.

– Вы слишком ценны для Германии здесь, на земле, дорогой Берг. И я не могу позволить английской шрапнели уничтожить вашу гениальную голову. «Валькирию» завершат и без вас, основной задел уже сделан.

Польщенный Берг сначала для приличия отнекивался, но затем, играя роль послушного службиста, покорно щелкнул каблуками и склонил голову перед кайзером. Все остались довольны.

Последние военные успехи сильно вскружили голову Вильгельму, и в частых беседах с приближенными он вновь оседлал своего любимого конька по имени пангерманизм.

– Близится скорая развязка эпохальной схватки германского народа с галлами и славянами. Еще один напор, и наши заклятые враги французы будут сломлены и повторно капитулируют, как это уже было в 1870 году, после чего началось возрождение нашего Второго рейха. Бритты после той основательной трепки, что они получили от нас на море и на суше, будут вынуждены заключить с нами почетный мир, особенно если при этом мы предложим им произвести раздел французских колоний.

И тогда, развязав себе руки на западе, мы всей своей военной мощью обрушимся на русских, чтобы доделать то, что не успел сделать наш рейхсвер в 1915 году. Россия генерала Корнилова будет сломлена и раздавлена силою и напором германских армий и уже никогда не станет той страной, которой была прежде.

Она полностью лишится Прибалтики и Польши, Украины и Кавказа, а также района Саратова, где сейчас проживают этнические немцы. Западная граница Московии будет проходить по линии Нарва— Псков – Смоленск, и ни метром больше.

По совету Эрцбергера ради умиротворения англичан я отдам им земли Русского Севера и пустыни Центральной Азии. Сибирь и Дальний Восток можно будет поделить между Америкой и японцами. Именно так закончится последнее сражение между германцами и славянами.

Мне стыдно говорить, однако я ненавижу славян. Господи, прости мне этот грех, но я не могу не ненавидеть их, потому что они являются неполноценной расой, вечно стоящей на пути германского народа в его продвижении на восток. Очень скоро мы исправим все ошибки императоров Первого германского рейха и окончим их священное дело по расширению границ Германии.

В моем понимании славяне – это те же африканские туземцы наших колоний, только белого цвета, и мы вправе по отношению к ним применять те же жестокие меры наведения порядка, как и против гереро. Каждый офицер, солдат и просто немец не должен испытывать ни капли угрызения совести в этом важном для германской нации деле. Надо только четко исполнять мои приказы, за которые только я в ответе перед Богом и людьми.

Так излагал свои мысли и сокровенные планы красный от возбуждения Вильгельм Гогенцоллерн перед офицерами Генерального штаба, специально собранными Людендорфом в Шарлоттенбурге в канун нового наступления.

– Благодаря провидению и гению германской мысли сейчас в наших руках мощное чудо-оружие, против которого враги рейха оказались бессильны. Вскоре последует еще один мощный удар по столицам противника, после которого вам предстоит только добить измотанного противника и принести рейху долгожданную победу.

Немцы! Я полностью верю в вас и ваше мужество и потому призываю внести в дело победы свою щедрую лепту, подобно авиации и флоту. Сегодня мы стоим гораздо дальше, чем стояли в августе четырнадцатого года. От вас требуется последнее усилие, которое окончательно сломает хребет французской армии, нашему главному противнику на западе.

Она уже не та, что была четыре года назад. Ее силы основательно подорваны нашим рейхсвером, под ударами которого она, подобно снегу под солнцем, неудержимо тает, сокращая свою численность. Желая спасти страну от неминуемого поражения, Клемансо лихорадочно вербует в своих колониях марокканцев и алжирцев, щедро обещая этим дикарям в скором будущем французское гражданство и прочие блага цивилизации, после чего бросает и их против нас. Кроме них на помощь галлам прибыли американцы, занявшие наиболее спокойные участки фронта, и этим высвободили боеспособные части французов для переброски под Париж. И, конечно же, им помогают русские, прибывшие во Францию два года назад, но, слава богу, их осталось очень мало.

Скоро, очень скоро наступит день последнего наступления, в котором вы сможете исполнить свой долг перед родиной и рейхом, окончательно сломив нашего давнего врага, и завершить войну на западе. Да поможет вам Бог!

Стоявший в этот момент рядом с Вильгельмом Людендорф был полностью согласен с кайзером в его оценках положения на Западном фронте. Предстоявшее наступление было действительно последним наступлением рейхсвера в этом году, вне зависимости от результатов его завершения. У немцев уже не было сил организовать еще одно наступление против врага, поскольку весь людской запас Германии на этот год был практически вычерпан до дна.

Если французы капитулируют, то предстоял еще долгий торг с британцами и Вильсоном, который не позволит быстро перебросить все силы рейха на Восточный фронт для разгрома Корнилова еще в этом году. В случае неудачи рейхсвер мог вести только сугубо оборонительные действия, опираясь на Западном фронте на оборонительную линию Гинзбурга, а на Восточном фронте – на позиции Гофмана, раскинувшиеся от берегов Балтики до припятских болот.

Примерно такие же мысли были и у присутствовавшего там начальника военной разведки имперского генерального штаба полковника Николаи. По роду своей службы он был гораздо лучше информирован об истинном положении вещей, ежедневно читая агентурные донесения и свежие сводки с фронтов. Матерого разведчика очень настораживали военные успехи русских, которых Людендорф и Гофман продолжали упрямо считать отработанным материалом. Фельдмаршал сам лично корректировал очередные донесения разведки, перед тем как они ложились на стол кайзеру и Гинденбургу.

Из-за этого у полковника Николаи с Людендорфом произошло несколько стычек, результатом которых была задержка присвоения первому генеральского чина, на который тот очень рассчитывал. Поэтому полковник вот уже целый месяц не торопился высказать вслух свои мысли о военном потенциале русской армии, который, по его мнению, Людендорф явно занижал, идя при этом на явный риск, перебрасывая ряд частей с Восточного фронта на Западный.

Николаи был совершенно далек от мысли искать в действиях фельдмаршала злую волю. Все однозначно говорило о широкомасштабной авантюре, которую Людендорф столь страстно претворял в жизнь. Обиженный разведчик от всей души желал, чтобы русские преподнесли зарвавшемуся «гению рейха» какой-либо сюрприз в виде неожиданного наступления, что, по мнению Николаи, моментально сбросило бы Людендорфа с его пьедестала непогрешимости и всезнания.

С этой целью под видом дезинформации полковник через нейтрального шведа, работавшего на русскую разведку, допустил утечку секретных сведений об истинном положении армий рейхсвера и австрийских войск на Восточном фронте, их проблемах и нуждах. По расчетам Николаи, русские вполне могли бы начать новое наступление в Галиции, что неминуемо привело бы к немедленной переброске германских войск на помощь австрийцам и разрушению всех планов Людендорфа.

Провоцируя врага к действию, полковник почти ничем не рисковал, поскольку также верил в неспособность русского медведя серьезно переломить обстановку на фронте. Скорее это сделают французы вместе с англичанами и янки, чем истерзанная внутренними раздорами Россия, однако щелчок по носу зарвавшемуся фельдмаршалу был бы очень кстати.

Спеша разыграть свою последнюю козырную карту, Людендорф при этом сохранял трезвую голову и холодный рассудок. В этот напряженный для него момент он сознательно отказался от обычного шаблона наступления на Париж, хотя тот по-прежнему оставался его главной целью.

Зная, что противник ожидает его последнего броска на французскую столицу, фельдмаршал подготовил полномасштабную отвлекающую операцию под Реймсом, цель которой состояла в создании у врага уверенности, что именно здесь начинается генеральное наступление, обходящее Париж с правого фланга с выходом на Орлеан.

Под Реймсом немцам противостояли американские части, полностью сменившие на этом участке фронта французские дивизии, снятые Фошем для спасения Парижа. Желая полностью ввести в заблуждение противника, Людендорф приказал перебросить сюда части, находившиеся под командованием кронпринца, который всегда был на острие всех германских наступлений на Западном фронте.

Все это делалось в состоянии полной секретности, что, по замыслу фельдмаршала, должно было быть дополнительным козырем в этой сложной тактической игре, главной целью которой был захват Парижа. Однако перед этим его жители должны были также испить чашу горести вслед за англичанами.

Спешно созданные новые причальные мачты для дирижаблей под Льежем позволили германскому командованию бросить на врага свой последний воздушный козырь – два огромных дирижабля с объемом 190 кубометров газа. Эти последние творения доктора Тотенкомпфа обладали грузоподъемностью в 105 тонн, включая экипаж и запасы горючего.

Оба дирижабля носили имена «Вильгельм» и «Карл» в честь кайзера и основателя Первого рейха Карла Великого, что с благосклонностью было принято главой государства. Командирами этих летающих левиафанов были назначены два молодых капитана фон Шрек и Кранц, лично выбранные Вильгельмом из общего числа кандидатур, предложенных Бергом.

Кайзер принял офицеров в своей ставке в Шарлоттенбурге и после короткой беседы объявил им свой боевой приказ: стереть французскую столицу с лица земли. Для этой цели на борт каждого из дирижаблей было загружено по 52 тонны зажигательных бомб, это все, что смогли наскрести для исполнения воли кайзера Людендорф и Берг в арсеналах рейхсвера.

Вместе с дирижаблями в качестве боевого прикрытия с фронтовых аэродромов должен был вылететь 31 истребитель. Командиром этого специально созданного соединения был назначен молодой капитан Герман Геринг, который, по мнению самих летчиков, был достойным наследником и продолжателем воинской славы погибшего в этом году барона Манфреда Рихтгофена.

Геринг лично возглавил одну из трех эскадрилий, назначив командирами других Вильгельма Райнхарда и Лотара Рихтгофена, брата погибшего барона. Все они должны были сопровождать вылет дирижаблей, поскольку их налет на фронтовой Париж должен был состояться днем. Данное обстоятельство, по замыслу Берга, должно было наглядно продемонстрировать силу и мощь рейха и основательно подорвать веру врага в свои силы.

Вторник 9 июля стал черным днем для французской столицы. Ровно в 11:42 два немецких дирижабля без особых трудностей пересекли линию фронта и устремились к Парижу, до которого им было лета всего 18 минут. Подобно огромным серо-зеленым кляксам, «Вильгельм» и «Карл» проплывали над головами изумленных солдат Антанты, впервые в жизни увидавших столь ужасные творения.

Патрулирующие воздушное пространство аэропланы союзников были моментально сметены германскими эскадрильями, которые подобно гончим псам, устремились на охотничью добычу. Итогом этого воздушного боя стало уничтожение четырех британских самолетов и повреждение шести, при общей потере с немецкой стороны всего одного аэроплана.

Когда союзники запоздало подняли в воздух все свои силы на данном участке фронта, германские дирижабли и их прикрытие уже находились над Парижем. Стремясь создать ударной группе максимально комфортные условия, Людендорф стянул к Марне почти половину всех аэропланов Западного фронта, сознательно оголив его многие участки.

Этот второй эшелон германских сил, вступив в бой со взлетевшими самолетами союзников, полностью нейтрализовал их воздушным боем, не позволив организовать преследование прорвавшихся дирижаблей.

Первыми под германские зажигательные бомбы попали многочисленные строения Менильмонтана, самого восточного из парижских округов, в основном заселенного простым людом и примыкающего к Венсенскому лесу. Оказавшись над городом, бомбардиры дирижаблей спешно освобождали секции своих грузовых отсеков, не особо утруждая себя прицеливанием. Сегодня этого не требовалось, сегодня была только одна задача – напугать французов.

Подобно тому, как это было в Лондоне, маленькие зажигательные бомбы легко пробивали черепичные крыши домов и вызывали многочисленные пожары. Напрасно парижане надеялись, что маскировочные сети и фальшивые декорации, в большом объеме приготовленные ими за все время войны, собьют с толку немецких пилотов. Они прошли специальный курс тренировок по бомбежке французской столицы и твердо держались своего самого главного ориентира – русла Сены.

Прошло всего шесть минут налета, а уже ярким огнем горели дома Пер-Лашеза и Сен-Фаржо, Шарона и Бельвиля, над крышами которых пролегал путь германских дирижаблей. Их жители, подобно лондонцам, с ужасом выбегали из охваченных огнем жилищ и с выпученными от страха глазами пронзительно кричали: «Монстры, монстры прилетели!»

Геринг и его летчики делали все возможное, чтобы не подпустить к аэростатам ни один вражеский самолет, вылетевший на защиту французской столицы. Демонстрируя ошеломляющие элементы воздушной акробатики, немецкие летчики за первые семь минут боя сбили трех пилотов противника и заставили остальных защитников Парижа в страхе ретироваться.

Черный шлейф дыма оставался за кормой дирижаблей, неотвратимо приближающихся к центру города. Привыкшие к налетам одиночных бомбардировщиков врага парижане полностью полагались на силу своих самолетов и теперь платили жестокую цену за свою самонадеянность. Сен-Лоран, самый густонаселенный округ Парижа, с его буквально прилепленными друг к другу домами, оказался на пути Кранца и фон Шрека как нельзя кстати для выполнения приказа кайзера о поселении страха и безнадежности в сердцах французов.

Возникнув в одном месте, огонь легко перебрасывался на соседние здания, охватывая все новые площади. Команды дирижаблей с восторгом и упоением смотрели сквозь стекла иллюминаторов вниз, наблюдая, как горят жилые дома и лавки, склады и мастерские. Дым пожарищ неудержимо распространялся по кварталам Сент-Амбруаз, Сент-Маргорит, Маликур. Пылало буквально все, включая даже парки и сады города. Творение доктора Тотенкомпфа действовало безотказно.

Выйдя к площади Бастилии, Кранц специально сделал над нею полукруг, тем самым знаменуя свое приближение к центру города. С плавно двигающегося дирижабля по мечущимся внизу горожанам бортовые пулеметы дали щедрые очереди, а штурман произвел одномоментный сброс почти ста двадцати килограммов бомб на близлежащие строения. Фон Шрек не отстал от своего товарища, он методично забросал бомбами вокзал Бастилии и железнодорожные пакгаузы, которые моментально вспыхнули рыжим пламенем, с каждой минутой набиравшим свою страшную разрушительную силу.

Как и в Лондоне, действия пожарных частей города были полностью парализованы столь быстрыми и одномоментными множественными возгораниями, что сделало пожары полностью неуправляемыми. Все усилия огнеборцев сводились на нет новыми очагами огня, молниеносно возникающими за их спинами.

Главной целью германского налета были кварталы вдоль правого берега Сены во главе со знаменитой парижской ратушей. Поэтому, облегчив свои арсеналы над Июльской колонной, дирижабли двинулись вдоль реки, методично забрасывая зажигалками проплывающие под ними территории.

Причиной подобного коврового бомбометания немцев был не только приказ Вильгельма устрашить парижан, но и та прекрасная маскировка, установленная вдоль берегов Сены за годы войны, которая не давала возможности проводить прицельное сбрасывание смертоносного груза на нужные цели. Поэтому немцы бомбили все, до чего могли дотянуться в этот момент.

Первым загорелось здание парижской полиции, которое штурманы дирижаблей вычислили без особого труда. Затем бомбы обрушились на церковь Сен-Поля и прилегающие к ней угодья. В этот момент на врага вновь обрушились французские пилоты, которые либо вернулись на поле боя, устыдившись своей слабости, либо на помощь пришли свежие силы, прибывшие на защиту столицы с ближайших аэродромов.

Видя всю ужасную картину разрушений, содеянных вражескими дирижаблями, французы исступленно рвались к ним, желая немедленно уничтожить врага даже ценою собственной жизни. Пулеметные очереди прорвавшихся сквозь заслон немецких истребителей яростно стучали по обшивке гондолы и стенам кабины, не причиняя при этом особого вреда дирижаблям.

Умело используя опыт первых вылетов, немцы бронировали наиболее важные участки кабин аэростатов, а близкое расстояние до линии фронта позволяло экипажам не сильно беспокоиться за степень живучести своих воздушных кораблей.

Геринг и его товарищи вновь продемонстрировали свое умение и мастерство воздушного боя, сбивая один самолет противника за другим, фанатично рвавшихся к дирижаблям Кранца и фон Шрека. Виртуозно маневрируя над Гревской площадью, немецкие пилоты атаковали самолеты противника с боков и тыла, не оставляя им никакого шанса. Также не отставали от них пулеметчики из огневых гнезд, расположенных по бокам корпуса и на его вершине. Заливистым лаем они встречали вражеские аэропланы и при этом создавали серьезную опасность для своих пилотов.

Старинное здание парижской ратуши подверглось двойному массированному удару с воздуха, и все ее огромное здание запылало столь яростно, как не горело сорок с лишним лет назад прежнее здание, сильно пострадавшее во время боев парижских коммунаров с войсками версальцев.

Отель-де-Виль, как называли его парижане, был обречен, и установленные в нишах статуи великих французов с грохотом рушились вниз от воздействия мощного пламени пожара. Высокий шпиль здания запылал, подобно огромной свече, зажженной в честь новой языческой Вальпургиевой ночи.

Горожане с ужасом в душе смотрели на то, как германские цеппелины приближались к Лувру. Многочисленные шедевры этого музея были вывезены из него в самом начале войны, однако само здание дворца представляло собой большую историческую ценность. Казалось, жемчужина французских королей должна была разделить ужасную участь ратуши и знаменитой тюрьмы Консьержери и превратиться в пылающую груду развалин, но судьба сулила ей иное.

Совершая разворот в сторону мостов через Сену, немецкие пилоты совершили неправильный расчет, и лишь ничтожно малая часть сброшенных зажигалок упала на крышу правого крыла дворцового комплекса, тогда как основная их часть обрушилась на лужайки парка Тюильри. Благодаря самоотверженности оказавшихся поблизости парижан пожар во дворце был потушен в самом его зародыше, причинив Лувру минимальный ущерб. Это был прощальный подарок от дирижаблей кайзера, чей боезапас зажигательных снарядов полностью закончился, и боевые машины были вынуждены повернуть обратно.

Грозно и величаво удалялись восвояси эти ужасные монстры, хищно посверкивая на солнце жирными черными тевтонскими крестами, украшавшими их крепкие бока. С разоренной земли им вслед неслись горечь и проклятья несчастных парижан, за один час налета врага понесших ущерб в сто раз больше, чем за все годы войны вместе взятые.

Стремясь хоть как-то поквитаться с врагом, Фош приказал бросить вслед уходящей армаде все самолеты, имеющиеся в наличии у союзников на данный момент. Однако, словно услышав гневные слова французского маршала, оба дирижабля стали быстро набирать высоту, и поэтому вся тяжесть союзнического удара досталась асам Геринга.

Их последняя схватка состоялась прямо над линией фронта, вблизи которой бросившиеся в погоню французы настигли уходящего врага. Измотанные и уставшие от предыдущих схваток питомцы Геринга все же приняли навязанный им бой, оказавшийся для них самым трудным из всех, что они провели этим днем.

В этой схватке немцы потеряли своего самого главного аса, Вильгельма Райнхарда, по числу побед сравнявшегося с самим Рихтогофеном, и еще двоих пилотов. Возможно, потери соединения Геринга были бы больше, но их вновь поддержали другие летные звенья, обеспечивавшие ранее безопасный проход дирижаблей.

Вовремя поднятые по сигналам наблюдателей, они быстро охладили воинственный пыл союзников, не позволив им испортить возвращение героев рейха домой. Общие потери германской авиации в этот день составили 16 самолетов, в которых 8 человек были из соединения Геринга.

И вновь шквал наград обрушился на новоявленных героев Второго рейха. Все газеты пестрели их фотографиями и взахлеб расписывали деяние новых нибелунгов. Измученные военными тяготами жители империи страстно читали газетные передовицы и обретали надежду на появление долгожданного света в конце туннеля.

Каждый новый успех чудо-оружия доктора Тотенкомпфа вливал в сердца подданных Вильгельма огромный заряд оптимизма и уверенности в том, что дела в рейхе наконец-то пошли на лад и победа над супостатами уже не за горами. Нужно только немного потерпеть.

В рядах союзников, и в первую очередь французов, царили напряженность и неуверенность. Их страна больше всех из европейских (Россия не в счет, там азиаты) несет огромные потери в людях и деньгах, а исход этой ужасной войны до сих пор не ясен. Фронт только и делает, что приближается к стенам Парижа, в то время как другие столицы союзников надежно укрыты от немецких бомб и снарядов огромным расстоянием.

Появление у врага совершенно нового вида дирижаблей, обладающих большой грузоподъемностью и развивающих скорость до 102 километров в час, имевших неуязвимость перед обычными видами вооружения самолетов и зенитчиков, могло придать ходу войны совершенно новый поворот ее развития. При этом все жертвы, принесенные французами ради своей победы, сильно обесценивались, если не становились напрасными.

Конечно, тигр Клемансо в своем выступлении от 10 июля твердо обещал французам возместить сторицей все их утраты после скорой победы, однако дымящиеся руины четырех округов столицы были плохим пособием для убеждения. Немедленно используя уже имевшийся опыт англичан, президент приказал стянуть для защиты столицы все аэропланы и зенитные средства, расположенные вблизи Парижа.

Черчилль немедленно выразил соболезнование своим боевым союзникам и призвал продолжить схватку с германским хищником, полностью потерявшим человеческий облик. Говоря слова поддержки Клемансо, британский премьер в глубине душе был очень рад несчастью своего извечного соперника-соседа. Известие о разрушении Парижа было для него самым лучшим лекарством за последнее время.

Не давая противнику времени на раскачку, 10 июля Людендорф отдал приказ о наступлении против американских частей под Реймсом. Для усиления удара дивизий кронпринца фельдмаршал выделил в его распоряжение 45 танков отечественного производства. Этот ответ рейхсвера на вызов технической мысли англичан, подобно союзническим образцам, имел на своем вооружении 6 пулеметов и одну 57-миллиметровую пушку.

Танки двинулись в атаку на узком участке фронта после часовой артподготовки. Еще германские артиллеристы громили передние траншеи врага, а механические чудовища выползли на нейтральную полосу. В этом месте ранее были обширные поля, ныне из-за войны заросшие густой сорной травой в рост человека. Выкрашенные в зеленый цвет германские танки прекрасно сливались с общим фоном, и это позволило им скрытно приблизиться к расположению американцев.

Когда они выползли из полосы бурьяна, до окопов противника оставалось чуть более двадцати метров. Преодолев с ходу проволочные заграждения, танки принялись лихо расстреливать из пулеметов американцев, которые были отведены в тыл и с объявлением тревоги спешили занять свои передовые траншеи.

Одновременно с этим из башенных орудий танкисты стремились подавить уцелевшие после артобстрела пулеметные гнезда, полностью расчищая дорогу солдатам кронпринца, следовавшим за ними широкими цепями.

Храбрые, но совершено не имевшие боевого опыта янки не смогли грамотно отбить атаки врага и вскоре были вынуждены оставить свои позиции. Развивая успех, немцы только за три часа утреннего наступления продвинулись на 10 километров вглубь обороны противника, создав серьезную угрозу для тылов обороны Реймса.

На следующий день кронпринц продолжил наступление и уже к вечеру 11 июля подступил к Шалону на Марне и взял его, несмотря на отчаянное сопротивление американских частей. Першинг был в ярости и сам прибыл на поле битвы, желая личным примером воодушевить своих потрепанных солдат. Фош спешно перебрасывал к прорыву все имевшиеся в его распоряжении резервы, стремясь не допустить полного развала фронта.

В противовес германскому бронированному кулаку, маршал двинул свои танки, которые втайне собирал для прорыва немецких позиций под Эперне. 75 французских танков было брошено против немцев, переправившихся через Марну 13 июля. Едва успев оправиться после марш-броска, рано утром, без огневой подготовки, французские исполины устремились на расположение врага также на узком участке фронта. Фош очень надеялся на успех этого контрудара, но его ждало жестокое разочарование. Вместо изготовившегося к дальнейшему броску противника танки наткнулись на хорошо подготовленные немецкие позиции, где артиллерийские орудия были выкачены на прямую наводку.

Хорошо замаскированные пушки разили как сами танки, так и пехоту, двигавшуюся вслед за ними густыми цепями. Вкупе с многочисленными пулеметами они свели на нет все усилия союзников продвинуться вперед. Отдав врагу свои передовые траншеи, немцы полностью уничтожили 34 танка, и еще 15 машин получили серьезные повреждения. 850 человек было убито и свыше 1700 ранено.

После такого разгрома Фош не рискнул повторить атаку на следующий день, решив подтянуть свежие силы, благо немцы почему-то не наступали. Такое странное благодушие разъяснилось 16 июля, когда Людендорф начал свое последнее наступление на Париж.

И снова главным козырем фельдмаршала стали воздушные монстры. Рано утром они появились над вражескими позициями, которые не покорились рейхсверу в июне. Остановивший их тогда Русский легион из-за больших потерь был отведен в тыл на переформирование, и его место занимали английские части.

Убежденные, что дирижабли снова летят бомбить Париж, британцы не приняли каких-либо мер предосторожности, ограничившись лишь звонками во французскую столицу о воздушной опасности. Каково же было их удивление, когда оба дирижабля неожиданно застыли над их траншеями и на их головы ливнем обрушились снаряды. То был почти весь запас отравляющих веществ, которые в бешеном темпе для нужд фронта изготавливала немецкая химическая промышленность.

Ветер вновь был на стороне Людендорфа. Он уверенно дул в глубь британских позиций, неотвратимо наполняя их ядовитыми газами, возникавшими после разрывов химических бомб. Сброс снарядов с зависших дирижаблей позволял немцам создать максимальную концентрацию отравляющих веществ на небольшом пространстве.

Мало кто из англичан, находившихся в передовых траншеях, успел надеть противогазы. Уцелевшие же солдаты с истошным криком «Монстры, монстры!» бросились в тыл, распространяя в нем панику.

Вид огромных дирижаблей, сбрасывающих на землю снаряды, густые волны ядовитого газа и крики обезумевших от страха людей, собранные воедино, оказались той отмычкой, с помощью, которой немцы легко вскрыли ранее неприступные позиции. Подобно ужасной разрушающей бацилле, паника молниеносно разливалась вглубь и вширь всей обороны, подгоняемая видом мощных дирижаблей противника, которые были неуязвимы для солдатских ружей и пулеметов.

Среди британцев началось всеобщее помешательство. Моментально рухнула дисциплина, и еще недавно бывшие солдатами и офицерами его королевского величества моментально превратились в обезумевшую вооруженную толпу напуганных людей. Бросая оружие и оставляя позиции, они пустились в бега, желая только одного – поскорее спасти свои жизни.

Никто уже не мог остановить их, поскольку они своими криками и видом сразу деморализовывали всех, кто только попадался им на пути. И действительно, это обезумевшее стадо наглядно говорило, что на позициях случилось нечто ужасное, и здоровые и сильные люди спешили присоединиться к бегущим, столь силен был их страх.

Развивая успех, Людендорф бросил в прорыв все свои резервы, специально переброшенные сюда за два дня, и уже к исходу 17 июля германские части вышли на линию старых фортов Парижа, откуда по городу был открыт огонь из всех имеющихся у немцев орудий.

Положение было критическое. На вопрос Клемансо, сможет ли армия удержать столицу, Фош дал отрицательный ответ. Все резервы были брошены к Реймсу, и в лучшем случае они смогут только остановить врага за Парижем.

– Сейчас я могу бросить на спасение столицы только разрозненные части. Это отсрочит падение города на 24 часа, но полностью обескровит фронт и сделает его уязвимым для новых ударов врага. Выбирайте, господин президент.

Услышав это, Клемансо яростно вскинул свои густые брови и гневно спросил:

– Я хочу знать, когда, наконец, вы будете наступать, Фош! Мне стыдно, что наша армия постоянно пятится перед врагом, беспардонно показывая бошам свой зад. Когда вы исполните свое обещание и очистите нашу страну от захватчиков?

Фош стоически выслушал в свой адрес град упреков, и когда Клемансо выдохся, он заговорил спокойным, ровным голосом:

– Людендорф постоянно опережает нас своими наступлениями, заставляя тратить на их отражение все наши стратегические резервы. Он играет ва-банк, и ему пока везет. Нам нужен всего месяц или, на худой конец, три недели спокойствия на фронте, чтобы собрать все свои силы в один кулак и ударить по противнику под Верденом. Я полностью ручаюсь за успех, но мне нужно время.

– Падение Парижа может расколоть страну, и тогда ваше наступление может не состояться, Фош, вы это понимаете?

– Заняв Париж, немцы не смогут продвинуться вглубь страны к Орлеану или Гавру. Я ручаюсь вам за это.

– А если с помощью своих монстров они перебросят полк или даже дивизию в ваш тыл и снова вскроют вашу оборону, что тогда? Именно этот вопрос, насколько я знаю, рассматривался вами сегодня на заседании штаба.

– Самый лучший выход – это новое русское наступление, пусть даже против австрияков. Сегодня сообщили, что умер император Франц-Иосиф, это очень благоприятный момент для наступления в Галиции. Немцы обязательно снимут свои войска с нашего фронта, и мы получим передышку.

– Знали бы вы, какую цену они за это просят! – взорвался Клемансо, сверля маршала злобным взглядом.

– Вам решать, господин президент. Хочу только сказать, что у Парижа осталось около 36 часов.

В пылу военных страстей этих дней мало кто обратил внимание на происшествие, случившееся в немецком Бреслау 5 июля. В этот славный солнечный денек в особняке польского адвоката Ковальского разыгралась страшная драма. Основной ее фигурой был постоялец пана адвоката господин Пилсудский, находившийся там под домашним арестом германской полиции.

Его арест носил чисто условный характер, поскольку в особняке находилось всего два представителя власти в лице агентов сыскной полиции, фиксировавших все перемещения своего подопечного по городу и его встречи.

В этот злополучный день один из агентов, спускаясь с крутой лестницы, подвернул ногу, и его товарищ поспешил отвезти больного к врачу, проживавшему в двух кварталах отсюда. Именно поэтому ворота поместья незваному гостю открывала личная охрана пана Юзефа в лице трех дюжих поляков.

Они исподлобья рассматривали седовласого кавказца в поношенном костюме, державшего под левой рукой среднюю коробку, тщательно завернутую в пергаментную бумагу.

– Что надо? – недружелюбно буркнул старший из охранников, однако гостя подобный тон ничуть не смутил.

– Пан Юзеф дома? – произнес он на хорошем немецком языке и, не дожидаясь ответа, повелительно произнес: – Доложи, что Камо пришел.

То, с какой легкостью и обыденностью прибывший назвал вождя польских боевиков по имени, а также столь известное в их среде имя заставили спрашивавшего немедленно повиноваться, оставив гостя под присмотром двух других стражей спокойствия Пилсудского.

Не прошло и пяти минут, как охранник торопливо вернулся и с почтением пригласил Камо следовать в дом. Оказавшись в прихожей, кавказец изящным жестом повесил соломенное канотье на вешалку для шляп и ловко пристроил свою коробку на тумбочке для перчаток.

Окинув себя в зеркале и поправив костюм, гость неторопливо и с достоинством поднялся на второй этаж, где располагались приемная и личные апартаменты главы польского легиона.

Здесь его попросили распахнуть пиджак, на что Камо только презрительно фыркнул, но подчинился. Охранники с полным знанием своего дела осмотрели гостя пана Юзефа, но ничего стреляющего и режущего у него не обнаружили.

– Ну, довольно, не заставляйте моего дорогого гостя стоять в гостиной, – пророкотал Пилсудский, выходя из дверей роскошного кабинета, временно превращенного в приемную для посетителей, – для него в этом доме найдутся более достойные апартаменты.

Он театрально повел кустистой бровью, и охрана сейчас же отскочила в сторону, хотя всего пять минут назад старый бомбист лично приказал им обязательно проверить внезапно появившегося гостя.

– Прошу. – Пилсудский дружественным жестом пригласил Камо и вслед за гостем прошел в богато обставленную комнату. Она наглядно демонстрировала, что глава польских легионеров ничуть не бедствует и дела его идут хорошо.

Появление в особняке Пилсудского столь известного в среде революционных боевиков гостя, как Камо, сильно заинтриговало хозяина.

Старый боевик прекрасно знал своего гостя по довоенному времени, когда он сам занимался экспроприацией царских банков в Польше. Громкие нападения Камо на банки Кавказа и его берлинская эпопея по своей значимости ничуть не уступали славе самого пана Юзефа, если даже и не превосходили её. Известие охраны о приходе Камо вызвало настороженность и ревность в сердце командира легиона, но весь вид гостя говорил, что тот переживает не лучшие свои времена, и поэтому Пилсудский моментально ощутил свое превосходство над собратом по бывшей профессии.

Соблюдая правила хорошего тона, хозяин дома вначале поинтересовался здоровьем Камо и его родных, затем стал говорить об общих знакомых и только после этого поинтересовался причиной, приведшей к нему дорогого гостя.

Камо сначала сконфуженно помолчал, но вместе с тем, не утрачивая чувства собственного достоинства, сообщил, что бежал из России и теперь вынужден искать для себя временное пристанище, чтобы переждать лихое военное время. Зная, что у пана Юзефа есть хорошие связи в Германии, он надеялся на его помощь в решении проблемы легализации. Сейчас так трудно получить хорошие документы.

Слушая слова просителя, Пилсудский внутренне ликовал. Помимо воли хозяина грудь выпятилась вперед, голова гордо приподнялась вверх, и польский вождь принял позу патрона, который общается с человеком, ниже его стоящим. К Пилсудскому уже ранее являлись беглецы из России, для которых режим Корнилова был смертельной угрозой, поскольку все их прежние и нынешние деяния попадали под смертельную статью. Все они боялись напрямую связаться с германскими властями из опасения немедленного ареста и скорого суда военного времени. Поэтому пан Юзеф с его связями с германской полицией и разведкой был очень и очень полезен этим русским неудачникам.

Наслаждаясь чувством хозяина положения, Пилсудский посетовал, что немцы стали очень привередливы и, помня прежние берлинские похождения Камо до войны, он ничего не может твердо гарантировать, но обязательно постарается помочь просителю. Пусть пан зайдет к нему через три дня, может быть, к этому сроку у Юзефа будут для него хорошие вести.

Собеседники поговорили еще некоторое время, и гость решил откланяться. Находясь в прихожей, Камо взял ранее оставленный им сверток и, сняв обертку, извлек на свет конфетную коробку известной варшавской кондитерской фабрики, перевязанную цветной лентой.

– Прямо с Маршалковской! – с гордостью заявил Камо, торжественно протягивая свой подарок в руки Пилсудскому.

Что-то дрогнуло в лице старого боевика, и он с радостью принял из рук кавказца весточку из родной Варшавы. Охранники также с восторгом разглядывали столь необычный подарок, с почтением толпясь за спиной своего вождя.

– Рад буду вас снова видеть через три дня, пан Камо, – с теплотой в голосе произнес Пилсудский, – возможно, я смогу убедить полицию в вашей нейтральности.

Гость с радостью склонил свою седовласую голову в знак признательности хозяину за его скорые хлопоты и поспешил удалиться в сопровождении младшего охранника.

