Комбат Найтов

Второй помощник

Глава 1

22 июня 1941 г., 3,5 мили от Готланда, Балтийское море

Проснулся я от равномерного покачивания и незнакомого шума какого-то низкооборотного двигателя, честно говоря, ничего не поняв. Узкая койка, окрашенные в непотребный цвет переборки, иллюминатор, прикрытый тряпочной занавеской. А за переборкой голоса, говорящие на непонятном языке! Что за черт?

Вчера было 26 июля 2020 года, день флота, ну, отметили профессиональный праздник в компании таких же пенсионеров-подводников. Стараясь не шуметь, я встал с койки, прислушался к удаляющимся голосам, посмотрел на аккуратно повешенную на спинку стула одежду, и снова ничего не понял: под брюками висел китель, на рукаве которого красовалась одна широкая и одна узкая полоска, типа младший лейтенант, что ли? Но звезды не было, погон тоже. Полез в карман кителя, надеясь обнаружить там документы: пусто! В рундуке тоже ничего такого не оказалось, но в ящике стола нашел судовую роль парохода «Гайсма», Литовского Государственного морского пароходства. Роль была заполнена и подписана 21 июня 1941 года в порту Вентспилс. Там же лежали рабочий диплом и мореходная книжка. Второй помощник капитана Сергус Станкявичус пересек границу СССР 22 июня 1941 года в порту Вентспилс. Твою мать! А какое сегодня число? И что делать? Я же по-литовски не говорю!

Но времени подумать мне не дали! Загремел длиннейший звонок: боевая тревога! Засвистел свисток в трубке над столом. Я отвечать не стал, просто вытащил его. Оттуда раздался голос, что-то говорящий на литовском. Я сунул обратно свисток и начал быстро надевать на себя одежду. Процесс одевания был прерван громким взрывом в корме, засвистел пар, пароход дал продолжительный гудок, загрохотал короткими звонок, после седьмого сигнала взревев продолжительным: шлюпочная тревога! Я не забыл сунуть себе в карман обнаруженные документы и судовую роль, пригодятся, но, выскочив из каюты, рванул на правый борт, хотя пароход накренился на противоположный и спуск шлюпок с него скоро станет невозможным. Визуально обнаружил спасательные плотик и круг, сорвал их со щита, захватил топор и сбросил вначале круг, закрепив его длинным концом за шлюпбалку. Второй взрыв! И грохот пулеметов или скорострельных пушек по левому борту. Крики раненых, скрип шлюп-талей. С плотиком я переместился за релинги и сел на планширь под шлюпкой, дожидаясь, когда судно накренится больше, чтобы сбежать в воду. Где-то взревели двигатели, стрельба прекратилась, в разрыве утреннего тумана я увидел берег в нескольких милях от гибнущего судна. Все, пора, сейчас начнут рваться котлы! Медленно сполз по борту и встал на скуловой киль, выступивший из воды. Винт еще вращался, машину никто не остановил. Затянет под него и… хана!

Громкий взрыв где-то внутри корпуса, и винт остановился! Оттолкнул довольно тяжелый плотик от борта, рубанул по концу спасательного круга и прыгнул в воду вместе с ним. Судно теряло поперечную остойчивость и сильно накренилось, но я быстро оказался за кормой, до того момента, когда оно начнет уходить под воду. Стараясь не выдать своего присутствия в воде, брассом начал подгребать к плотику, который был снабжен плавучим якорем. Примерно в полумиле от меня находились две спасательные шлюпки, но мне совершенно не хотелось присоединяться к оставшемуся экипажу. Направление на берег я засек, но остальные усиленно гребли в сторону от него. Поболтавшись в воде около плота полчаса, я забрался в него.

Прорезиненный мешок, в который я успел засунуть документы, не промок, в отличие от часов, пароход благополучно затонул минут через пять, как я оставил его. Два маленьких пятнышка на горизонте, куда ушли «бывшие коллеги», и на северо-западе, судя по солнцу, низкий, почти невидимый берег. Выбрал плавучий якорь, сел в плоту, предварительно сняв и разложив на пробковых стенках мокрую одежду, и начал потихоньку грести ладошками в ту сторону. Вода теплая, ветер слабый, судов и кораблей пока не видно. Есть и пить пока не хочется, а там: упремся и разберемся. Есть подозрение, что берег вражеский, но чему быть – того не миновать. Оставаться в составе экипажа не было никакой возможности. Проклятый языковой барьер! Знаю английский и немецкий, русский и русский матерный, со словарем в придачу, причем сразу по голове. Обучиться литовскому не успел, несмотря на полугодовое пребывание в местечке Гайжюнай, Ионавского района, Литовской ССР, п/о Рукла, в/ч 11929, в 1-й учебной парашютно-десантной роте 226-го учебного парашютно-десантного полка. Но там литовский язык в программу обучения не входил, с местным населением мы не общались, от слова «совсем», так что, кроме отдельных слов, в голове ничего не осталось. Через полгода, в звании сержанта, я сменил пески и сосны Гайжюная на полностью заросшую верблюжьей колючкой степь в Азад-Баше, под Чирчиком, и более на территории Литвы не бывал. Так что, сами понимаете, гусь свинье не товарищ!

Скорость у плотика была минимальной, к тому же я заметил, что ветер и течение не дают мне возможности быстро подойти к берегу, пришлось спрыгнуть в воду и пару часов подталкивать его ногами в нужном направлении. Благо, что тепло, и, судя по всему, это – Балтика, цвет воды совсем не океанский. Через некоторое время я выяснил, что берег практически не приблизился, но я сместился на пару-тройку миль левее, теоретически на юго-запад. То есть «мой» бывший экипаж значительно лучше знал гидрологию этого места и ушел в том направлении, где бороться с течением и ветром не нужно. Бесполезное занятие: направлять дрейфующий плот к берегу, я прекратил, убедившись, что дальше от берега меня не отбрасывает, разве что чуть-чуть, а выбиться из сил возможность была. Что ж, уподобимся Алену Бомбару, благо, что фляжку на литр примерно воды, стеклянную, и набор для рыбной ловли я обнаружил в карманчике-клапане плота. Там же находилась керосиновая лампа, без керосина, к тому же не было спичек. Да и сигарет тоже. Больше всего хотелось курить, поэтому решил отвлечься и заняться рыбной ловлей. Ну, прямо скажем, что предоставленные снасти мало годились для морской рыбалки: медные блесны-колебалки без катушки не работают, а у дрейфующего плота скорость – понятие относительное, при почти полном отсутствии ветра. Годился только деревянный воблер, но у него была коротковата леска, пришлось связывать между собой две «закидушки». Только забросил, и тут же обнаружил, что необходимо лечь на брезент, и не отсвечивать. Когда полностью рассвело и рассеялась дымка, то я без труда узнал южную оконечность острова Готланд, принадлежавшего большому поклоннику Адольфа, его тезке, Густаву Адольфу Пятому фон Бернандоту. То-то мои несостоявшиеся товарищи по несчастью рванули от острова через все море к литовским берегам. Все суда и их экипажи из СССР, находившиеся в портах Швеции, 22 июня были интернированы до конца войны. Знаменитая Коллонтай, госпожа посол Советского Союза, ничем им помочь не смогла.

С моря, курсом 330°, в сторону бухты Vändburgs шло два торпедных катера с красно-бело-черными флагами на гафелях. Судя по звукам их моторов, именно они торпедировали «Гайсму» и обстреляли ее экипаж. В плен никого не брали, так как базируются на шведской территории. Так что, даже на клюнувшую рыбу я не прореагировал, лежал на брезенте и ждал, когда ветер и течение пронесет мимо этого проклятого места. Впрочем, плотом никто не заинтересовался, так как я признаков жизни на нем не подавал, поэтому через несколько часов я был уже вдалеке от того места, где базировались немцы, и смог вытащить сразу двух рыбин: небольшого окуня, схватившего первым блесну, слопал красавец судачок, примерно два кило весом. Вода на поверхности моря слабосоленая, 3–4 промилле, так что от жажды здесь не помрешь, главное пить понемногу, а вот добыть из нее соль не получится. Довольно тупой, с зазубринами, топор помог выпотрошить рыбу, с его помощью из мелкого удалось добыть немного сока. Флягу с водой за весь день я так и не раскрыл, этому способствовала надпись на фляге, где кроме литовского, существовали надписи по-французски, по-немецки и по-английски, что это – консервированная вода, и срок ее хранения вышел.

Меня вынесло в пролив между островами Эланд и Готланд уже к вечеру. На вечерней зорьке активно ловился хороший крупный окунь. Я делал ему надрезы на спине и смог полностью утолить жажду, трех окуней поменьше забросил как приманку на ночь. Один из них меня здорово выручил ближе к полуночи. Его схватила какая-то крупная рыба, а леска-жилка была короткой, поэтому рыба выпрыгнула и сильно стукнула хвостом по воде. Я проснулся из-за этого шума, но выяснилось, что заниматься рыбой не придется: прямо на меня двигалось четыре огня: два белых топовых, красный и зеленый, пеленг на них не менялся. И мне пришлось вытащить из аварийного мешка один из двух имеющихся фальшфейеров, выкрутить нижнюю пробку и дернуть за колечко с двойной ниткой, то есть подать сигнал бедствия. Иначе этот пароходик прошел бы прямо по моему плоту. Он отвернул, меня осветили слабеньким прожектором, и легли на циркуляцию. На судне прозвучали сигналы шлюпочной тревоги. Но пароход был не слишком большой, и, видимо, за штурвалом был опытный морячина, который зашел с подветра, и дважды толкнув машиной свое «корыто», подвел его почти вплотную к плоту. С бака полетела выброска, попавшая довольно точно, и я ухватился за линь. Легко стукнувшись о борт судна и не перевернувшись, плот прижался к борту. Чуть позади выбросили штормтрап, в этом месте обычно швартуются лоцманские катера. Багажа у меня не было. Так что через несколько секунд я стоял у релингов на главной палубе пароходика, примерно в 1000–1500 брт. Ночь, флаг на судне незнакомый: красный с желтым крестом. Никогда таких не видел, но на палубе я не слышал немецкой речи. Начал я свой монолог, как Джигарханян в фильме «Собака на сене»: «Пошли-басы», но вместо «басы» употребил те немногие слова, которые помнил по-литовски: «Лабас! Лабас вакарас!»[1] И перешел на английский.

– Steamship «Gaisma», Lithuanian Steamships Company, followed to England with general cargo. Two torpedo boats, under German flags, attacked us at 06.10 Middle European time in Sweden’s waters, near Gotland, in tree miles from the coast. I’m cargo-mate of «Gaisma». My name is Sergus Stankjavichus, I’m from Venta, USSR. It is our crew list, and it is my seabook[2].

– Follow me! – сказал мне худощавый человек в морской фуражке, видимо – помощник капитана. Затем с немного странным акцентом сказал, что вчера Германия объявила войну СССР.

– Where are you from? – спросил я его.

– Oslo, Norway, – коротко ответил тот и замолчал. Черт, они под оккупацией! Из огня да в полымя! Впрочем, тут ничего удивительного, вся Европа под немцем.

Капитана, естественно, звали Свен, других имен у них нет, что ли? Пожилой, бородатый, хлопнув меня по плечу и пожав руку, углубился в чтение документов, впрочем, ненадолго.

– Русский?

– Русский, мы теперь все русские.

– Мы идем из Лулео домой, в Осло. Там тебя арестуют.

– Нежелательно, господин капитан.

Он сделал мне знак рукой и вышел из рубки в каюту на верхней палубе.

– А что ты хочешь?

– Вернуться домой и драться. Через Англию, например, или Исландию.

– Мы туда не ходим.

– Догадываюсь. А если через Швецию? Они – нейтралы.

Капитан кисло ухмыльнулся, мы уже находились в его каюте, и я с наслаждением курил какие-то незнакомые сигареты. Кэп смаковал трубку и перебирал какие-то визитные карточки.

– Давно по морям бродишь?

Откровенно на этот вопрос я ответить не мог, заглянуть внимательно в диплом у меня соображалки не хватило, поэтому я его вытащил и протянул капитану. Тот почитал, открыл ящик стола и бросил его туда.

– Посиди здесь, пообщайся с «Аквавитом». – Он выставил на стол початую бутылку какой-то водки, поставил на стол высокий стакан и вышел из каюты.

Ждать его пришлось более получаса, если бы не сифон с сельтерской, то пить такую гадость было бы невыносимо. Но выставлена бутылка была со злобным умыслом, так как по приходу зоркий глаз капитана, в первую очередь, устремился на нее. Русские в Норвегии – все пьяницы, хотя средний «норг» потреблял в то время крепких напитков больше, чем любой человек в СССР того времени. Удовлетворенно хмыкнув, что к бутылке едва прикоснулись, капитан распорядился:

– Тебя внесли в судовую роль, как моего помощника. Спустись в кают-компанию, там тебе ужин разогрели. С 12.00 судового – твоя вахта. Каюта на другом борту на этой палубе, вот ключ. Пройдем проливы – пересядешь каргой на другую посудину, ну, а там, как богу угодно будет.

В кают-компании был рыбный суп в томатном соусе, рыбные котлеты, в виде клецек, с капустой, и грог, ром с лимонным и грейпфрутовым сиропом. А в каюте в рундуке висела норвежская морская форма, пара свитеров, два плаща и штормовая шляпа с большими полями. По ходу зашел к радисту и попросил у него дисциллят, промыть часы, остановившиеся на 06h15’47’’. Немного повозившись с часами, лег на койку и уснул.

И хотя вторым помощником я был лет двадцать пять – тридцать назад, но за это время ничего не изменилось! Вахта есть вахта. Судно мерно покачивалось на гладких невысоких волнах, тихонько пыхала паровая машина, шумевшая значительно меньше, чем дизеля или турбины, с которыми я знаком гораздо лучше, чем с ней. Тикали часы на переборке, а где-то далеко шли бои, мой же путь пока лежал на юго-запад, и вовсе не в сторону дома, где вторые сутки полыхает война.