Камо успел пройти чуть больше квартала от ворот особняка Ковальского, когда громкий взрыв и звон битого стекла с шумом потряс воздух мирного Бреслау. Адская машина, умело заложенная Камо в конфетную коробку, была приведена в действие в тот момент, когда Пилсудский снял верхнюю крышку, желая попробовать «настоящие варшавские конфеты».

В результате взрыва польский вождь погиб на месте от множества ранений, несовместимых с жизнью. Также вместе с ним погибли два охранника, стоявшие на момент взрыва рядом с Пилсудским. Причиной их смерти послужила шрапнель, которой столь щедро была начинена бомба.

Сам виновник этой трагедии сумел благополучно скрыться с места взрыва, сев на велосипед, заботливо оставленный у привратника одного из доходных домов, заплатив за пригляд богатые чаевые. Прошло всего тридцать восемь минут с момента взрыва, а Камо, сняв седовласый парик и поменяв дешевый костюм эмигранта на одеяния преуспевающего коммерсанта, уже садился в берлинский экспресс, на который он заранее купил билет.

Через сутки знаменитый налетчик спокойно пересел на поезд, идущий в Росток, чтобы вновь поменять обличие на старой явочной эсдековской квартире и с новыми документами выехать на пароме, курсирующем по маршруту Росток – Копенгаген.

Оперативные документы

Из обращения Черчилля к англичанам от 4 июля 1918 года:

Сограждане! Подлый враг нашего народа в лице германского кайзера Вильгельма вновь показал свой ужасный лик, преступив черту дозволенности, которой ранее придерживались все цивилизованные нации, ведя войны между собой.

Последний налет германских дирижаблей на Лондон со всей очевидностью говорит, что кайзер взял курс на целенаправленное уничтожение мирного населения нашей столицы и разрушение города. Все это является недопустимым деянием не только с позиции христианской морали, но также ужасным поступком с точки зрения простого человеческого понимания.

Кровь наших соотечественников, пролитая подлым врагом в эти скорбные для всех нас дни, взывает продолжить борьбу против него до победного конца, не считаясь ни с какими жертвами. Мы будем сражаться в этой схватке до последней капли британской крови всего нашего народа и до последнего дюйма нашей территории.

Боже, храни страну и короля!

Приписка Духонина: «Честнее сказать, до последней капли крови британских союзников».

Из сообщения русского военного атташе в Лондоне полковника Калери в Ставку Корнилова от 6 июля 1918 года:

В английском парламенте и обществе зреет большое недовольство против Черчилля из-за его многочисленных неудач на фронте и в тылу. Вчера группа оппозиционных депутатов, представляющая точку зрения слоев британского истеблишмента, обратилась к королю с прошением об отставке кабинета нового премьер-министра, но получила отказ.

Георг V категорически отказался обсуждать этот вопрос, сославшись на критическое положение в стране, видя в Черчилле единственную политическую фигуру, способную сплотить нацию в столь трудную для страны минуту.

Положение в самом Лондоне после налета немецких дирижаблей очень сложное. Общий ущерб, нанесенный столице, колеблется от 53 до 60 тысяч строений, большинство из которых являются бараками и временными постройками. Число погибших и пострадавших от огня еще не до конца подсчитано, однако, согласно секретному рапорту лондонских пожарных, составляет никак не меньше 15 тысяч человек.

Столичная полиция предпринимает все меры для предотвращения открытого мародерства и стихийных выступлений погорельцев, которых власти стремятся поскорее удалить из Лондона в пригороды столицы или другие близлежащие города.

Сами лондонцы относятся к этим действиям очень болезненно, и зачастую происходят хаотические митинги. Все это создает опасную почву для большого бунта, и Черчилль временно задержал отправку во Францию двух канадских полков, прибывших в Британию неделю назад.

Кроме этого, премьер спешно усиливает воздушную оборону столицы, справедливо полагая, что новый налет немецких дирижаблей на британскую столицу вызовет стихийные волнения среди населения Лондона…

Полковник Калери

Из сообщения военного атташе в Париже генерал-майора Игнатьева в Ставку Корнилова от 5 июля 1918 года:

Для стабилизации положения на фронте во Францию спешно прибывают африканские части, состоящие из алжирских, мавританских, сенегальских и конголезских новобранцев. Весь старший офицерский состав состоит из французов, тогда как рядовые выбраны из африканцев, ранее прошедших службу в колониальных частях. Боеготовность этих соединений оценивается как весьма низкая, и весь упор французским командованием делается на их численность и стойкость, по примеру действий Марокканского корпуса.

Вместе с ними в Марселе ожидается скорое появление британских частей из Палестины, в основном австралийцев, новозеландцев, а также трех полков сипаев из армии вице-короля Индии. По заверению союзников, в течение месяца через Суэц в Средиземное море должны пройти корабли из Танганьики и южноафриканских колоний.

Общая численность американской экспедиционной армии на данный момент составляет 100 тысяч человек, и, по словам генерала Першинга, к концу августа их численность возрастет до 250 тысяч. Согласно конфиденциальной информации, на американских вербовочных пунктах уже наступает перелом и Америка собирается выполнить свои прежние обещания.

Сам генерал настроен очень решительно, заявив в тесном кругу, что ему нужно всего два месяца, чтобы начать свое наступление против немцев.

Генерал-майор Игнатьев

Из донесения представителя русской разведки в Копенгагене в ставку Верховного Главнокомандования генерал-майору Щукину от 15 июля 1918 года:

Вчера вышел на связь Варбург, который, согласно вашим инструкциям, живет на явочной квартире. По прибытии он отправился к Парвусу и, придерживаясь своей прежней легенды, предложил свои услуги в обмен за деньги. При этом он отказывался работать в России, объясняя это большой угрозой своей жизни.

Согласно записке, Парвус очень обрадовался его появлению и обещал дать ответ вечером того же дня. На второй встрече, которая состоялась в доме Парвуса, он предложил агенту сотрудничество с германской разведкой и оплату выполнения задания в золотом эквиваленте. Агент дал уклончивый ответ, сводя все к сумме своего гонорара, на что Парвус изъявил согласие выплатить часть гонорара немедленно, поскольку работа крайне срочная. Получив предварительное согласие, он объяснил Варбургу, что задание связано с организацией в Мексике антиамериканского выступления.

В настоящий момент Варбург запрашивает дальнейшие инструкции своего поведения: уничтожение Парвуса и изъятие немецких денег либо принятие предложения германской разведки. Прошу срочно передать мне свое решение.

Статский советник Скворцов

Шифрограмма из Ставки в русское посольство в Дании от генерал-майора Щукина Скворцову 15 июля 1918 года:

Донесение Варбурга очень интересно. Немедленно передайте ему наше согласие на сотрудничество с Парвусом в полном объеме и на всех его условиях. Попросите по возможности более подробно проинформировать нас об особенностях его задания. О получении новых сообщений немедленно телеграфируйте.

Генерал-майор Щукин

Шифрограмма из Копенгагена в Ставку генерал-майору Щукину от 16 июля 1918 года:

Варбург получил от Парвуса документы испанского подданного Гарсия Куэльи и полтора миллиона американских долларов для организации беспорядков на территории Америки. Кроме этого ему передан список немецких агентов влияния в Мексике с паролями и явками. Варбург покидает Копенгаген через сутки на пароходе «Глория», идущем в Нью-Йорк через Исландию. После этого он должен прибыть на Кубу, а затем – в Мексику. Агент просит новых инструкций для правильного исполнения своей задачи.

Статский советник Скворцов

Шифрограмма из Ставки в Копенгаген Скворцову от 16 июня 1918 года:

Не отходите от аппарата, все необходимые материалы для Варбурга будут высланы в течение нескольких часов.

Генерал-майор Щукин

Шифрограмма из Ставки военному атташе во Франции генерал-майору Игнатьеву от 11 июля 1918 года:

Немедленно активизируйте все парижские связи Рафаловича среди журналистов, депутатов парламента и финансистов. Необходимо заставить Клемансо в самое ближайшее время согласиться предоставить России заем на наших условиях в обмен на немедленную военную помощь. Обстановка на фронте крайне благоприятна для этого. Разрешаю вам применить все имеющиеся у вас факторы давления. Действуйте решительно, нам нужен результат.

Генерал-майор Щукин

Из телеграммы генерала Алексеева в Ставку Верховного правителя генералу Корнилову от 14 июля 1918 года:

Довожу до Вашего сведения, что ранее затрагиваемый Вами вопрос о судьбе бывшей царской семьи после долгих переговоров наших послов получил положительное развитие. Из всех нейтральных государств бывшего монарха согласилось принять королевство Сиам, о чем наш посол был лично извещен местным правителем.

Помня Вашу просьбу о скорейшем выдворении бывшей царской семьи за пределы страны, я уже отправил распоряжение Яковлеву в Тобольск о начале подготовки отправки Николая и всей его свиты во Владивосток. Бывшему царю повторно передано послание об опасности его пребывания в России, поскольку еще очень сильны революционные элементы в народной среде, и мы не можем гарантировать его спокойное пребывание в стране.

Схема маршрута, его сроки и порядок движения будут сообщены мною дополнительно.

Генерал Алексеев

Глава V

Военные тайны: большие и маленькие

Острые концы циркуля осторожно вымеряли расстояние на крупномасштабной карте, разложенной на столе у генерала Корнилова. Ожидая прихода Духонина, Верховный главнокомандующий колдовал над театром будущих сражений, лично проигрывая действия русских войск. Прочитав последние оперативные донесения от Деникина и Дроздовского с Юго-Западного фронта, он плавно перешел к Западному фронту, куда почти месяц назад был отправлен генерал-лейтенант Марков.

Обсуждая стратегические планы летней кампании, Корнилов твердо настаивал на обязательном проведении наступления силами Западного фронта, считая разгром немцев на этом направлении принципиальным вопросом. Поэтому для подготовки второго наступления и был направлен один из самых блестящих выдвиженцев Корнилова Сергей Марков, чья звезда стремительно поднималась ввысь.

Получив под свое командование 3-ю армию, он одновременно, как представитель Ставки, развернул бурную деятельность по подготовке наступления по всему фронту. Фактически полномочия Маркова, подкрепленные секретным предписанием Корнилова, были равны полномочиям комфронта Рузского, который доживал свои последние дни в этой должности.

Сам Николай Владимирович был полностью в курсе дела и старательно помогал своему будущему преемнику. Конечно, в душе он очень сожалел, что выбор Корнилова пал не на него, но вместе с тем генерал прекрасно понимал, что его слабое здоровье не позволит ему хорошо организовать и подготовить разгром германских армий.

Едва ознакомившись с офицерским составом 3-й армии, Марков, облачившись в кожаную тужурку, отправился знакомиться с положением на фронте. За один день он мог побывать в нескольких местах и, «пощупав землю своими руками», отбывал далее, дав те или иные указания с обязательным сроком исполнения.

Его верным спутником в этих поездках был начальник штаба фронта генерал от инфантерии Клембовский. Давний соратник Корнилова, поддержавший его во время августовских событий 17-го года, он был введен Верховным правителем России в узкий круг лиц, посвященных в основные планы Ставки по стратегическому наступлению.

Не менее интенсивная работа по подготовке велась и на Северном фронте, хотя, по замыслу Ставки, он занимал второстепенное значение и его наступление лишь поддерживало главный удар их соседей. Вся тяжесть этой подготовки была возложена на плечи генерал-лейтенанта Кутепова и начальника штаба фронта генерала Лукомского.

Маленькие настольные часы мелодично пробили два часа, напомнив Верховному правителю, что скоро должен явиться для доклада Духонин с последними фронтовыми сводками. И действительно, не прошло и минуты, а звук знакомых шагов известил Корнилова о приходе его помощника. Ручка двери мягко щелкнула, и на пороге появился Духонин с бланками телеграмм в руках.

– Положение Парижа критическое, Лавр Георгиевич, – со значением произнес он. – Немцы ведут обстрел города, и долго он не продержится. По самым последним данным, они начали штурм линии фортов, за которыми ничего нет.

– Что Рафаилович?

– Вот уже два дня как на Клемансо оказывается давление со всех сторон под лозунгом спасения столицы. Пока тигр держится, но подождем вечера, возможно, тогда наступит перелом.

– Что ж, подождем, время пока работает на нас, господа союзники. Пора, ох пора вам отведать вашего же варева, мы неплохие ученики.

Произнеся эти слова, Корнилов вновь склонился над картой Галиции и, как бы размышляя, обратился к Духонину:

– Значит, все-таки два удара, Николай Николаевич.

– Да, два, Лавр Георгиевич. Мы все досконально просчитали и ручаемся за успех операции.

– Рискованно, очень рискованно строить весь наш главный замысел на действии кавалерии, которую нынешняя позиционная война свела на уровень второстепенных войск. Насколько я помню, такого еще не было за все время ведения войны.

– В том-то и вся необычность нашего наступления. Разведка противника привычно ищет большие сосредоточения пехоты и артиллерии и почти не обращает внимания на кавалерию, которой и предстоит нанести главный удар. По своей численности корпуса Келлера и Мамонтова являются малыми конными армиями, обильно усиленными пулеметами и легкой артиллерией. После прорыва передней линии австрийской обороны они уйдут в глубокий тыл врага, обрекая его фронтовые части на окружение и уничтожение. Я глубоко убежден, что у такой кавалерии большое будущее и она себя еще покажет. Австрийцы по-прежнему считают нас слабыми и не способными на активные действия. Согласно данным разведки, они значительно оголили свои позиции в Галиции, начав переброску дивизий на итальянский фронт. Конрад Гётцендорф страстно желает добиться там победы и доказать новому императору Карлу ошибочность своего прежнего понижения.

– Гладко выходит на бумаге, но весь наш расчет строится на поддержке кавалерии пехотой. За солдат 8-й армии генерала Дроздовского я полностью спокоен. Михаил Гордеевич умрет, но поддержит наступление корпуса Келлера, а вот 7-я армия Каледина меня все же несколько беспокоит. Помня предательство ее солдат во время прошлогоднего наступления, я несколько опасаюсь за успех конницы Мамонтова.

Злая тень пробежала по лицу Духонина при воспоминании о неудачном начале операции, которая могла еще год назад принести России долгожданную победу. Тогда все было готово для выведения из войны главной союзницы Германии Австро-Венгрии, но судьба сулила иное. Разложенные революционной пропагандой войска Юго-Западного фронта отказались продолжить столь успешно начатое наступление. Однако уже через секунду его лицо вновь наполнилось уверенностью.

– Вы зря волнуетесь, во время нашей последней поездки я видел радостные лица людей, желающих намять врагу бока. У солдат хороший настрой, Лавр Георгиевич, кроме этого, генерал Романовский докладывает, что полевая жандармерия основательно почистила соединения 7-й армии, удалив из нее все сомнительные элементы.

Если хотите, я прикажу Антону Ивановичу подтянуть к тылам армии заградотряды на всякий непредвиденный случай.

– Нет, это лишнее, – после секундного размышления произнес Корнилов. – Я тоже прекрасно помню лица своих солдат и верю им. Будем надеяться, что русское воинство вновь не покроет свое оружие позором предательства. Все мои прежние встречи с солдатами убеждают меня, что они осознали свои заблуждения, навязанные им с той стороны фронта, и полностью раскаялись в своих прежних деяниях.

Корнилов оторвался от карты и, заглянув в свои пометки в блокноте, спросил Духонина:

– А что с паровозным парком? Наши бронепоезда смогут свободно передвигаться только до границы, далее – узкоколейка.

– Все готово, Лавр Георгиевич, – моментально ответил генерал, – все трофейные вагоны уже собраны в местах дислокации наших бронепоездов, и нехватки в колесах не будет. Железнодорожники уверяют, что смогут переобуть состав за пять-шесть часов. Я уже отдал все необходимые указания и выслал в Дубно и Проскуров подполковников Лукина и Судзинского для оказания всей необходимой помощи в этом вопросе.

Главковерх чиркнул карандашом и перешел к новым картам:

– Теперь Западный фронт. И снова два удара, и снова конница. Не боитесь, что белорусские леса не дадут им того маневра, что степи Украины?

– Риск, конечно, есть, но зато мы полностью не будем зависеть от погоды, как это было в шестнадцатом. – Ответил Духонин, намекая на бездарное топтание Эверта, полностью сорвавшее удачно начинавшееся наступление русских войск под Нарочью, – кроме этого, конные клинья Крымова и Краснова поддержат бронепоезда. Здесь их не нужно переобувать, так и шагай до самой Варшавы.

– Эко вы куда хватили, мой дорогой. Нам бы вовремя дойти до Брест-Литовска и Гродно, не позволив немцам ударить во фланг Деникину.

– Плох тот генерал, что не планирует немного больше, чем задумано, – парировал Духонин. – Здесь я очень надеюсь на партизанские отряды Шкуро. У него богатый опыт рейдов по немецким тылам, и грех будет не использовать его волчьи сотни. Сейчас они разведывают проходы через болота Припяти для выхода в тыл противника. Мы собираемся перебросить около полутора тысяч всадников, которые должны парализовать тыловые подразделения противника, и в первую очередь – железные дороги.

– В какую цену немцы оценили голову Андрея Григорьевича? – лукаво произнес Корнилов.

– В сто тысяч рублей золотом.

– Мало, мало, за такого молодца я дал бы двести.

Собеседники посмеялись, а затем вновь настроились на серьезный лад. Корнилов закурил тонкую сигарету и, глядя сквозь табачный дым на стоящие в углу часы, сказал:

– Все это прекрасно, но как отреагируют наши союзники, когда в полной мере оценят силу нашей армии? Вновь будут вставлять палки в колеса?

– Вне всякого сомнения, Лавр Георгиевич. Сильная Россия, особенно сейчас, им как кость в горле.

– Не заключат ли они тогда сепаратный мир с немцами. Это было бы самым сильным ударом в нашу спину.

– В ближайшее время однозначно нет. Германия еще слишком сильно охвачена угаром от ее непрерывных побед, что помешает ей немедленно сесть за стол переговоров с союзниками. К тому же я полностью ручаюсь за Францию. Пока у Рафаиловича есть деньги и компромат, он всегда сможет поднять громкий скандал среди французов, которые сейчас очень злы на немцев. При таком раскладе событий Клемансо будет очень трудно, нет, просто невозможно оправдать такой мир в глазах простого народа, для которого мы – верные союзники.

Верховный еще раз затянулся сигаретой и произнес:

– С англичанами, конечно, гораздо труднее справиться.

– В самой Англии мы, к сожалению, не имеем такого влияния и поэтому ничем не сможем влиять на политику кабинета любого британского премьера. Столетия вражды сделали свое дело, любое русофильское выступление будет немедленно расценено высокими кругами как предательство интересов нации.

Однако после долгой работы над этим вопросом с генералом Щукиным у нас наметился некоторый прогресс. По крайней мере, у нас имеются некоторые скрытые рычаги давления на британскую империю. Их суть заключается в тайном создании нескольких очагов беспорядков в английских колониях и сферах их влияния, которые свяжут им руки и надолго уменьшат активность британцев.

Духонин подошел к маленькому глобусу, стоявшему на столе, и, повернув земной шар вокруг оси, остановил его на Индии.

– Вот оно, самое болезненное место у нашего союзника. Ещё со времен начала индийского похода императора Павла англичане панически боятся нашего посягательства на главный бриллиант британской короны.

– Надеюсь, что вы с генералом Щукиным не намерены воплотить в жизнь замысел покойного императора?

– Конечно, нет, Лавр Георгиевич. Прямой военный конфликт сейчас невозможен, но Михаил Алексеевич предложил очень дельный и смелый проект. Сейчас в Афганистане на трон взошел молодой Аманулла-хан, и, по нашему общему мнению, ему следует оказать тайную помощь деньгами и оружием с целью восстания против британского господства и провозглашения независимости своего королевства.

Когда это случится, следует немедленно признать независимость страны и заключить с Афганистаном дружественный договор. Подобный шаг полностью выведет Афганистан из сферы влияния англичан и посеет большую напряженность на афгано-индийской границе, которая в большинстве своем чисто номинальная, поскольку проходит по территории кочевых племен.

Осуществить тайную переброску Аманулле-хану всего необходимого для поднятия восстания не представляет большой трудности. Ранее я телеграфировал полковнику Осипову в Бухару о начале зондажа переговоров с Амануллой-ханом и уже получил благосклонную реакцию эмира на наши предложения.

Корнилов внимательно слушал своего боевого товарища:

– Довольно смелый план, но захочет ли Аманулла перейти под наше крыло? Горцы очень упрямые люди, что они доказали на примере англичан.

– Захочет, Лавр Георгиевич. Мы предлагаем ему свободу и просим быть только честным другом. В Афганистане не будет наших войск, только помощь деньгами на первое время и прочные торговые отношения. У нас есть чем заинтересовать Амануллу-хана.

Верховный правитель согласно кивнул головой и что-то черкнул в своей записной книжке.

– Кроме этого, есть реальная возможность поднять против британского господства саму Индию. На днях в Гималаи отправляется научная экспедиция Николая Рериха. Кроме самого Рериха в ее состав входит и его сын Святослав, который прекрасно разбирается в религии и обычаях индусов, великолепно знает местные языки. Согласно утверждению Рериха, сейчас наступает то время по индийскому исчислению, когда должно состояться пришествие в страну великого бога Кришны, особо почитаемого в центре и на юге Индостана.

Согласно утверждениям брахманов, бог явится в обличии чужестранца с белой кожей и рыжей бородой. Святослав Рерих не только очень подходит под это описание, но и вполне подготовлен для этой роли. Если он окажется в Индии и местное население признает его инкарнацией своего бога, то поднять религиозные волнения будет не так уж трудно. Согласно последним донесениям из Дели, обстановка в стране очень неспокойная. Индусы открыто требуют предоставления им независимости, и движение это уверенно набирает силу. По призыву Тагора и Ганди местное население бойкотирует английские товары и учреждения.

Верховный помолчал, усваивая столь необычную для себя информацию, а затем спросил:

– Предполагается ли вместе с экспедицией тайный ввоз оружия в страну для снабжения будущих повстанцев?

Духонин с пониманием улыбнулся:

– Нет, у членов экспедиции будет только личное оружие и ничего более. Британская пограничная стража очень внимательна и настороженна к любой русской экспедиции в Гималаи. Большое количество винтовок обязательно насторожит их и позволит отказать экспедиции во въезде на территорию королевства. Нам стоило больших трудов выбить у англичан разрешение на изучение Гималаев, указывая сугубо географо-этнологические цели экспедиции. В этом случае очень помогло имя Рериха и его мировая известность. Самым грозным оружием этой экспедиции являются сами ее участники и их слова. По утверждению Святослава Рериха, сейчас достаточно одной сильной искры, чтобы разгорелось огромное пламя неповиновения.

– Я не имею ничего против, Николай Николаевич. Возьмите снаряжение этой географической экспедиции под свой особый контроль. Какие еще болевые точки вы нашли у англичан?

Генерал чуть качнул земное чрево, поменяв положение континента.

– Михаил Алексеевич рекомендует активизировать наши действия в Персии, в её южной части, находящейся сейчас в зоне британского влияния. Там у нас остались некоторые довоенные связи, в основном армяне, азербайджанцы и курды, которым при хорошем финансировании вполне по силам организовать беспорядки. В самом Тегеране царит полное безвластие. Нынешний правитель султан Ахмат-шах слишком молод, и за него правит его окружение. Самой влиятельной силой в столице является персидская казачья бригада во главе с генералом Белецким. В случае волнений на юге возможно низложение Ахмат-шаха и возведение на трон полковника казачьей бригады Реза-Пехлеви. Он лояльно настроен к России, и в случае удачного переворота в качестве компенсации за оказанную помощь мы сможем рассчитывать получение базы на берегах Персидского залива.

Духонин сделал паузу, и чуткое ухо собеседника это четко уловило.

– Продолжайте, Николай Николаевич, что еще необычного предложил наш разработчик?

– Есть неплохая возможность на время запереть британский флот в Средиземном море и создать дополнительный очаг напряженности для наших туманных друзей.

Корнилов на секунду задумался, а затем быстро произнес:

– Гибралтар однозначно отпадает, это нереально. Остается Суэц, но, насколько мне не изменяет память, Египет никогда не входил в зону наших интересов. Что, у нас появились толковые специалисты в этой части света?

– Вы правы, у нас – нет, но вот у эсдеков есть.

Духонин вновь повернул глобус, и его палец уперся точно в пятно Ливийской пустыни.

– Щукин уже негласно консультировался с Дзержинским, и он рекомендовал для работы в этом регионе левого эсера Якова Блюмкина. Человек очень заносчив и амбициозен, но очень легко управляем, если дело касается денег и славы. Дзержинский уже начал работу с ним, и Блюмкин согласился. Он еврей, и его появление в Александрии под видом торговца не вызовет большого подозрения.

Сейчас в Египте мало английских войск, и порядок в основном поддерживают арабские войска. Одним из их командиров является полковник Фарук, ненавидящий англичан и под влиянием идей младотурков мечтающий об установлении исламской республики. Мы думаем, что есть смысл поддержать его мечтания финансовой помощью, поднять восстание, как это сделал в прошлом веке Мухаммед Али-паша, и объявить о независимости.

Учитывая, что у Англии большие планы по разделу Турции, с которыми совершенно не согласен Кемаль-паша, можно смело говорить, что британцы не смогут быстро перебросить свои войска из Сирии и Палестины. В Александрии Блюмкин будет действовать только как сугубо частное лицо, которое никак не связано с Россией.

– Что мы можем выиграть, кроме неприятностей у британцев?

– Египет или на худой конец Суэц или Александрию как базы нашего флота.

– Очень заманчивое предложение. Его следует более детально проработать и поскорее претворять в жизнь. Время не ждет.

Корнилов бросил в пепельницу давно погасший окурок и стал неторопливо вышагивать по кабинету.

– Американцы уже возобновили отправку войск на континент. Как сообщает Игнатьев, Першинг гордо заявил, что будет полностью готов влиться в военные действия к сентябрю месяцу. Это как раз будет в нашу оперативную паузу. Что будем делать? Вновь поднимать газетчиков и сенаторов?

Духонин хитро улыбнулся в свою черную бородку:

– Боюсь сглазить, но здесь у нас объявился очень солидный союзник, чьи интересы по этой проблеме полностью совпадают с нашими желаниями.

– И кто этот добрый господин?

– Небезызвестный нам товарищ Парвус, за спиной которого постоянно маячит германская разведка. После устранения Пилсудского мы временно вывели агента в Данию, и здесь нам сильно повезло. Немцы, так же как и мы, сильно заинтересованы в нейтрализации американцев. Их разведка подготовила план восстания мексиканцев в южных районах США, но из-за ротозейства своего чиновника фон Папена, у которого американцы выкрали все компрометирующие документы, немецкая задумка не удалась.

Появление Камо дало шанс Парвусу вдохнуть жизнь в мертвое дело. Немцы спешно выделили огромные деньги на реанимацию и выдали Камо всю свою агентуру в Мексике. Если это дело сложится к концу августа – началу сентября, у президента Вильсона будут горячие деньки.

Корнилов даже крякнул от удовольствия, слушая неторопливые слова своего подчиненного, до того все складывалось очень и очень удачно. Еще бы, не затрачивая ни копейки, провернуть такое дело за чужой счет. И не просто чужими руками, а руками своего главного противника, при этом полностью оставаясь в стороне.

– Да, воистину царский подарок в столь трудное для нас время, – изрек Верховный. – Постараемся с умом распорядиться им.

Часы на столе Корнилова вновь тихо пробили и продолжили свой отсчет времени, которого до начала больших событий оставалось все меньше и меньше.

…Пока в тиши вагона Верховного главнокомандующего вершились дела мирового масштаба, подполковник Покровский шел по улицам Могилева на встречу с господином Славинским, местным портным, а заодно и резидентом полковника Николаи.

Алексей шел по улице неторопливым шагом и, подобно актеру, настраивался на встречу с врагом. Ему, боевому офицеру, четыре года проведшему в окопах, было очень трудно перевоплощаться в человека, ради собственной выгоды торгующего военными секретами. Во время каждой из таких встреч Покровский испытывал страстное желание если не застрелить шпиона, то, по крайней мере, набить ему гладкую и лживую физиономию.

От этих действий его останавливали офицерский долг и знание того, как много жизней русских солдат он может спасти в этой войне, грамотно и правильно играя со Славинским по правилам, объясненным ему генералом Щукиным.

Медленно идя по Могилеву, Покровский неожиданно вспомнил первую встречу со своей женой, которая полностью перевернула всю его жизнь. Наташа была именно той девушкой, которая рывком за рукав шинели оттащила капитана Покровского от расстрельной стенки железнодорожного пакгауза и укрыла от разъяренной толпы солдат весной 17-го года.

Прячась от посторонних глаз, они укрылись в заброшенной сторожке путевого обходчика и терпеливо ожидали проходящего поезда, который вывез бы Покровского из осиного гнезда разгулявшейся военной демократии и анархии. Усевшись друг против друга возле наполовину занесенного снегом маленького окна, беглецы с тревогой поглядывали наружу в ожидании появления спасительного для Алексея паровоза.

Дневной свет, с трудом проникавший в сторожку через запыленное стекло, четко высвечивал только лица сидевших на табуретах людей, оставляя все остальное в сером сумраке. Капитан видел только широко распахнутые серые глаза своей спасительницы, обрамленные густыми ресницами, темные, четко прочерченные брови и белый овал лица с густым темно-русым локоном, выбившимся из-под шапки.

Разговор между ними завязался сразу, плавно и незаметно переходя в полнокровную беседу. Каждый из собеседников охотно и честно говорил о себе и с нескрываемым интересом слушал другого, ничуть не лукавя душой при этом. Подобно случайным железнодорожным попутчикам, по воле судьбы встретившимся в купе вагона, они открыто говорили о себе, зная, что один из них скоро должен сойти и они уже никогда не встретятся.

Отвечая на вопросы спасительницы, Покровский заметил, как зябко сжимает она свои пальцы, посиневшие от холода из-за потери варежек во время бегства со станции. Чисто непроизвольно капитан накрыл пальцы девушки своими ладонями, и она не убрала их.

Горячая волна тепла перетекала из рук Алексея в замерзшие пальцы Наташи, а вместе с этим в душах обоих беглецов зарождалось чувство, которое очень трудно объяснить простыми словами. Уже капитан отогрел девичьи руки, и, застенчиво улыбнувшись, она убрала их в карманы, уже румянец смущения пропал с девичьего лица, а в глазах обоих появились таинственные искры, притягивающие взоры собеседника, подобно сильному магниту.

День быстро погас и взошла рогатая луна, а разговор им ничуть не наскучил и не потерял интерес для обоих. Каждый из собеседников с радостью открывал в другом что-то новое и очень важное для себя и от этого радовался, подобно маленькому ребенку, познающему большой мир.

Когда наконец-то показался долгожданный паровоз, капитана и девушку вдруг охватило чувство досады и печали от скорого прощания, которое возникает, когда прерываешь чтение увлекательной книги на самом интересном месте. Алексею так много хотелось сказать Наташе под стук колес приближающегося поезда, но единственное, что он мог себе позволить, это поцеловать руку девушки и произнести: «Я обязательно напишу вам».

Наскоро черканув в походной книжке адрес девушки, он заскочил на подножку вагона и провожал ее пронзительным взглядом до тех пор, пока ночные сумраки не поглотили девушку вместе со сторожкой.

Капитан сдержал слово, и при каждой выпадавшей возможности он аккуратным почерком писал письма своей очаровательной знакомой. Если его первые письма начинались с обращения «Здравствуйте, дорогая Наталья Николаевна», то затем оно трансформировалось в «милую Наташу», и в каждом из них была маленькая частичка души автора, из которых любой, даже малоопытный человек мог сложить целостную картину.

Однако ни одно из писем, написанных Покровским, не было отправлено далекому адресату, а, аккуратно перевязанные, они ложились на дно вещевого мешка, поскольку и писались именно для этой цели. По причине своего воспитания капитан считал, что не имеет права беспокоить девушку своими чувствами в то время, когда вокруг войны и революции.

Возможно, что так бы и остались лежать эти скрытые свидетельства любви, если бы не его величество случай. Во время июльского наступления Юго-Западного фронта, когда капитан вел в атаку свой батальон, шальной австрийский снаряд разорвался рядом с ним. По счастливой случайности Покровский отделался потерей сознания и легкой раной головы. Небольшой осколок лишь рассек волосы и кожу черепа, что вызвало обильное кровотечение.

В суете наступления капитана посчитали убитым, и его окровавленная фуражка вместе со спешным рапортом была доставлена в штаб полка. Подполковник Карамышев немедленно занес Покровского в список потерь и приказал известить о гибели офицера его близких. Так лежавшие на дне вещмешка письма получили свободу и были отправлены адресату.

Об этом капитан узнал только через полторы недели, когда догнал свой отступающий полк. Узнав об отправке писем, Алексей стремился как можно скорее исправить эту оплошность, однако события на фронте и в стране не позволили ему этого сделать. Только в конце октября, испросив у Корнилова отпуск на два дня, капитан отбыл к своей любимой для объяснений.

Встреча была бурной, он получил согласие и вскоре отбыл вместе с молодой женой к месту своей новой службы в Могилев. Благодаря хлопотам Духонина Наталья получила место машинистки в штабном вагоне главковерха, и семейная жизнь началась.

Тогда Покровский никак не предполагал, что по прошествии времени их втянут в шпионскую историю, за которую его представят к ордену, который он будет стесняться надеть. За последние месяцы его отношение к своей роли в деле со Славинским ничуть не изменилось. Он по-прежнему с некоторой неприязнью относился ко всему происходящему, считая свою деятельность недостойной звания русского офицера, что бы ни говорили ему Щукин и Духонин. Однако, желая приблизить скорую победу своего народа, Покровский шел на это.

Сегодня, идя к портному, он должен был передать сведения о скором наступлении на Юго-Западном фронте. Хитрая комбинация была задумана Щукиным таким образом, чтобы у противника не было времени что-либо предпринять и вместе с тем сохранилась бы вера в подполковника как в правдивый источник информации.

Появление в своей мастерской Покровского господин Славинский воспринял, как и подобало коммерсанту средней руки при виде богатого заказчика.

– Здравствуйте, господин офицер! – радостно воскликнул портной, едва Покровский приблизился к стойке. – Решили сделать новый заказ для жены? Правильно, правильно. Она у вас истинный ценитель всего прекрасного.

– Да, господин Славинский, решил побаловать свою ненаглядную женушку новым платьем. Сюрприза, к сожалению, для нее не получится, поскольку я отъезжаю, и платье заберет она сама. Фасон вы знаете, вот аванс. – И Покровский выложил на столешницу несколько купюр, которые портной тут же убрал в карман жилета.

– Когда вы отъезжаете, господин офицер? Может быть, наши портные смогут успеть сделать сюрприз госпоже Наталье?

– Увы, господин Славинский, это невозможно. Мой поезд отходит сегодня вечером.

– Жаль, жаль. Как мужчина, я вас очень понимаю, господин офицер, но служба превыше всего. Может, ваша жена захочет посмотреть новые парижские фасоны? У меня есть новый журнал прямо из Парижа. – Портной ловким движением извлек из недр прилавка журнал и с поклоном подал офицеру: – Берите, и пусть ваша жена получит маленькую радость этой жизни.