Разбудили в 10.30 телефонным звонком из рубки. Говорил по-английски радист, его голос мне знаком с ночи. Какао с булочками, точнее, печенюшками, довольно твердыми, и вчерашние рыбные котлеты, только с рисом, а не с капустой. Тут же выяснилось, что ночью моряки немного браконьерили, тралили рыбу по дороге. Она составляет основу рациона, но немцы заставляют ее сдавать, и поэтому норвежцы втихаря ловят ее в шведских водах. Здесь более безопасно можно опустить самодельный трал, но только на небольших глубинах, до 20–25 метров. Трал после этого тщательно моют и складывают в ахтерпик, а рыбу шхерят и в холодильник, затем мытье палубы и торжественное утопление отходов. Не дай бог всплывет! Запас каменного балласта пополняется в каждом порту, где есть такая возможность. До 12.00 мне поручили следить за всем этим процессом. Вахту принял на траверзе Хаммер Одде, в проливе между Борнхольмом и Сандхаммареном. Здесь довольно оживленно, идущая война не сильно отразилась на судоходстве в проливах. Как с немецкой, так и со шведской стороны снуют сотни маломерных судов, пыхтят траулеры, куча сетей, бегают паромы и неторопливо идут тяжело груженные морские суда, разбегаясь во все стороны. Пару раз в рубку заходил мастер, заглянул в прокладку, в черновой журнал, проверил, так сказать, мою профессиональную подготовку. У Треллеборга я сдал вахту старпому, тому самому помощнику, на вахте которого меня и выловили из воды. Зовут его Хокон, что, правда, не соответствует его росту. Позже он сказал, что его назвали в честь принца, теперешнего короля. И, кстати, это он распорядился моей судьбой, а не капитан. Капитан – он же судовладелец, выхода на Сопротивление не имел, а тезка короля и его семейство по-прежнему ориентировалось на королевское правительство в изгнании. До перехода на «Бьёрвику», так называлось судно, старпом работал на том судне, на которое меня собирались высадить, именно «каргой». Судно было шведским, но владел им норвежец. Помимо всего прочего, оно иногда заходило на Оркнейские острова. Зачем? Мне этого не сказали, да и ни к чему! Это не мои секреты!

Отстоял три вахты, в конце крайней в рубку до срока вошел Хокон.

– Сергус, сходи, забери свои бумаги у мастера, свою одежду и готовься к высадке. – Он погасил ходовые, изменил курс.

Мы находились у острова Чёрн. Через сорок минут Хокон обменялся с кем-то сигналами при помощи керосинового ратьера. К борту подошел небольшой рыболовный траулер, тонн на 600, не больше. Хокон спустился вслед за мной на него, не слишком долго поговорил с бородатым капитаном, затем они подозвали меня жестами. Я передал свои бумаги незнакомцу.

– Гут! – сказал бородач и пожал руку Хокону, тот пожал руку мне и по штормтрапу поднялся к себе на борт.

Траулер дал ход, отвалив от «Бьёрвики». А машинки у него были не слишком простые!

Глава 2

Швеция, остров Чёрн

Новый капитан не представился, в рубку и надстройку не пригласили, я остался стоять на палубе, хотя траулер дал очень приличный ход, пожалуй, около 30 узлов или чуть больше, и иногда брызги с бака перелетали на корму свободно. Через час судно сбросило ход и пошло самым малым, используя выхлоп в воду, чтобы остаться незамеченным. Огней оно не несло. Вошли в узкий пролив, шириной чуть больше кабельтова, последовал резкий поворот вправо на новый курс, судя по звездам: на восток-юго-восток. А впереди сплошные скалы и ни одного огонька. Немного не доходя очень узкого прохода, справа открылся не очень яркий створный знак. Траулер крутнулся на него, состворил два огонька слева и повернул на них. С моря эти огни были совершенно не видны. Несколько причалов и береговых построек. Отработали назад, я принял участие в швартовке. Кроме нескольких команд, никто не произнес ни одного звука. Затем заработало освещение над трюмом, и началась выгрузка. Работало семь человек, мастер стоял и управлял лебедкой стрелы. В трюме находилось несколько десятков ящиков с несортированной рыбой: скумбрия, треска и селедка вперемешку. Их ставили на грузовую сеть и доставали из трюма. Затем грузили на небольшую платформу и доставляли в правое, если смотреть с моря, строение, видимо засолочный цех или большой рефрижератор, что там я еще не видел. Но три подъема сделаны не перекладывая ящики, под ними были разложены грузовые сетки. Эти подъемы доставлялись в левое строение. Своего любопытства я не проявил. После подъема последней сетки свет в трюме погас. Мне постучали по плечу и показали направление к внутреннему трапу. На палубе еще некоторое время развешивали для просушки мокрый трал (нейлоновых и капроновых нитей еще не было, а натуральные волокна хорошо гниют). Из опреснителя подали горячую воду, немного смыли соль и рыбью слизь и растянули трал между грузовой и траловой стрелами. Пожилой тралмейстер сделал мне приглашающий жест следовать за ним. Люди в экипаже довольно неразговорчивые, я предпочитал помалкивать, тоже. В левом строении находился большой общий стол, с двумя скамьями. Каша и жареная сельдь с чаем. Мне показали «свободную комнату», которая на самом деле была завалена всякой всячиной. Немного освободив койку, улегся на нее, но поспать долго не дали. Разбудили, уже начало светать, по горной тропинке я прошел за незнакомым молчаливым парнем лет сорока к небольшому домику на горке. Неподалеку стоял большой дом и деревянный сарай. Мне показали на дверь. В комнате находился капитан, который решил проявить лингвистические способности. Судя по всему, мастер был офицером МИ-5, military intelligence, военная разведка Соединенного королевства, отсюда и три дизеля на борту. Понятное дело, что на вопрос по-литовски я ответить не смог. Но запасной вариант ответа я уже продумал.

– Я говорю только на трех языках, – и перечислил их.

– Но по документам вы – литовец.

– Отец – литовец, мать – русская, до апреля этого года проживал в городах Ленинград и Выборг. Меня перевели в Вентспилс недавно, можете посмотреть в мореходной книжке. Отец дома на литовском не говорил, мать его не знала, я – тоже. Так что родной язык у меня русский. В Вентспилс переведен с повышением в должности и на более крупное судно.

– Что произошло с судном?

– Я отдыхал после вахты и находился в своей каюте, когда объявили тревогу, вначале общую, а затем, после взрыва, шлюпочную. По расписанию я – командир шлюпки № 3. Выскочил туда, но там никого не оказалось, все происходило очень быстро, так как в нас пустили две торпеды с полутораминутным интервалом. Воспользовался спасательным плотом. Шлюпки № 2 и 4 отошли от борта раньше и находились под обстрелом, туда я не поплыл, решил добраться до ближайшего берега, но мне сделать это не удалось. Немецкие катера базируются на Готланде, я их видел, поэтому лег на дно плота и ждал, когда он сдрейфует мимо их базы. Ну, а затем пришлось подать сигнал бедствия, так как «Бьёрвика» шла прямо на меня и пеленг не менялся.

Затем капитан перешел на другие темы, его интересовало все, абсолютно. В другое время и в другом месте он был бы интересным собеседником, но сейчас… Место здесь глухое, даже с моря не видать, полиции и таможни не видно, а работают на таких судах люди, прошедшие «Рым, дым и Крым», так что скормят треске и не поморщатся.

Где-то неделю после этого разговора меня использовали только для хозяйственных работ в усадьбе, переселив в сарай за большим домом. Окучивал картофель, пас овец на соседних горушках. Имение отделено от остального мира каменным забором, сложенным пару-тройку веков назад. В мои обязанности входило и поправлять это сооружение. Жареная селедка и, изредка, скумбрия надоели хуже горькой редьки, поэтому я очень обрадовался, когда на кручах обнаружил первые «колосовики». Их было много, тут их никто не ест, кроме овец, поэтому я удивил Магду, она в «большом доме» была домохозяйкой и кухаркой, когда попросил у нее разрешение взять молодой картошки, лук, что-то вроде казана и получил немного растительного масла. Открытый старинный очаг существовал возле сарая, и там я сделал грибы с картофелем. Местные что-то мне говорили, скорее всего, что это – яд, и приличные европейцы такую гадость не едят, но я их понимал совсем плохо, поэтому их слова меня не остановили. Еще одну большую «порцию» я засолил, используя различные пряности. Грибов было реально много!

Мои кулинарные «особенности» были подвергнуты анализу, как это принято в разведке, и неожиданно мне вернули «мореходку» с отметкой о пересечении границы, сделанной в соседнем поселке Бьёркхолменс. Вообще-то, он в километре примерно от имения и гораздо больше, домов 20–30, с большим количеством причалов. Вначале я подумал, что меня решили отправить туда, чтобы не возиться, но кэп вызвал меня на судно, предоставил мне кучу старых навигационных карт этого района и приказал привести их к текущему времени, сделав корректуру с «боевых» карт в штурманской рубке. Я переселился опять в левое здание-казарму, но на этот раз во вполне приличную комнату, даже с холодильником. То есть меня перевели в командный состав, но до окончания работ с картами в море я не ходил. Лишь через две недели после этого мастер устроил мне экзамен на знание района плавания. По имени меня никто не называл, пока моим именем стало слово «рискя», ryska, русский по-шведски. 13 июля меня впервые пригласили в «кают-компанию», в «большой» дом. Сделал это кэп, после того, как я выбил 30 из тридцати на дистанции 100 ярдов из новенькой SMLE № 4[3] на импровизированном стрельбище, сразу за «большим» домом.

– Где научился стрелять? – несколько удивленно спросил он, когда мы подошли к «моей» мишени.

– У нас в школе и в училище это был обязательный предмет, и отличником, без значка «Ворошиловский стрелок», тебя считать не будут. «Революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться». – Я не стал уточнять мастеру, кто написал эти слова.

Тот слегка улыбнулся, чуть мотнул головой и сказал:

– К сожалению, это мало помогает вашим войскам. Думаю, что война на востоке продлится еще не более двух-трех недель. Немцы объявили, что основные силы русских разбиты, армия перестала существовать, и они форсировали Днепр южнее города Орша.

«Эх, к сожалению, кэп, я не могу рассказать тебе, чем и когда закончится для немцев это путешествие в Россию!» – подумал я, но вслух сказал немного другое:

– Поить коней из Шпрее и Сены у русских – национальный вид спорта.

Тот расхохотался, хлопнул меня по спине и показал рукой в сторону «большого дома». Войдя в дом, он провел меня в зал, холл, где звучал рояль, за которым сидел один из его помощников, имени которого я не знал. Здесь было как-то не принято представляться.

– Грэг! Остановись на минуту! Друзья, вчера в Москве министр Молотов подписал акт вступления России в Антигитлеровскую коалицию, и я рад представить вам первого, и, я надеюсь, не последнего русского в наших рядах. Его зовут Найт, ибо прибыл он к нам ночью. Его прислал на свое место Хокон, который был вынужден покинуть наши ряды. И он умеет делать хет-трик! – Кэп развернул мою мишень, в которой все три отверстия касались друг друга практически в центре мишени.

Грэг, сидевший за роялем, начал исполнять какую-то мелодию, заставившую еще двух человек подняться из кресел. «Йа, ви эльскер детте ланне» – затянули они. Насколько я понял, это был гимн Норвегии. Но после первого куплета зазвучал «God save our gracious King!» Ага! Англичане здесь присутствуют! И напоследок пианист исполнил «Интернационал», который прозвучал на английском языке:

Arise, ye workers from your slumbers.

Arise, ye prisoners of want!

Впрочем, двое из присутствующих либо не знали слов, либо не рвались проявлять радость по поводу пополнения в рядах коалиции, один из которых, сразу после того, как Грэг закончил повторять припев, произнес:

– Думаю, что очень скоро русские будут петь «Дойчланд юбе аллес». Все идет к тому.

– Найт сказал, что национальным видом спорта у русских является поение лошадей в Шпрее и Сене, как у нас футбол и гольф.

– Они не выдержали удара и сдают огромные территории.

Я криво ухмыльнулся на эти слова.

– Чему ты улыбаешься? – задал вопрос старший помощник, имени которого я пока не знал.

– Тому, что географический кретинизм практически неизлечим.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Протяженность фронта на 22 июня составляла 1100 миль. По ситуации на сегодняшний день она составляет почти 2000 миль, соответственно плотность войск вдвое уменьшилась, скорость продвижения начала падать. Последние десять суток фронт стоял, судя по тому, что я слышал по шведскому радио. Новые названия городов появились позавчера.

– Да, немцы закончили перегруппировку и продолжили наступать.

– Но наша территория еще расширяется, на долготе Москвы это более 2500 миль.

– Немцы возьмут Москву, и Сталин сдастся.

– Стоит ему только заикнуться об этом и его снимут, заменят более стойким товарищем. Французам Москву в 1812 году фельдмаршал Кутузов сдал, но через год начался заграничный поход русской армии, а в апреле 1814 года Наполеон был вынужден отречься от престола. Впрочем, я забываю, что честь свержения Наполеона приписала себе Англия, которая смогла высадиться на территории континента только после того, как в России была уничтожена его Великая армия. Так что шансов у Гитлера добиться победы над нами практически нет. Мне жаль, что вы, чифф-мэйт, этого не понимаете.

– Маркус, в чем-то Найт прав, и Уинни еще 24 июня сказал, что, несмотря на то, что он является последовательным борцом с коммунизмом, он всей душой на стороне русских и желает им победы. Так что оставь свой пессимизм при себе и пожмите друг другу руки. Мы – союзники.

Старпом слегка скривил физиономию, но руку, по приказу мастера, протянул. Я не стал отказываться от рукопожатия. От отношений с этими людьми зависело слишком многое. Но точки над «i» требовалось поставить сразу.