Не оставляя офицеру выбора, Славинский моментально запаковал журнал в пакет и услужливо протянул его заказчику.

– Вы окончательно разорите меня, господин портной, – горестно вздохнул Покровский и, взяв сверток в руки, произнес: – Всего доброго.

– Всего доброго, господин офицер, всегда рады видеть вас снова.

Так и закончилась короткая встреча двух людей, один из которых получил банкноту с приклеенной к тыльной стороне медом запиской, а другой – пакет с деньгами за свою шпионскую деятельность.

В записке подполковник сообщал, что направлен под Проскуров, где в самое ближайшее время должно начаться наступление генерала Дроздовского на Тернополь с целью оказания помощи французам. Это сообщение очень взволновало Славинского, обычный способ передачи информации эстафетой здесь не подходил, и поэтому шпион был вынужден прибегнуть к самому экстренному способу передачи информации, заботливо приберегаемому им на крайний случай.

Через час после визита Покровского портной отправился к одному малоизвестному в Могилеве голубятнику, из голубятни которого вскоре вылетел почтовый голубь, взявший курс на Минск. Птица благополучно пролетела весь отрезок пути, и по прошествии часа уже другая птица несла на своей лапке кожаный кисетик в сторону Вильно.

Немцы начали обстрел Парижа еще с вечера 17 июля, едва только их пушки достигли черты старых фортов. Орудийная канонада длилась весь световой остаток дня и прекратилась поздним вечером, чтобы обязательно возобновиться следующим утром. Северо-восточные кварталы города уже во многих местах пылали в результате попадания термитных снарядов.

Клемансо угрюмо смотрел за реку из окон своей резиденции, где в темном небе отчетливо виднелись огненные сполохи пожаров. Столица едва-едва оправилась от огненной бури воздушных монстров, и вот она горит снова, теперь от артиллерийского огня.

Личный секретарь президента тихо вошел в зашторенный кабинет и, осторожно ступая, положил на стол Клемансо пачку вечерних газет. Прекрасно зная своего патрона, Жан-Клод с первого взгляда на сутулую спину, застывшую возле окна, точно определил его состояние и поспешил ретироваться.

Президент еще некоторое время созерцал невеселую картину фронтового города, а затем, резко задернув штору, подошел к столу. Его взгляд зло пробежал по заголовкам вечерних изданий, заботливо разложенных секретарем. Гневная гримаса исказила рот первого человека Франции.

«Грязные писаки, – думал Клемансо, – только и знают, что хаять в трудную минуту и восхвалять после победы. Сколько вреда они принесли стране своими статьями, будоража умы простых обывателей, сея в их душах сомнение и неуверенность в правильности принимаемых мною решений.

Ах как легко строчить на бумаге новую сенсацию или обличительную статью, требуя правды и справедливости сейчас и немедленно. Попробовали бы они принимать одно правильное решение из множества других без права на ошибку. Хотя зачем это им. Газетчики живут только одним днем, и самое главное для них – это тираж их газеты и оплата за статью».

Клемансо гневно швырнул на пол газеты и, обхватив голову руками, задумался. Его желтые тигриные глаза злобно блистали на усталом лице, выдавая сильное напряжение их владельца.

«Да, Фош прав, черт его побери! Париж не продержится более суток. Версальцам понадобилась неделя для покорения его сорок лет назад, а германцам хватит и 36 часов, чтобы превратить город в руины, особенно с помощью своих монстров. Когда подойдет помощь и мы выбьем бошей из столицы, она будет лежать в развалинах.

Французы мне этого не простят никогда. Значит, нужно просить русских и платить им золотом. Господи, как было хорошо с Николаем, он всегда покупался на слова о союзном долге и, как верный рыцарь, спешил к нам на помощь, ничего не требуя взамен. И такого человека мы променяли на Керенского, а затем на Корнилова.

Какая глупость эти поспешные действия, которые предпринимаешь, идя на поводу у англичан.

А эти газетчики всегда требуют верного решения, попытались бы, сволочи, сами угадать».

Клемансо с горя закрыл глаза и попытался успокоиться, крепко сжав пальцы.

«Спокойней, спокойней, – говорил он сам себе, – сейчас нужно принять решение».

В этот момент громко зазвонил телефон, напрямую соединяющий президента с Фошем.

– Да, Фош, что у вас нового? – быстро спросил Клемансо и по тому, как собеседник протянул с ответом, понял, что ничего хорошего тот сообщить ему не может. – Говорите, Фош!

– Мне только что сообщили данные воздушной разведки, господин президент. Наши летчики засекли новые причальные мачты противника, возле одной из которых пришвартован монстр. Сейчас он только один, но, скорее всего, завтра их будет больше.

– Что с подкреплением? Вы сможете ускорить его переброску? Париж горит!

– Я прекрасно вижу это, господин президент, но ничего не могу поделать. Четыре часа назад кронпринц возобновил свои контратаки под Реймсом, начался мощный артобстрел Вердена. Все это связывает мне руки в оказании помощи столице. Если фронт рухнет, то потеря Парижа будет малым злом по сравнению с нашим отступлением к Сене.

– Неужели ничего нельзя сделать, Фош?!

– Мною уже отдан приказ о конфискации всех частных грузовиков и такси для нужд фронта, но это мало к чему приведет. При хорошем положении дел часть войск сможет прибыть в Париж через 18 часов, но это только пехотные части, и ими придется затыкать дыры под огнем врага. Вы не обращались к русским, господин президент? – осторожно спросил собеседник. – Я спрашиваю это лишь потому, что сейчас самый последний момент просить их помощи для спасения столицы. Завтра утром будет уже поздно, если учесть, что они смогут начать свое наступление через сутки. Это самый минимальный срок для подготовки операции такого масштаба.

– Я вас понял, фельдмаршал, – саркастически произнес Клемансо, – всего доброго.

– До свидания, господин президент, – квакнула трубка, и Фош отсоединился.

Клемансо вновь попались заголовки газет, и он содрогнулся, представив, какой грязью обольют его газетчики, если падет столица. Как нормальный политик своего времени, он научился не бояться этого, выработав за годы своего пребывания во власти стойкий иммунитет к душевным мукам. Холодный ум Клемансо прекрасно понимал, что падение Парижа резко ухудшит не только его положение как президента, но и нанесет огромный урон государственному престижу Франции, особенно при разделе победного пирога. С государством, потерявшим столицу, не считаются как с равноправным партнером и всячески стремятся ущемить его права.

Это волновало президента гораздо больше, чем все остальное вместе взятое, и поэтому после продолжительного размышления Клемансо решился.

– Пусть проигравший платит за разбитую посуду, – с горькой иронией прошептал он и взялся за телефонную трубку. Вскоре его соединили с русским посольством.

– Господин посол, я хотел бы, чтобы вы сообщили генералу Корнилову о готовности Франции взять на себя полное погашение займов, сделанных царским правительством перед войной. Полное погашение, – выдавил из себя Клемансо. – Взамен мы требуем немедленного начала наступления на Восточном фронте, не позднее двух часов пополудни по парижскому времени. В противном случае данное соглашение будет аннулировано. Вы хорошо поняли меня, господин посол?

– Да, господин президент, все абсолютно ясно. У меня есть инструкция от Верховного правителя об обязательном подписании соответствующих протоколов. Если вы не возражаете, я буду у вас через сорок минут. – Голос русского был почтительно холоден.

– Жду вас, господин посол.

Через полтора часа все необходимые документы были подписаны, скреплены печатями, прошнурованы и переданы на хранение. Сопровождавший русского посла генерал Игнатьев заверил, что наступление против врага начнется не позднее полудня 18 июля. Об этом его заверил начальник штаба Ставки генерал Духонин в специальной телеграмме, недавно полученной.

Клемансо слушал его с видом хозяина заведения, перед которым отчитывается его расторопный приказчик.

– Будем надеяться, мсье, ваша помощь не опоздает, – сварливо буркнул президент на слова русского, – будем надеяться.

Когда все было закончено и он остался один, Клемансо позволил себе немного расслабиться и закурить сигару. Вновь стоя у окна и созерцая ночное небо, правитель Франции с холодным равнодушием размышлял, на сколько тысяч человек уменьшится армия этого строптивца Корнилова после завтрашнего наступления. Клемансо совершенно не было жаль русских душ, которые лягут в землю ради спасения его родины – прекрасной Франции. Чего стесняться, ведь за все заплачено, пусть даже слишком дорогой ценой. Теперь очередь платить русских и немцев, а он, великий Клемансо, будет наблюдать за происходящими событиями, подобно древним олимпийцам.

Оперативные документы

Из срочной шифрограммы фельдмаршала Людендорфа начальнику штаба австрийской армии генералу фон Штрауссенбургу от 17 июля 1918 года:

Прошу Вас срочно принять меры для отражения нового русского наступления, которое, по данным разведки, должно состояться в течение ближайших трех-пяти дней в районе Проскурова. Эти сведения получены службой полковника Николаи из очень важного источника с большой степенью достоверности. Наступление русских будет носить локальный характер, подобно майскому наступлению в Румынии. Его основная задача заключается в отвлечении на себя наших сил с Западного фронта. Просим принять все меры для отражения атак противника и не допустить прорыва фронта. Сейчас, когда падение Парижа – вопрос времени, спокойствие на Восточном фронте важно как никогда.

Фельдмаршал Людендорф

Срочная шифрограмма фельдмаршалу Людендорфу от генерала Штрауссенбурга от 17 июля 1918 года:

Господин фельдмаршал, я благодарю Вас за предостережение, однако, согласно вчерашнему рапорту генерала Конрада, на нашем фронте нет признаков скорого приготовления русского наступления. Наземная и воздушная разведки не зафиксировали прибытие к линии фронта дополнительных сил пехоты и артиллерии врага. В районе Проскурова, где, согласно вашим данным, готовится наступление, отмечено лишь прибытие конной группировки противника общей численностью 30–32 тысячи человек, расположенных во втором эшелоне войск фронта. Появление других свежих частей не замечено.

Возможно, по мнению генерала Конрада, в этом районе русские собираются провести отвлекающую демонстрацию своих действий с целью ввести нас в заблуждение относительно истинного места нанесения удара. Кроме этого, нельзя полностью исключить дезинформацию, которую враг вам осторожно предоставил.

Что бы там ни было, еще раз благодарю за внимание к нам и заверяю со всей ответственностью, что буду лично следить за указанным Вами местом.

С уважением,

генерал Штрауссенбург

Из шифрограммы из Копенгагена генералу Щукину от советника Скворцова от 19 июля 1918 года:

Все ранее полученные от Вас материалы были переданы Варбургу через тайник в тот же день согласно Вашему приказу. В ответной записке, оставленной Варбургом в тайнике, говорится, что Парвус снабдил его всем необходимым для выполнения миссии. Согласно инструкции Парвуса, он отплывает сначала в Нью-Йорк, затем – в Гавану, откуда – в мексиканский порт Веракрус. Сам Варбург покинул Копенгаген вечером 18 июля на пароходе «Глория Скот».

Советник Скворцов

Срочная телеграмма маршала Фоша генералу Жоффру от17 июля 1918 года:

Немедленно ускорьте отправку частей второго Марокканского корпуса, застрявшего под Лионом из-за нехватки железнодорожного транспорта. Все эшелоны, перевозящие эти части, пускать под литером «бис». Поезда должны идти в Версаль без остановок, всякая задержка в пути расценивается как саботаж в пользу врага и будет караться по законам военного времени. С целью быстрого отправления солдат легиона разрешаю привлечь пассажирские и дачные вагоны. Действуйте решительно и энергично, сейчас судьба столицы зависит от Вас.

Маршал Фош

Срочная телеграмма от генерала Жоффра маршалу Фошу от 17 июля 1918 года:

Сообщаю Вам, что мною приняты все меры по проталкиванию частей второго Марокканского корпуса. Поверьте, что делается все возможное и невозможное, однако его первые соединения смогут прибыть в Версаль не раньше 19-го числа.

Генерал Жоффр

Глава VI

И залпы тысячи орудий слились в протяжный вой

Генерал Дроздовский внимательно слушал доклад командира Кексгольмского полка, в чьей полосе фонта предстояло совершить одно из двух наступлений Юго-Западного фронта. Приказ на долгожданное наступление был получен в шесть часов утра, и с этого времени Дроздовский был в постоянном движении. Расположившись вблизи станции Броды на командном пункте полка, генерал отдавал последние распоряжения и приказы частям и соединениям вверенной ему 8-й армии, а также корпуса генерала Келлера.

– Михаил Гордеевич, – обратился к нему адъютант, – только что доложили: прибыли два бронепоезда, переобувка третьего закончится через двадцать минут.

– Хорошо, известите об этом полковника Голованова и пригласите сюда всех командиров бронепоездов, – произнес Дроздовский и внутренне порадовался.

Станция Броды ранее находилась на территории австрийской империи и имела сугубо европейскую колею. Готовя наступление, Корнилов сделал упор на использование на фронте бронепоездов, и для этого приходилось срочно переобувать русский состав на европейскую узкоколейку. В этом случае Броды были идеальным местом для смены колес, поскольку всю работу железнодорожные бригады проводили в спокойной обстановке.

Совершенно иное положение было под Проскуровым в районе наступления 7-й армии генерала Каледина. Здесь железнодорожная линия проходила всего в восьмистах метрах от линии фронта, и о какой-либо скрытной замене колес бронепоезда не приходилось и мечтать. Вся надежда была на опытных железнодорожных мастеров, которые обещали свести к минимуму вынужденный простой бронепоездов, которые были столь необходимы для наступающих войск.

Однако был важный фактор, который очень радовал душу командующих обеих армий – их артиллерийский запас позволял буквально завалить снарядами позиции врага, тогда как в прежних наступлениях пушкарям приходилось экономить снаряды. Это здорово поднимало настроение солдат и офицеров перед предстоящим наступлением.

Дроздовский с гордостью отметил, как сильно изменилась карта командира Кексгольмского полка полковника Терентьева за тот отрезок времени, что он командует армией. При первом знакомстве с Дроздовским полковник мог показать лишь переднюю линию окопов со скудным обозначением пулеметных гнезд противника и предположительным расположением его батарей.

Теперь же, после длительного наблюдения за противником и рейдом разведчиков в неприятельский тыл, а также почти ежедневной разведки с воздуха, карта Терентьева пестрела множеством пометок, которые раскрывали почти всю систему вражеского огня австрийской обороны, противостоящей полку.

Терентьев подробно, почти с любовью говорил о пулеметных гнездах и батареях противника, давая пояснение командарму на карте.

Благодаря усилиям разведки на карту были подробно нанесены позиции второй линии обороны и выяснены её огневые точки и предположительный состав войск. Следуя своей традиции, австрийцы отдавали предпочтение многослойной обороне с большим количеством пушек и пулеметов, а также с минными полями на подступах к ним.

Кроме разведки Михаил Гордеевич уделял большое внимание слаженности и подготовке солдат при действиях на вражеских позициях. Грамотно используя уроки прежних наступлений, генерал приказал тренировать солдат к преодолению препятствий, полностью схожих с позициями австрийцев. Создавались специальные штурмовые отряды, которые четко знали свою боевую задачу и привыкали действовать плечом к плечу с товарищами. По свистку они поднимались в атаку, преодолевали проволочные заграждения и штурмовали траншеи неприятеля.

Артиллеристы заранее нанесли на свои карты размещение австрийских батарей и пулеметов, готовясь вести огонь по конкретным целям, а не по площадям, как это бывало ранее. Дроздовский много встречался с солдатами и офицерами своих соединений и с радостью отмечал, что о былой вольнице и распущенности рядового состава по отношению к офицерам ничего не напоминало. Все как один рвались в бой и с нетерпением спрашивали, когда им прикажут наступать.

Зримые успехи русского оружия на Кавказе и Босфоре были самой лучшей контрагитацией на призывы социалистов закончить войну. Многие солдаты Юго-Западного фронта еще хорошо помнили свои прежние победы и горели желанием повторить их, а если выпадет случай, то и превзойти успехи Юденича.

Генерал Келлер также рвался в бой, стремясь вернуть славу его столь любимой кавалерии, несправедливо забытой в этой позиционной войне. Великолепно зная все трудности современного наступления, он по достоинству оценил нововведения для своего корпуса, предложенные генералом Духониным, в виде пулеметов и легких полевых орудий. Теперь вместо чистой кавалерии конница Келлера превратилась в сильное боевое соединение, способное дать отпор любому врагу.

Из-за позднего прибытия телеграммы наступление войск Дроздовский назначил на полдень, стремясь таким образом извлечь некоторую выгоду. Австрийцы привыкли, что русские обычно наступают рано утром, и удар в обеденное время должен был застать их врасплох.

Михаил Гордеевич уже закончил последний инструктаж командиров бронепоездов и теперь выслушивал по телефону от капитана Арцеулова о последних данных воздушной разведки. Вылетевшие утром на задание пилоты не обнаружили ничего нового в расположении австрийских войск, численность солдат противника на переднем краю обороны не изменилась.

– Мои летчики были обстреляны двумя «Траубе» и, не принимая боя, отошли, согласно вашему приказу, господин генерал, – обиженно говорил в трубку Арцеулов.

– Не расстраивайся, сегодня у твоих орлов будет очень много работы, – утешил Дроздовский своего собеседника. – Уж сегодня они смогут проявить свое мастерство, так им и передай.

Обещая летчикам жаркий день, генерал знал, что говорил. Вблизи Золочева был расположен крупный аэродром австрийских самолетов, которые обязательно попытаются сорвать наступление его войск. Он уже распорядился увеличить число зенитных установок над особо важными объектами, но на всех их все равно не хватало, и вся надежда была на авиацию.

Ровно в двенадцать часов загрохотала вся прифронтовая полоса 8-й армии. Русская артиллерия била из всех стволов своих калибров по заранее намеченным целям, основным и запасным. Одна часть орудий разрушала проволочные заграждения, другие били по окопам, уничтожая живую силу противника и пулеметные гнезда. Третьи громили вражеские батареи, а тяжелые орудия обстреливали глубокий тыл противника, места скопления резервов и позиции артиллерии.

Артобстрел на участке Кексгольмского полка длился два с половиной часа, в отличие от других участков 8-й армии, где пушечный огонь велся от четырех до шести часов. Столь короткий временной период был обусловлен определенной спецификой данного наступления: если на всех других участках в атаку шла пехота, то здесь в бой вводился корпус генерала Келлера.

Плотность русского огня под Бродами была очень высока. Желая добиться успеха уже в первый день, Дроздовский пошел на сознательный риск, оголив второстепенные участки фронта своей армии. Артиллеристы, корректируемые наводчиками, засевшими в передних окопах, буквально сметали с лица земли все, что могло бы задержать продвижение конников Келлера.

Огонь еще не утих, а пехотинцы уже бросились в атаку четырьмя цепями. Первые две волны с гранатами и дымовыми шашками прорвались сквозь остатки колючей проволоки и залегли возле вражеских траншей. Они забросали австрийцев гранатами и открыли огонь из винтовок, в то время как третья и четвертая цепи, не дожидаясь подавления вражеского огня, перекатились через них и атаковали первую линию окопов.

Едва только первая цепочка солдат ринулась на штурм позиций противника, артиллеристы немедленно перенесли огонь на вторую линию окопов, основу которой составляли опорные узлы со сплошными траншеями и дотами и где обычно укрывалась основная масса войск при артобстреле передней линии обороны.

Развивая достигнутый успех, русские вновь атаковали врага пехотными цепями, полностью повторяя прежнюю тактику. И вновь им сопутствовала удача. Загнанные артиллерийским огнем в убежища с железобетонными сводами или перекрытиями из бревен и земли толщиной до двух метров, австрийцы не всегда успевали выйти на позиции для отражения атаки противника. В то время как первые цепи уничтожали уцелевшие под бетонными колпаками вражеские пулеметы, третья и четвертая цепи уже врывались на позиции и забрасывали противника гранатами или дымовыми шашками, принуждая к сдаче в плен.

А артиллеристы уже громили третью линию окопов первой полосы обороны. Им на помощь спешно подошли два бронепоезда, усилившие огненный вал русского наступления. Столь неожиданный ход очень изумил австрийцев, которые не смогли сразу найти весомого противоядия против действий русского монстра.

Приблизившись чуть ли не вплотную к позициям, расположенным вдоль железнодорожных путей, русские бронепоезда своими пушками подавляли любую действующую огневую точку врага, а пулеметы не давали пехоте высунуться из окопов.

Пока австрийцы пытались бороться с бронепоездами, их атаковала пехота, которую не остановили ни волчьи ямы с засеками, ни рогатины, выстроенные в три ряда. Ведомые подполковником Тимановским солдаты на одном дыхании преодолели эти препятствия, старательно возводимые австрийцами четыре месяца, и ворвались в окопы. Подполковник лично возглавил атаку своего батальона, несмотря на ранение в ногу. Опираясь на винтовку как на палку, он не покинул поля боя до тех пор, пока первая линия обороны врага не была взята.

Как только белая ракета известила о взятии вражеских позиций, Дроздовский, находясь уже в первой линии австрийских окопов, приказал артиллеристам бить по флангам русского прорыва, чтобы создать огневую завесу и не дать противнику контратаковать.

Именно в этот момент в бой был брошен корпус Келлера для прорыва второй линии австрийских позиций. Они состояли из двух полос, каждая по две траншеи, и были защищены большей частью пулеметами и небольшим количеством орудий.

Располагались они на расстоянии пяти километров от передней линии обороны, и при ее прорыве к ним успевали подойти тыловые резервы, которые должны были остановить продвижение пехоты врага. Взяв первые три линии окопов и понеся потери, преодолевая большое расстояние между позициями, пехота противника теряла свою силу первичного удара и не всегда могла за день прорвать весь рубеж обороны.

В первых рядах устремившегося в прорыв конного корпуса, состоявшего из трех дивизий, находилось соединение рессорных бричек с пулеметами, метко прозванными солдатами тачанками. Благодаря своему плавному ходу тачанки быстро передвигались и могли вести меткий пулеметный огонь на ходу, чего было невозможно достичь на простой телеге. Легкие и проворные, с тремя человеками экипажа, они были грозной силой, способной быстро изменить положение на поле боя в свою пользу.

Как огневой довесок, вслед за ними двигались конные упряжи с легкими орудиями, с помощью которых можно было как отражать наступление пехоты, так и обстреливать вражеские позиции. Дроздовский специально настоял на включении их в состав корпуса, несмотря на тихое недовольство Келлера.

Продвигаясь на рысях, кавалеристы быстро преодолели разделяющее позиции расстояние и застали солдат противника врасплох. Прекрасно зная месторасположение обороны противника, не желая подставляться под пулеметы врага, кавалеристы авангарда остановились и пропустили вперед тачанки и орудия.

Не снижая своего хода, повозки лихо развернулись перед окопами противника, выстраиваясь в неровную и ломаную линию. Минута, и на удивленных новым русским чудом австрийцев обрушились пулеметные очереди. Прошло еще пять минут перестрелки между противниками, и в действие вступили развернувшиеся орудия. Выкаченные на прямую наводку пушки стали методично уничтожать огневые точки второй линии обороны.

Занятые боем, австрийцы совершенно позабыли про кавалерию, которая неожиданным броском атаковала их позиции через пятнадцать минут после начала артобстрела. Все имеющиеся в распоряжении противника средства были заняты огневой дуэлью и поэтому были полностью выключены из обороны позиций.

Прошел какой-то миг, и вот исступленно орущая конная лава уже оказалась возле самых окопов, и не было в мире силы, способной сдержать их в этот момент. Нестройные залпы из винтовок не могли остановить скачущих конников Келлера, казалось, что потеря нескольких человек совершенно не волновала их. С ужасом наблюдали австрийские стрелки, как неотвратимо накатывается на них мощный конный вал, ярко блещущий на летнем солнце острыми саблями над головами.

Многие из них потеряли голову от страха и обратились в бегство, что было самым глупым решением в их жизни. Перекатив через линию окопов, русская кавалерия буквально смела все на своем пути, устилая землю грудами порубленных тел солдат противника. Вмиг были уничтожены пулеметные расчеты и орудийная прислуга, и руки уцелевших солдат поневоле мгновенно взлетали вверх при виде того, как один взмах острой казачьей шашки делил живого человека пополам.

Могучим вихрем прокатились кавалеристы по всей линии второго оборонительного рубежа, дочищая все вокруг, уничтожая последние очаги сопротивления и даря жизнь бросившим оружие. Пока всадники делали свою работу, лихие тачанки уже выдвигались на новый рубеж, готовясь связать боем защитников последней, третьей полосы вражеской обороны, которые никак не могли понять причину столь быстрой гибели своих товарищей.

К этому времени как нельзя кстати подоспели бронепоезда, которые высадили из своих недр свежие штурмовые батальоны, которые с громким криком «ура!» спешили на занятые позиции.

Прошло менее получаса, и по австрийским окопам ударили подвижные пулеметы и орудия корпуса Келлера, которым вторили пушки бронепоездов.

И вновь конная лава в считанные минуты преодолела простреливаемое пространство и с саблями наголо прорвалась через неприятельские позиции. На скорую руку подавив огневые точки, кавалеристы ушли вперед, оставив всю славу победы пехотинцам, которые уже дружно накатывались на последние траншеи.

Изумленные и напуганные столь стремительным и мощным натиском противника, австрийцы уже не помышляли о сопротивлении и охотно поднимали руки, стремясь спасти свои жизни. А лихие конники уже продвигались вперед, чтобы обрушить всю свою силу на два пехотных полка, спешащих занять позиции согласно боевому расписанию.

Двигаясь тремя походными колоннами, кавалеристы одномоментно атаковали врага с фронта и флангов. Австрийцы никак не могли поверить, что их атакует русская кавалерия, да еще в таком количестве. Подвергшись внезапному нападению, пехотинцы не сумели организовать достойного сопротивления. Передние части дрогнули и бросились бежать, опрокинув при этом движущиеся за ними подразделения. За одну минуту боевая часть превратилась в дезорганизованную людскую кучу, ставшую легкой добычей для острых сабель.

Уже к вечеру Келлер докладывал Дроздовскому о прорыве обороны противника на целых тридцать километров, что было очень хорошим показателем для первого дня наступления. Теперь нужно было расширить фланги прорыва и не дать противнику контратаковать.

Как обещал Дроздовский, большая нагрузка легла на плечи русских летчиков. Едва только стало ясно, что начато большое наступление, а не разведка боем, австрийцы моментально подняли в воздух всю свою авиацию для противодействия русским войскам. Более тридцати самолетов противника обрушились сначала на пехоту Терентьева, а затем на конников Келлера. Неизвестно, какие бы были окончательные результаты их продвижения, если бы не авиаторы Арцеулова.

Они позволили господствовать врагу в воздухе ровно семнадцать минут, после чего в небе развернулось полномасштабное сражение. С обеих сторон в яростной борьбе гибли машины и люди, но выполнить поставленную задачу австрийцы не смогли. Вернувшись на свой аэродром, они не предполагали, что это был их последний вылет. Зная примерное их расположение, генерал Келлер выделил из своего корпуса специальный отряд, который совершил ночной марш-бросок и рано утром атаковал аэродром.

Ворвавшись в расположение части, кавалеристы опрокинули охрану аэродрома и полностью вырезали спящих пилотов, запалив при этом все аэропланы, склады с горючим и запасными частями. Этот ночной марш-бросок очень напугал австрийские тыловые части, чувствовавшие себя в относительной безопасности.

Развивая наметившийся успех на своем участке фронта, Дроздовский стремительно, без всякой раскачки ввел в прорыв Владимирский, Полтавский и Казанский полки, ставя им задачу атаковать с флангов противника при одновременном сковывании их с фронта ударами малых сил. Одновременно бронепоездам ставилась задача при поддержке конницы генерала Келлера вести наступление на Золочев – крупный опорный пункт обороны противника, выходя в тыл основных сил 4-й австрийской армии эрцгерцога Иосифа Фердинанда. Для особой эффективности действий конных частей Дроздовский приказал выделить три аэроплана, которые должны были проводить воздушную разведку на пути движения Келлера и сообщать о приближении врага.

Не такой бурный успех был на южном направлении у 7-й армии генерала Каледина, что наступала под Проскуровом на Тернополь. Здесь австрийцы явно ждали русского наступления, поскольку при начале обстрела передовых позиций моментально стали отводить свои войска на вторую линию. Однако и русские почему-то весь свой шестичасовой огонь вели большей частью по траншеям второй линии, уничтожая огнем легкой артиллерии в основном проволочные заграждения передних траншей.

Каледин не стал в этот день вводить в дело корпус Мамонтова, воюя исключительно пехотой и артиллерией. Основные бои развернулись за траншеи второй позиции, с которых сильный заградительный огонь русских пушек не позволил вовремя перебросить отступивших солдат в передовые окопы.

Цепи русской пехоты одним броском преодолели расстояние до вражеских траншей и захватили их. Артиллеристы обстреливали вторую линию до самого последнего момента, когда красная ракета подняла пехотные цепи в новую атаку. Солдаты Каргопольского полка первыми ворвались в окопы противника, пехота которого только начала выползать из укрытий, заслышав крики русского «ура». Враг отчаянно сопротивлялся за каждый дзот, каждую линию окопов и переходов между ними, но победа была на стороне русских.

Напрасно прибывшие по тревоге тыловые резервы и гарнизоны третьей линии обороны ждали продолжения атак вражеской пехоты. Как только Каледину доложили об успехе, он приказал прекратить наступление и, закрепившись на захваченных позициях, атаковать фланги австрийцев, тем самым расширяя окно прорыва.

В действиях генерала был свой резон: наступал вечер, а гнать солдат на ощетинившиеся позиции противника без нужной артподготовки не было смысла, кроме ненужных людских потерь. Свое временное топтание на третьей линии Каледин с лихвой окупил утром, когда с самого рассвета по австрийским позициям ударила вся имевшаяся под рукой артиллерия, затем в дело вступили переобутые бронепоезда, под прикрытием которых ударили пехотинцы. Последним мазком столь богатой на события палитры боя была атака Мамонтова, чьи кавалеристы за считанные минуты прорвали австрийские позиции и вышли им в тыл.

Разгром австрийцев был полным. Под удар конников Мамонтова попали соединения 7-й армии, которые генерал Пфлянцер-Балтина спешно перебросил на помощь держащему оборону генералу Ботмеру – лучшие мадьярские части, считавшиеся образцовыми во всей австрийской армии. Двигаясь в походном порядке, они попали под пулеметный огонь тачанок и шрапнель легкой артиллерии. Солдаты валились на землю буквально пачками, не успев понять, что случилось и откуда бьет противник. Все остальное довершили казаки мощным и неожиданным ударом.

Уцелевшая от разгрома бригада, шедшая в арьергарде, при виде скачущих на них казаков дружно побросала оружие и застыла вдоль дороги с поднятыми руками. Подскакавший к ним генерал Мамонтов, привстав на стременах, громким командирским голосом зычно объявил: «Церимониял марш! Нахт Проскуров!» Услышав эту команду, бравые австрийцы дружно повернулись и покорно зашагали в плен.

Разгром австрийских резервов позволил Каледину расширить свой прорыв до 80 км по фронту и до 30 км в глубину. Ботмер спешно старался закрепиться на новых позициях, но это ему не удавалось. Временно разделенный на две части корпус Мамонтова энергично громил южные вражеские фланги, не позволяя солдатам противника занять крепкую оборону. Привыкшие к медленному продвижению пехоты противника австрийцы постоянно опаздывали на один-два шага, непременно попадая под удары быстро движущихся русских пулеметов и орудий.

Соседняя с юга 9-я армия под командованием генерала Зайончковского за два дня боев также смогла прорвать вражеские позиции и, сковывая силы Бот-мера по всему фронту, вела активное наступление на Букач. Боясь оказаться в мешке, Ботмер отдал приказ на отступление, одновременно забрасывая ставку призывами о помощи.

Подобно своим северным соседям, Каледин начал наступление по железной дороге силами всех своих бронепоездов под прикрытием части корпуса Мамонтова, главной целью которого был Тернополь. Сбивая жидкие вражеские заслоны и не заботясь о своих тылах, этот ударный кулак достиг поставленной цели уже к вечеру 19 июля. В пылу атаки, не желая останавливаться, русские ночью атаковали город с трех сторон и захватили Тернополь к утру следующего дня.

Чуть позже, ближе к полудню 20 июля, Золочев был отрезан с тыла ударом корпуса Келлера, и над войсками эрцгерцога нависла угроза оказаться в окружении. Иосиф Фердинанд не сразу осознал всю опасность своего положения. Полную ясность внесло столкновение его тыловых частей с русскими кавкорпусами 21 июля. Попавшие под губительный огонь кавалеристов Келлера и Мамонтова, они были полностью рассеяны, и новые Канны приобрели четкое очертание. Перед эрцгерцогом встал нелегкий выбор оказаться в мешке или отступить и спасти армию. Фердинанд не долго колебался и уже вечером 21 июля отдал своим частям приказ об отступлении к Бережанам. После чего спешно свернул свой штаб и отправился в Бережаны в числе первых, стремясь успеть проскочить, пока эти страшные русские казаки не захлопнули последнюю калитку за спиной 4-й армии.

Вместе с командиром ночью успела проскочить небольшая часть австрийских сил, а остальные были отброшены назад неожиданными ударами русской кавалерии, которая к полудню 22 июля уже выставила крепкие огневые заслоны на всех главных направлениях. Получив известие от авиации, Дроздовский и Каледин спешно подтягивали пехотные соединения на помощь кавкорпусам, стремясь полностью замкнуть кольцо окружения. Это случилось к вечеру следующего дня, когда дивизии Жлобина и Плеве встретились друг с другом.

Настроение окруженной 75-тысячной группировки противника резко ухудшилось, когда 24 июля началось всеобщее русское наступление. Не привыкшие драться с перевернутым фронтом и лишенные своего командира, австрийцы после недолгого сопротивления стали сдаваться. Вначале это были единичные случаи, но с каждым часом их становилось все больше и больше. Чехи, словаки, хорваты и даже мадьяры радостно бросали свое оружие, спеша поскорее сдаться в плен и тем самым покончить свои счеты с этой ужасной войной.

Послушно выстраиваясь в огромные колонны, пленные с охотой брели на восток под конвоем одного конного на сотню-другую пленных. Полностью ликвидация тернопольского котла завершилась 25 июля, что позволило Деникину перебросить освободившиеся войска на помощь кавкорпусам, уже дравшимся с новым врагом.

Немецкие части, которые, согласно плану прикрытия, генерал Эйхгорн должен был перебросить на помощь союзниками, не смогли прийти им на помощь, поскольку сами в это время были атакованы силами 11-й и 3-й армий, развернувших совместное наступление на Ковель.

Германские позиции были подвергнуты 19 июля основательному 29-часовому артиллерийскому обстрелу, после которого русские пехотинцы захватили первые три линии окопов и остановились на подступах к Ковелю, превращенному немцами в огромный укрепленный узел. Отдав приказ о наступлении, Антон Иванович Деникин не ставил перед генералами Мрачковским и Яковлевым вопрос о непременном взятии Ковеля. Действия этих малочисленных армий носили отвлекающий характер и были призваны временно сковать силы Эйхгорна.