Еще один помощник, как стало позже известно: начальник радиостанции, вынес из соседней комнаты бутылку с коричневым «самогоном», на котором пеший рыцарь, со щитом с красным крестом, сражался с драконом. Во второй руке он держал три перевернутых рюмки для него. Кивнул Грэгу, и тот встал из-за рояля и прошел в соседнюю комнату, откуда принес еще три, на всех. Должности и имена некоторых из присутствующих я не знал, да и не стремился сделать это. Тост был за «Победу», достаточно нейтральный, чтобы никому не было обидно. После этого Магда убрала посуду и показала мне комнату, в которой я теперь буду жить. Четвертый переезд за довольно короткое время.

Кэп, которого так и не представили, и все называли его только по должности, сразу направил меня в малый дом вместе с Грэгом, мне предстояло переодеться, ибо ходил я в форме ЛГМП, с красной звездой и красным флагом на фуражке. В малом доме находился склад и оружейная комната. Кэп подошел чуть позже, когда я уже выглядел более или менее «шведом», приказал отпустить «шкиперку», то есть короткую бороду с бакенбардами, чтобы скрыть довольно нехарактерное для местных жителей узкое лицо, выбрать и пристрелять под себя винтовку с телескопическим прицелом.

– Твоими способностями надо пользоваться. Вокруг довольно много плавающих мин, будешь их топить.

Пришлось выбрать из довольно большого арсенала «Энфилд» № 4 Мк1(Т) и его спортивную версию Enfield L39A1 под два разных прицела: Enfield L1A и J. Unertl 7.5x. Мастер тут же спросил:

– А все ли ты мне сказал, дорогой, когда рассказывал о себе? В оружии ты разбираешься профессионально! Выбрал самые дорогие образцы.

– Да, кованый ствол внешне несколько отличается от катаного. Мне взять другие или можно пристрелять эти, и выбрать из них?

– Ну, раз выбрал – пристреливай!

– А обе оставить можно? Они довольно разные и под разные задачи. L39 имеет неотъемный магазин на 10 патронов и не может снаряжаться со стандартных армейских обойм, это – чисто спортивная винтовка с отличным боем, очень плавным регулируемым спуском. У Мк1(Т) бой похуже, ствол короче, нерегулируемый спуск и прицел пожиже, но удобнее снаряжается и рассчитана на большее число выстрелов. Плюс магазин у нее отъемный с возможностью быстрой замены. То есть в спокойной обстановке буду использовать «39-ю», а в «поле» – Мк1.

Кэп ничего не ответил, но пошел со мной на стрельбище и внимательно смотрел, как я настраиваю винтовки. Пристрелка не заняла много времени, винтовки были произведены совсем недавно и выверены на заводе. Я только ослабил спуск у «39-й», мы не на соревнованиях, и никто гирьку на крючок вешать не будет. «Мк» заведомо била хуже, но сдвоить попадания удалось на третьем выстреле, а «39-я» позволяла слать пулю в пулю неограниченное количество раз. Отлично сделанная машинка!

– А где чемоданчики от них? – спросил я Кэпа.

– В оружейке. Так ты не ответил мне на вопрос: все ли ты мне рассказал о себе?

– Все рассказать невозможно, кэп, я не настолько хорошо владею английским. Что касается стрельбы, то это было моим увлечением с детства. Я имею высокий разряд по стрельбе из боевой винтовки. И, естественно, знаю все об оружии для этого вида спорта. Но я – не профессиональный снайпер, хотя снайперскую подготовку проходил на сборах Всеобуча.

Здесь я немного кривил душой, в Гайжюнае у нас снайперских винтовок не было, я служил там задолго до того, как была изготовлена первая СВДС. А вот бригада, в которую я попал после сержантской учебки, была укомплектована по мотострелковому штату, в каждом отделении был снайпер с СВД. В мае 1974-го я попал сержантом в «карантин» при части и был замкомвзвода именно снайперского взвода, готовил снайперов нового призыва. Карантин у них длился так же долго, как и у водителей: четыре месяца. Так что полную подготовку по снайперскому курсу я прошел. Да и потом, «за речкой», я предпочитал СВД штатному АКС-74, несмотря на должность «группера». Но эти сведения не предназначены для ушей английского разведчика.

Взяв на складе деревянные футляры и чехлы для обеих винтовок, перенес их в оружейку на судне, а после этого вернулся в «большой» дом на ужин. Если до этого питание происходило за общим столом, без скатерти, сидя на деревянной лавке, помнящей зады крестьян местного лорда пяти-семивековой давности, то на этот раз был большой овальный стол, рядом с которым стояли тяжелые, готического вида, кресла с подушками из натуральной кожи. Сервировка – как в ресторане, выяснилась роль двух помощниц Магды и старого Юхана, дородного старика, любившего раздавать советы и ценные указания мне: как пасти овец, каким образом окучивать картошку и как складывать камни стены, когда я жил в сарае и выполнял работы по благоустройству древнего сооружения. Юхан работал камердинером или метрдотелем при местном ресторанчике, а девочки надели белые фартуки и работали официантками и мойщицами посуды там же. Кстати, ни одного куска селедки или другой рыбы подано не было: на первое был буйабес, суп из крабов, на второе – отлично приготовленный говяжий ростбиф, с картофелем-фри из молодой картошки, какой-то сложнейший салат с креветками, белым мясом краба и китайской капустой под сложным соусом, назвать все ингредиенты которого я не берусь. Вкусно! Хотя соленых грибов явно не хватало! С лучком и оливковым маслом. Запивали все это вполне приличным грогом или чистым ямайским ромом, кто как хотел. Неплохо живут офицеры Его Величества. Но без пятнадцати десять кэп бросил взгляд часы и встал.

– Через пятнадцать минут отход, господа! Найт, тебя это тоже касается, – сказал он и вышел из столовой.

«Нищему собраться – только подпоясаться» – гласит русская пословица, поэтому я первым оказался на дорожке, ведущей к причалу. Минут пять ожидал остальных, но вышли только трое из пяти командиров. Меня хлопнули по плечу, и я пошел третьим за мастером. Грэг оказался третьим помощником. К нашему приходу траулер был готов к отходу, о чем доложил боцман Пер. Удивительное дело, но вахту у причала господа офицеры не несли.

Глава 3

Первый выход, ночь на 14 июля 1941 г.

Мастер отбил корму на шпринге и аккуратно, враздрай, развернулся в небольшой гавани, вышел через очень узкий проход между скалами, затем перешел на одну машину, центральную, и пошел в сторону моря курсом 264°. Места здесь приглубые. Две скальные банки, да небольшая песчаная мель между ними. Узковато, конечно, но через три мили на палубе зажглись огни, и трал ушел в море. Шесть миль от берега – это шведские террводы, основной фарватер идет в 24 милях от него. Через 01.50 после отхода я поднялся в рубку принимать вахту. Траулер шел курсом 352°, со скоростью 4,5 узла по самой границе террвод.

– Следовать этим курсом до границы с Норвегией, Отто подскажет, если что. Внимательно наблюдать за обстановкой, фиксировать и классифицировать все цели, справочники вот. – Кэп показал рукой на несколько книг.

– И про банку Väderöarna не забывай. – Палец капитана уперся в гряду скалистых островов в верхней части карты, но моих «ходовых часов» не хватит, чтобы до нее дойти. Грэг поставил обсервованную точку на конец вахты, улыбнулся.