Едва дождавшись прибытия своих пехотных полков в район Золочева и Тернополя, днем 23 июля корпуса Келлера и Мамонтова устремились в новый рейд, преследуя отступающего противника на Львов и Бережаны. Успешному продвижению на запад конных корпусов способствовала паника, вызванная столь быстрым разгромом самых элитных частей империи, а также отсутствие временного фронта, с созданием которого австрийское командование явно опаздывало.

Стремительное продвижение русских частей вглубь Галиции ставило под угрозу стабильность всего тамошнего участка Восточного фронта. Все имеющиеся в распоряжении Фолькензау резервы были полностью задействованы без особой результативности. Все те соединения, что австрийский командующий бросал навстречу русской кавалерии, громились ею по частям, задерживая продвижение врага только на время боя. Единственно правильным решением в этом случае было отступление в надежде, что растянутые коммуникации русских заставят их замедлить темпы своего продвижения вперед, как это бывало ранее. К этому времени должны будут подойти свежие силы с Итальянского, Балканского и Западного фронтов, которые остановят врага на новых позициях. Эти позиции генерал Штрауссенбург видел в горных карпатских перевалах, остановивших продвижение русских в 14-м году.

Таковы были планы Вены, а пока ее каждый день закидывали извещениями о стремительном продвижении русской кавалерии, имевшей в своем составе пулеметы и артиллерию. Обладая столь мощными средствами, конные корпуса уверенно громили пехотные части, пытавшиеся оказать им сопротивление. При этом русские использовали универсальную тактику: если им не удавалось захватить австрийцев в походном строю, они своими подвижными огневыми средствами сковывали залегшую пехоту с фронта, тогда как непосредственно сама кавалерия ударяла с флангов, неизменно обращая солдат в бегство.

Кроме этого, эффективность действий конных корпусов повышала воздушная разведка русских, сопровождающая кавалерию и постоянно сообщающая с помощью вымпелов с записками о приближении противника с той или иной стороны. Все это, вместе взятое, привело к тому, что уже к 26 июля Бережаны и Львов были атакованы прорвавшейся русской кавалерией.

Если Бережаны не были подготовлены к обороне и были взяты лихим наскоком, то со Львовом вышла заминка. Келлер не решился штурмовать в лоб столь сильную крепость, в которой укрылись отступающие части 4-й армии эрцгерцога. Не желая губить свою кавалерию, генерал обошел город с флангов и перерезал все железнодорожное сообщение города с империей, выставив на путях выкаченные на прямую наводку пушки.

Одновременно с востока город блокировали бронепоезда, привезшие под стены столицы Галиции на своих платформах целый пехотный полк. Столь решительные меры Келлера, подкрепленные непрерывным обстрелом города с бронепоездов, вызвали во Львове сильные панические настроения. Предпринятая на следующий день попытка прорвать кольцо блокады не увенчалась успехом.

Стремясь поскорее восстановить прерванное сообщение с окружающим миром, австрийцы двигались вдоль железнодорожного полотна, выбрав самый простой путь, за что жестоко поплатились. Шрапнель и пулеметы, грамотно расставленные самим Келлером, быстро обратили в бегство австрийских солдат, у которых не было огромного желания драться за императора Карла. Вслед за русскими австрийцы сами заражались бациллами революционных идей, легко поражавшими солдат любой из воюющих армии.

Кроме этого свою лепту в разложение умов одетых в солдатские шинели людей внесло известие о капитуляции окруженных частей под Тернополем, что с молниеносной скоростью облетело весь Львов. Город гудел, как растревоженный улей, не предпринимая новых попыток сбить заслоны врага. На беду, у осажденных частей не было единого командира, который взял бы на себя руководство. Все говорили, кричали, но ничего не делали, устланная трупами железнодорожная насыпь не пробуждала храбрости в сердцах австрийцев.

Конец метаниям окруженных положил подход дивизий Дроздовского с полевыми орудиями 29 июля. Видя, какие силы окружили город, австрийцы с радостью встретили парламентеров, и уже к вечеру Львов вновь стал русским городом. И снова потянулись в русский тыл вереницы пленных, радовавшихся окончанию своей войны.

Не желая повторить судьбу 4-й армии, под давлением Зайончковского и Каледина генерал Ботмер оставил Букач и спешно отходил к Днестру, надеясь закрепиться на его берегах. Однако все его планы сорвала 9-я армия, перешедшая в наступление в районе Каменец-Подольска. Еще с прошлого года в руках русской армии остался плацдарм на западном берегу Днестра, с которого и был нанесен сильный фланговый удар по тылам Ботмера.

Австрийцы пытались контратаковать, и им удалось затормозить продвижение русских войск, однако известие о наступлении корпуса Мамонтова на Галич заставило Ботмера вновь отступить. Теперь новый рубеж австрийской обороны был намечен на берегах реки Прут, к которым спешно прибывали резервы, надерганные Штрауссенбургом где только можно.

Тем временем дела под Парижем развивались не менее бурно. 18 июля после яростной 6-часовой бомбардировки линии парижских фортов германская пехота двинулась в атаку и в некоторых местах сумела прорвать оборону и выйти к предместьям города в районе Венсенского леса. Обе стороны дрались с яростью обреченных, французы не желали отступать из столицы, упорно цепляясь за каждое строение и каждый клочок земли. Немецкая пехота продвигалась вперед через руины, заполненные трупами их защитников.

Стремясь поскорее ворваться в город, немцы торопливо обтекали узлы неподавленной обороны, непрерывно атакуя врага, ставя все на продвижение вперед любой ценой. Так, Венсенский замок, превращенный защитниками в полноценный форт, был обойден штурмовыми отрядами, которые к исходу дня полностью выбили оборонявшихся французов из леса и уже подступили к городским кварталам Берси и Пеклю.

19 июля был самым решающим днем в битве за Париж. Едва только рассвело, как германская артиллерия обрушила свой смертоносный груз на город, стремясь полностью уничтожить всевозможные очаги сопротивления. Немцы методично разрушали дома, стремясь еще до боя сломить волю защитников Парижа к сопротивлению.

Однако когда отряды штурмовиков пошли в атаку, из всех окон и щелей разрушенных домов на них обрушился ответный огонь. Людендорф, предвидя подобное развитие событий, приказал отрядить легкие орудия в непосредственную поддержку наступающей пехоты. Поэтому, едва только пехота залегала, германские канониры выкатывали свои пушки на прямую наводку, и они немедленно расстреливали все недобитые очаги сопротивления.

Действуя такими жесткими мерами, немцы смогли углубиться в город, но в это время их соединения были атакованы со стороны Венсенна. Это подошли соединения, спешно переброшенные Фошем с других участков фронта для защиты столицы. Как и предполагал маршал, эти разрозненные силы могли только временно затруднить продвижение врага, но не более. Всего три раза французы ходили в атаку на противника, и каждый раз откатывались, неся огромные потери.

Благодаря этим атакам германская пехота не смогла продвинуться дальше 12-го парижского округа из-за постоянного давления с фланга. И пусть в этот день немцы смогли выйти севернее к Бельвилю, тем самым расширяя фронт своего соприкосновения с городскими кварталами, 19 июля оказалось переломной датой во всей кампании 1918 года. Французы выстояли, несмотря ни на что.

Рано утром во фланг немецкого штурмового клина со стороны полуразрушенного Венсенского замка ударили передовые части 2-го Марокканского корпуса, успевшие пройти за ночь от Версаля до Венсенна. Алжирцы, марокканцы и мавританцы дрались столь отчаянно, что заставили немцев не только отойти от города, но даже потеснили врага из Венсенского леса.

Соблазненные богатыми посулами и громкими словами, африканцы гибли сотнями под огнем немецких орудий и пулеметов, но смогли полностью выполнить поставленную перед ними задачу.

Появление свежих сил у противника спутало все карты Людендорфа, вместо последнего и решительного штурма города ему предстояла новая борьба с дикарями, смело идущими на смерть неизвестно ради каких целей. Фельдмаршал спешно выискивал подкрепление своим измотанным боями дивизиям, когда ему сообщили о прорыве русскими Восточного фронта.

Людендорф скрипел зубами и гневно выкрикивал проклятья в адрес своих союзников австрийцев, чьи неуклюжие, по его мнению, действия ставили под удар всю германскую стратегию на Западе. Плюнув на крики союзников о помощи, Людендорф приказал продолжить штурм Парижа всеми имевшимися силами. Однако новый день не принес немцам долгожданного перелома, 2-й Марокканский корпус стоял намертво, с каждым часом усиливаясь прибывающими подкреплениями.

Огонь германской артиллерии превратил в выжженную пустыню линию обороны марокканцев, но продвинуться вперед пехота кайзера не смогла. В атакующих порядках немцев убыль личного состава доходила до 60–70 процентов, и вопрос о пополнении штурмовых отрядов встал перед Людендорфом как никогда остро.

Неизвестно, что бы смог предпринять прославленный гений Второго рейха, но 22 июля германские войска подверглись нападению там, где они совершенно этого не предполагали. Видя, что противник крепко завяз под Парижем, Фош решился нанести удар по врагу своим потрепанным бронированным кулаком.

Местом своего наступления французский маршал выбрал Эперне, куда втайне от всех он перевел все свои танки. И здесь удача впервые за многие месяцы боев полностью отвернулась от немцев. Плотные слои утреннего тумана накрыли германские позиции, когда на них устремились французские танки. Без привычной для штурма огневой подготовки машины Фоша атаковали укрепления врага и имели успех.

Заслышав гул вражеских моторов, немецкие артиллеристы открыли огонь, но из-за плохой видимости они били по площадям и не смогли остановить прорыв танков врага. 97 машин пересекли передние германские траншеи и, расстреливая пехоту, продвинулись вглубь укрепленных позиций, никем не остановленные.

Под прикрытием тумана они смогли достигнуть артиллерийских позиций врага и подавили их орудия. Ободренные успехом, танки двинулись дальше, прорвали вторую линию немецкой обороны, уверенно отбивая разрозненные атаки дивизий резерва, храбро пытавшихся остановить продвижение врага. Казалось, воинская удача улыбнулось Фошу, но фортуна оказалась переменчивой.

Продвинувшись на восемь километров вглубь немецких укреплений, французские танки были остановлены на третьей линии обороны противника. Здесь бронированный кулак Фоша был подвергнут жестокому испытанию огнем германской артиллерии, против которого вновь не устоял.

Без своего коварного союзника тумана бронированные машины прочно застряли на первых линиях пехотных траншей. Немецкие наводчики точно били неповоротливые машины противника, прекрасно видные в их прицелы. 18 танков противника были полностью уничтожены в этом бою, и 34 были повреждены и оставлены экипажами. Французы были остановлены, но немцы вынуждены были отступить, оставив Реймс, потеряв только пленными 16 342 человека.

Людендорф не желал верить случившемуся, убеждая себя, что это трагическая случайность, которая вполне поправима, нужно лишь провести перегруппировку войск, но последующие события показали, что он жестоко ошибался.

24 июля измотанные предыдущими боями войска кронпринца получили новый, довольно болезненный удар. Стремясь смыть прежний позор поражений, американские дивизии Першинга произвели ночную атаку на немецкие позиции под Шалоном на Марне, которые еще не были должным образом укреплены. И вновь без всякой артиллерийской подготовки союзники атаковали врага и добились успеха. Скрытно приблизившись к траншеям врага, американцы закидали гранатами пулеметные гнезда и, бросившись в атаку, ворвались в траншеи неприятеля.

Понесшие значительные потери и порядком уставшие от непрерывного наступления, немцы не сумели оказать достойного сопротивления и стали спешно отступать. С ужасом для себя кронпринц обнаружил надломленность у своих железных солдат и ничего не мог поделать.

За два дня боев немецкие части были отброшены на свои старые позиции, отойдя на которые, они смогли отбить натиск американцев, слишком уверовавших в свою победу. Сильный заградительный огонь артиллерии и дзотов наглядно показал, что янки еще не вполне готовы к штурму хорошо подготовленных позиций.

Людендорф вновь был в ярости и, не желая признать свое поражение, назначил новое наступление на Париж на 27 июля, однако именно в этот день он получил третий удар, который окончательно похоронил все его планы.

Упредив противника ровно на один час, Фош организовал свое новое наступление, теперь под Шато-Тьерри. Под прикрытием артогня он бросил в бой все, чем располагал на данный момент, 124 танка. Маршал сильно рисковал, но на кону стояло слишком много. Немцы яростно сопротивлялись, будь в их распоряжении полнокровные дивизии рейхсвера, бронированный кулак Фоша был бы полностью уничтожен раз и навсегда. Но, основательно прореженные потерями прежних непрерывных наступлений, они могли только героически сражаться и гибнуть под пулями и снарядами французских «Рено», подобно черным жукам, огромной тучей наползающим на немецкие позиции.

Фош оставил на поле боя более двух третей своих машин, но основная задача этого наступления была выполнена. Французские танки полностью прорвали все линии немецких укреплений и, подавив артиллерию, открыли французской пехоте выход в тылы наступающей на Париж группировке.

Людендорф еще мог попытаться выправить положение, в его распоряжение уже прибывали силы, спешно снятые им с относительно спокойных участков фронтов, из глубины страны подтягивались стратегические резервы, но поражение австрийцев в Галиции полностью связывало ему руки. Приходящие с Восточного фронта телеграммы наглядно говорили, что там произошла катастрофа, иные слова здесь не подходили. Вена не просто молила о помощи, истерично кричала, угрожая немедленно выйти из войны в случае, если русские казаки перейдут Карпатские горы.

Локализовав прорыв Фоша встречными контрударами, Людендорф с болью в сердце отдал приказ на отступление. Подписывая этот документ, германский гений впервые стал ощущать, что звезда его воинского счастья пошла к закату. Совершив умелый маневр отхода, немецкие войска отошли на линию Компьен – Суассон – Реймс, отдав врагу территорию, столь обильно политую кровью германских солдат.

События же на Восточном фронте разворачивались с не меньшей силой и размахом. Привыкший к тому, что русские генералы действуют по шаблону и зачастую не торопятся помогать более счастливому конкуренту, главнокомандующий германскими войсками на Восточном фронте генерал-майор Макс Гофман твердо считал, что для остановки русского наступления в Галиции хватит нескольких германских дивизий.

Эта твердая убежденность вытекала из его боевого опыта, набранного им за четыре года войны с русскими. Начиная с августа 14-го года, русские генералы именно так и поступали, несказанно облегчая германским генералам возможность одерживать лихие победы на Восточном фронте. Так было в 15-м, когда под ударами рейхсвера русские отошли вглубь своей необъятной империи, так было в 16-м, когда Эверт сознательно не поддержал наступление Брусилова, имея у себя вдвое больше сил, так было в 17-м, когда блистательное наступление Корнилова обернулось поражением из-за предательства соседних армий.

Одним словом, Гофман совершенно не видел большой опасности в прорыве австрийского фронта в Галиции. Да, русские оказались несколько сильнее, чем предполагалось ранее, но дело поправимо. Русский медведь, выбравший для сражения самого слабого противника в лице австрийцев, прочно завяз под Ковелем, столкнувшись с непобедимой доблестью германского рейхсвера, и не прошел дальше передней линии окопов.

Генерал спокойно доложил Гинденбургу и кайзеру, что примет самые действенные меры к наведению порядка, отрядив три немецкие дивизии для обращения в бегство русской кавалерии, которой австрийские паникеры приписывают непобедимую силу.

В определенной мере Гофман был прав, давая низкую оценку неповоротливым русским генералам, встретившим эту войну на командных должностях. Большинство из них ориентировалось на опыт войны с турками 1877 года или в лучшем случае войны с японцами 1904 года. Однако господин генерал не учел, что в русской армии произошла полная замена офицерских кадров. Вместо героически выбывших офицеров прежних довоенных лет из тыла им на смену пришли другие люди, имевшие совершенно иные понятия о войне. Не принадлежа к прежней офицерской касте, они учились воевать с чистого листа, ведя войну так, как считали нужным ее вести ради сохранения людей, а не одержания победы.

Именно на них и сделал ставку генерал Корнилов в 1918 году, стремительно продвигая вверх фронтовых генералов и ставя им на замену эту разночинную офицерскую массу, главный костяк своего нового войска.

Поэтому для генерала Гофмана было огромным неприятным сюрпризом сообщение о новом русском наступлении на Восточном фронте, начавшемся 26 июля в Белоруссии. Мощный артобстрел германских позиций русской артиллерией Гофман принял за отвлекающий маневр и только. Подобное уже не раз практиковалось русской армией, и поэтому генерал не придал этому особого значения. Он только поморщился, когда ему доложили, что после 46-часовой артподготовки русские силами двух армий предприняли наступление под Пинском и Барановичами, он посчитал это продолжением прежнего маневра генерала Рузского, командующего русским Западным фронтом.

Узнав о прорыве противником передовых позиций германской обороны, Гофман не испугался, но на всякий случай приказал задержать отправку трех дивизий из армии Леопольда Баварского, срочно перебрасываемых им на помощь австрийцам и генералу Эйхгорну. Он посчитал, что этого вполне хватит для наведения порядка, но, как показало время, генерал ошибался.

За двое суток методичного обстрела русская артиллерия смела все, что только было на немецкой передовой или что смогла выявить воздушная разведка за эти два дня. Под прикрытием огня русские атаковали первые линии немецкой обороны, обходя с севера укрепления Пинска, предоставив возможность своей артиллерии продолжить их разрушение. В отличие от своих прежних наступлений, русские пушкари снарядов не жалели, щедро забрасывая ими траншеи врага.

Застигнутые врасплох, немцы не смогли удержать свои полностью разрушенные позиции и спешно отступили, надеясь остановить продвижение неприятеля на запасных позициях, и неожиданно попали под удар конницы Крымова. Как оказалось, для солдат рейхсвера, подобно их австрийским собратьям, действие русской кавалерии также было в новинку, и они тоже не смогли быстро найти против него противоядие. Опрокинув оборону врага, кавалеристы Крымова ушли в рейд по тылам противника, предоставив пехоте генерала Маркова добивать защитников последнего рубежа обороны.

За день боев немцы были отброшены на 10 километров, что было очень хорошим успехом. Наступающий севернее под Барановичами командующий 2-й армией генерал-лейтенант Миллер не добился такого успеха. Там немецкие позиции имели большую глубину и разветвленность, и поэтому продвижение русских войск ограничилось тремя километрами. Зная о крепости немецких позиций, Миллер не рискнул в первый день наступления бросать в прорыв конницу Краснова. С чисто немецкой педантичностью и пунктуальностью Евгений Карлович решил вводить в дело кавалерию на расчищенном месте.

Одновременно командующий вел интенсивный поиск слабого места немецкой обороны, которое было обнаружено на второй день боев на месте стыка двух дивизий рейхсвера. Именно в эту точку и был нанесен удар кавкорпуса Краснова 29 июля, который полностью прорвал оборону противника и вышел на оперативный простор.

Все последующие два дня русские войска интенсивно расширяли место прорыва, нанося германским войскам удары во фланги, вводя в сражение новые полки. Пинск и Барановичи еще держались, но движущиеся по немецкому тылу конные корпуса уверенно смыкали клинья окружения немецких дивизий в этом районе. К сожалению для немцев, прорвав фронт, русские очень удачно рассекли пополам находящиеся в этом месте войска Эйхгорна и фон Притвица, и угодившие в окружение немецкие дивизии не имели единого руководства. Каждая из окруженных частей была предоставлена сама себе и была вынуждена сражаться с противником в одиночку.

Гофман быстро оценил все остроту сложившегося положения, но не отдал приказ об отходе, решив перебросить по железной дороге оставшиеся под Варшавой части из резервной армии Леопольда Баварского и зажать прорвавшиеся русские войска в смертельные тиски. Вечером 31 июля войска погрузились в эшелоны, идущие к Пинску и Барановичам, а днем 1 августа случилась ужасная трагедия.

Волчьи сотни Шкуро, сумевшие пробраться через болота Припяти, терпеливо ждали в белорусских лесах своего часа, стараясь ничем не обнаруживать своего присутствия в немецких тылах. Лишь разведка и перехват связных между частями да обрыв телефонных линий – все, что могли они себе позволить в эти дни. Кроме этого, они вели наблюдение за железной дорогой, выполняя свое самое главное задание на этот период.

Марков прекрасно помнил, как немцы лихо перебрасывали свои части по железной дороге в Пруссии в августе 14-го года. Именно быстрое передвижение немецких дивизий позволило Людендорфу разгромить сначала армию Самсонова, а затем и Раненкампфа, численно уступая обоим противникам. Готовя наступление, Марков видел главную задачу партизан Шкуро в недопущении переброски частей противника по железной дороге на помощь окруженным дивизиям. Как показало время, расчет Маркова был верен, и Гофман поступил именно так, как и рассчитывал командующий 3-й армией.

Казаки сотни Шкуро, прошедшие хорошую школу тайной войны в тылу противника, справились с возложенной на них задачей блестяще. Выставив своих наблюдателей вдоль железнодорожного полотна, они были в постоянной боевой готовности.

Едва сидящий на верхушке сосны наблюдатель заметил тяжелогруженый воинский эшелон, ползущий в сторону Барановичей, он немедленно передал условным свистом известие двум казакам, сидящим внизу у дерева. Сквозь мощные окуляры трофейного офицерского бинокля казак прекрасно видел распахнутые двери теплушек, в которых было битком набито германских солдат. Медленно ползущий эшелон неторопливо приближался к скрытому наблюдателю, и до его ушей вперемешку со стуком колес состава уже стали долетать бравурные немецкие песни, которыми славные сыны рейха подбадривали себя перед скорым сражением.

Наблюдатель уже прекрасно видел лица солдат, проплывающих мимо него, ничего не подозревающих о засаде, притаившейся на их пути. Они горланили свою старую песню «Вахт ам Райн» нагло и звонко, и от этого пения у наблюдателя от злости сводило скулы.

– Ничего, певуны, скоро отпоетесь, недолго, – зло прошептал он. Звали его Константин Рокоссовский.

Место для атаки эшелона было выбрано замечательно. Шкуро сам выбрал местом подрыва небольшой мост, охрану которого составляли десять человек с каждого конца. За время наблюдения казаки уже выяснили, где проходит телефонный кабель, и были готовы в любой момент перерезать его.

Как только было получено долгожданное известие, все моментально пришло в движение. С помощью солнечного зайчика находившаяся на другом берегу речки группа была извещена о начале операции, после чего, прижимаясь к земле, подобно ящерицам, казаки поползли к часовым. Подобравшись к стоящим на посту солдатам, волки Шкуро моментально забросали их ножами, после чего ринулись в караульные помещения.

Схватка была скоротечной, и вскоре весь мостовой караул был полностью вырезан. На том берегу реки казаки спешно закладывали взрывчатку под опору моста и умело маскировали бикфордов шнур.

Едва все было закончено, как показался немецкий эшелон. Громко пыхтя, паровоз въехал на мост и медленно двинулся к лжечасовым, стоявшим на том конце. Когда паровоз миновал средний пролет, к удивлению машиниста, солдаты разом бросились в стороны и попадали на землю. Озабоченный этим, машинист стал притормаживать и даже успел дать гудок, как под паровозом что-то громко рвануло, и весь состав стремительно рухнул вниз.

Река в этом месте была неглубокая и доходила взрослому человеку только до груди, но для рухнувшего вниз эшелона даже такая высота имела трагические последствия. Вместе с паровозом в реку сорвались три вагона, а еще шесть упали под откос. В один момент разом погибло свыше трехсот человек и более полутора тысяч получили ранения.

Сразу же после крушения уцелевшие теплушки попали под оружейно-пулеметный огонь, который велся со стороны леса, а также с противоположного берега реки. Испуганные и ничего не понимающие люди в панике бегали вдоль состава и находили свою смерть под пулями врага. Бой длился всего тридцать одну минуту, но за это время немцы лишились еще около семидесяти человек убитыми и свыше ста двадцати ранеными.

Захваченные врасплох немецкие солдаты позабыли про честь мундира и посчитали за лучшее скрыться в лесу, побросав на поле боя своих товарищей. Только самые храбрые из них залегли за насыпь и вступили в бой с коварным противником. В оправдание подобного поведения можно было сказать лишь то, что перевозимые части были ландштурмом, которые замещали на Восточном фронте регулярные части рейхсвера, переброшенные Людендорфом на запад.

Аналогичный подрыв был произведен на Пинской линии железной дороги, но только в чистом поле. В результате этого погибли свыше трехсот солдат и около семисот были ранены. После этого сотни Шкуро перешли к активным нападениям на германские части, продолжая наносить вред перевозкам на железной дороге. Ночью разведчики выходили на железнодорожное полотно и развинчивали гайки на рельсовых креплениях. Внешне нормальные, под тяжестью составов рельсы расходились, и происходил сход эшелонов с рельс.

Все эти действия полностью парализовали работу железной дороги, которая оказалась полностью выключенной в самый важный момент сражения. В течение двух дней русские клещи полностью сомкнулись на горле четырех немецких дивизий.

Не получив приказ об отступлении, они мужественно продолжали удерживать свои позиции, но с каждым днем все ближе и ближе сходились между собой, теснимые с тыла и флагов русскими полками.

Сдав свои позиции пехоте, корпуса Крымова и Краснова ринулись навстречу частям ландштурма, так и не успевшим прийти на помощь окруженным дивизиям. Не имевшие боевого опыта, двигающиеся поодиночке, они не выдержали сабельного удара русской кавалерии, поддержанного пулеметным огнем и шрапнелью.

Кавалеристы лихо гнали бегущего врага, уничтожали тыловые части, нарушали связь между ними и сеяли смуту и страх в сердцах немецких солдат образом страшного русского казака.

Пока шли эти события, сам Марков твердо дожимал гарнизоны Пинска и Барановичей фронтальным обстрелом позиций в сочетании с фланговым обходом. Первым не выдержал Пинск, его гарнизон, зажатый с двух сторон, капитулировал 1 августа, сдавшись на милость победителя. Гарнизон Барановичей продержался до 3-го числа, оставив пылающий город под угрозой полного окружения. В этот же день было окончательно сломлено сопротивление немецких дивизий, окруженных между Пинском и Барановичами. Разбитые на несколько котлов, они либо сдавались, либо уничтожались русскими полками. Всего из 71 тысячи человек, попавших в окружение, было взято в плен свыше 59 тысячи пленных, остальные были уничтожены.

В образовавшееся окно спешно хлынули войска второго эшелона, развивавшие наступление на Брест-Литовск и Гродно. В помощь войскам 3-й армии на юге активизировался корпус генерала Яковлева. Он неожиданной атакой полностью прорвал линию фронта и обошел Ковель с севера, тогда как Мрачковский уверенно обходил его с юга.

Вслед за ними вступила в дело 10-я армия генерала Шейдемана, до этого лишь проводившая артобстрел немецких позиций, но не предпринимавшая активных действий. В результате трехдневных боев ее части прорвали фронт врага шириной в 30 километров и вели наступление на Гродно. Ее действия поддержал Северный фронт генерала Кутепова, который медленно, но уверенно теснил врага под Митавой и Двинском. На Восточном фронте наступала веселая пора.

Оперативные документы

Из доклада фельдмаршала Людендорфа начальнику полевого Генерального штаба фельдмаршалу Гинденбургу на совещании в Ставке кайзера в Шарлоттенбурге от 4 августа 1918 года:

…На данный момент нам необходимо набраться мужества и честно признать, что положение на Восточном фронте очень трудное, можно сказать, катастрофическое. Я говорю эти слова с грустью в сердце, но это так. Сейчас не время искать правых и виноватых в случившейся катастрофе, сейчас необходимо действовать, действовать так же энергично и решительно, как мы действовали в августе 14-го года, когда положение рейха было гораздо серьезнее и опаснее, чем нынешнее. В те тяжелые времена враг угрожал Пруссии и Силезии, русскому паровому катку до Берлина нужно было совершить всего два перехода, и мы выстояли. И не просто выстояли, но и отбросили врага далеко на его территорию.

Сейчас нам следует напрячь все силы и повторить наш подвиг трехлетней давности. На сегодняшний момент самый главный фронт, где решается вопрос нашей победы, это Восточный фронт. Необходимо на время свернуть всю активность на Западном фронте и перебросить все силы на восток. Только так мы сможем остановить напор русского медведя, который слишком увлекся в своем наступательном порыве.

Следует признать, что мы несколько недооценили нового русского правителя Корнилова. Этот азиат наглядно преподал нам урок своей хитрости и изворотливости, умело усыпив нашу бдительность, прикидываясь слабым. Теперь нам необходимо лишь одно – полностью разгромить Россию, пока она еще полностью не избавилась от революционной заразы, и заставить её подписать полную и безоговорочную капитуляцию. Только после этого, получив мир на востоке, мы сможем получить мир и на западе.

Я говорю об этом с полной уверенностью, поскольку только неудачи на Восточном фронте заставляют нас отступить от Парижа, хотя, по сути дела, он был в наших руках. Все еще поправимо, господа, нужно только собраться и как следует потрудиться, и все будет хорошо. Да поможет нам Бог!

Из распоряжений по Западному фронту начальника полевого Генерального штаба фельдмаршала Гинденбурга его Верховному главнокомандующему кронпринцу Вильгельму от 5 августа 1918 года:

Согласно решению кайзера, принятому на совещании от 4 августа этого года, Вы назначаетесь Верховным главнокомандующим всех сил рейха на Западном фронте. Из-за сложного положения в Галиции и Белоруссии все боевые действия на Западном фронте временно прекращаются. Необходимо отвести войска на оборонительную линию Зигфрида, за исключением правого крыла фронта в районе Амьена. Этот стратегический участок следует удерживать любой ценой. Командование нашим правым крылом Западного фронта возложено на принца Ру-прехта Баварского, командование левым крылом – на принца Альбрехта Вюртембергского. Командование тыловым резервом – на генерала артиллерии фон Гальвица.

Генерал-фельдмаршал Гинденбург

Из письма кайзера Вильгельма генерал-майору фон Бергу от 5 августа 1918 года:

Мой дорогой герой! Сейчас вновь все внимание германской нации приковано к Вам и Вашим славным питомцам. В эти дни, когда русские варвары подло украли все плоды нашего труда, для долгожданной победы необходимо как никогда доказать врагам временность наших трудностей. Я лично обращаюсь к Вам с просьбой, а не приказом, как можно скорее возобновить Ваши полеты на Лондон и Париж, дабы вселить страх и ужас в сердца и души наших врагов.

Ваш Вильгельм

Шифрограмма от фельдмаршала Людендорфа командующему кригсмарине гросс-адмиралу Шееру от 4 августа 1918 года:

Для стабилизации положения на Восточном фронте необходимо как можно скорее приступить к началу проведения операции «Кримхильда», цель которой – прорыв главных сил нашего флота в Финский залив, полное уничтожение кораблей Балтийского флота и при благоприятных условиях проведение высадки десанта в Кронштадте и Петербурге.

При нынешнем бедственном положении английского флота нет никаких опасений в его возможном противодействии операции «Кримхильда», подобно тому, как это было в 1917 году при проведении операции «Альбион».

Фельдмаршал Людендорф

Из письма английского премьера Черчилля командующему союзными силами маршалу Фошу от 3 августа 1918 года:

Дорогой сэр! Господь услышал наши молитвы, и теперь все взоры наших врагов вновь обращены на восток. Я прекрасно понимаю, что при разгроме врага под Парижем силы наши уменьшились, а потери велики, но я убедительно призываю Вас провести еще одно наступление под Амьеном, где, согласно сведениям нашей разведки, немцы еще не основательно закрепились, в отличие от других захваченных ими территорий, создав труднопроходимую линию Зигфрида. Наступление под Амьеном очень важно как с военной, так и с политической точки зрения.

В случае успеха оно не только улучшит положение наших войск на севере Фландрии и поднимет дух наших солдат, но и наглядно продемонстрирует нашу силу перед русскими, у которых может сложиться ложное предубеждение в том, что это они главная сила в этой войне.

С уважением, Черчилль

Телеграмма в Ставку Верховного Главнокомандования генерала Корнилова от английского премьера Черчилля от 3 августа 1918 года:

Господин генерал! Вся Англия со слезами радости на глазах рукоплещет громадным успехам русских войск на полях Галиции и Белоруссии. Трудно оценить славные героические действия ваших войск, разбивших отборные войска наших противников и самым решительным образом спасших Париж от падения.

Спешу сообщить Вам, что, согласно решению моего короля, наши славные герои, командующие фронтами генералы Деникин и Рузский, награждаются орденами рыцаря королевского ордена Гвельфов, а генералы Дроздовский, Марков, Келлер, Мамонтов, Крымов и Краснов – орденами кавалера ордена Бани.

Да укрепится и далее наше боевое сотрудничество.

С уважением,

Черчилль

Шифрограмма от полковника Николаи шведскому резиденту германской разведки от 4 августа 1918 года:

Необходимо продолжить контакты с господином Эриксоном с целью создания канала для продвижения в русский генеральный штаб стратегической дезинформации. Старайтесь закрепить его доверие правдивой информацией о положении наших войск в Галиции и Белоруссии. Тексты будут переданы вам в самое ближайшее время.

Николаи

Глава VII

Час главных испытаний

Кайзер Вильгельм был в гневе. Его только что посетила небольшая делегация германских парламентариев, посмевших выразить свою озабоченность последними неудачами германской армии. Эти пачкуны во фраках предложили кайзеру начать мирные переговоры со странами Антанты с целью выхода из войны с минимальными потерями для Германии. Вильгельм холодно выслушал слова этих предателей, с трудом сдерживая монарший гнев, клокотавший в его груди.

Однако кайзер не приказал немедленно арестовать гостей и бросить их в узилище, как сделал бы это месяц назад, приди эти господа к нему тогда. Как ни неприятно было ему это осознавать, но в устах непрошеных гостей звучал голос трезвого расчета и опасения за судьбу страны, вот уже четвертый год воюющей без результата.

Да, были одержаны славные победы, навсегда прославившие силу и мощь Второго рейха как на суше, так и на море, но в конечном итоге Германия не смогла воспользоваться плодами своих побед. Подобно сухому песку, они просочились сквозь пальцы и ушли в небытие, оставив свой след на скрижалях истории.

Именно это с чисто немецкой пунктуальностью и педантичностью преподнесли кайзеру его депутаты. Конечно, Вильгельму очень претил этот несправедливый, по его мнению, итог монаршей деятельности, но положение на Восточном фронте было уж очень щекотливым. Людендорф, увлекшись своей идеей о слабости русских, пошел на большой риск, заменяя регулярные части Восточного фронта на ландвер второго призыва, а затем и на ландштурм.

Непрерывно наступая на западе, он оголил русский фронт сначала на четверть, потом наполовину, а затем и на три четверти, и вот результат. Фронт трещал, как пустой орех, в железных тисках русских клиньев, перемоловших лучшие части рейхсвера в начальных боях.

Теперь русские конные армии раскатывали в пух и прах тыловые части ландвера, заставляя немцев стремительно пятиться назад и отдавать все те земли, что они заняли в 15-м году. Только благодаря умению Гофмана отступление не превратилось в паническое бегство, потому как любой солдат, к которому в тыл прорывается противник, его численно превосходящий, начинает думать об отступлении.

Вильгельм был полностью согласен с Людендорфом: разбить русский паровой каток могут только боевые элитные части Западного фронта, которые нужно спешно перебросить на восток, а пока следует отступать, избегая русских клещей и новых котлов окружений, подобных пинскому.

С гневом кайзер вспомнил о том позоре, который довелось испытать Германии, когда только что сдавшиеся части привезли в Москву и под конвоем провели через весь город как наглядный трофей одержанной победы. Эффект от этого мероприятия превзошел все ожидания, Германия погрузилась в траур, а русских еще больше зауважали.

Новая сводка с Восточного фронта не улучшила настроение Вильгельма. Войска противника уверенно вышли на линию старых крепостей Ковно, Гродно, Брест и Холм. К этому ординару уверенно подтягивались силы Корнилова, наступающие в Галиции. Львов, Галич, Станислав и Калуш сдались на милость победителей.

Прибывший в Варшаву Людендорф докладывал, что первые эшелоны с запада уже прибыли и с помощью их сил создается новый фронт, проходящий через Август, Осовец, Новогеоргиевск, Ивангород и Сандомир. Выдвигать войска далее фельдмаршал считал нецелесообразным, поскольку это приводило бы к распылению сил, а не созданию крепкого заслона на пути врага.

Генерал-майор Гофман прилагал огромные усилия, чтобы отвод войск на новые позиции был планомерным, а не превратился бы в откровенное бегство, чему очень способствовали как партизаны Шкуро, так и рейды конных корпусов, от которых было невозможно отбиться. Единственное, что спасало подвергшихся удару солдат, это наличие рядом сильной крепости, что, впрочем, не всегда помогало.

Судорога пробежала по руке кайзера, когда он вспомнил вчерашнее сообщение, в котором говорилось о взятии Гродно русским кавкорпусом генерала Краснова. Преследуя отступавшую пехоту, Краснов решил атаковать прекрасную крепость Гродно с фортами и многочисленными орудиями. Под прикрытием подвезенных полевых орудий, которые засыпали стены крепости, спешившиеся кавалеристы ринулись на штурм, и она пала из-за трусости командира гарнизона полковника Вольфа. Едва только корпус Краснова появился у стен крепости, как Вольф немедленно отбыл из нее за инструкциями по обороне Гродно. Весть о бегстве командира моментально разнеслась по гарнизону, который, не раздумывая, устремился вслед за ним.

Кайзер уже объявил розыск труса и заочно приговорил его к смертной казни за столь постыдную сдачу крепости, но это дела не меняло. Из-за глупости одного человека положение германских войск в Литве очень осложнилось.

Единственной отрадой этих дней для Вильгельма была подготовка операции «Кримхильда» по уничтожению русского флота на Балтике, и в первую очередь – Кронштадта. Здесь, по мнению моряков и самого кайзера, успех Германии был полностью обеспечен, и весь вопрос состоял в том, сколько нужно послать линкоров для одержания победы. Шеер со штабом стояли за двенадцать, кайзер был склонен ограничиться десятью, и так перевес над кораблями русских был в 2,5 раза.

Столь мощный удар, по мнению всех стратегов рейха, несомненно, должен привести к ослаблению силы русского наступления, вынудив противника перекинуть часть своих сил на защиту Петербурга в тот самый момент, когда на полях сражений решается судьба всей войны.

Уверенность в успехе «Кримхильды» основывалась не только на численном перевесе над врагом и полном бездействии извечного соперника англичан; в распоряжении главного морского штаба имелись схемы постановки центральных позиций русских минных полей в Финском заливе. Украденные немецкими агентами в Гельсингфорсе во время выступления матросов на линкорах в марте 1917 года, они покоились в недрах сейфов разведки в ожидании своего часа, и вот этот час настал.

Вильгельм лично рассматривал все маршруты движения своих кораблей, предложенные штабом Шеера, то и дело внося в них дополнения или изменения, совершенно не влияющие на ход операции. Вся операция сводилась к быстрому прорыву в Финский залив кораблей флота открытой воды с помощью тральщиков под прикрытием пушек линкоров. После этого флот делился на две половины, одна из которых в составе линейных крейсеров и старых линкоров направлялась в Ревель для уничтожения отряда русских миноносцев и крейсеров, другой, самой мощной по составу и калибрам, предстоял разгром балтийских линкоров в Гельсингфорсе.

Последним аккордом «Кримхильды» должно было стать разрушение Кронштадта и обстрел Петербурга с возможной высадкой десанта при хороших обстоятельствах. Начало операции было назначено на 18 августа, и вся подготовка к броску в Финский залив держалась в строжайшей тайне. Вильгельм хотел преподать русским варварам урок тевтонской хитрости.

Стоит отдать должное германской кригсмарине, вся подготовка прошла столь хорошо, что до русской разведки дошли лишь смутные упоминания о возможном выходе в море флота открытой воды. Кригсмарине полностью сменила свои шифры, и действия противника теперь не читались, подобно открытой книге, как это было раньше.

Однако все усилия Вильгельма и Шеера оказались напрасными, утечка информации все же произошла, и на самом высоком уровне. Главным виновником раскрытия секрета операции противнику оказался полковник Николаи. Он на свой страх и риск, без ведома высокого начальства, решил продолжить игру с русским агентом в Стокгольме. Стремясь закрепить доверие к себе в глазах русских и вместе с тем считая, что русские ничего не смогут противопоставить мощи германских линкоров, полковник указал противнику час, место и приблизительный состав флота, выделенного для проведения операции «Кримхильда».

Сообщение из Стокгольма не произвело эффекта разорвавшейся бомбы, Щастный и его штаб не исключали возможности такого хода со стороны противника, но знать место и время вражеской операции – это было воистину божьим подарком. В распоряжении главкома Балтийского флота оставался минимум времени, и его нужно было с толком использовать.

Когда Духонин доложил эту новость Корнилову на дневном докладе, хитрая улыбка появилась на лице главкома:

– А что, Николай Николаевич, – спросил он Духонина, – не пора ли пускать в дело орлов подполковника Дрожинского? По-моему, самое время им расправить свои крылья, а заодно проверим изобретение господина Григорьева.

– Может, для большего успеха по отражению атаки стоить перебазировать часть сил под Гельсингфорс?

– Нет, оставим все как есть, лучшее враг хорошего. Боюсь, что летчики не успеют приготовиться к новым условиям базирования, я верю в наших орлов. Что собирается предпринять Щастный для отражения атаки германских линкоров? Выдержат ли укрепления Свеаборга их калибры?

– Адмирал предполагает постановку новых минных полей на подходе к Ревелю и Свеаборгу, а также задействовать все наши подводные силы. Немцы очень боятся субмарин, а в водах Финского залива им негде будет укрыться.

Корнилов внимательно рассматривал карту будущего сражения:

– Будем надеяться, что Балтфлот с честью выдержит испытание. Как идут дела на Западном фронте, как противник?

– Согласно утреннему донесению начштаба фронта, воздушной разведкой замечено большое скопление войск и вооружения врага под Белостоком. Гофман явно наращивает ударный кулак из перебрасываемых с запада дивизий против сил 2-й армии. Учитывая потери, которые понесла армия Миллера при прорыве фронта и на марш-броске, встречный бой будет очень тяжелым. Однако мы можем существенно помочь, если пустим в дело отряд летчиков Сафронова. Капитан давно просит разрешения на массовый налет его бомбардировщиков на расположение врага. Вооружение «Ильи Муромца» это вполне позволяет. Думаю, стоит рискнуть, Лавр Георгиевич. Ведь в случае успеха можно будет пускать в прорыв корпус Краснова с целью выхода на Осовец и недопущения проникновения в него полевых войск противника. Хотя крепость и сильно пострадала в 15-м году, она занимает важное место в звене обороны Польши.

– Да, думаю, вы правы, выгоды от риска большие. Кстати, Краснов знает о своем награждении за взятие Ковно Георгием третьей степени? Когда будете поздравлять, не забудьте объявить выговор за излишнюю храбрость. Его корпус не предназначен для штурма крепостей, это слишком дорогая вещь. Хотя, по сути дела, Петр Николаевич сделал все правильно. Что еще?

– Как мы и предполагали, едва передовые силы Сергея Леонидовича приблизились к Бресту и произвели его фланговый охват, а конница Каледина смогла переправиться через Буг и вышла в тыл, противник начал спешный отвод частей из крепости. Кирзенхоф не понадеялся на крепость кирпичных сводов и предпочел не рисковать.

– Как наступают Дроздовский и Каледин?

– Корпуса Келлера и Крымова успешно продвигаются вперед, основательно перемалывая на своем пути войска противника. Правда, потери корпусов возросли, но о приостановке их движения и выводе в тыл не может быть и речи. До карпатских перевалов рукой подать, а там Венгрия.

– Не увлекайтесь, Николай Николаевич. Противник уже отошел от первого удара и готовит ответный, и, очевидно, под Перемышлем. Вспомните его осаду в 14-м.

– Я ее прекрасно помню, и ее длительность была обусловлена нехваткой снарядов для осадных орудий. Думаю, на этот раз все будет проще, артиллеристам Дроздовского не придется скучать. Да, Каледин прислал наградной лист на нашего Покровского. Алексей Михайлович не захотел отсиживаться в штабе и принял самое действенное участие во взятии Станислава. Вначале вместе с Каширским полком он первым ворвался в город, захватив железнодорожную станцию. В этом бою полк понес ощутимые потери среди офицерского состава, в частности, был серьезно ранен командир каширцев полковник Зубов, и Покровский был вынужден принять командование на себя. До подхода основных сил полк трижды отражал контратаки противника, но станцию удержал. Генерал Каледин представляет его к ордену Анны 2-й степени, думаю, стоит поддержать его представление.

– Да, не сидится нашему подполковнику в штабах, не сидится, – усмехнулся Верховный, – я согласен с генералом. И отзовите его назад, это просьба Щукина, он ему здесь очень нужен. А пока давайте займемся Балканами. Как дела у Слащева?

Перед решающим броском в Финский залив германская эскадра скрытно сосредотачивала свои наступательные силы в Мемеле и Либаве. В Мемеле расположились корабли контр-адмирала Рейтера, в Либаве – эскадра линкоров под командованием вице-адмирала Бенеке. Первому кайзер доверил командование отрядом линейных крейсеров в составе «Мольтке», «Гинденбург» и «Фон дер Танн», в помощь которым были выделены старые германские линкоры «Ганновер» и «Шлезвиг-Гольштейн». Этого, по мнению морского штаба, вполне хватало для уничтожения всего русского минного отряда и крейсеров вместе со всеми портовыми сооружениями Ре-веля.

В распоряжение Бенеке были выделены более солидные силы кригсмарине для уничтожения четырех линкоров Балтфлота. В составе адмиральской эскадры находились линкоры «Кениг Альберт», «Байерн», «Кайзерин», «Фридрих Великий», «Принц-регент», недавно вернувшиеся в строй «Маркграф» и «Кениг», «Рейнланд», «Нассау» и «Тюринген».

Вместе с ними в поход выступил отряд эсминцев, миноносцев и тральщиков. Из-за тесноты вод Финского залива Вильгельм не решился отправлять подводные лодки, посчитав, что и этих сил вполне хватит для одержания победы. А она для рейха была очень необходима.

Прорыв центральных позиций русских минных полей был начат под покровом короткой балтийской ночи 18 августа. Едва стало светло, как германские тральщики принялись за работу. Прекрасно зная места постановки мин, они слаженно работали под прикрытием корабельной мощи линкоров, готовых уничтожить всякого, кто только рискнет помешать их работе.

Было 5:54, когда прорыв минных полей состоялся, но прошло еще сорок минут, прежде чем был полностью расчищен проход для основных сил эскадры. Действуя, подобно хорошо отлаженному механизму, корабли моментально разделились на две походные колонны, которые разошлись в разные стороны. На месте прорыва остались дежурить три миноносца, которые должны бы известить Бенеке и Рейтера о любой опасности со стороны русских.

Линейные крейсеры плавно рассекали морскую гладь просыпающегося моря, с каждой минутой сокращая расстояние до Ревеля, а русских все еще не было. От гладкости, с которой развивался поход, у контр-адмирала рейтера неприятно сосало под ложечкой, он не любил гладкостей, а в особенности сегодня.

В отличие от кайзера, Шеера и Шмидта, Рейтер считал русских серьезными противниками и предпочитал держать с ними ухо востро.

– Усилить наблюдение за морем! – приказал он штаб-офицеру «Мольтке», и по прошествии двух минут распоряжение адмирала было передано на корабли, идущие вслед за флагманом.

Дозорные корабли, и так внимательно следившие за морем, теперь с особым рвением разглядывали каждый морской бурун или точку на горизонте, желая выполнить приказ командующего. Однако все было напрасно, горизонт оставался чистым, а за бурунами не скрывались перископы вражеских подлодок.

Следуя приказу адмирала, корабли двигались небольшим уступом в сторону суши. Ближайшими к берегу шли «Ганновер» и «Шлезвиг» с отрядом эсминцев, а чуть впереди двигались линейные крейсеры. Флагман «Мольтке» шел головным, за ним – «Фон дер Танн» и «Гинзбург».

Первое появление врага в виде русского патрульного самолета состоялось на траверсе мыса Пакри в получасе хода от самого Ревеля. Идущий со стороны моря аппарат пересек траверс движения эскадры и, распознав врага, спешно пошел на посадку. Один из младших офицеров «Мольтке» приветливо помахал аэроплану рукой и прокричал:

– Ты опоздал, дорогой, мы все равно будем в Ревеле раньше!

Эти слова вызвали хохот у всех рядом стоявших моряков. Действительно, пилот уже никак не мог предупредить русский миноносный отряд о приближающейся к ним угрозе, эскадра Рейтера успевала ранее. Этот инцидент сразу снял с людей напряжение и моментально улучшил настроение от осознания полного бессилия врага перед собой.

Незаметно мелькнул мыс Сауэ, и дорога к Реве-лю была открыта. Не изменяя своего построения, германская эскадра стала приближаться к порту, полностью перекрывая возможность выхода из него кораблям минного отряда. Прекрасно зная расположение защитных заграждений, Рейтер приказал остановиться и начал подавление береговых батарей из своих 11-дюймовых орудий, одновременно выслав вперед отряд тральщиков для расчистки подхода к Ревелю.

Появление врагов было уже замечено, и навстречу эскадре вышли три крейсера – «Баян», «Рюрик» и «Адмирал Макаров». Огнем своих орудий они пытались остановить работу тральщиков, но сами немедленно попали под огонь двух линкоров. Воспользовавшись тем, что линейные крейсеры заняты дуэлью с береговыми батареями, русские крейсеры храбро атаковали старые германские линкоры, которые по своей огневой мощи их значительно превосходили. Неизвестно, пели ли в отсеках кораблей перед выходом на неравную схватку гордого «Варяга» или нет, но русские крейсеры с честью вышли умирать. Глядя сквозь прорезь орудийного прицела, командир носовой башни крейсера «Рюрик» молодой офицер лейтенант Владимир Пан подбадривал своих комендоров такими словами:

– Не робейте, братцы, перед супостатами германскими. Сегодня обязательно будет наш день, и даже если суждено сегодня погибнуть, так умрем как герои. Мертвые сраму не имут.

Матросы охотно слушали своего командира и соглашались с его простыми и вместе с тем праведными словами, которые поднимали отвагу и смелость со дна людских сердец.

Людвиг фон Рейтер с азартом наблюдал, как разворачивается сражение. Находясь на грани зоны ответного огня, линейные крейсеры энергично забрасывали русские батареи своими огромными снарядами, неся при этом минимальные потери. Адмирал прекрасно видел в бинокль, как огромный столб дыма взвился высоко в небо над одной из позиций противника.

Адмирал механически взглянул на часы, было 8:03.

– Прекрасный результат, скоро мы подавим все остальные огневые точки и спокойно займемся крейсерами, думаю, старые банки еще продержатся полчаса, – радостно подытожил адмирал. – Каковы наши потери?

– Два попадания в «Фон дер Танн», одно – в «Гинденбург», – бойко доложил флаг-штурман Боссе, – плюс два пожара на тральщиках.

– Дайте им сигнал к отступлению, они свою роль уже сыграли.

В пылу азарта уничтожения русских батарей немецкие наблюдатели слишком поздно заметили появление новых действующих лиц в этом сражении. Со стороны моря к немецкой эскадре приближались четыре больших русских самолета. Немецкие наблюдатели еще не встречались с подобными типами аэропланов, привыкнув в основном к легким юрким истребителям.

В отличие от них, они шли на предельно малой высоте, что было очень необычным для самолетов тех лет. Каждый из самолетов шел целенаправленно к одному из кораблей германской эскадры. Между кораблями оставалось расстояние около 600 метров, когда по кораблям была объявлена воздушная тревога и зенитные расчеты приготовились к отражению атаки противника.

Вся прежняя тактика нападения самолетов на корабли сводилась к обстрелу из пулеметов и сбросу летчиком гранат или бомб на палубы судов. Судя по размерам аэропланов, это были русские бомбардировщики «Илья Муромец», хорошо зарекомендовавшие себя на сухопутных полях сражений. Видимо, недалеко у противника была воздушная база, и заметивший эскадру патрульный самолет сел именно на их аэродром. Только так объяснялась та расторопность, с которой вышли на эскадру русские самолеты.

Зенитные расчеты с нетерпением ожидали того момента, когда бомбардировщики врага начнут набирать высоту для сброса бомб на корабли, и поэтому не переводили стволы своих орудий в горизонтальное положение, боясь потерять время из-за малого расстояния. Однако русские упрямо не желали подниматься вверх, продолжая приближаться. Оставалось 500, 400, 300 метров, а четырехмоторные бипланы противника упрямо шли над кромкой моря.

В этот момент один из пулеметчиков с «Гинденбурга» не удержался и открыл огонь по приближающемуся самолету, и вслед за ним ударили пулеметы и с других кораблей. Пули роем неслись к аэропланам, но в это время с крыльев самолета что-то разом упало в море, и вскоре, поднимая высокий бурун воды, две торпеды устремились к бортам германского крейсера. Лишившись груза, биплан моментально начал разворот с набором высоты, стремясь поскорее покинуть опасную для себя зону. Одна из пулеметных очередей, пущенных с крейсера, попала в левый крайний мотор, и в нем вспыхнуло яркое пламя. Бомбардировщик предательски качнулся вбок, но летчик твердой рукой выровнял машину, продолжая свой полет. Опомнившиеся зенитчики корабля поспешили открыть торопливый огонь вдогонку улетающему самолету, но все их внимание было приковано к стремительно несущейся смерти.

– Атака, атака! – пронеслось над палубой беззащитного крейсера, сотни глаз с мольбой и страхом пытались оттолкнуть прочь белые буруны, но все было напрасно.

Два сильных взрыва потрясли корпус судна, и оно только чуть заметно накренилось на поврежденный борт, но немецкое качество постройки с честью выдержало опасное испытание. Было затоплено одно машинное отделение, и в угольной яме левого борта начался пожар.

Примерно та же ситуация была на головном «Мольтке»: получив два попадания, крейсер остался на плаву, хотя и принял большое количество забортной воды и лишился хода. Это, впрочем, не помешало ему дать дружный залп из всех орудий в сторону береговых батареей противника. Однако с двумя другими кораблями эскадры Рейтера дела обстояли, увы, не столь блестяще.

Линкор «Шлезвиг-Гольштейн» дал сильный крен на левый борт сразу после попадания в него вражеских торпед, который очень быстро увеличивался. Минуты шли за минутами, но корабль упорно продолжал бороться за свою остойчивость. Уже показалось, что опасный крен остановлен и худшее позади, как неожиданно внутри линкора прозвучал глухой взрыв, и корабль провалился в морскую пучину, заваливаясь набок.

Не менее трагична была судьба и линейного крейсера «Фон дер Тана». Его атаковал ас морской русской авиации штабс-капитан Нагурский. Не обращая внимания на зенитный огонь, поврежденный правый мотор и попадание в крыло, он довел свой самолет до самого верного момента и только тогда сбросил торпеды.

Творение военного изобретателя Григорьева, торпеды с кумулятивными зарядами, стремительно рванули к красавцу германского флота «Фон дер Танну». Удачно направленная Нагурским, одна из торпед угодила прямо в район артиллерийских погребов. Огненный язык взрыва мгновенно прожег 150 мм крупповской брони и вызвал страшный пожар внутри корабля. Огромный линейный крейсер буквально сложился пополам от мощного взрыва. Мгновение, и от «Фон дер Танна» осталась небольшая груда обломков на поверхности моря, все 1007 человек экипажа погибли.

Рейтер с ужасом озирал поле боя, за считанные минуты положение германской эскадры резко изменилось. В трюме флагмана «Мольтке» начался пожар, и команде корабля с большим трудом удавалось справиться с ним. Но адмирал недолго находился в прострации, и на мачте флагмана взвился новый сигнал: «Бить по крейсерам противника».

Понеся потери, Рейтер решил добиться хотя бы минимального результата, уничтожить крейсеры Ревельского отряда. Одиннадцатидюймовые орудия позволяли обоим линейным крейсерам бить корабли врага, находясь вне зоны досягаемости огня их орудий. Для спасения своих душ русские суда могли только маневрировать, что они и делали, начав отход в сторону внутреннего рейда Ревеля под прикрытием батарей. Это лишь оттягивало час расплаты, поскольку главные калибры «Гинденбурга» и «Мольтке» доставали их и там.

Медленно, но уверенно ринулись в погоню за противником поврежденные корабли Рейтера, намереваясь довести свое дело до конца. Германские снаряды все ближе и ближе ложились у бортов «Баяна», концевого из крейсеров. Он уже поставил дымовую завесу, но пока она смогла полностью скрыть корабль от глаз немецких комендоров, неприятель добился попадания.

Два черных столба взрывов, один за другим, выросли на крейсере, обрекая корабль на скорую смерть. И в этот момент увлекшаяся погоней эскадра кригсмарине получила новый сюрприз. Уходящие крейсеры сумели заманить своих преследователей на новые минные поля.

Их специально выставили этой ночью в тех местах, что были отмечены на прежних картах как свободные. Головной «Мольтке» сразу налетел на целый букет русских мин, отчего стал быстро тонуть, морская вода с новой силой устремилась в истерзанные трюмы корабля, и ничто уже не могло спасти обреченное судно.

Идущий в кильватере «Гинденбург» наскочил только на одну мину, но и этого хватило, чтобы превратить грозный крейсер в инвалида. С большим креном на нос крейсер дал задний ход, а затем стал осторожно разворачиваться, боясь столкнуться с новой рогатой смертью.

Адмирал Рейтер был успешно снят с тонущего флагмана вместе со всем своим штабом эсминцем «Эмден», который находился ближе всех из немецких кораблей к «Мольтке». Не спустив своего флага, флагман германских линейных крейсеров ушел в холодные воды Балтики.

Едва адмирал ступил на палубу, как отдал приказ срочно возвращаться в Либаву, этот этап операции кригсмарине бесславно закончился. С большим трудом «Гинденбург» дошел до курляндского порта, где встал на срочный ремонт, надолго выбыв из рядов кригсмарине. Все время перехода крейсер ежеминутно рисковал потерять остойчивость из-за сильного волнения на море. Старый линкор «Ганновер» лишился орудий в носовой башни, но более не пострадал.

С русской стороны в результате боя был потерян крейсер «Баян», который из-за пробоин затонул на мелководье вблизи берега. Кроме этого, самолету Нагурского пришлось совершить вынужденную посадку на море в результате повреждения топливных баков у мыса Пакри. Сам герой был спасен проходившим мимо миноносцем и доставлен на берег.

В это время на противоположном берегу Финского залива разворачивалась другая битва. Направляясь к Свеаборгу, Бенеке выстроил все свои линкоры в две колонны. Головным первой линии шел «Кайзерин», затем – флагманский «Байер», «Кениг Альберт», «Принц-регент» – и замыкал строй «Маркграф». Вторую колонну возглавлял «Фридрих Гросс», на котором держал свой флаг контр-адмирал Краузе, затем двигались «Кениг», «Тюрин-ген», «Рейнланд» и «Нассау».

Русских кораблей не было видно, и это только радовало Бенеке, предвкушавшего, что сможет прихлопнуть всю свору врага в одном месте и разом. Все шло как по писаному, корабли охранения зорко смотрели за горизонтом, но ничего подозрительного не было замечено.

Медленно и величественно рассекали балтийские просторы своими бортами линкоры кригсмарине. Закованные в крупповскую броню и ощетинившиеся жерлами огромных пушек, они на деле олицетворяли силу и мощь нового рейха, решившего с помощью железного кулака навести новый порядок в старой Европе. Гордо реяло на мачтах трехцветное знамя, украшенное черным тевтонским крестом, давно забытое прошлое народилось заново в более страшном и грозном обличии, чем было раньше. И сейчас, приближаясь к главной базе русских линкоров, красавцы кайзера шли с одним только заданием: всех уничтожить во славу Вильгельма и рейха.

На подходе к Гельсингфорсу Бенеке начал проводить перестроение, посчитав, что на уничтожение бастионов Свеаборга вполне хватит и трех линкоров с их мощными бронебойными калибрами. Корабли еще только начали выполнять приказ капитана, как шедший головным второй колонны «Фридрих Гросс» налетел на мину. Мощный взрыв потряс правый бок линкора, раздался ужасающий треск обшивки, корабль сильно вильнул в сторону, но удержался на плаву, осев до якорных клюзов. Идущий следом «Кениг» ринулся в сторону и сам налетел на новый подводный букет русских мин, неизвестно откуда взявшийся на пути эскадры. Одновременно с ним прогремел взрыв под головным линкором первой колонны «Кайзерином».

К огромной радости немецких моряков, ни один боезапас подорвавшихся кораблей не детонировал от взрывов мин. Приняв большое количество воды, германские линкоры, благодаря своей конструкции, остались на плаву, хотя для выправления крена пришлось срочно затапливать противоположные местам взрывов отсеки. Обнаружение минных полей и подрыв трех линкоров сильно спутали все боевые планы адмирала. Теперь предстояло терять драгоценное время и терпеливо ждать, пока тральщики не очистят акваторию от русских сюрпризов.

Убедившись, что на пострадавших кораблях нет большой опасности, Бенеке приказал всем трем судам заняться уничтожением Свеаборга, присоединив к ним «Нассау», а остальным линкорам вести бой с русскими кораблями.

Было 8:56, когда первые немецкие снаряды со свистом понеслись в сторону морской крепости, и вскоре она покрылась столбами разрывов вражеских снарядов. В ответ раздался рык крепостных двенадцатидюймовых пушек, и их ответный залп лег с небольшим недолетом перед носами германских линкоров. Так началась вторая бомбардировка Свеаборга за всю историю его существования.

Расположенный на семи скалистых островах, он в течение двух с половиной веков постоянно строился и укреплялся ради защиты Гельсингфорса. Закованная в камень и бетон морская крепость была серьезным соперником для германских линкоров, которые, справедливо опасаясь русских пушек, находились на самом крае черты зоны ответного огня. Между сушей и морем завязалась смертельная схватка, в которой обе стороны старались нанести противнику максимальный урон.

Удачно связав пушки крепости огневой дуэлью с частью своих кораблей, Бенеке уже собирался безнаказанно проскочить к гавани Гельсингфорса, как на месте схватки появился новый персонаж. Корабли охранения вовремя заметили появление восьми русских бомбардировщиков, приближающихся к кораблям со стороны моря.

Услышав эту новость, адмирал только недовольно поморщился, но решил не изменять первоначальный план атаки, самолеты не были столь важным фактором, из-за которого следовало волноваться.

Хотя на некоторых кораблях не было зенитных орудий, но зато вполне хватало пулеметов для отбития нападения врага с воздуха.

Моряки эскадры Бенеке полностью повторили ошибку, сделанную ранее матросами Рейтера, терпеливо дожидаясь момента, когда самолеты врага станут набирать высоту для проведения бомбометания. Русские самолеты упорно не хотели взлетать, создавая впечатление, что они собираются таранить собой немецкие суда.

Разгадка разъяснилась слишком поздно, когда, сбросив свой смертоносный груз, аэропланы стали разворачиваться. Мощный ураган пуль, несшийся вслед уходящим самолетам, был запоздалым ответом коварному врагу со стороны линкоров. Некоторые самолеты дымили подбитыми моторами, некоторые кренились корпусом, но все восемь машин благополучно вышли из зоны огневого поражения.

Последствия торпедной атаки были ужасными: два мощных корабля, обошедшиеся кайзеру в миллионы марок золотом, мгновенно потонули от попадания торпед в район артиллерийских погребов. Бенеке с ужасом и отчаянием смотрел, как, подобно спичкам, корабли переламывались пополам и, объятая огнем и пламенем, тонула мощь и гордость Второго рейха, призванная уничтожить врагов Германии.

За считанные секунды адмирал лишился «Кениг Альберта» и «Принц-регента», серьезно пострадал «Маркграф», на борту которого в двух местах возник сильный пожар, и для его устранения пришлось срочно затапливать несколько отсеков. Аналогичные пожары возникли на «Тюрингене» и «Рейнланде», в борта которых попало только по одной торпеде, «Тюринген» сумел увернуться от встречи со второй гостьей, а атаковавшая «Рейнланд» торпеда неожиданно остановилась и затонула.

Сам «Байер» получил серьезное повреждение рулей и винтов, отчего флагман потерял возможность самостоятельного движения, моментально превратившись в хорошую мишень. Также пострадали от торпедной атаки «Кайзерин» и «Фридрих Гросс». Получив новые пробоины, они с трудом сохраняли свою остойчивость, погрузившись в воду ниже ватерлинии.

Единственным неповрежденным кораблем эскадры оказался «Нассау», который прекратил обстрел крепости и поспешил, согласно приказу адмирала, к флагману, чтобы взять его на буксир. Теперь картина боя резко изменилась, ни о каком прорыве в Гельсингфорс не могло быть и речи, и Бенеке отдал немедленный приказ об отходе. Поврежденные линкоры медленно и осторожно стали выполнять маневр «все вдруг», и именно в этот момент в бой вступили все четыре русских линкора.

Дождавшись своего момента, они спешили атаковать уходящего противника, используя плачевное состояние вражеских кораблей. Командующий эскадрой контр-адмирал Беренс вывел все четыре своих линкора, несмотря на неполную готовность к бою «Гангута».

Головным, под адмиральским флагом Беренса, шел «Петропавловск». Затем двигались «Полтава» и «Севастополь», а замыкал строй «Гангут» с еще не восстановленной носовой орудийной башней. Конечно, Беренс сильно рисковал, выводя в бой все корабли, имея возможность отсидеться в гавани, но адмирал сознательно шел на такой риск, желая нанести врагу максимальный урон, добив потерявшего ход «Байера».

Этот бой продлился всего двадцать одну минуту, именно столько времени понадобилось немецким морякам, чтобы вывести свой флагман из-под огня русских линкоров и отступить в море от пушек Свеаборга. Весь огонь русских линкоров пришелся на «Фридриха Великого», мужественно прикрывавшего флагман своим корпусом и огнем.

Сам «Байер» получил 12 попаданий, из которых особо опасными было только три. Один двенадцатидюймовый вражеский снаряд пробил борт корабля и взорвался в машинном отделении правого борта, вызвав там сильный пожар, уничтожив при этом всю дежурную смену. Другой десятидюймовый гостинец пробил крышу кормовой башни и, вызвав взрыв в замкнутом помещении, полностью уничтожил орудийный расчет. Благодаря мужеству команды разгоревшийся от этого попадания в башню огонь был потушен, не сумев переброситься на орудийные погреба. Третий снаряд пробил броневую защиту правого борта ниже ватерлинии, в результате чего линкор принял около 500 тонн забортной воды и осел.

На «Фридрихе Великом» дела обстояли несколько хуже: линкор получил до 26 попаданий снарядов среднего калибра, в результате чего на его борту возникло множество пожаров. В результате тушения огня линкор принял слишком много забортной воды и начал опасно крениться, кроме этого были подбиты орудия обеих носовых башен, снесена передняя мачта, а также погиб весь корабельный лазарет в результате прямого попадания двенадцатидюймовой бомбы. Остальные корабли эскадры Бенеке не пострадали от этого огня, в свою очередь постаравшись достойно ответить врагу.

По неизвестной причине большинство немецких линкоров сосредоточило свой огонь на «Полтаве», идущей второй после флагмана «Петропавловска». Линкор получил 31 прямое попадание, из которых только пять попаданий были очень опасны и разрушительны. «Полтава» получила три подводные пробоины и приняла 1200 тонн воды, что грозило кораблю потерей остойчивости и опрокидыванием в любой момент. Кроме этого, линкор получил повреждение рулей и прямым попаданием была уничтожена боевая рубка командира. Получив столь сильные повреждения, «Полтава» поспешила выйти из боя, угрожающе рыская из стороны в сторону.

На других кораблях эскадры Беренса потерь было меньше. «Севастополь» потерял ход в результате попадания снаряда в машинное отделение, и прекратило стрельбу одно из носовых орудий; на «Гангуте» была сбита труба и возник пожар на орудийной палубе.

Лишь один флагман отделался незначительным ущербом, продолжая неутомимо обстреливать вражеские корабли. Заметив выбытие «Полтавы» и уменьшение хода «Севастополя», Беренс счел за лучшее прекратить бой, оставив немецкую эскадру на волю подводных лодок, уже успевших подтянуться к месту боя.

На этот раз Щастный настоял на участии в сражении только русских подлодок, полностью отказавшись от помощи союзников. Пока шел бой, четыре подводных аппарата («Тигр», «Пантера», «Рысь» и «Тур») скрытно приблизились к уходящим кораблям противника. Находясь на перископной глубине, каждая из лодок провела торпедную атаку и, не дожидаясь результатов, поспешила скрыться в глубине от огня кораблей сопровождения. Из четырех выпущенных торпед только три попали в выбранные подводниками цели.

Крупповская сталь «Кайзерина», «Маркграфа» и «Кенига» вновь подверглась торпедным испытаниям, в результате которых линкоры избежали возможной детонации в трюме своих боезапасов, отделавшись лишь пробоинами и новыми тоннами забортной воды.

Подобное испытание оказалось роковым для «Маркграфа», который через 42 минуты после торпедной атаки стал тонуть, и его командир был вынужден объявить срочную эвакуацию. Линкор затонул на траверзе острова Хиума, благополучно миновав позиции русских минных полей.

Все остальные корабли эскадры благополучно достигли Либавы, где Бенеке смог подвести итоги операции «Кримхильда». Они были просто ужасны: за один только день кригсмарине потеряли четыре линкора, два линейных крейсера, два тральщика и один эсминец. К этому скорбному списку необходимо было приплюсовать линейный крейсер «Гинденбург» и два линкора: «Фридрих Великий» и «Байер». Их повреждения были столь серьезными, что они надолго выбывали из действующих рядов кригсмарине. Отныне им предстоял очень долгий ремонт в Либаве, поскольку даже дальнейший переход по Балтике был связан для них с большим риском. Всего же на эскадре погибло 5197 человек и 436 человек было ранено.