– Вот твое главное оружие, Найт! – он похлопал по наглазнику довольно большого оптического дальномера. – Обнаружишь что-нибудь интересное, вызывай мастера. Обрати внимание на вот это место, на карте заштриховано, там крайний раз видели несколько мин. Удачи!

Он еще минут пять переписывал из чернового журнала записи в судовой, попил с нами чаю и спустился вниз. Здесь 58-й градус северной широты, ночи довольно темные, насколько я понял, судно исполняет роль наблюдателя за горлом залива Каттегат. Огни маяка Скаген должны быть еще видны, но включается он по расписанию и только тогда, когда это требуется кригсмарине. В рубке отсутствует локатор, их массовое использование еще не началось, на ходовой вахте четыре человека: тралмейстер, но он сидит в своем «вороньем гнезде», рулевой, матрос-наблюдатель и я. Один человек находится на нижней палубе в районе траловой лебедки. «П»-образной кормовой балки тоже еще не придумали, трос елозит по роллингу на срезе главной и траловой палубы. Первые два часа прошли спокойно, затем тралмейстер Отто из своей конурки прокричал:

– Уходи на ветер и самый малый!

Что у него там произошло, пока непонятно, но мастера он не вызвал, просто выбирает трал. Затем он высвистал боцманскую команду, когда трал начал подходить к корме.

– Найт! Давай на контркурс и пройди назад мили три.

Оказывается, зацепили довольно плотный косяк сельди и требовалось повторить траление. Но, несмотря на маневры, наблюдение за морем мы продолжали. Больше ничего интересного за вахту не произошло. Военных кораблей не обнаружили, просто ловили рыбу и наблюдали за окрестностями. Утром, уже не на моей вахте, повернули назад и почти вернулись на место. В 10.24 у меня в каюте, больше похожей на рундук с двумя койками, зазвонил телефон:

– Быстро наверх, с оружием, мины!

Не знаю, специально или нет, судно пошло проливом между Масескаром и Фагельскаром, скалистой грядой островов севернее, этот проход позволял срезать почти 10 миль, но только в хорошую погоду. Стараясь не сбить дыхание, но действуя максимально быстро, я поднялся с постели, набросил на себя кое-какую одежонку и вышел на палубу, на ходу снаряжая магазин L39. С левого борта ничего не оказалось. Обошел рубку со стороны бака, и мне показалось, что я вновь посетил кафедру МТО (минно-торпедного оружия) на Дровяной, 10, а незабвенный Абрам Борисович Гейро развесил свои плакатики на доске. Две мины! Одна порядком заросшая «Моник», еще Первой мировой войны, а вторая – «вассербаллон», самая короткая из немецких мин этой войны, свеженькая, но успевшая потерять якорь и плававшая скособочась. Рожков видно не было, их может быть от четырех до шести, а может иметь неконтактный взрыватель. С «Моникой» удалось разобраться быстро и без взрыва, она, скорее всего, была уже «тухлая», но воздушная камера у нее бронзовая, так что время над ней не властно. Затонула с первого выстрела. А вот со второй пришлось помучиться: пролив узкий, даже на довольно вертком траулере там тесно, а мне в прицеле был постоянно виден бомбовый детонатор, он у нее сбоку и довольно длинный. А все же происходило на ходу и при качке. Наконец кэп смог поставить судно в такое положение, что можно было безопасно выстрелить в эту чертовку, так, блин, с противоположного борта подошла волна, и я промахнулся, пришлось быстро перезаряжаться и бить еще дважды, прежде чем эта чертовка начала тонуть. Но, едва достигнув грунта, она взорвалась, впрочем, так даже лучше, чем затаившаяся под водою смерть, с 680 килограммами смеси тротила и гексогена.

– Неприятная штуковина! – резюмировал кэп и доложил кому-то по радиостанции, что пролив – свободен.

Оказывается, мины обнаружили местные рыбаки, которые сообщили об этом береговой охране, а те на судно. Официально кэп имеет договор с Костгвард об оказании таких услуг, этим обстоятельством и маскируется наблюдательный пункт Хоум-флита. Узнав об этом, я пригорюнился! Шанс попасть туда, куда я хочу, становился мизерным. Тем более что все это поставлено на коммерческую основу: за каждую уничтоженную мину перечислялись деньги из страховых компаний. Но именно деньги позволили мне начать достаточно непростой разговор с кэпом.

5 августа мне вручили два чека на 75 и 180 фунтов, 75 было моей зарплатой за июль, а 180 – премиями за мины.

– У меня вопрос, кэп! Этого хватит, чтобы оплатить билет до Исландии?

– Не понял, ты о чем? Сообщения между Швецией и Исландией нет, остров оккупирован и считается театром боевых действий.

– Мне надо попасть домой, там идет война, а я дурью маюсь и премии получаю в нейтральной стране.

– Ах, вот ты о чем! Но мы тоже вносим вклад в эту войну!

– Расчищая немцам путь на русский Север?

– Ну, так говорить не стоит! Мы даем возможность более безопасно работать шведским морякам.

– Которые возят никель из оккупированного финнами Карасьёки и шведскую руду из Лулео, обеспечивая стабильную работу рурских сталелитейных заводов?

Кэп наклонил голову к столу, за которым он сидел, разговор происходил в «большом» доме, где у кэпа был отдельный кабинет.

– Ну что тебе не сидится? Ты что, не видишь, что дела там идут совсем не так, как ты говорил в прошлом месяце? Немцы продолжают успешно наступать, уже подошли к Киеву, взят Смоленск, Псков. Война русскими проиграна.

– Не говори «гоп», покуда не перепрыгнешь. Война только начинается. И мне требуется домой. Я – не подданный норвежского или английского короля, я – гражданин Советского Союза. Мое место – там, а не здесь. Снайперов в Англии хватает, так что мою должность, тем более неплохо оплачиваемую, кто-нибудь займет, тем более что здесь не бомбят и не стреляют. А мне требуется вернуться домой.

– Ну, хорошо, я задам этот вопрос руководству. Иди!

Глава 4

Туманный Альбион, Скапа-флоу, Ливерпуль без «Битлов»

Прошло два дня после этого разговора, и 8 августа мы вышли на три часа раньше обычного в море, задолго до наступления темноты. Шли курсом 270 градусов, на одной машине. На траверзе Скагена обменялись позывными с немецким сторожевиком, что следуем в Берген. Убедившись, что сторожевик локатора не имеет и отойдя от него на десяток миль, уже в сумерках, пошли полным ходом. Я поднялся в рубку к своей вахте, которая начиналась в 00.00 судового. Скорость была 26 узлов, курс 295 градусов, огни были погашены, и в рубке находился, вместе с Маркусом, старпомом, сам кэп. Ночь была темной, облачной, но тихой. Море – спокойным. Приняв вахту, я понял, что мы идем куда-то в совсем другое место, чем обычно. Мы пересекали Северное море и значительно оторвались от берегов. В этих местах Декка еще работает, так что определялся по ней, но больше наблюдал за морем. Кэп из рубки не уходил, так и дремал в своем кресле, дав команду обходить подальше всех, но море было пустынным. К концу вахты в рубке появился Тэф, начальник радиостанции, который почти никогда берег не покидал, и передал радиограмму кэпу. Тот немедленно приказал лечь на курс Nord. Через десять минут мы увидели мигающий свет ратьера, и отдали ему свои позывные. Неожиданно моего плеча коснулся Кэп:

– Найт, давай в каюту, за вещами, дальше пойдешь на нем, а мы в Берген. Твои документы у тебя на столе.