Потери противника при обороне Свеаборга составили 872 человека погибших и 1037 раненых, на суше и на море. Русский флот потерял крейсер «Баян», три эсминца и два самолета. На долгое время из строя выбыл линкор «Полтава», на ремонт в Балтийском заводе спешно встал «Севастополь», но это было очень слабым утешением для немцев. После такого поражения они вновь теряли стратегическую инициативу, с таким трудом добытую в боях и сражениях.

Простояв в порту ровно сутки, сгрузив с кораблей на берег раненых и тела погибших, получив необходимую помощь, эскадра покинула Либаву, держа курс на Киль, где их ждали Шеер, Хиппер и сам кайзер Вильгельм.

Сказать, что германский император был удручен и опечален подобным исходом боя, это не сказать ничего. Вильгельм был просто раздавлен известием о гибели кораблей, что было для него огромным личным горем. Немедленно 23 августа было объявлено днем всенародного траура, и по всей территории рейха были вывешены многочисленные государственные флаги с черными креповыми лентами.

Бенеке немедленно подал в отставку, и кайзер принял ее, отправив адмирала в запас, ограничившись только ею, поскольку и сам нес большую меру вины за случившуюся с флотом катастрофу. Шеер и Хиппер также подали рапорты об отставке, но Вильгельм отложил принятие окончательного решения на неопределенное время, приказав адмиралам пока временно продолжить исполнение своих обязанностей.

Поражение на море не было единственной бедой для Второго рейха за последние дни. Не успел Вильгельм пережить потерю любимой игрушки, как немедленно последовала другая напасть, теперь уже на суше.

Отбросив врага от стен Парижа, Фош решил продолжить поиски спасения страны в активном наступлении. Теперь это должен был стать многострадальный английский сектор Западного фронта. Используя то обстоятельство, что немецкая оборона под Амьеном не носила глубокоэшелонированный характер, союзники решили предпринять здесь свое наступление, которое и принесло им успех.

Полностью повторяя удачный оперативный прием Фоша под Шато-Тьерри, британцы решили, подобно французам, атаковать немецкие позиции большим количеством танков. Противостоящая на этом участке фронта войскам принца Рупрехта английская армия генерала Роулинсона была основательно пополнена подкреплениями и на момент наступления имела в своем распоряжении 420 танков и 2000 орудий. Кроме этого, Фош выделил союзникам солидную воздушную поддержку в виде 700 самолетов и 76 французских танков от генерала Дебенэ в качестве резерва.

Начавшаяся в ночь с 19 на 20 августа операция «Маргарита» была подготовлена с соблюдением всех мер скрытности и предосторожности, в результате которых немцы, слышавшие в тылу вражеских позиций шум моторов и наблюдая оживленное движение людей, восприняли это как очередную смену войск.

Используя опыт маршала Фоша, англичане также отказались от проведения перед атакой длительной артподготовки и напали на расположение германских войск внезапно, едва только рассвело. При поддержке огневого вала 1616 орудий британские машины разом двинулись на немецкие окопы. Германские солдаты совершенно не были готовы к подобным действиям, не смогли организовать должный отпор, и поэтому первую линию обороны англичане взяли без особого труда.

Однако дальнейшее продвижение танков сильно осложнилось, их остановил сильный заградительный огонь артиллерийских батарей противника второй линии, а также обнаружение хорошо замаскированных противотанковых рвов, наличие которых разведка британцев не смогла вовремя установить.

Огромные неповоротливые бронированные коробки англичан вспыхивали одна за другой под метким огнем противника, и скоро потери британцев уже исчислялись не десятками, а сотнями машин. Из столь незавидного положения англичан спасло своевременное перенесение огня артиллерийской поддержки вглубь немецких позиций, на место расположений батарей противника, а также массированный налет на эти батареи самолетов британской авиации. Благодаря этим мерам огонь германских пушек значительно ослаб, что позволило английским танкистам все же обойти препятствие и продолжить свое продвижение.

Оставив на переднем рубеже значительную часть своих бронированных чудовищ, британцы смогли продвинуться вперед на 10–12 километров, где были остановлены подошедшими силами резерва, срочно переброшенными кронпринцем для ликвидации вражеского прорыва. Немцы храбро сражались, но через сутки ожесточенных боев были вынуждены отойти, опрокинутые брошенной против них Фошем французской кавалерией. Срочно подтянутый из тыла корпус генерала Жюно ценой больших потерь сумел прорвать линию обороны противника и выйти в тыл пехотным дивизиям. Оставив минимальный заслон на относительно спокойных участках фронта, принц Рупрехт смог вновь остановить продвижение врага, активно используя для обороны минометы и пулеметные засады.

Стремясь не дать врагу закрепиться для прочной обороны и увеличивая ширину прорыва, Фош бросил в бой азиатскую дивизию, состоящую из сикхов и пуштунов. Презирая смерть, эти гордые дети Индостана смогли сделать то, что было не под силу их белым сагибам. Невзирая на убийственный огонь немецких пулеметов, они смогли прорвать оборону врага и принести генералу Роулинсу долгожданную победу.

После этого боя перед германским командованием встал непростой выбор: либо продолжить ожесточенное сопротивление наступающему врагу без ясных шансов на успех, либо спасти свои резервные дивизии от перемалывания наступающими силами англичан и отойти на линию Зигфрида, где и дать им бой.

Кронпринц после недолгого колебания решил отступить и, как показали дальнейшие события, оказался прав. Умело выставляя арьергардные заслоны, германские части сумели оторваться от преследователей и отойти на позиции, с которых начали наступление в марте месяце. Единственное, что они смогли удержать в своих руках, была территория по линии Кале – Аррас, вдоль которой немцы успели возвести глубокоэшелонированную оборонную линию. Все попытки британцев продвинуться дальше на плечах отступающих частей не увенчались успехом.

За три дня упорных боев они смогли продвинуться не далее линии немецких передних окопов, при этом полностью потеряв все свои танки. Германские артиллеристы успевали не только отбивать атаки на свои позиции, но и вести контрбатарейный огонь. Переброшенные на этот участок фронта воздушные силы рейхсвера свели на нет попытку союзной авиации вновь подавить огневые позиции германской артиллерии.

Окончательно наступательный пыл союзников сбили хлынувшие с небес проливные дожди, за четыре дня превратившие равнины Фландрии в одно большое непроходимое грязное болото. В вязкой грязи утопало все: грузовики, конные артиллерийские повозки, велосипеды связистов и промокшая пехота.

Войска союзников окончательно застыли на новых позициях фронта 2 сентября, не в силах продолжать начатое наступление. Общие потери союзников за время боев составили 53 тысячи человек, тогда как убыль рейхсвера составила 46 тысяч человек, включая убитыми, ранеными и пленными. При отступлении немцы оставили врагу 370 орудий, уничтожив, в свою очередь, 250 пушек врага.

Единственный способ укрепить пошатнувшееся положение на фронте и в тылу Людендорф и Гинденбург видели в немедленном массированном налете на Лондон дирижаблей отряда Берга. Вильгельм повторно обратился к своим воздушным любимцам, и они не подвели своего кайзера.

Поздно вечером 27 августа четыре немецких дирижабля стартовали из-под Лилля, взяв курс на Лондон, имея на борту смертоносный груз. Доктор Тотенкомпф продолжал фонтанировать убийственными идеями, имеющими целью уничтожение врагов рейха. При острой нехватке в стране компонентов для производства отравляющих веществ и зажигательных снарядов гений смерти изобрел новое оружие, огромные 400-килограммовые бомбы, способные стирать с лица города целые кварталы.

«Лизхен», «Аннхен», «Лотхен» и «Гретхен» скрытно, под покровом ночи подкрадывались к британской столице. Пятый дирижабль «Берта» был спешно отправлен по приказу Людендорфа на Восточный фронт под Варшаву для нанесения ударов по русским тылам.

Новый командир отряда оберст-лейтенант Цвишен избрал новый путь для налета на Лондон. Перед полетом он самым тщательным образом, основываясь на данных воздушной разведки, а также летчиков, совершавших дневные налеты на вражескую столицу, наносил на карту расположение неприятельских зенитных батарей и прожекторов, выявленных ими с риском для жизни. Когда труд был закончен, перед взглядом фон Цвишена предстала хорошо созданная система защиты без явных слабых мест.

Однако после долгого изучения карты и бесед с летчиками оберст-лейтенант все же нашел уязвимое место обороны Лондона. По всем выводам, англичане по-прежнему не ожидали нападения с юга, делая основной упор на северных и восточных направлениях. Так и возник дерзкий план нападения со стороны Портсмута. Сделать подобный крюк германским дирижаблям позволял старт с французской территории, давая им возможность экономить свое горючее.

Все вышло так, как и задумывал Цвишен. Укрывшись ночными августовскими туманами, крылатые монстры благополучно пересекли Ла-Манш и углубились на английскую территорию, никем не замеченные. В Лондоне уже господствовала ночь, когда дирижабли подобрались к своей цели. Пережив ночную атаку, жители столицы извлекли из нее для себя урок и сократили до минимума освещение своих улиц, но все же до полной светомаскировки британцы еще не дошли. Если улицы Лондона слабо прорисовывались в ночной мгле, то свет, бивший из окон домов, явно подсказывал немецким бомбометателям расположение того или иного квартала британской столицы.

Главной целью полета вновь стал район Вестминстера – Парламент, Министерство обороны и адмиралтейство. Этот сектор английской столицы очень хорошо охранялся, и удар по нему сильно бил по престижу Англии и ее энергичного премьера Черчилля, много сделавшего для наведения порядка и спокойствия в стране в столь трудный для нее момент.

Дирижабли шли парами. Первыми двигались «Лизхен» с Брандтом и «Гретхен» под командованием Крюгера. Вторыми шли «Аннхен» и «Лотхен» с Гримом и Цвишеном. Сам Берг остался по земле, полностью доверив операцию своему молодому помощнику.

Экономя электричество из-за острой нехватки угля и газа, английские ПВО не включали прожектора постоянно, только изредка освещая небесную тьму своими лучами. Первая пара дирижаблей уже была на подходе к своим целям – адмиралтейству и Министерству обороны, когда один случайно поднятый вверх луч прожектора четко осветил бок «Лизхен» с черным крестом. Дирижабль уже завершал маневры для захода на цель, тщательно выискивая очертания адмиралтейства.

Громко и протяжно завыли сирены, пробуждая ото сна только что заснувший город и вместе с ним остальные средства защиты от воздушной смерти. Взметнувшиеся ввысь прожектора, к ужасу проснувшихся людей, высветили четырех монстров, сбрасывающих на город свой смертоносный груз.

Ужасный грохот взрывов и сильное сотрясание земли, подобно огромной кувалде сказочного великана-людоеда, обрушились на Лондон. Огромные столбы земли вырастали на месте падения огромных бомб, которые уничтожали все в радиусе ста двадцати метров. Дома рушились как карточные домики, моментально складываясь пополам, или стремительно оседали вниз вместе со всеми находившимися в них людьми. Никто не успевал выскочить из обреченного здания, находя свою смерть под обломками и завалами домов.

Здание адмиралтейства оказалось полностью разрушенным, ударная волна по случайности пощадила его левый угол. Также рухнула половина здания Министерства обороны, открыв постороннему взору все свое внутреннее строение.

Новичок Грим с азартом бомбил комплекс, где было расположено здание кабинета правительства и все, что прилегало к нему. Фасад старинного здания моментально рухнул, едва только первая бомба, сброшенная с «Аннхен», угодила на проезжую часть неподалеку от него.

Сам же Цвишен освобождал недра своего дирижабля над английским Парламентом. Сперва он подавил находившуюся вблизи зенитную батарею и прожекторную станцию, после чего принялся спокойно сбрасывать бомбы на город. Бомбы, аккуратно наведенные штурманом «Лотхен», быстро снесли цитадель всемирной демократии, обозначив ее прежнее пребывание грудами пылающих обломков.

От сильного взрыва снесло часть верхушки знаменитого Биг-Бена, обрушив на мостовую его знаменитый циферблат.

Демонстрируя мастерство бомбометания, остатками боезапаса Цвишен обрушил один из береговых пролетов Вестминстерского моста, после чего поспешил скрыться в спасительную тьму от британских мстителей, стремящихся с земли и воздуха уничтожить проклятого врага.

К большому сожалению для англичан, почти все их зенитные орудия были нацелены в северном и восточном направлении, и их перенацеливание отняло у британцев массу драгоценного времени. Поэтому вся тяжесть по нанесению возмездия легла на плечи королевских ВВС, бросившихся вдогонку за врагом. Самолеты британцев появились слишком поздно, враги уже покинули Лондон, и под покровом темноты каждый уходил своим путем.

Не имея точных ориентиров, королевские летчики летели вслепую, полагаясь только на везение. Поэтому у немецких дирижаблей оказалось разное число преследователей. На долю Цвишена, первым покинувшего разворошенное осиное гнездо, досталось всего шесть самолетов противника. Верхние кормовые пулеметные гнезда прекрасно справились со своей работой. «Лотхен» получила минимум пробоин, записав на свой боевой счет три сбитых английских аппарата.

За «Аннхен» увязались сначала лишь три самолета, которые были либо сбиты, либо повреждены, это плохо было видно в ночном небе, но при проходе над Дувром на дирижабль напало сразу восемь самолетов, спешно поднятых с земли. Экипаж Грима с честью выдержал свой боевой экзамен, повредив два и сбив один самолет противника, и, получив повреждение, продержался до середины пролива, где был встречен своими летчиками, также поднятыми с земли и сумевшими отогнать врага от дирижабля.

Сложнее пришлось «Лизхен» и «Гретхен», которые позже остальных смогли покинуть воздушное пространство Лондона. Они спешно уходили в сторону моря, уводя вслед за собой основную свору охотников. Кормовые пулеметчики работали без остановки, отгоняя от боков дирижабля вражеские самолеты, которые, подобно москитам, безжалостно жалили своими очередями. Брандту очень повезло, по ту сторону Па-де-Кале английские летчики потеряли его из виду и ушли в сторону, яростно гудя своими моторами, сжигая драгоценное горючее. «Лизхен» добралась до бельгийского побережья и благополучно долетела до Лилля.

Неудачником этого налета оказался Крюгер. Его «Гретхен» сильно пострадала не только от большей части лондонской авиации, преследовавшей дирижабль даже над акваторией моря, но и от истребителей, поднятых с аэродрома под Ипсвичем. В общей сложности «Гретхен» пришлось выдержать бой с сорока семью вражескими машинами, и результат его был очень печален.

Дирижабль потерял половину экипажа и лишился управления, воздушное течение стало медленно сносить быстро теряющего высоту гиганта в сторону Голландии. Сам Крюгер был ранен в бою, но мужественно продолжал руководить полетом до самого конца. Видя неутешительный итог своего полета, Крюгер приказал связаться с любым германским судном с целью получения помощи. На их счастье, эти сигналы были услышаны одной из подлодок, находившихся на боевом дежурстве в этой части северного моря.

Моряки видели, как обессиленный дирижабль рухнул в море, и поспешили к нему на помощь. Они успели вытащить барахтающихся в холодной воде семерых членов экипажа, остальные либо погибли в бою, либо, подобно командиру, в момент столкновения с водой. Подводники не сумели найти тело майора Крюгера среди обломков аппарата, густо усеявших морскую поверхность.

Так отряд Берга понес первые серьезные боевые потери за короткое время своего существования под патронажем кайзера. Вильгельм лично высказал соболезнования всем семьям погибших аэронавтов и взял их под свою опеку. Летчики отряда Берга были ему еще нужны.

Оперативные документы

Срочная телеграмма из Лондона от русского военного атташе полковника Калери в Ставку верховного командующего Корнилова от 31 августа 1918 года:

Спешу сообщить Вам, что вчера вечером в Лондоне произошли большие изменения. После того как 28 августа скоропостижно скончался английский король Георг, согласно закону и традициям, королевская власть в стране перешла в руки молодого принца Уэльского Эдуарда. И хотя он сильно пострадал в результате немецкого налета на Лондон в июне этого года – принц получил серьезное ранение в спину и до сих пор не может ходить, – он был признан способным исполнять обязанности главы королевства.

После провозглашения нового британского правителя под давлением парламентской оппозиции и многочисленных советников король Эдуард 30 августа этого года спешно отправил в отставку премьера Черчилля с возвращением на этот пост господина Ллойд Джорджа. Данный шаг короля был очень необходим, поскольку только так можно было сбить накал бушующей толпы лондонцев, переживших ужас недавнего налета на столицу.

В настоящий момент Черчилль отправился во Францию, в расположение армии генерала Роулинсона в качестве военного советника.

Полковник Калери

Телеграмма из Лондона от премьера Черчилля генералу Корнилову от 26 августа 1918 года:

Дорогой сэр! Весь британский народ потрясен мужеством и храбростью русских моряков, одержавших столь блистательную победу над германским флотом под Ревелем и Свеаборгом. Этот пример русского героизма во имя общей победы навсегда останется в наших благодарных сердцах. В ознаменование столь успешного разгрома нашего общего врага король Георг награждает всех офицеров линкоров и крейсеров, участвовавших в этом великом бою, орденами «За выдающиеся заслуги», командиров кораблей – кавалерскими орденами Св. Михаила и Георгия. Вице-адмирала Щастного – орденом Индийской короны, контр-адмирала Беренса – рыцарским орденом Святого Патрика. Кроме этого, специальным указом короля в знак особой признательности его заслуг перед Британской короной ему присвоено звание контр-адмирала британского флота.

С уважением, Уинстон Черчилль

Шифрограмма из Ставки Верховного командующего в Петроград вице-адмиралу Щастному от 22 августа 1918 года:

Примите все меры к сохранению в полной секретности участия в отражении атаки германских кораблей под Ревелем и Свеаборгом бомбардировщиков-торпедоносцев, в особенности – от союзников. Все ваши наградные листы пойдут под грифом секретно и будут преданы гласности только после окончания войны.

Корнилов

Из специального сообщения русского военного атташе в Лондоне полковника Калери от 29 августа 1918 года:

Согласно последним данным лондонской полиции и пожарных частей, в результате последнего налета на Лондон немецких дирижаблей пострадало 872 человека, из которых убито 178 человек. Полностью разрушены здания Парламента, адмиралтейства и Министерства обороны. Сильно пострадали прилегающие к ним дома, а также Вестминстерский мост.

Последний налет вызвал бурю недовольства простых жителей, которые вышли к Букингемскому дворцу, где сейчас находится король Георг, с манифестацией антиправительственного содержания. Полиция не произвела разгон демонстрантов, лишь препятствовала их проникновению во дворец для встречи с больным монархом.

Сам Черчилль полностью уверен в своей незаменимости, зная о поддержке его кандидатуры королем.

Полковник Калери

Шифрограмма из Ставки Верховного Главнокомандования в Париж маршалу Фошу от 25 августа 1918 года:

Господин Фош! От всего сердца спешу Вас поздравить с успешным началом наступления армии союзников под Амьеном и присвоением Вам звания генералиссимуса объединенных союзных сил. Надеюсь, что эти победы приблизят час нашей общей победы.

Генерал Корнилов

Из срочного сообщения в полевой штаб германской армии фельдмаршалу Людендорфу от начальника австрийского генерального штаба барона Штрауссенбурга от 26 августа 1918 года:

…Положение австрийских войск очень близко к критическому. Войска Восточного фронта под напором врага отходят на запад в полном беспорядке. Силам полевой жандармерии не удается справиться с потоком дезертиров и беглецов, самовольно покидающих свои части. Введение смертной казни в прифронтовой зоне не оказывает нужного действия.

Войска бегут только от одного упоминания о приближении русских конных корпусов и их пулеметов на тачанках. Солдаты чешского, словацкого, хорватского и прочего южнославянского происхождения охотно сдаются в плен. Австрийские и венгерские части сильно деморализованы неудачами на фронте. Единственная надежда на наши сильные позиции на карпатских перевалах.

Генерал пехоты Штрауссенбург

Из секретного меморандума генералиссимуса Фоша президенту Франции Клемансо от 3 сентября 1918 года:

…Исходя из числа наших потерь в результате наступления под Амьеном и того упорства и решимости драться, которую проявили немцы при отражении наших атак, можно со всей уверенностью заявить, что окончательная победа над врагом, возможно, будет одержана в 1919 году, а скорее всего – в 1920-м.

Такая дата окончания войны обусловлена нашими большими потерями за последние два года и нерегулярным поступлением подкреплений как из Америки, так и из Африки и Азии. Чтобы полностью избавиться от нашей зависимости от русского парового катка, необходима длительная подготовка и накопление сил перед решающим наступлением на Западном фронте.

Я полностью согласен с мнением господина Черчилля, что главную ставку в наших наступлениях 1919 года необходимо сделать на танки, которых почти нет у немцев. Пользуясь своей властью генералиссимуса, я назначил господина Черчилля министром вооружения наших сил и поручил ему создание гигантского завода в Шатору, с тем чтобы к июлю 1919 года союзная армия имела в своем распоряжении три с половиной тысячи танков вместе со 100 тысячами солдат экипажа.

Мы очень надеемся, что к этому сроку Соединенные Штаты смогут довести численность своих экспедиционных сил до обещанного президентом Вильсоном миллиона человек.

Генералиссимус Фош

Глава VIII

Взвейтесь, соколы, орлами

События на Восточном фронте развивались не столь успешно, как на это рассчитывал Людендорф, отдавая приказ о переброске с Западного фронта элитных частей рейхсвера. Конечно, многое можно было списать на ландвер, который совершенно не держал удар русских войск, в особенности конных корпусов, которых за оснащенность и самостоятельность можно было смело называть армиями.

Высокоманевренные и быстрые, они легко проламывали наспех организованную оборону германских армий и, выйдя на оперативный простор, громили их тылы. Русские корпуса совершенно не походили на своих предшественников 1914 года, которых Людендорф успешно бил в болотах Восточной Пруссии. Эти соединения могли достойно ответить пулеметным и орудийным огнем противнику любой численности. Кроме этого, в отличие от кавалеристов генерала Мартоса, они не были незрячими и не шли в надежде на удачу. Продвижение кавалеристов регулярно сопровождали несколько самолетов, которые по возможности обязательно предупреждали их о приближении германских частей.

Благодаря очередному прорыву конного корпуса генерала Краснова имперские войска получили новое унижение своей чести. Два полка ландвера, стоявшие в крепости Осовец, позорно бежали перед русскими драгунами, внезапно атаковавшими их. Крепость, осадой которой занимались лучшие части рейхсвера и которую не могли взять в течение восьми месяцев, пока русские части не покинули ее, пала без особого сопротивления.

Другим неприятным сюрпризом последних дней для Людендорфа послужило известие о падении стратегической крепости Ковно, взятой русской кавалерией аналогичным образом. На Северном фронте генерала Кутепова, по подобию конных корпусов Краснова и Келлера, было создано несколько конных соединений, во главе одного из которых стоял подполковник Роман Федорович Унгер фон Штернберг. Проводя партизанский рейд по тылам врага, он узнал от пленных о малочисленности гарнизона Ковно и, не теряя времени, совершил смелый рейд, приведший к захвату крепости. За этот подвиг Унгер получил Георгиевский крест 3-й степени и чин полковника, поскольку с падением Ковно положение немецких войск в Прибалтике становилось угрожающим.

Узнав о случившемся несчастье, фельдмаршал приказал вернуть столь важные для обороны крепости и решил прибыть лично на этот участок фронта, но по дороге попал под воздушный налет русских бомбардировщиков и чудом остался жив, отделавшись легкой контузией.

Действие этого рода русских войск было для рейхсвера ничуть не меньшей головной болью, чем конные корпуса. Противник совершил большой прорыв в искусстве применения самолетов, считавшихся экзотикой в начале войны. Прекрасно усвоив уроки своих прежних поражений, русские сосредоточили действие своей авиации на крупных железнодорожных станциях, куда непрерывно прибывали войска с Западного фронта.

Эскадрильи огромных бомбардировщиков «Илья Муромец», состоявшие из 8–12 машин, буквально выбивали вновь прибывшие части под сильным прикрытием истребителей. От 40 до 60 машин всегда сопровождали вылеты бомбардировщиков на цель, чем полностью связывали ответные действия германских самолетов. Если войска успевали покинуть станции разгрузки, бомбардировщики настигали их на дороге и обрушивали на головы идущих людей шквал огня и бомб, стремясь в первую очередь уничтожить артиллерию и штабные машины.

Все эти действия хорошо координировались самолетами воздушной разведки, которые по несколько раз в день барражировали над станциями и дорогами, ведущими к фронту. О том, какое внимание уделяли русские авиации, говорил тот факт, что немецкие аэродромы стояли в числе основных целей партизанских частей конников Шкуро, непрерывно терроризировавших немецкие тылы. Знаменитые волчьи сотни, подобно вихрю, обрушивались на голову аэродромной охраны и, прорвавшись на летное поле, гранатами и специальными бутылками с бензином поджигали деревянные самолеты.

Столь энергичные меры русской авиации приводили к тому, что перебрасываемые войска вынуждены были двигаться исключительно ночью либо по лесам, что катастрофически удлиняло время выхода на передовые позиции. Благодаря этому противник беспрестанно продвигался вперед, энергично тесня части ландвера, и вместе с ними попутно перемалывал прибывшие подкрепления.

Почти каждый день фельдмаршалу докладывали о возникновении новых и новых угроз окружения, возникающих в результате очередных прорывов русскими дивизиями Восточного фронта. Противник не желал давать Людендорфу ни единого шанса на успех, подобно тому, как неоднократно это делал в начале войны. Везде он натыкался на хорошо продуманный расчет, подкрепленный смекалкой и храбростью, вместо ставшего столь привычным для фельдмаршала русского авось.

Действия фронтов противника были хорошо отлаженными и скоординированными, не позволяющими произвести быстрый маневр войсками, сняв их со спокойного участка фронта и перебросив на более опасный. Все эти неудачи лучшего тевтонского ума позволили сказать генерал-майору Гофману, страстно завидовавшему карьере Людендорфа, что тот велик только во времена побед и ничуть не лучше остальных генералов империи во времена поражений.

Чтобы хоть как-то исправить положение и остановить наступление русских, Людендорф в срочном порядке перебросил один из цеппелинов отряда Берга для уничтожения русского прифронтового аэродрома, на котором базировалась часть бомбардировщиков. Берг, готовивший новый налет на Лондон, с большой неохотой согласился на требование фельдмаршала, отправив на Восточный фронт «Берту» под командованием вернувшегося в строй капитана Лемке.

С этой целью под Варшавой в спешном порядке соорудили причальную мачту для дирижабля, который прибыл 20 августа. Менее суток ушло на инструктаж экипажа и заправку цеппелина топливом и бомбами. Прекрасно понимая, что появление огромного аппарата вскоре станет достоянием разведки противника, а также желая поскорее переломить положение на фронте, Людендорф очень спешил и настоял на вылете дирижабля 21 августа.

Обстановка на фронте продолжала ухудшаться со стремительным приближением русских к Варшаве и Ивангороду. В этот день русские взяли Холм и Замостье, оставляя великому полководцу все меньше и меньше возможностей совершить «чудо на Висле», как сказал в кругу офицеров неугомонный Гофман.

«Берта» направилась к русскому аэродрому в Красной Рудне рано утром, когда солнце еще только-только поднималось. Место базирования ненавистных самолетов было определено с помощью разведки, засекшей его после недели энергичных поисков, стоивших немецким летчикам трех сбитых аэропланов.

Как всегда, весь расчет строился на внезапности в утренние часы. Лемке с огромным удовольствием забросал бы своими бомбами этот аэродром ночью, но экипаж не имел хорошей ориентации на местности, а Людендорф требовал оглушительного успеха, а не простой демонстрации действий.

Дирижабль сопровождало 15 аэропланов, которые должны были надежно прикрыть бока «Берты» в этом налете от любых действий русских. Привыкший к хорошим ориентирам Европы, экипаж дирижабля с большим трудом ориентировался на огромном пространстве бывшей Российской империи, выйдя к переднему краю фронта с большой задержкой во времени.

Поднятые по приказу истребители быстро развернулись по бокам огромного цеппелина, приноравливаясь к его ходу. Первой неожиданностью для немецких летчиков было наличие на аэродроме маскировки, которая серьезно затрудняла действия дирижабля. Рассчитав приблизительное расположение самолетов врага, Лемке вывел свою «Берту» на боевой курс. Лично встав у прицела, он методично сбрасывал бомбы на выбранные участки летного поля, а затем по переговорной трубе приказывал пилотам двигаться далее.

Подтверждением правильности выбранного капитаном курса послужило прямое попадание сброшенных бомб в русские самолеты. Поднятые в воздух вместе с клубами взрывов остатки уничтоженных самолетов были самой лучшей картиной для Лемке за все время полета. Он с радостью замечал, как растерянно забегали по летному полю аэродрома жалкие человеческие фигурки.

Командир «Берты» громко хохотал над проснувшимися русскими пилотами, напрасно пытавшимися спасти свои машины, он, великий и ужасный Лемке, просто не даст им такой возможности. Капитан уже понял принцип размещения вражеских самолетов и уверенно направлял свой дирижабль к новой цели.

Сброс, маленький черный клубок дыма, и вот уже третий бомбардировщик, принесший столько мучений для фельдмаршала, разнесен в щепки. Однако вместе с этой радостью Лемке был вынужден отметить хорошую работу зенитчиков русского аэродрома. Вот уже несколько раз тугие пулеметные очереди хлестко били по бокам цеппелина, разрывая его оболочку.

От подобного звука губы Лемке каждый раз складывались в хмурую гримасу, но он уверенно продолжал бой.

– Что же, господа, пришла и ваша пора вслед за вашими союзниками удивиться неуязвимости нашего дирижабля! – громко прокричал командир, сбрасывая новую порцию бомб.

– А-а! – радостно отреагировал Лемке спустя несколько секунд, отчетливо различая в цейсовской оптике прицела обломки очередного уничтоженного им самолета.

– Разворот на 11 часов, – приказал он пилотам, заметив, что летное поле закончилось стеной леса, и дирижаблю предстояло повернуться, чтобы продолжить свою кровавую работу. По данным разведки, на этом аэродроме находилось соединение численностью 8–9 машин, четыре из которых Лемке уже уничтожил.

Снова застучали пули зенитных пулеметов, но командира «Берты» это не сильно беспокоило, его кабина была защищена от пуль специальной броней, а гелия дирижаблю вполне хватает. Главное – выполнение задания, а через линию фронта он наверняка сумеет перелететь.

Цеппелин уже неотвратимо выходил на недобитые им русские бомбардировщики, когда сквозь строй немецких бипланов, охранявших «Берту», прорвался одиночный русский самолет. Проходя вдоль дирижабля, он выпустил длинную очередь из своего пулемета, что вызвало на губах Лемке саркастическую улыбку.

– Давай, давай, – снисходительно хмыкнул он, – многие до тебя это пробовали, а мы пока уничтожим ваше осиное гнездо.

Лемке уже с помощью пилотов выводил дирижабль на свою новую цель, когда этот неугомонный русский вновь возник у него на горизонте.

К огромному разочарованию, его не сбили немецкие пулеметчики, расположенные наверху дирижабля, не уничтожили самолеты прикрытия. Подобно мелкой, но больно кусающейся блохе, неизвестный русский пилот выходил для новой атаки творения доктора Тотенкомпфа.

Капитан даже оторвал взгляд от прицела, глядя, как стремительно бросался в бой этот русский идиот. Лемке отчетливо видел, как выпущенная сверху пулеметная очередь пробила сначала крыло самолета, а затем и его хвост. Аэроплан сильно качнуло, и капитан еще успел злорадно подумать: «Ну все, отлетался», как сильное чувство страха пробило все его тело от осознания того, что задумал противник.

Убедившись, что пули не причиняют особого вреда новейшему германскому дирижаблю, ради спасения своих товарищей на земле русский пилот шел на таран огромной махины. Время моментально растянулось на огромное количество миллисекунд, за которые Лемке отчетливо успел разглядеть голову в черном летном шлеме с огромными очками на глазах и широко открытый рот человека, осознанно идущего на смерть.

Руки командира «Берты» еще успели сдвинуть отметку «полный назад» на штурвале управления, когда вражеский самолет врезался в дирижабль чуть выше его кабины и раздался оглушительный взрыв. От полученного удара «Берта» как бы наклонилась вбок, на несколько секунд зависла в задумчивости, а затем начала медленно падать, увеличивая скорость своего падения с каждым пройденным метром.

Огромная махина рухнула невдалеке от кромки леса, над которым несколько минут назад проводила разворот. Из всего экипажа корабля в живых остались только два пулеметчика, находившиеся в верхних пулеметных гнездах и при крушении отброшенные в сторону от дирижабля. Оба они получили сотрясение и переломы, но дотошные военные корреспонденты упросили генерала Маркова разрешить сфотографировать их на фоне поверженного небесного монстра. Поручику Коновницыну, совершившему воздушный таран и ценою собственной жизни спасшему своих товарищей от смерти, генерал Корнилов посмертно присвоил орден Св. Георгия 3-й степени.

Русские летчики незамедлительно отметили уничтожение неуязвимого дирижабля кайзера, на следующий день, 22 августа, под огонь бомбардировщиков попала элитная 3-я Баварская дивизия, чей эшелон направлялся из Варшавы под Белосток. Внезапно появившиеся среди бела дня 12 самолетов противника, благополучно пересекшие линию фронта, сначала подбили паровоз, после чего стали неторопливо уничтожать вагоны состава. В результате чего пострадал личный состав дивизии, лишившись 124 человек ранеными и 81 убитыми.

Вечером 23 августа был взят и сам Белосток неожиданным ударом русских бронепоездов. Уничтожив заслон на железнодорожном полотне и погрузив на свои платформы максимальное количество пехоты, бронепоезда беспрепятственно приблизились к Белостоку и, высадив десант, штурмовали город под прикрытием своих пушек.

На этот раз части ландвера, усиленные прибывшим с запада пополнением, держались очень мужественно и ответным огнем даже смогли повредить один из русских бронепоездов, однако прибытие еще двух бронированных монстров переломило исход сражения в их пользу. Прибывшие на них новые части Суздальского полка, пока обороняющиеся, были связаны лобовой атакой. Нападающие предприняли смелый обходной маневр и, сбив боковые заслоны, ворвались в город. Едва только эта весть разнеслась по Белостоку, как моментально начался самовольный отход немецких войск в сторону Ломжи. И, что характерно, от русских снарядов одинаково резво бежали как ландвер, так и прибывшие свежие части.

29 августа на южном фланге польского участка Восточного фронта был взят Люблин в результате мощного удара конного корпуса генерала Крымова. Вновь прорыв немецких позиций был осуществлен вдоль железнодорожных путей в тесном сочетании действий бронепоездов. Создав мощный огневой кулак, русские проломили немецкую оборону, которая из-за неразберихи в тылу и нехватки у немецкой промышленности сырья для снарядов испытывала сильный артиллерийский голод. Бой на позициях длился около часа, немецкие части не выдержали атак противника и спешно стали отходить в сторону Ивангорода. И здесь впервые за все время войны среди частей рейхсвера была зафиксирована массовая сдача солдат и офицеров в плен. За один день сдалась 21 тысяча человек, а через два дня их число достигло 34 тысяч.

Утомленные непрерывными боями немцы с облегчением складывали оружие, едва русские предлагали им сдаться. Конечно, большинство этих пленных составляли пожилые резервисты и молодые юнцы, призванные на фронт прямо со школьной скамьи, однако вместе с ними были и те, кто провел в окопах не один год, что наглядно говорило об усталости армии.

На следующий день аналогичная ситуация произошла под Седлецом, важным стратегическим пунктом на пути к Варшаве. Русские едва только атаковали расположение имперских дивизий, как они незамедлительно начали отход на запад, совершенно не пытаясь остановить наступление противника, как это было год назад. Какие-то подавленность и обреченность сквозили в действиях некогда блистательных частей рейхсвера на фоне мощного наступления русских частей по всем фронтам.

Россия удивительно блистала своим воистину сказочным преображением из смертельно больного человека в сильного богатыря. Русские части подавляли своего противника буквально во всем, начиная от огромного количества снарядов, пушек и пулеметов до появления новых видов вооружения, таких, как тачанки и бронепоезда. Огромные людские ресурсы позволяли русским армиям непрерывно наступать на всем протяжении огромной линии Восточного фронта, не останавливаясь и не увязая в позиционной войне.

Падение Седлица окончательно убедило Людендорфа, что на данный момент он уже ничего не сможет сделать и самым лучшим выходом для немецких войск является отступление к линии приграничных русских крепостей на Нарве и Висле, подобно тому, как это сделали австрийцы, отойдя к карпатским перевалам.

Эти выводы фельдмаршал выдал Гинденбургу и кайзеру 31 августа в виде красиво оформленного плана по стратегическому заманиванию врага вглубь Польши с возможностью нанесения флангового удара со стороны Пруссии и Венгрии, подобно свинцзянскому и горлицкому ударам 15-го года. Когда именно состоятся эти удары во фланг, Людендорф скромно умолчал, туманно определив срок как «скорое будущее».

Слушавшие его Вильгельм и Гинденбург также воздержались от уточнений, хорошо понимая всю зыбкость ближайших прогнозов. Оставшись один на один с Людендорфом, старый фельдмаршал хмуро подытожил нынешнее положение страны следующими словами: «Если мы не можем выиграть эту войну, то мы должны достойно ее проиграть. Вот только весь вопрос – кому и с какими потерями».

Кроме ощутимых успехов Западного фронта в завершении этого летнего наступления порадовали своими победами и соседние фронты.

Перед командующим Северным фронтом генерал-майором Кутеповым стояла сложная задача. После взятия Ковно его войска, плавно выжимая германские войска из Прибалтики, приближались к Либаве. Немцы оказывали вялое сопротивление, и было ясно, что падение этого порта на Балтике – дело времени. Кутепов ничуть не сомневался, что, опасаясь угрозы окружения, немцы уйдут из Курляндии в Восточную Пруссию, чтобы под защитой мазурских укреплений нанести долгожданное поражение русской армии, подобно поражению 14-го года.

Весь вопрос заключался в находящихся на ремонте в Либаве германских кораблях, двух линкорах и одном крейсере. Получив серьезные повреждения в сражении под Свеаборгом, корабли кайзера проходили спешный ремонт и, по данным разведки, собирались покинуть негостеприимный порт как можно скорее в связи с русским наступлением на Курляндию.

Со дня на день должен был прийти морской конвой, под прикрытием которого поврежденные суда будут переведены в Данциг для продолжения ремонта. Упустить столь жирный кусок Ставка Верховного главнокомандования никак не хотела, и поэтому спешно разрабатывались различные варианты по уничтожению вражеских кораблей.

Балтийский флот, серьезно пострадавший от предыдущего боя, никак не мог выделить сильный кулак в виде своих линкоров для атаки на Либаву. Его командующий вице-адмирал Щастный только разводил руками, объясняя Корнилову невозможность выхода в море кораблей и одновременно напирая на необходимость уничтожения столь легкой добычи, как серьезно поврежденные суда противника.

Оригинальный выход из столь трудного положения предложил другой адмирал, недавний герой Балтики Михаил Беренс. По достоинству оценив применение против вражеских кораблей кумулятивных торпед, он вначале предложил повторить воздушную атаку на корабли противника, однако его идея была отвергнута как малореальная. Рейд Либавы был хорошо защищен от нападения с моря, и атака торпедами на маленьком участке акватории была действительно рискованным делом.

Получив отказ Корнилова, Беренс не успокоился и вскоре предложил другой вариант, атака кораблей со стороны суши. Адмирал вспомнил, что кроме торпед конструктор Григорьев предлагал флоту также кумулятивные бомбы малого веса, что подходило для этого случая. Бомбардировщик «Илья Муромец» как раз мог поднять более тонны груза и сбросить бомбы на вражеские корабли. Главковерху эта идея очень понравилась, и он приказал Кутепову спешно найти подходящее летное поле для вылета бомбардировщиков.

Все готовилось в страшной спешке, но 27 августа три бомбардировщика звена штабс-капитана Сафонова вылетели на задание. Чтобы избавить самолеты от возможной встречи с летательными аппаратами противника, вылет был назначен на темное время суток, с утра. Нагруженные остроконечными бомбами нового образца, русские самолеты уверенно набирали высоту в черном небе. Летчики морского отряда прекрасно разбирались в очертаниях кораблей и с одного взгляда могли назвать класс и примерное название увиденного ими сверху силуэта.

Беренс специально настоял на поручении этой операции именно морским авиаторам, что значительно повышало шансы правильного выполнения боевой задачи. Беренс не сомневался, что сухопутные собратья по крылу ничуть не хуже его летчиков смогут долететь до цели и сбросить бомбы, но вся особенность заключалось в том, что бомбить нужно было только наиболее уязвимые участки кораблей.

Кумулятивные бомбы могли повредить или уничтожить вражеские линкоры только при попадании в район носовых и кормовых башен или цистерн с топливом. Оба линкора имели модификацию силовой установки в виде турбинных двигателей и поэтому ходили на нефти.

Поэтому морскому летчику было легче разобраться в те короткие минуты выхода на цель, чем другим летчикам, не имевшим опыта бомбежки кораблей.

Солнце уже ярко светило, когда перед самолетами показалась Либава. Их появление в районе порта вызвало сильное волнение, поскольку зенитных установок там не было. Гулко и протяжно завыли корабельные сирены, извещая экипажи о появления врага. «Байер» и «Фридрих Великий» стояли на внутреннем рейде, тогда как «Гинденбург» был пришвартован к пирсу и на нем велись интенсивные ремонтные работы. Данные разведки полностью подтвердились: корабли готовились к выходу в море, и летчики появились как раз вовремя.

Каждый самолет имел заранее выбранную цель, и поэтому Сафонов сразу устремился к темной махине «Гинденбурга». Расчеты зенитных орудий уже шарили по небу своими прицелами, ожидая, когда самолет Сафонова спустится ниже, чтобы произвести прицельное бомбометание. Однако русский летчик смелым маневром спутал все карты.

Высмотрев с высоты очертание носовой орудийной башни, Сафонов резко перевел свою машину в пике и с огромной скоростью устремился на цель. Немецкие моряки только ахнули от ужаса, посчитав, что сумасшедший русский пилот решился таранить корабль своим самолетом, и стали спешно разбегаться. Зенитчики безостановочно палили по самолету Сафонова, но их снаряды проходили в стороне от пикирующей машины.

Лихорадочно высчитывая высоту и одновременно ловя в перекрестье прицела носовую башню, на высоте ста метров летчик сбросил часть бомб на корабль и стал выводить самолет из пике. Маленькие остроносые снаряды градом посыпались на крышу носовой орудийной башни, мощными струями огня прожигая броню и врываясь внутрь. Также несколько бомб упало на палубу вблизи башни, выбрасывая свои смертоносные струи внутрь корабля.

Какое попадание из них оказалось удачным, трудно было определить, но уже с первого захода на цель Сафонов добился нужного результата. От попадания кумулятивных бомб внутри крейсера начался пожар, во время которого взорвался весь боевой запас носовых башен. Огромный «Гинденбург» подбросило вверх, словно черную лягушку, после чего он рухнул в воду и стал стремительно тонуть.

Вместо носовых башен у крейсера зияла огромная воронка, через которую внутрь врывалось море, жадно поглощая свою добычу. За считанные минуты вода покрыла бак, капитанский мостик, заглотила шкафут и плавно переползла на корму. Вскоре только трубы крейсера выдавали его присутствие в этой акватории порта.

Действия двух других самолетов были менее удачными. Второй бомбардировщик поручика Бондарева не совсем точно произвел бомбометание по «Фридриху», и только часть бомб попала на крышу одной из носовых орудийных башен, вызвав небольшой пожар внутри неё. К счастью для корабля, как раз в этой башне не было боезапаса, и пожар не нанес большого вреда кораблю. Бондарев вновь вывел свою машину на пикирование, вновь бомбил носовую часть линкора, и снова без особого результата.

Пламя широким столбом вырывалась из-под носовой брони корабля, что-то горело в районе орудийной палубы, но нужного результата летчик не достиг. Кроме этого, снаряд попал в один из моторов «Ильи Муромца», и Бондарев был вынужден срочно уводить машину в сторону моря, подальше от зениток линкора.

Отбивая атаку машины Бондарева, немцы совершенно упустили из виду аэроплан Сафронова, который, заметив удачный результат своей работы, уже, подобно соколу, кружил над акваторией порта в поисках новой добычи. На борту его биплана еще оставался неизрасходованный запас бомб, и после короткого раздумья летчик решил атаковать неуязвимый для русских бомб «Фридрих».

Самолет снова вошел в крутое пике, опять обманул немецких зенитчиков и с минимальной высоты произвел бомбометание. На этот раз Сафонов решил атаковать не орудийные башни, а топливные цистерны корабля. Попав под бомбежку, линкор уже развел пары и тихо двигался в открытое море, намереваясь покинуть порт.

Сброшенные Сафоновым бомбы вновь удачно легли на цель, десятки маленьких языков пламени буквально пробуравили тело корабля, вгрызаясь в его внутренности. От мощного взрыва тяжелый линкор так сильно качнуло, что тот потерял остойчивость, опрокинулся на левый борт и перевернулся вверх килем. Все это произошло столь стремительно, что из всей команды линкора на поверхность выплыли всего пять человек. Остальные 942 человека разделили участь своего корабля.

Линкору «Байеру» повезло гораздо больше: бомбардировщик поручика Самойлова дважды проводил бомбометание, храбро атакуя морскую громадину в стремительном пике, но судьба хранила этот корабль. Все, чего смог добиться Самойлов, это сильнейший пожар в двух машинных отделениях корабля. Флагман III эскадры имперских линкоров лишился хода и ярко пылал в течение трех с половиной часов, пока не был с трудом потушен совместными усилиями экипажа линкора и подошедших к нему на помощь команд других кораблей.

За это время внутри «Байера» выгорело почти все, что могло гореть, но боезапас остался в неприкосновенности. Когда поздно вечером многострадальный линкор был доставлен в Данциг, черная закопченная посудина мало чем напоминала германский флагман «Байер», гордость кайзера Вильгельма.

Все русские самолеты благополучно сели на аэродром, и радостная весть об уничтожении двух крупных кораблей врага немедленно полетела в Могилев. За проявленное мужество Сафонов был награжден Георгием 4-й степени и повышен в звание капитана. Бондарев и Самойлов были удостоены орденов Владимира 3-й степени с мечами. Контр-адмиралу Беренсу Корнилов выразил личную благодарность за настойчивость в решение боевых задач флота.

Кайзер Вильгельм воспринял уничтожение двух своих кораблей как личное оскорбление и приказал считать капитана Сафонова своим личным врагом, и отныне при сдаче в плен ему грозил немедленный расстрел. Ужасное настроение монарха даже не развеял спуск на воду нового линейного крейсера империи, получившего имя «Макензен». Кайзер прекрасно понимал, что это только хорошая мина при плохой игре. Его любимый флот попал в черную полосу.

В Галиции Антон Иванович Деникин также добился ощутимого успеха к концу лета. 31 августа был взят Перемышль, главная опора австрийцев в Галиции. Со взятием этой крепости в историю русского оружия была вписана не совсем почетная страница, однако стратегическая обстановка требовала этого.

Планируя остановить врага на подступах к Карпатам, Штрауссенбург решил повторить сидение австрийских войск в крепости, как это было в 14-м году. Тогда Перемышль надолго сковал наступательную инициативу противника, притянув к себе 11-ю русскую армию, не дав ей возможности перейти карпатские перевалы до выпадения в горах снега. Поэтому Штрауссенбург для обороны крепости выделил венгерские части, считавшиеся самыми лучшими из всего того, что осталось в распоряжении австрийцев.

В Перемышль вошли 110 тысяч человек, основу которых составляли чисто венгерские и хорватские части, считавшиеся австрийским полевым штабом наиболее боеспособными частями среди всех остальных войск империи. Деникин прекрасно понимал, что осада такой крепости, как Перемышль, может затянуться не на один месяц, что обязательно скажется на темпах продвижения сил фронта к карпатским перевалам. Сила натиска русских дивизий по вполне понятным причинам с каждым днем ослабевала, и Деникин не хотел, чтобы стены Перемышля стали тем порожком, на котором войска его фронта могли споткнуться и не взять перевалы до наступления зимы. Потому после непродолжительных размышлений и совещания с генералом Дроздовским был вынужден обратиться к Корнилову с не совсем обычной просьбой о применении против фортов Перемышля химического оружия, запасы которого еще оставались в армейских арсеналах.

Замысел командующего Юго-Западным фронтом был полностью поддержан Духониным, сказавшим, что он готов взять на свои плечи всю ответственность перед историей. Едва только разрешение главковерха было получено, как в тот же день из арсеналов Киева и Одессы началось спешное отправление спецэшелонов с артиллерийскими снарядами, содержащими ядовитые газы.

Конечно, мера была жестокая и непопулярная, но, как это бывает на войне, очень необходимая. Поэтому утром 29 августа все русские осадные и полевые орудия обрушили свой смертоносный удар по восточным фортам осажденной крепости. До этого русская армия никогда не применяла на суше столь изощренное оружие, и появление его на поле боя стало страшным сюрпризом для противника.

Два часа шел непрерывный обстрел австрийских позиций, за время которого пострадало около двух тысяч осажденных. Вначале были обстреляны только передовые линии обороны фортов, прикрывающие подходы к ним. Тяжелый газ быстро заполнял все окопы, траншеи и блиндажи, отравляя всех людей, находившихся там. Наглотавшись ядовитого газа, венгры с ужасом выбегали наружу в поисках спасения и разбегались куда попало, совершенно не отдавая отчета в своих действиях. Многие люди с посиневшими от удушья лицами катались по земле в страшных муках, и ничто не могло им помочь облегчить страдания.

После того как предполье было очищено от живой силы противника, артиллеристы перенесли огонь на два передовых форта Седлисского участка обороны Перемышля. Видя трагическую судьбу своих товарищей, многие из солдат, сидящих в укреплениях, пытались соорудить маски для защиты своих дыхательных путей из подручных средств, но все было напрасно. Ядовитый газ, густым облаком проникавший в потерны и казематы фортов, если и задерживался на наскоро смоченных водой повязках, то свободно проникал внутрь человеческого организма через глаза и поры кожи на открытых участках тела. С каждым разрывом снаряда ядовитый газ все прочнее и прочнее заливал все закоулки фортов, буквально выдавливая наружу его защитников.

Когда солдаты Псковского полка, одетые в противогазы, неожиданно атаковали форты, со стороны его защитников они не встретили никого сопротивления. Позабыв обо всем, венгры в страхе покинули свои укрепления, отойдя на другие форты Перемышля, спасая свои жизни от страшного оружия врага.

На другой день обстрел русскими Седлисских позиций был возобновлен, и длился он уже около трех с половиной часов. Русские канониры усиленно бомбардировали химическими снарядами оставшиеся не покоренными три форта восточной обороны Перемышля. Едва артобстрел прекратился, как незамедлительно последовала новая атака русской пехоты. Успевшие раздобыть на складах противогазы и вовремя надеть их австрийские солдаты просто не услышали звуков приближающегося врага и были захвачены врасплох. Приблизившиеся к траншеям и амбразурам капониров фортовых укреплений русские пехотинцы первых цепей сначала забросали гранатами сидевших в укрытиях венгров и хорватов, а затем атаковали в штыки всех уцелевших солдат противника. После короткого и очень яростного сражения форты пали, и участь крепости была решена, несмотря на то что в руках австрийцев еще оставались западные форты Перемышля. Потери среди его гарнизона в этот день составили менее тысячи погибших и более трех с половиной тысяч отравившихся ядовитыми газами.

Вид умирающих и пораженных людей, в большом количестве скопившихся в госпиталях, а также два дня беспрерывных обстрелов химическими снарядами так сильно подействовали, что, когда 31 августа к коменданту Перемышля генерал-лейтенанту Дьюлоши прибыли русские парламентеры с предложением о сдаче, он не долго размышлял. Для очистки совести Дьюлоши собрал офицерский совет и объявил о предложении противника, грозившего на следующий день забросать отравляющими снарядами всю крепость.

К огромному удивлению генерала, подавляющее большинство офицеров гарнизона предпочло сдачу героической смерти во имя австрийского императора Карла. Это решение было быстро оформлено, и во второй половине дня из ворот Перемышля в русский тыл устремилась огромная колонна дружно маршировавших в плен австрийских солдат, их тоже поразила «усталость войны».

Столь быстрое разрешение проблемы осады Перемышля позволило Деникину сразу перебросить к карпатским перевалам кавалеристов Келлера, которые на плечах отступающего врага смогли захватить очень важный Лупковский перевал, открывавший прямой путь на венгерскую равнину. Известие о захвате перевала русскими вызвало жуткую панику в Вене. Напуганные стремительным продвижением русской кавалерии, австрийцы стали спешно укреплять Будапешт для отражения возможного прорыва врага ко второй столице двуединой империи.

Пока шли ожесточенные бои с противником, не менее напряженные сражения происходили между самими союзниками на дипломатическом фронте. Главной причиной, ставшей поводом для острого разногласия между странами Антанты, оказалась Польша.

Едва только к власти в России пришел Керенский, как свободолюбивая Англия немедленно подняла вопрос о предоставлении после войны независимости полякам, чьи земли с середины XVIII века были разделены между Россией, Австрией и Германией. Демократический болтун с легкостью согласился на эти требования, демонстрируя Западу новый стиль мышления русского руководства и полный отказ от прежней политики царского режима, чья основа была подкреплена штыками гвардии и нагайками казаков.

Подобные действия Туманного Альбиона немедленно поддержали Франция, также опасавшаяся усиления России в послевоенном мире, и США, чей президент намеревался играть свою особую роль в развитии европейской истории.

Придя к власти и спешно реформируя армию и страну, Верховный правитель дальновидно не стал поднимать этот вопрос, сосредоточив все внимание союзников на победе над общим врагом, временно отодвинув вопрос о поляках в тень как вполне второстепенный.

Проведя ряд успешных наступательных операций на фронте и подходя к польским землям, Корнилов решил, что настал очень благоприятный момент для возвращения к этому вопросу. Теперь статус его страны резко изменился, и из послушного полудохлого медведя Россия превратилась в полноправного партнера по союзу, на чьи широкие плечи легли основные тяготы войны.

В начале августа русский посол в Париже известил президента Франции о желании генерала Корнилова внести ясность в небольшое недоразумение, касающееся территориальной целостности российских границ. Если господин Клемансо считает незыблемыми довоенные европейские границы Российской империи, то тогда следует считать признание польского правительства на территории Франции политическим курьезом и недоразумением. Если же нет, то тогда русское правительство не считает нужным заниматься освобождением польских земель от германских войск, поскольку Россия и так уже понесла огромные людские потери в этой войне, и генералу Корнилову дорог каждый его солдат. В этом случае Ставка Верховного Главнокомандования оставляет за собой право прекратить наступление в Польше и, создав крепкую оборону, перейти к сражению с Австрией за Галицию.

Лондон сознательно не был поставлен перед этим фактом, поскольку непризнанное польское правительство находилось в Париже, и именно Париж остро нуждался в помощи русского парового катка. Кроме этого, Корнилов сознательно исходил из принципа «Сказанное одному сказано для всех», автоматически распространяя свой меморандум и на другого союзника по Антанте.

Получив столь недвусмысленный щелчок по носу, союзники вначале громко и чувственно возмущались, но затем, когда пар выдохся, а страсти улеглись, было мудро решено подождать с ответом, который полностью зависел от успеха русского оружия. Если войска Корнилова завязнут в позиционной борьбе за «сторожку лесника», то вся эта русская наглость не стоит и минуты драгоценного времени союзников. А вот если армии Верховного правителя добьются успеха, то тогда стоит напрячь воображение для достойного ответа.

Одновременно с этим Клемансо и Черчилль стали энергично форсировать события для скорейшего увеличения численности американских экспедиционных сил в Европе как реального противовеса русскому союзнику. Общая численность американских солдат на начало августа составляла 378 тысяч человек, и в основном они находились на второстепенных участках фронта.

Першинг заверил союзников, что в этот месяц на континент должно прибыть очередное подкрепление в количестве 70–80 тысяч американских пехотинцев вместе с четырьмя артиллерийскими бригадами. В следующем месяце планировалось увеличить численность прибывающих войск до 100–120 тысяч. Это было все, что генерал мог твердо гарантировать европейцам от имени президента Вильсона на данный момент.

Союзники одобрительно кивали головами и выражали неподдельную радость от слов своего заокеанского союзника и борца за демократию, но когда Першинг ушел, особой радости на лицах европейцев не было, и на это были свои серьезные причины. Они прекрасно помнили, как не далее чем в мае американцы твердо гарантировали непрерывную поставку своих войск и что из этого получилось. Как бы сладко ни пел американский соловей, его интересы всегда будут на первом месте, если что-либо пойдет не так, как задумывалось.

Кроме этого, напуганные недавними непрерывными немецкими наступлениями союзники впадали в стойкую нервозность при одной только мысли, что, получив относительную свободу рук на востоке, немцы повторят попытку вновь отыграться на западе.

Черчилль и Клемансо хорошо понимали абсолютную невозможность со стороны Фоша гарантировать неприступность союзной обороны перед новым немецким наступлением. В этом случае вновь придется обращаться за помощью к Корнилову, и неизвестно, что потребует он на этот раз. Одним словом, союзники с огромным вниманием следили за успехами своего восточного соседа, который одновременно и оттягивал на себя рвущихся к Парижу немцев, и создавал новые проблемы западным цивилизаторам.

К огромному разочарованию Черчилля, Господь не услышал его молитв, и русские вышли к планируемым рубежам в рекордно короткие сроки, и вместе с тем они оказались отнюдь не обескровленными и обессиленными, как того хотелось британскому премьеру.

Союзники по своему великодушию тянули время, но у Корнилова была прекрасная память на все то, что касалось интересов Родины, и потому 22 августа представитель России в штабе Фоша генерал-майор Рябцев известил союзников о намерениях Ставки завершить наступление русских войск и об их переходе к обороне. На все недоуменные вопросы генерал невинно отвечал, что русские и рады бы продолжить гнать германского супостата до самого Берлина и даже закончить проклятую войну в этом году, да вот всему этому мешает невесть откуда взявшийся какой-то польский вопрос.

Рябцев искреннее негодовал вместе со своими военными коллегами по поводу этой дипломатической глупости и нелепицы, не позволяющей славным защитникам страны получить в честь долгожданной победы вполне заслуженные новые награды, чины и почести и отправиться на мирный отдых. Генерал публично ставил сто к одному, что это происки треклятых дипломатов, сумевших втереться в доверие Верховного правителя и проводивших свои игры. Все было так, но, как военный, он не мог ослушаться приказа главковерха и извещал своих боевых товарищей о возможной угрозе нового немецкого наступления на Париж.

Конечно, это, скорее всего, будет только агонизирующий бросок истомленной войной Германии, и русские союзники всегда помогут своим камрадам одернуть германскую гидру. Да и какое может быть широкомасштабное наступление в условиях осени, одно самоубийство. Так говорил Рябцев, и чем искренне он вещал, тем сильнее вставали дыбом волосы на генеральских загривках в предчувствии скорой беды. Наученные различным каверзам жизни и сами неоднократно подкладывавшие гадости союзникам, они видели коварный подвох в любом слове и действии русского представителя.

Все это закончилось тем, что Фош немедленно явился к президенту и, кипя от возмущения, поинтересовался, где это находится страна Польша, из-за которой французский народ будет вынужден еще целый год класть на полях сражения своих солдат. Не думает ли господин президент о тех последствиях, что могут возникнуть у Франции в связи с сокращением численности ее народа.

Услышав подобные речи из уст военного, Клемансо закипел ничуть не меньше самого Фоша, произнеся слова, что военным пристало только воевать, а решать за них будет он, президент, и никто иной. В ответ генералиссимус встал во весь рост, позвякивая многочисленными орденами, и, гордо вскинув голову, с достоинством спросил, когда господин президент сможет принять его отставку.

Как ни кипел злостью Клемансо, но он сразу сбавил обороты своего гнева, великолепно понимая, что французские избиратели никогда не простят ему отставки национального героя, спасшего Париж от врага в столь трудный для страны момент. Прожженный политикан Клемансо сразу представил, что скажет прессе Фош в ответ на вопрос о его уходе с поста командующего.

Поэтому, спрятав клыки и втянув тигриный хвост, Клемансо изобразил на своем лице размышление государственного масштаба и пообещал генералиссимусу решить этот злосчастный вопрос в самое ближайшее время.

Услышав эти слова, Фош склонил свою голову в знак понимания трудностей господина президента и, водрузив кепи, отбыл к Рябцеву с тайной надеждой в душе с помощью русского парового катка закончить войну в этом году.

Идея скорого окончания войны также понравилась Клемансо и Черчиллю, которые после недолгого размышления пришли к выводу, что не стоит ставить на кон благосостояние своих стран, изрядно потрепанных этой ужасной войной, ради каких-то поляков, чья ценность несоизмерима с ценностями французских и британских интересов.

Об этом решении на следующий день было торжественно объявлено русскому послу, получившему клятвенные уверения, что союзники полностью и целиком признают единство и неделимость территории бывшей Российской империи.

Посол немедленно изъявил радость по поводу полного отсутствия разногласий между союзниками и ненавязчиво намекнул, что для полного подтверждения этого факта, возможно, следовало бы закрыть представительство независимого польского правительства в Париже, о чем он с радостью доложит генералу Корнилову сегодня же.

Союзники с пониманием закивали в ответ и просили известить господина Верховного правителя, что польское представительство уже закрыто по личному распоряжению господина президента. Посол и другие официальные лица поспешили откланяться с улыбками на устах. Жизнь продолжалась.

Оперативные документы

Срочная телеграмма в Ставку генерала Корнилова в Могилеве из Бухары от полковника Осипова от 30 августа 1918 года:

Спешу доложить Вам, что наш последний специальный караван с оружием благополучно достиг Кабула и доставил Аманулле-хану весь груз в целости и сохранности. Всего афганской стороне за полтора месяца было передано 2241 винтовка, 32 ручных и 8 станковых пулеметов, 45 тысяч патронов, 92 револьвера системы наган. Согласно секретному предписанию, все вооружение, поставленное нами афганцам, было немецкого, австрийского или английского производства. Сейчас рассматривается вопрос об отправке Аманулле-хану запрошенной им во время его последней встречи с капитаном Ворониным дополнительной помощи в виде пяти легких горных орудий и боеприпасов к ним.

В связи с этим прошу выслать мне дополнительные указания относительно принятия решения по вновь возникшим обстоятельствам.

Осипов

Срочная телеграмма из Ставки Корнилова в Бухару полковнику Осипову от генерала Духонина от 30 августа 1918 года:

Прошу сообщить Вашу оценку степени способности армии Амануллы-хана в обслуживании и использовании просимой ими горной артиллерии. Если ваш ответ положителен, то, может, стоить послать им инструктора-артиллериста местного происхождения, прошедшего нашу подготовку?

Вопрос не столь срочен, но генерал Корнилов хотел бы иметь по нему всю исчерпывающую информацию.

Духонин

Из шифрованного донесения в Ставку Верховного Главнокомандования генералу Корнилову от поручика Вяземского А. С. со станции Актюбинск Оренбургско-Ташкентской железной дороги от 1 сентября 1918 года:

Имею честь сообщить Вашему Превосходительству, что подготовка контролируемой нами экспедиции господина Рериха на Тибет полностью завершена. В настоящий момент члены экспедиции следуют по железной дороге в Ташкент, откуда по прибытии господин Рерих и его спутники проследуют в Ферганскую долину, где уже их ждет доставленный ранее экспедиционный багаж вместе с нанятыми нами местными проводниками, хорошо знающими караванные дороги в Китай.

С их помощью экспедиция совершит горный переход до Кашгара, а затем от него до самого Яркенда через пески пустыни. Далее, согласно предварительной договоренности с британским Форин-Офисом, экспедиция свободно пересечет китайско-тибетскую границу и направится сначала в Лхасу, а затем в Си-ким.

Господин Рерих повторно подтвердил британскому поверенному в Лхасе, что экспедиция имеет сугубо частный характер и ее главным спонсором является американская культурно-просветительская организация «Пылающие сердца», выделившая в качестве помощи 25 тысяч долларов.

Наша суточная задержка в Актюбинске обусловлена поломкой паровоза и ожиданием его замены из Оренбурга. Как только экспедиция прибудет в Ташкент, об этом Вам будет немедленно доложено.

Поручик Вяземский

Из секретного доклада нового командующего Восточным фронтом фельдмаршала Людендорфа в ставку кайзера в Шарлоттенбурге от 28 августа 1918 года:

…Благодаря энергичным усилиям моего полевого штаба положение на фронте полностью стабилизировалось. Безостановочное наступление врага остановлено в Восточной Польше на линии Августов – Ломжа – Новогеоргиевск – Варшава – Ивангород – Сандомир – Перемышль. Наступательный порыв русских частей полностью выдохся, и они вынуждены перейти к долговременной обороне.

На северном фасе фронта войска Кутепова выходят к Либаве и Митаве, а также к нашим прусским пограничным укреплениям. Здесь противник также не проявляет особой активности, полностью сосредоточившись на занятии оставляемой нами Курляндии.

Согласно рапорту фельдмаршала Макензена, на южном фланге Восточного фронта противник не предпринимает усилий для прорыва румынского участка фронта, ограничиваясь боями местного значения и поиском разведчиков.

Наши общие потери за время наступления противника составили убитыми, ранеными, пропавшими без вести и пленными 879 тысяч человек и 431 орудие. Потери русских разнятся в цифрах от 210 до 230 тысяч человек при потере не менее 200 орудий.

Необходимо срочно разработать новую стратегию относительно борьбы с русскими конными корпусами, а также бронепоездами, и выпустить массовым тиражом в виде наставления для наших пехотинцев.

Для усиления борьбы с бронепоездами противника мною рекомендуется проводить материальное поощрение среди пехотинцев и артиллеристов, сумевших остановить или уничтожить русские бронепоезда.

Всю свою новую стратегию русские строят исключительно на этих двух новинках, полностью игнорируя введение в бой танков, которых, согласно данным разведки, у них очень малое количество, большинство британского производства.

Оценивая результаты августовских боев, можно с уверенностью сказать, что у противника нет сил и возможностей для продолжения своего наступления на территорию рейха. Возможны отвлекающие действия на второстепенных направлениях в Италии или на Балканах, где у союзников есть некоторые успешные продвижения.

Фельдмаршал Людендорф

Из письма командующего американскими экспедиционными силами в Европе генерала армии Першинга президенту США Вильсону от 29 августа 1918 года:

Господин президент! С большой радостью сообщаю Вам, что наши американские дивизии с честью выдержали свой первый серьезный экзамен в этой войне. Как я докладывал Вам 25 августа, наши солдаты приняли участие в наступательной операции против германских войск под Сен-Миелем вместе с французскими дивизиями 1-го корпуса. Цель проводимой операции заключалась в ликвидации вражеского плацдарма южнее Вердена, из-за которого нарушилась эксплуатация железнодорожной линии Париж – Верден – Нанси.

С нашей стороны всего было задействовано десять дивизий, семь из которых наступали на участке фронта Норуа – Ришкур, три на участке Во – Одимон, в центре наступали две французские дивизии при поддержке 273 танков и 400 самолетов.

При первых же ударах наших войск противник начал немедленно отступать, выставляя против нас арьергардные заслоны с целью избежать охвата с флангов. В течение двух дней мы проводили преследование врага, пока не вышли на линию немецкой обороны Норуа – Одимон, где дальнейшее наше продвижение было остановлено сильным заградительным артиллерийским огнем и ожесточенным сопротивлением противника.

Наши атаки в течение 28 августа не увенчались успехом, взятая утром первая линия окопов к вечеру была отбита контратакой врага с большими для них потерями. Поскольку главная задача нашего наступления была полностью выполнена, то я приказал прекратить повторные атаки с согласия генералиссимуса Фоша.

Всего за время боев нами было пленено 8679 немецких солдат и захвачено 213 орудий врага. Это есть наши первые пленные в этой войне, и я особо горжусь этим фактом. Приглашенные по этому поводу американские корреспонденты уже засвидетельствовали факт пленения нашими солдатами такого количества врага, и все тщательно сфотографировано. Взятый в плен капитан Готлиб Шранке охотно рассказал о тяжелом положении мирного населения Германии и обратился к кайзеру Вильгельму с предложением о скорейшем заключении мира.

Думаю, что эта славная победа американского оружия резко поднимет настроение у нашего народа и увеличит число желающих бороться за правое дело американской демократии.

С уважением, генерал Першинг

Сообщение «Молния» от фельдмаршала Людендорфа кайзеру Вильгельму в Шарлоттенбург от 1 сентября 1918 года:

Согласно сведениям полковника Николаи, полученным им из Швеции, в Лондоне состоялась отставка с поста премьер-министра Черчилля, наиболее энергичного и непримиримого в отношении Германии политика. Главная причина этой отставки – результаты последней бомбежки столицы Англии дирижаблями отряда Берга. Это прекрасный пример возможности воздействия нашим чудо-оружием на население противника.

Необходимо в самое ближайшее время провести встречу с доктором Тотенкомпфом относительно увеличения мощности авиабомб и дальности полетов дирижаблей с прицелом использования их как против России, так и против Америки.

Фельдмаршал Людендорф

Шифрограмма премьер-министру Черчиллю от командующего британскими силами в Сирии генерала Саммерса от 21 августа 1918 года:

Дорогой сэр! На Ваш запрос о положении в Турции могу сообщить Вам следующее. Войска генерала Юденича полностью прекратили какую-либо военную активность и уже в течение месяца находятся на своих прежних позициях, что в значительной мере развязывает руки находящемуся в Анкаре самопровозглашенному правительству Кемаль-паши.

На мои неоднократные обращения о возобновлении наступления на остатки турецкой армии генерал Юденич отвечает уклончиво, объясняя свою пассивность большими потерями русских войск в его прежних наступлениях. Кроме этого, генерал полностью блокирует наши попытки провести свои войска в Киликию по суше, отвечая, что у него нет приказа генерала Корнилова сотрудничать с нами в этом вопросе.