В каюте оказался новенький мягкий кожаный чемодан, в котором лежала моя форма, и те «тряпки», выданные мне со склада в Бё, «мои» дипломы и даже старая судовая роль, с которой я попал на «Бьервику». Так, совершенно неожиданно, я оказался на борту HMS «Electra» из третьей флотилии Хоум-флиита. Перед этим в рубке оказались все командиры, кроме Нильса, должность и служебные обязанности которого мне так и остались неизвестны, но он в море никогда не ходил, и состоялось короткое, но очень дружелюбное прощание, сдобренное довольно большой порцией виски, того самого, с рыцарем и драконом. Даже Маркус, без всякого приказания, пожал мне руку и приобнял:

– Найт, хоть ты и большевик, но вот такой парень! Все верно: страна воюет, и не время отсиживаться в тылу, хотя мне чертовски жаль, что приходится с тобой прощаться.

Парадного трапа у миноносца не оказалось, чемоданчик мой забрали с помощью выброски, а сам я поднялся на борт по штормтрапу. Меня поприветствовали и проводили в «гостевую» каюту, чуточку погодя в ее дверь постучал вестовой и передал мне записку, в которой определялось мое место в кают-компании, и было указано время ее посещения. Более меня никто не беспокоил, ничего не объясняли и ничего не говорили. Но на завтрак я прибыл в неуместной форме моряка загранплавания СССР, которую предварительно отутюжил, чем вызвал некоторое оживление в рядах командного состава эсминца.

К этому времени мы шли в составе эскадры из 8 кораблей ВМС Великобритании, направление движения было мне неизвестно. На небе опять тучи и даже солнца не видно. Постоянный противолодочный зигзаг не позволял определить направление. Лишь увидев острова Строма и Свома, я понял, что нахожусь в нескольких десятках миль от сердца Хоум-флиита, их главной базы Скапа-Флоу. Но остановки там никто делать не стал, через двое суток непрерывного маневрирования мы обошли Англию с северо-запада и встали под бункеровку в порту Ливерпуль. И хотя с комсоставом миноносца мы успели подружиться, пришлось расставаться: за мной подошел буксирчик, и, уже по парадному трапу, я покинул гостеприимных хозяев, и, пыхтя высокой трубой, буксирчик «Геракл» увозил меня куда-то по реке Мерсей. Опять в неизвестность. С моря прилично задувало, но, слава богу, без дождя и тумана. По левому борту – сплошные доки. Буксир ткнулся баком в гранитную причальную стенку напротив лоцманской станции, и меня там поджидали пара человек. Проверив, прямо на причале, документы, предложили следовать за ними. Провели в здание Рояль-Альберт-дока. Я бывал там, в другое время, там теперь сплошной музей, но сейчас каменные здания и набережные служат для размещения большого количества зениток. По словам немцев, одним из самых защищенных городов в Англии был Ливерпуль. Один из сопровождающих был явно из контрразведки, но я сделал вид, что не знаю, где нахожусь и за каким чертом. Мне требуется совсем в другую сторону. Помучив меня вопросами с полчаса, он передал дальнейшее в руки второго сопровождающего. Насколько я понял, вопрос о моем использовании был уже решен, и допрос контрразведкой проводился несколько формально, чисто для «галочки». Мне предложили занять должность второго помощника на пароходе «Llanstephan Castle», экипаж которого, пришедший из Южной Америки, практически в полном составе разорвал контракт c Union Castle Mail Steamship Co. Причем не простые моряки, а именно командный состав. Мне, правда, об этом не сказали. Агент больше говорил о том, что в настоящее время советских судов в Англии нет, что судно идет в Исландию, где пересесть на советское судно будет проще. Я понимал, что агент врет, но стоит мне отказаться, как срок пребывания в этой стране достаточно сильно возрастет. Плюс, мне не слишком хотелось отвечать на естественные вопросы наших представителей в Англии, проще будет общаться с соплеменниками на территории СССР. Там дальше Кушки не пошлют и меньше взвода не дадут. У моего визави – очень приличный диплом, так что офицерская должность практически гарантирована. Ну, если не расстреляют, как английского шпиона.

– Каковы финансовые условия? И могу ли я посмотреть условия самого контракта?

– Да, конечно, сэр! – сразу сменил тон агент.

Условия оказались откровенно хорошими, плата за страх составляла 25 £ в сутки с момента отхода, плюс страховка на случай… в общем, передавать ее в общем и целом некому, я ведь не знаю адреса своих настоящих родителей. А жене еще только предстоит родиться в 1976 году. Так что пишем, что страховка пойдет в Фонд обороны СССР. Оформив контракт, уже на другом пароходике, меня отвезли в Брунсвик-док, где продолжал погрузку старый, как моя смерть, австралийский пароход, грузоподъемностью 11348 брутто-регистровых тонн, с одним винтом и одной машиной, дававшей ему 14 узлов парадного хода. Его трюма были забиты каучуком из Бразилии, а в твиндеки шла погрузка ящиков с разобранными самолетами «Харрикейн-Хаукер». Второго помощника не было, он уже покинул судно и, говорят, успешно пересел на пароходик, идущий в Австралию. Он-то не знает, что за то время, пока он чапает туда, там начнется война, и у него уже никто не будет спрашивать его желания. Австралия вступит в войну с Японией. Коносаменты на основной груз находились в столе. Грузовой план был подписан старым капитаном. Пришлось спускаться на причал и искать шипчандлера, для того, чтобы выяснить и получить документы на дополнительные грузы, которые грузят непосредственно в порту. Так как на тот момент я оказался единственным из комсостава на борту, то на меня свалилась вся подготовка к рейсу, включая снабжение. Слава богу, что котлы стояли уже для жидкого топлива, и судно было полностью забункеровано водой и мазутом. Обычная и привычная суета и хлопоты, вот только, кроме всего прочего, идет прием боезапаса к шести двуствольным установкам «эрликон» и двум четырехствольным «пом-помам». А так никакого отличия, война-не-война, а доставка груза морем – отточенная веками технология. Только величина страховки разная.