Все это поведение Юденича хорошо соответствует тем агентурным данным, которые позволяют подозревать русских в тайной поддержке деятельности генерала Кемаль-паши, который взамен русского нейтралитета в делах раздела Турции согласится с условиями мирного договора, подписанного адмиралом Колчаком в Стамбуле.

Прилагаемый план морского десантирования на побережье Киликии уже представлен на рассмотрение генералу Хейгу и требует поддержки нашего Средиземноморского флота.

С уважением, генерал Саммерс

Глава IX

Забытый фронт

Генерал-лейтенант Яков Александрович Слащев (это звание он получил от Корнилова вместе с назначением командующим Балканским фронтом) внимательно слушал допрос болгарского перебежчика, который проводил генерал от инфантерии Радко-Дмитриев. Несогласный с прогерманской политикой своей родины, генерал Радко-Дмитриев летом 14-го года поступил на русскую службу и верой и правдой служил своей второй родине все это время.

Когда по велению судьбы Слащев оказался на командной должности главы Балканского фронта и едва необходимость в срочном наступлении ради спасения Парижа отпала, он немедленно пригласил к себе в качестве помощника Радко-Дмитриева. Уже в первые дни пребывания на Салоникском фронте у генерала зародилась смелая и вместе с тем фантастическая идея, осуществить которую мог только русский болгарин.

Салоникский, или Балканский, фронт с самого своего образования переживал одно несчастье за другим. Вначале были полный разгром сербской армии многократно превосходящими силами Австрийской империи и покорение Белграда. Затем последовали стремительный бег через Черногорию и Албанию на Корфу и отход сербских войск на греческую границу, где фронт наконец-то стабилизировался с помощью войск западных союзников и русской бригады.

Желая улучшить положение, Англия уломала греческого короля примкнуть к Антанте и послать свою армию в помощь союзникам. Ободренные этим сомнительным подкреплением, союзники попытались атаковать в районе Монастыря, но были отбиты с большими для себя потерями, после чего решили отложить освобождение Сербии до лучших времен, о чем со всей прямотой было сказано сербскому королю Александру.

Из-за критического положения на Западном фронте во время германского летнего наступления общее количество союзных войск на Салоникском фронте было решительно сокращено до необходимого минимума. В спешном порядке были отправлены во Францию шесть французских и две английские дивизии, замененные впоследствии тремя другими дивизиями, набранными среди выходцев из английских и французских колоний в Африке. Боеспособными войсками их можно было считать с большой натяжкой, и Слащев с согласия своего нового союзного заместителя французского генерала д’Эспере, перевел на второстепенные участки фронта.

Основные ударные силы фронта составляли 10 греческих, 1 итальянская, 5 сербских и 1 русская дивизия. Общая численность союзных войск составляла 390 тысяч человек, которым противостояли 1 австрийский корпус и 6 болгарских армий под командованием генерала Франка, и их количество равнялось 450 тысячам. Таким образом, здесь союзники не имели численного перевеса, и поэтому Балканскому фронту изначально отводилась второстепенная роль, способного своей активностью в лучшем случае только оттянуть на себя несколько вражеских дивизий. Поэтому союзники так легко и согласились на назначение Слащева главнокомандующим Салоникского фронта, предоставляя ему полную свободу действий.

Приняв командование, Яков Александрович полностью объехал весь фронт, начиная от берегов Эгейского моря вблизи Струмы и до албанского города Валлоны на Адриатическом море, проходя через озеро Дойран – Монастырь – Охриду. Тщательно изучив расположение сил врага, Слащев пришел к выводу, что наступление войск фронта на Монастырь, которое предлагал генерал д’Эспере, будет малоэффективным и даже гибельным для атакующих сил союзников. Зная, что это направление очень удобное для атаки, Франк значительно укрепил это направление австрийским корпусом, и наступающим пришлось бы прогрызать одно за другим оборонительные укрепления врага, тратя для этого почти все свои скромные силы.

Генерал также отверг предложение бригадного генерала Стронга, настаивающего на высадке морского десанта на албанское побережье в обход неприятельских позиций. Австрийский флот, полностью изолированный в Адриатическом море выставлением минных полей в Отронском заливе, мог в любую минуту выйти со своей базы в Дурлессе и если не сорвать высадку десанта, то нанести мощными орудиями линкоров ощутимые потери союзному десанту.

По мнению самого Слащева, наиболее перспективным прорыв неприятельских позиций мог быть в направлении долины Вардара. Это был кратчайший путь, выводящий на тыловые австрийские коммуникации, который в случае успеха позволял прервать сухопутное сообщение Болгарии и Австрийской империи. Главный серьезный недостаток этого плана заключался в том, что в районе намечаемой атаки местность была наиболее труднодоступна из всего центрального участка Балканского фронта. Правда, в этом был и большой плюс, поскольку, надеясь на непроходимость позиций, болгары держали здесь минимальное количество своих войск, более опасаясь удара противника со стороны Монастыря и озера Дойран.

Это Слащев установил с большой долей достоверности, детально изучив долину Вардар с помощью авиа- и сухопутной разведок. Именно здесь, в районе Ветреник – Доброполе – Скол, следовало нанести главный удар сербскими и русскими частями, предоставив франко-греческим войскам расширять зону прорыва фланговыми ударами и одновременно прикрывать наступающие части от возможного контрудара противника. Остальные англо-греческие войска должны будут наносить отвлекающий удар между озером Дойран и рекой Вардар.

Предлагаемый план был рискованным и смелым, но Слащев хотел гораздо большего, чем освобождение Южной Сербии. Генерал мыслил гораздо шире и замахивался на стратегическое изменение положения всего Балканского театра военных действий в виде полной капитуляции Болгарии и открытия союзному войску всего южного фланга Центральных держав. Столь масштабное изменение могло произойти лишь с моральным разложением части болгарской армии, ради чего и был приглашен Радко-Дмитриев.

Популярный национальный герой двух Балканских войн, завершивший полное освобождение болгарского народа от османского ига и объединивший две части Болгарии в одно единое государство, как никто лучше соответствовал потаенным замыслам Слащева. Вот уже второй месяц генерал вел тайные переговоры с офицерами болгарских частей с помощью ночных парламентеров с той стороны.

Все эти действия носили сугубо секретный характер и были тайной не только для противника, но и для западных союзников. Слащев не хотел раньше времени раскрывать свои карты.

Этой ночью со стороны противника перебежал унтер-офицер болгарских войск Стоян Раков, и Слащев хотел получить самые последние сведения из стана врага. Радко-Дмитриев быстро переводил слова унтер-офицера, но Слащеву и так был понятен общий смысл того, что торопливо говорил перебежчик.

– Каково настроение среди солдат твоего полка? Довольны ли они своей службой и верят ли в скорую победу?

– Шутить изволите, господин генерал, о какой победе вы говорите? Турок побили, немцев бьют, австрийцев бьют. Солдаты чуть ли не открыто проклинают царя Фердинанда за его союз с кайзером, заключенный против воли нашего народа. Вам ли этого не знать, господин генерал, – льстиво молвил Раков Дмитриеву, но тот только нахмурил брови, и унтер моментально подобрался, испугавшись возможного гнева генерала.

– Что же вы не выступите против царя, раз так он сильно вам не люб? Винтовки у вас есть, патроны тоже, так поверните штыки назад – и вперед, на Софию. Ну, что молчишь?

Унтер испуганно облизал разом пересохшие губы и затравленно переводил испуганный взгляд с одного генерала на другого, не зная, что им ответить. Застигнутый врасплох подобным вопросом Дмитриева, унтер всем своим видом показывал, что в подобных дебрях высокой политики он никогда не хаживал.

– Много ли немцев в вашем полку? – перевел разговор Слащев в более привычное для унтера русло общения.

– Мало, мало, господин генерал, – с радостью ответил тот, ощутив свою возможность быть полезным для столь высоких господ, – в начале года они были в каждом батальоне, роте и даже во взводах, а когда вы их летом даванули, всех как метелкой вычистило. Осталось несколько офицеров в дивизиях, да в нашем полку майор Фогель задержался, только, боюсь, ненадолго.

– Это почему?

– Уж очень на него злые наши солдаты. Он приказал засечь до смерти двоих солдат за кражу продуктов с полкового склада. Фогель настоял на своем приказе, хотя полковник Богумилов был против этого.

– А что, сильно голодает ваш полк, что солдаты вынуждены воровать себе еду?

– Что полк, господин генерал, вся дивизия и армия недоедает. С июня месяца наши пайки урезали чуть ли не вполовину, сказали, сейчас лето, сами добывайте себе пропитание. Крестьяне, как только проведали про это дело, так начали срочно переселяться прочь отсюда.

Радко и Слащев понимающе переглянулись: перебежчик полностью подтверждал ранее полученные сведения о лишениях в рядах болгарского воинства.

– Значит, ты к нам перебежал ради тарелки супа? Хорош воин, что свою родину за похлебку продает! – гневно бросил Дмитриев, упершись гневным взглядом в лицо Ракова.

– Никак нет, господин генерал! – твердо ответил унтер и ретиво вскочил со стула. – Надоело мне воевать за несправедливое дело и неправильного царя. Вот и решил отойти от него, не один я такой.

Раков знал, что говорил. Не он один, действительно, являлся пред светлые очи героя Болгарии с первого момента его появлении на фронте. Весть о его прибытии моментально перелетела через линию фронта и надолго увязла в умах простых солдат и офицеров.

– Расскажи, что пишут из дома, давно весточку получал? – более миролюбиво произнес Дмитриев, взмахом руки приказав собеседнику сесть обратно на табурет.

– Давно, господин генерал, еще в мае. Пишут, что очень трудно жить, власти заставляют сдавать весь урожай в город, оставляя едва-едва на пропитание и для нового сева. А все, что вывозят в город, немедленно отправляют эшелонами в Германию. Сестра сама видела, как людей от вагонов немецкая охрана штыками отгоняла, когда туда сахарную свеклу грузили, – с тоской в голосе говорил Раков.

– Значит, во всем виноват царь Фердинанд, говоришь? – спросил Дмитриев унтера, и тот вновь вскочил.

– Так точно, господин генерал, он – немчура проклятый, через него все наши беды.

– А сбросить его духу не хватает?

– Так точно, не хватает. Не нашего ума такое дело вершить.

Дмитриев посмотрел на вытянувшегося перед ним в струнку унтера и с хитрецой спросил:

– Ну а со мной ты и твои солдаты пойдут свергать царя?

Унтер радостно осклабился и, не задумываясь ни секунды, четко и ясно отрапортовал:

– Так точно, ваше высокопревосходительство, пойдем.

Радко внимательно посмотрел в лицо допрашиваемого, а затем сказал:

– Ладно, иди, Раков, сейчас тебя накормят, но помни: слово – не воробей, вылетит – не поймаешь.

Когда унтера увели, Слащев неторопливо подошел к карте, разостланной на столе, и сказал своему собеседнику:

– Значит, не любят братушки своего царя, ой не любят, если он их голодом морит.

– Да за что любить этого аспида, Яков Александрович, был бы еще свой да глупый, так ведь этого чужака из Берлина прислали на нашу голову, – с негодованием ответил Дмитриев. – И что в нем нашего, славянского? Ладно, Бог даст, выбросим обратно.

Дмитриев помолчал некоторое время, а затем продолжил:

– Все, что говорил Раков, полная правда. Немцев в дивизиях осталось очень мало, в основном только помощники командиров дивизий. Тырновский полк, находящийся в резерве, полностью свободен от немцев, и его офицеры готовы поддержать нас, как только будет прорван фронт. Такое же положение дел и в Бургаском и Козолуповском полках. Их командиры не хотят воевать и готовы повернуть свое оружие против Фердинанда, если будет наш успех на фронте.

– Да, если будет успех, – повторил Слащев, – и не просто успех, а развал фронта. В этой ситуации наш основной противник – австрийский корпус Франка. Если мы свяжем его ударами с фронта и выйдем в тыл, то его можно будет исключить из дальнейшего расклада. Македонская армия фельдмаршала Кевессгази и албанская генерала Пфлянцер-Балтина не успеют прийти им на помощь, если болгарские части сдержат свое слово.

– Поддержат, обязательно поддержат! – горячо заверил Слащева Дмитриев. – Мои люди недавно вернулись с той стороны. Все готово.

Собеседник кивнул головой, а затем осторожно спросил:

– А что будет потом, когда падет Фердинанд? Скорее всего, подобно нашему царю Николаю, он отречется в пользу своего молодого сына Бориса. Ты готов поменять одного немца на другого, который вряд ли забудет свержение с престола своего отца?

По задумчивому лицу Дмитриева было видно, что подобные мысли давно терзали его голову, но он не решался их высказать.

– Поддержит ли меня генерал Корнилов, если я предложу свою персону в верховные правители Болгарии?

– Думаю, обязательно поддержит, друже генерал.

– Так ты выясни это поточнее.

– Не волнуйся, обязательно уточню, сегодня же отправлю шифровку.

Узнав все, что ему было необходимо, Дмитриев склонился над картой и задумчиво произнес, озирая поля будущих сражений:

– Значит, нам с тобой, Яков Александрович, будет нужна только победа, и ничего другого.

Так долго задумываемое и вынашиваемое наступление началось 30 августа. В течение 24 часов артиллерия союзников, которая имела некоторое численное превосходство, обрабатывала передовой край вражеской обороны по всему периметру фронта, где предстояло наступление.

Англо-греческие войска на следующее утро первыми атаковали позиции австрийцев под Монастырем, но к исходу дня смогли занять лишь первую оборонительную полосу глубиной около одного километра. Далее австрийцы Франка их не пустили, о чем командующий радостно доложил в Вену генералу Штрауссенбургу.

Совершенно по-другому проходило наступление в районе Ветреник – Скол. Русская бригада и сербы вначале вели вялую перестрелку, а затем после обеда внезапно атаковали вражеские позиции. Это было неожиданно для болгар и их германских советников, которые полностью были уверены, что все происходящее здесь носит чисто демонстративный характер.

Несмотря на яростный огонь из неподавленных пулеметных точек, атакующие пехотные цепи все же смогли достичь линии первых окопов и забросать противника гранатами и дымовыми шашками. После этого последовали решительный штурм позиций и быстрое продвижение вглубь вражеской территории.

К удивлению наступающих солдат, болгары оказывали вялое сопротивление, предпочитая либо отходить с позиций в тыл, либо сдаваться в плен. Преследуя отходящие силы противника, русские и сербы без особых помех заняли вторую линию оборонительных позиций и вышли в глубокий тыл.

Наступали по бокам франко-итальянские дивизии, продвижение было не столь сильным, но это было обусловлено не столько сопротивлением болгар, сколько плохой подготовкой атакующих частей, большую часть которых составляли негры, которые плохо понимали отдаваемые французскими офицерами команды.

Каково же было удивление Слащева и Дмитриева, когда рано утром 1 сентября к ним явились парламентеры двух болгарских полков, объявившие об их готовности сложить оружие перед первым героем Болгарии.

Обрадованный столь стремительным поворотом дела, Слащев приказал Дмитриеву принять командование полками, а сам силами двух сербских дивизий и русской бригады срочно ударил в тыл австрийцам, продолжающим отбивать лобовые атаки греков.

Появление русских войск было как нельзя кстати для атакующих в третий раз монастырские позиции войск генерала д’Эспере. Австрийцы не хотели покидать столь удобные для обороны позиции, прижимая атакующую пехоту противника плотным заградительным огнем из пулеметов.

Франк яростно отражал атаки с двух сторон, твердо веря в помощь со стороны болгарского резерва, но так ее и не получил. Узнав о русском прорыве, болгары либо убивали своих германских советников и сторонников царя Фердинанда и спешили перейти на сторону Дмитриева, либо спешно отходили вглубь Македонии к ставке фельдмаршала Кевессгаза.

Видя столь бедственное положение своих сил, австрийский генерал предпочел отступить, пока за его спиной не сомкнулись русские клещи, а кроме этого, Франка очень обеспокоил факт участившейся сдачи в плен солдат его корпуса, подобно ненадежным болгарам. При этом сдавались не только словенцы и боснийцы, но даже венгры, всегда находившиеся в привилегированном положении, подобно самим австрийцам.

К 3 сентября фронт окончательно рухнул, и войска Слащева, нанося веерообразные удары, устремились в наступление. В течение двенадцати дней шло упорное преследование противника, который стремительно отступал в центре, в результате чего образовался огромный треугольник по линии Струма – Куманово – Ускюб – Китчево – озеро Охрида.

Позабыв обо всем, Слащев гнал и гнал вперед свой ударный русско-сербский корпус, не забывая при этом об опасности на флангах. Д’Эспере постоянно напоминал ему о возможном ударе Албанской армии Пфланцер-Балтин. Слащев сознательно шел на риск, считая, что австрийский генерал не решится атаковать, напуганный столь широкомасштабным развалом фронта.

Как показали дальнейшие события, Слащев оказался полностью прав, Пфланцер-Балтин сначала промедлил с нанесением флангового контрудара, а затем, по мере разрастания событий, не рискнул на самостоятельные действия, дожидаясь приказа из Вены. Генералу было приказано оставаться на месте и нанести удар во фланг Слащеву одномоментно с наступлением Македонской армии Кевессгаза, который должен был ударить в лоб наступающему противнику.

По своему замыслу план Штрауссенбурга был очень даже неплох, учитывая остающееся численное превосходство войск Центральных государств над силами союзников. Но весь расчет его строился на пассивности Слащева, которой генерал после столь удачного прорыва нисколько не собирался предаваться. Наоборот, у Якова Александровича были далеко идущие планы, о наличии которых он не преминул известить господ союзников.

Пока Пфланцер терпеливо дожидался приказа из Вены, Слащев совершил молниеносный бросок и сам атаковал австрийские части, расположенные под Ускюбом. Узнав от встречных македонцев месторасположение главных сил противника и взяв их в проводники, он вместе с передовыми частями совершил ночной марш-бросок и утром 16 сентября напал на австрийцев.

Срочно перебрасываемые из тыла части армии Кевессгаза не имели между собой четкой связи и поэтому были вынуждены драться в отрыве друг от друга, надеясь только на свои силы. Македонские крестьяне точно указали солдатам Слащева нахождение главного штаба фельдмаршала, и потому атакующие били точно в цель.

Еще как следует не проснувшиеся австрийцы не смогли оказать нападавшим достойного сопротивления и трусливо бежали, бросив на произвол судьбы своего командира. Разгоряченные боем сербы моментально уничтожили роту охранения фельдмаршала и ворвались в дом, где он остановился. Австрийский фельдмаршал очень отличился своими строгостями по отношению к сербскому мирному населению при взятии Белграда, причисляя их к военным преступникам, и поэтому ему вряд ли стоило рассчитывать на милость со стороны атакующих.

Поэтому, когда в горнице еще шла отчаянная борьба между сербами и офицерами штаба фельдмаршала, сам Кевессгаза, в лучших традициях австрийской армии, пустил себе пулю в лоб, что, впрочем, не спасло его от мести со стороны сербов.

Едва им только стало ясно, что старый мучитель ускользнул от справедливого наказания, сербы выволокли на улицу еще теплое тело и, подняв его штыками высоко над своими головами, двинулись вдоль улицы. Кто-то из солдат заметил, что у покойного плохо застегнуты в спешке надетые штаны, и немедленно сдернул их с тела, чем вызвал громкий взрыв хохота и неприличных восклицаний.

Чем дальше двигалась радостная толпа сербов, тем больше издевательств претерпевало тело несчастного австрийца. Его кололи штыками, били прикладами, рубили саблями, а один молодец продемонстрировал свою меткость стрельбы из револьвера, отстрелив у трупа поочередно уши.

Когда прибыл сам Слащев, от австрийского фельдмаршала остался окровавленный кусок мяса, обряженный в яркие лоскуты парадного мундира. Больших трудов генералу стоило уговорить сербов оставить тело погибшего и приготовиться к отражению атаки идущего на выручку своему командиру хорватского полка.

Услышав о надвигающейся опасности, сербы поспешно заняли круговую оборону, зная, что хорваты хорошо дерутся, и пока ожидалось приближение врага, Слащев приказал спешно отправить тело в тыл, подальше от дальнейших надругательств.

Лишенные общего руководства австрийские части Македонской армии стали спешно отступать вглубь Сербии, больше напоминая толпу вооруженных бандитов и дезертиров, чем регулярные войска императора Карла Австрийского. Всего под Ускюбом в плен было взято свыше 80 тысяч человек, а около 20 тысяч дезертировало.

Едва только весть о разгроме Македонской армии стала известна командиру Албанской армии со всеми ужасающими подробностями, он, решив не дожидаться наступления со стороны д’Эспере, начал стремительный отвод войск, сначала к Дурресу, а затем и вовсе очистил Албанию, отведя войска к черногорийской Цетинье. Генерал очень опасался обвинения в трусости, но вместо этого получил благодарность самого императора за мудрое сохранение австрийской армии.

События на Балканах между тем стремительно развивались, подобно снежному кому. Будучи полностью отрезанным от войск Центральных держав, царь Фердинанд оказался один на один против энергично наступающего Слащева при полном развале собственной армии.

Получив от Слащева в качестве поддержки русскую бригаду, Дмитриев безостановочно продвигался на Софию, по пути принимая к себе болгарские части, с радостью переходившие на его сторону. Отдавая генералу русскую бригаду, Яков Александрович тем самым подводил черту под стратегической дилеммой, мучившей его в последнее время.

Ему было очень заманчиво продолжить свое наступление на север и со временем перенести боевые действия в саму Австрию, используя явную слабость ее войск. Перспектива была очень заманчива, и будь у генерала побольше солдат, он бы обязательно рискнул попытать свое военное счастье, но, при всей своей любви к риску, Слащев всегда четко и грамотно разделял допустимый риск от откровенной авантюры. Поэтому командующий Балканским фронтом решил удовольствоваться синицей в руках и полностью сосредоточился на выведении из войны Болгарии.

Приказав д’Эспере вести наступление силами всех французских дивизий на Албанию и Черногорию с целью выхода к Дурресу и Цетинье, сам Слащев перебросил в помощь наступающему Дмитриеву еще одну сербскую дивизию, не ослабляя при этом свое давление оставшимися силами на Приштину, куда в спешке продолжали отходить остатки армии погибшего Кевессгаза.

Приближение Дмитриева к болгарской столице можно было с полным правом сравнить с триумфальным возвращением Наполеона с Эльбы. Войска не оказывали ему никакого сопротивления, выказывая только бурную радость по поводу возвращения опального генерала, демонстративно перешедшего в 14-м году на русскую службу в знак несогласия с решением царя о поддержке Центральных держав.

Фердинанд лихорадочно метался по Софии в поиске выхода из столь сложного положения, то взывая о помощи к своим союзникам, то начиная заигрывать с местной буржуазией, надеясь обрести хоть какого-то союзника в их лице. Все эти метания продлились около двух суток и не принесли никакого результата, Центральные державы сами переживали не лучшие свои дни и никак не могли помочь своему союзнику, а все внутренние деятели поспешили занять выжидательную позицию, с нетерпением дожидаясь прихода Дмитриева. Оставшись абсолютно один, 24 сентября Фердинанд специальным манифестом известил весь мир о своем отречении от престола в пользу своего сына и выходе Болгарии из войны.

Возможно, что в других условиях этого бы вполне хватило для начала мирных переговоров с союзниками, но при наличии такой фигуры, как Дмитриев, за чьей спиной недвусмысленно маячила Россия, подобного исхода не могло быть в принципе.

Едва только стало известно об отречении Фердинанда в пользу сына, как Дмитриев громко заявил, что не допустит передачи власти в славянской стране чуждому по духу и крови человеку, и отказался признать Бориса на болгарском престоле. Армия вновь рукоплескала своему национальному герою, и самые дальновидные политики Софии моментально сориентировались в этой ситуации.

Специальным манифестом от 26 сентября Болгария была провозглашена республикой, и ее верховным правителем на время переходного периода был назван генерал-фельдмаршал болгарской армии господин Радко-Дмитриев.

Его торжественный въезд в Софию состоялся 28 сентября при массовом стечении рукоплескавшего народа. Новоиспеченный Верховный правитель страны приказал всем болгарским солдатам немедленно вернуться на родину, которая с этого дня становилась союзницей Антанты и была готова вместе с ней бороться против общих врагов.

Демонстрируя наглядное подтверждение этих слов, фельдмаршал всячески способствовал быстрой переброске русско-сербских войск к румынской границе для совместного наступления на немецкие части, оккупировавшие Румынию.

Это было сделано очень вовремя, поскольку уже два дня как основные силы Румынского фронта под командованием генерала Щербачева перешли в наступление, активно тесня силы противника. В этой обстановке германский фельдмаршал Макензен посчитал за лучшее срочно очистить румынскую территорию, спешно отойдя в Трансильванию, где и занял прочную оборону.

Первой 12 октября в Бухарест все же вступила русская бригада генерала Слащева, правда, без своего героя, он продолжал преследование австрийцев, непрерывно тесня их к стенам Белграда.

Родина в лице Верховного правителя по достоинству оценила подвиг своего генерала. За прорыв фронта и выведение Болгарии из стана противника Слащев удостоился звания генерала от инфантерии и ордена Георгия II степени. Кроме этого, за освобождение Сербии и взятие Бухареста Корнилов удостоил его орденом Владимира I степени и почетного звания Слащев-Балканский.

Ответ Слащева был скромен и лаконичен: «Благодарю за столь высокую оценку моей деятельности. Принимая эти награды, я хочу сказать: все то, что сделано мною, сделано не ради воинской славы, почестей и наград. Во всех моих делах на первом месте стояло служение Родине и защита жизни ее народа».

Зачитав полученную с Балкан телеграмму верховному, Духонин сказал:

– Как во многом прав генерал Слащев, ставя на первое место своей деятельности защиту жизни нашего народа. Тут мне недавно, Лавр Георгиевич, сотрудники генерала Щукина принесли интересные документы, захваченные нашими войсками в штабе 6-го Саксонского корпуса под Белостоком. Господа тевтоны так спешно отступали, что позабыли их уничтожить.

Это директива кайзера Вильгельма, выданная германским войскам в апреле 1915 года перед наступлением под Свинцзянами. В ней прямо говорилось об уничтожении половины населения России в случае победы рейха. Вся Прибалтика, Белоруссия, Украина, Крым и южное Поволжье заселялись бы исключительно немцами или потомками от смешанных браков. Все коренное население подлежало депортации с «исконно немецких территорий» или разрешалось остаться только в качестве дешевой рабочей силы с проживанием в специально созданных местах.

Кроме этого, как мне стало известно из других источников, кайзер собирался в течение 10 лет полностью заменить неполноценный славянский народ на новых восточных землях путем его скрытого уничтожения. От методов, описанных в документах, кровь в жилах стынет. Страшно представить, что было бы с нашим народом и страной, одержи Вильгельм победу.

– Да, Николай Николаевич, ужасные вещи вы говорите. Если мне не изменяет память, подобных планов в отношении нашей страны не было ни у Наполеона, ни у королевы Виктории, ни даже у японского микадо. Все они хотели или подчинить нашу страну своему влиянию, либо что-то оторвать из приграничных земель, но вот на частичное уничтожение нашего народа еще никто не замахивался. Сохраните эти документы в целости и сохранности. Придет время, и мы обязательно будем судить господина Гогенцоллерна по всей строгости закона на международном суде.

…А полтора месяца назад столь быстро разжалованный и выброшенный из премьерского кресла сэр Уинстон Черчилль внимательно осматривал в бинокль германские позиции во Фландрии. Верный своему слову, произнесенному газетчикам три месяца назад, он не стал держаться за государственные должности в правительстве, а направился во Францию, чтобы продолжить борьбу с немцами в качестве простого военного.

Генералиссимус Фош по достоинству оценил всю бурную и энергичную натуру Черчилля, назначив его министром вооружений, одновременно предоставив ему пост военного советника в объединенном штабе союзников.

Стоя на еще теплой сентябрьской земле Фландрии, британский бульдог по достоинству оценивал германскую «линию Зигфрида», о которую разбились волны союзнического наступления.

– Представляете, Бригс, – обратился экс-премьер к своему секретарю, постоянно сопровождавшему Черчилля все военные годы и ставшему его своеобразной тенью, с которой тот мог свободно поговорить, – это только передняя оборонительная линия, предназначенная для удержания наших войск. Далее, возле Уазы, есть вторая оборонительная «линия Гинденбурга», а на самой франко-бельгийской границе немцы построили третью и назвали ее в честь кайзера. А что нас ждет на Рейне, одному богу известно. Вот это и есть ответ на ваш вчерашний вопрос относительно того, когда кончится война. Могу со всей ответственностью сказать, что не ранее лета 1919 года.

– Так долго, сэр?

– А что вы хотели, Бригс? Чтобы преодолеть все эти укрепления, нужно иметь под рукой огромный людской запас, которого на данный момент ни у нас, ни у французов просто нет. Американцы желают пролезть в наши европейские дела, так дай бог им удачи.

Черчилль флегматично пожевал сигару и, выпустив клубок дыма, продолжал свои рассуждения:

– Сейчас у нас 400 тысяч их солдат, к концу месяца будет 500 тысяч. Если нынешние темпы переправки войск сохранятся, то к концу осени в нашем распоряжении будет 700 тысяч, а к концу зимы – миллион. Миллион здоровых чужих парней, Бригс, готовых сражаться на пользу нашей родины. К маю месяцу их численность будет равна 1200 тысяч, вот тогда мы сможем смело наступать на позиции врага, не опасаясь людских потерь. Тогда победа будет точно за нами.

Черчилль замолчал, и по его лицу было видно, как приятна ему сама мысль о победе над врагом.

– А русские, сэр? Их паровой каток, на который вы делали ставку в начале войны? – пискнул Бригс, и тень разочарования легла на лик отставного премьера.

– Русские стали слишком дорого стоить нам, Бригс, – хмуро побурчал он, – мы явно недооценили аппетиты этих дикарей, за что жестоко поплатились. Притворяясь простачками, они выкрутили нам руки в вопросе о Стамбуле и Проливах, добились списания своего громадного довоенного долга и полностью закрыли польский вопрос, за который наша страна боролась вот уже сто лет.

Сейчас они говорят, что Европа и ее земли им совершено не нужны, но можно ли верить в дружелюбие дикого медведя, впервые за всю многолетнюю историю наших с ним отношений вкусившего свою силу? Нет, нет и нет, Бригс, самым лучшим способом общения с этим зверем является общение через стальные прутья его клетки или прорезь охотничьего ружья, заряженного картечью. Только так, и никак иначе, вы уж мне поверьте.

Раздосадованный столь неудачным вопросом своего секретаря, Черчилль бросил на землю недокуренную «гавану» и, повесив бинокль на шею, решительно направился в тыл британских позиций, заложив руки в карманы своего кожаного пальто.

Впереди у этого человека была долгая осень, которая принесла ему массу радостей и разочарований.

Оперативные документы

Из срочной телеграммы британского посла в Тегеране сэра Джона Болдуина премьер-министру Ллойд-Джорджу от 1 сентября 1918 года:

Дорогой сэр! Спешу сообщить Вам шокирующее известие. Вчера днем в столице Персии был совершен переворот при поддержке корпуса русских казаков. Полковник этого корпуса Реза Пехлеви объявил о низложении малолетнего Ахмат-шаха и возложении на себя титула правителя страны. Окруженный казачьими частями, персидский меджлис единогласно поддержал кандидатуру Пехлеви на шахский престол.

По случаю восшествия на престол Пехлеви объявил прощение прошлых недоимок с крестьян, снижение некоторых видов налогов, особо непопулярных среди населения, и провозгласил амнистию за мелкие преступления. Эти действия нового шахиншаха, вызвавшие бурное одобрение и радость среди простого люда, носят характер глубоко продуманных действий, что однозначно указывает на русский след в этих событиях.

Сейчас в стране нет более боеспособной силы, чем русский казачий корпус, полностью преданный полковнику Пехлеви, что не позволяет нашим сторонникам провести ответные контрмеры. Если Пехлеви сумеет удержаться на престоле, то с большой уверенностью можно сказать, что о прежнем негласном разделении Персии на две сферы влияния, британскую и русскую, можно будет забыть.

Русские полностью присоединят эту страну к себе, активно помогая в ее экономическом развитии, как это они делали в Северной Персии до войны.

Джон Болдуин

Из шифрограммы полковнику Николаи от резидента германской разведки в Стокгольме от 31 августа 1918 года:

Господин полковник, сегодня мною от господина Эриксона было получено сообщение очень важного содержания. Он сообщает, что в самое ближайшее время в Швецию прибудет специальный русский посланник, основная цель которого – встреча с Вами в любом удобном для вас месте. Что следует передать русским?

Посланник Бердхоф

Из шифрограммы шведскому резиденту от полковника Николаи от 1 сентября 1918 года:

Ваше сообщение чрезвычайно важно и интересно для нашей страны. Передайте мое согласие на встречу с русским представителем в Копенгагене, в отеле

«Плаза», каждый вторник или четверг этого месяца. Немедленно сообщайте о любых новых инициативах русских.

Николаи

Из спецпослания кайзеру Вильгельму от генерал-майора фон Берга, куратора программы доктора Тотенкомпфа, от 1 сентября 1918 года:

Мой кайзер, спешу сообщить прекрасные новости. После долгих трудов наш гений доктор Тотенкомпф смог довести до конца свои работы по созданию сверхмощных бомб как обычного типа, так и химического вида. Кроме этого, возможно внесение технических изменений в вариант дирижаблей типа V-300, с помощью которых возможен вариант дальнего перелета с бомбардировкой Москвы и Нью-Йорка. Для более полного изложения своего плана прошу назначить мне аудиенцию в удобное для вас время.

Генерал-майор фон Берг

Шифрограмма от генерал-губернатора Алексеева в Ставку Верховного правителя в Могилеве от 2 сентября 1918 года:

Дорогой Лавр Георгиевич, направляю Вам своего специального посланника господина Иванова (Сталина) для проведения специального доклада, над которым он работал в течение последнего месяца. Тема его хотя напрямую и не связана с боевыми действиями, но по своей важности ничуть не менее важна и требует принятия безотлагательных мер.

Генерал Алексеев

Шифрограмма из русского посольства Мехико в Ставку Верховного Главнокомандования Корнилова от 1 сентября 1918 года:

На ваши запросы относительно господина Варбурга сообщаем, что он благополучно прибыл в город Веракрус 29 августа этого года и немедленно отправился в северные штаты страны, имея рекомендательные письма для генерала революционных войск Мексики Панче Вильи.

Посланник Стеблов

Конец второй части

Content

Евгений Белогорский
Во славу Отечества
Лето долгожданных побед

Оперативные документы того времени

Глава I Жаркое лето в Берлине и Могилеве

Оперативные документы

Глава II Этот день флота открытой воды

Оперативные документы

Глава III Смертельный полет валькирии и поход аргонавтов

Оперативные документы

Глава IV Вальпургиева ночь Европы

Оперативные документы

Глава V Военные тайны: большие и маленькие

Оперативные документы

Глава VI И залпы тысячи орудий слились в протяжный вой

Оперативные документы

Глава VII Час главных испытаний

Оперативные документы

Глава VIII Взвейтесь, соколы, орлами

Оперативные документы

Глава IX Забытый фронт

Оперативные документы