Еще ночью я познакомился с главным боцманом, который до меня исполнял обязанности капитана судна в течение четырех суток. Он же, под оставленную в моей каюте бутылку виски с саркастической запиской: «Идиоту, который пойдет дальше в этой каюте», рассказал мне о том, что происходило на пароходе сразу по приходу из Рио. Получив приказание «Отставить выгрузку и следовать в составе конвоя в Исландию», их кэп отказался исполнять обязанности и подбил всех отцов-командиров сделать это. На борту остался только третий механик, у которого этот рейс был первым в жизни. Экипаж, больше чем наполовину, набран в Индии и Малайзии. Около трети личного состава – австралийцы, два новозеландца, остальные набраны по дороге сюда. Судно грузопассажирское, 13-го года постройки, может, и перевозило пассажиров в Австралию. Участвовало в Первой мировой войне, возя туда-сюда австралийские войска, работало и госпитальным судном. Ну, тогда оно было новеньким. Сейчас Регистр Ллойда продлил на четыре года эксплуатацию судна, шесть месяцев назад, судно арендовано австралийскими ВМС, но комсостав был «старый», штатный из UCMS, который идти дальше Ливерпуля просто не захотел ни за какие коврижки. Зенитные установки монтировали на переходе из Рио, но расчеты ни разу из них не стреляли. Пользоваться ими их не учили. Говорили, что расчеты предоставит Лондон, но они так и не прибыли. То же самое творится на остальных судах будущего конвоя. Их еще четыре. Похоже, мне опять «крупно повезло». Утром подошел к шипчандлеру, и через него вышел на представителя «Нейви», который заведовал снабжением по линии вооружения. Спросил его о штатных расчетах.

– Обещали прислать, но люди пока не прибыли.

– Нужны учебные боеприпасы, иначе наши «индусы» изрешетят вокруг все.

Тот немного помялся, но через пару часов подкинул по ящику на каждую установку. Хорошо, что орудия были новенькими и полностью укомплектованными. С помощью радиста Хендрикса и третьего механика Круза радиофицировали все барбеты, тем более что точки подключения для этого имелись, а громкая связь шла по всему пароходу. Через нее удалось несколько централизовать управление. Еще в середине дня 11 августа удалось провести первое учение, длившееся почти до вечера. Но «на сухую», без стрельбы. Командирами и дальномерщиками поставил тех, кто сказал, что служил в армии и на флоте. Двое из экипажа служили заряжающими на «пом-помах». Их и сделал командирами расчетов обеих установок. Так сказать, мой «главный калибр». Ситуация осложнялась еще тем обстоятельством, что остальные суда были значительно мельче «Кастла», поэтому главной мишенью для люфтваффе и кригсмарине будет именно он.

Глава 5

«Охотники за страховкой» и будущие кавалеры орденов Ленина

Утром 12 августа на судно прибыли капитан, старший механик, четыре их помощника и врач. Все в одинаковой форме HAL, голландской Холланд Америка Лайн, но по тому, как они поднимались по трапу, можно было уверенно сказать, что четверо из них к морю никакого отношения не имеют. Меня смутило еще то обстоятельство, что все они были одной национальности. Двое из них так и не расстались с пейсами. В первую очередь, пятеро из них устремились к командирскому катеру, проверять его комплектацию, исправность двигателя и лебедок для его спуска. Походили на нем по доку. Я подозвал Тома, главного боцмана, и Хендрикса, радиста, и сказал:

– Судя по всему – у нас проблемы. Ты их видишь? Они идут за страховкой. – Самая крупная выплата, в случае гибели судна, полагалась капитану, после самой судоходной компании. Какие-то крохи перепадали и другим членам комсостава. Рядовой состав получал по 200 £, сумма, конечно, не маленькая, разово, но на всю жизнь ее не хватит. И с 20–50 тысячами капитана она не сравнится!

– Том, требуется ствол, лучше несколько, и некоторое количество людей, умеющих с ними обращаться. Если требуются деньги – скажи.

– Сергус, не беспокойся, оружие – есть, с парнями – познакомлю.

– Хорошо, Том. От тебя, Хендрикс, требуется умело делать вид, что ты выполняешь все приказания мастера и давать ему квитанции, но на связь выходить только по моей команде или по команде командира конвоя. Выведи кнопку отключения антенны куда-нибудь под ноги. Они постараются демаскировать конвой с твоей помощью. Учти, на катер ни тебя, ни меня, они не возьмут.

– Я понял тебя, Сергус. Сейчас займусь. И зайди ко мне через полчасика.

Хендрикс передал мне ключ от «офицерской» оружейки, в которой наличествовал даже ручной пулемет «Брен» с дисковыми магазинами на 100 патронов. После первой ходовой вахты он и боеприпасы к нему переехали в мою каюту. Ключ от оружейки мастеру радист так и не передал, сделал вид, что понятия не имеет, где он.

– Старый кэп хранил его у себя в сейфе, ключ от сейфа он передал агенту компании, когда уходил с судна.

– Ключ от сейфа мне передали, но там ключа от оружейной комнаты нет. Будем вскрывать, впрочем, имеющегося оружия достаточно. – Мастер дал понять, что его люди вооружены.

Вполне возможно, судя по именам, которые мы узнали в кают-компании, на борту представители двух семейств: капитана и стармеха, врач принадлежит к одному из них, но имеет другую фамилию, может быть, муж чьей-то дочери. Судя по всему, дипломы у четверых сделаны в Одессе на Дерибасовской, там и не такие «ксивы» за полчаса делают умельцы, но этим промыслом они занимаются уже второй год, кое-какой опыт уже успели нахватать. При следовании в конвое требуется только четко выполнять маневры лидера, и различать сигналы, которые он подает. Для этого на все суда направляются сигнальщики с военных кораблей. Они и ведут судно в ордере.

Так или иначе, в 16.20 открылся батопорт, в док вошли два буксира. Капитан обладал необходимыми знаниями и опытом, чтобы вывести судно из дока и провести его вниз по реке. На рейде собирался походный ордер, лидером был назначен лейтенант-коммандер Тимоти Кейн, командир эсминца Н-27 «Электра», на котором я пришел в Ливерпуль.

Я был вызван мастером в рубку и по его приказу помогал ему, так как «третий помощник только вступил должность и не знаком с пароходом». Я не стал говорить ему, что прибыл на борт два дня назад и для меня тоже первый выход в море на этом судне. Вахты так и разделились: я стоял за себя и вместе с третьим помощником, а мастер пас старпома. По нам выстроили ордер, и в 18.30 Кейн приказал дать полный ход и следить за его сигналами. Сигнальщики к тому времени прибыли на борт, четыре человека, и составили нам всем компанию на этом переходе. На следующие сутки днем удалось пострелять из стволика, пулемета «Брен», который придавался каждой зенитной установке для тренировки, по сигнальным ракетам, запускаемым от главного компаса. Пока по ракетам попадал только я и один из командиров расчета носового «пом-пома». Но почин задан, коммандер дал добро на тренировки, и они продолжились, тем более что основной боезапас не расходовался, использовался.303 калибр, 7.7 мм.

Через двое суток у входа в пролив Пертлент-Ферт к конвою подошло несколько катеров, с которых на некоторые суда высадили людей. Один из катеров подошел к нам. Высадили трех человек: двух журналистов и художника, но высадили их не к нам, а к асам из 151-го авиакрыла, которые ехали воевать в Россию. Крыло было сформировано из опытных летчиков, принимавших участие в воздушных боях за Британию. На судне у нас находился винг-коммандер Рэмсботтом-Ишервуд и два сквадрон-лидера: Рук и Миллер. Прессу интересовали только они, как ни пытались наши «голландцы» привлечь к себе внимание, им так этого и не удалось. Напротив, наличие на борту «русского», хоть и с литовской фамилией, заинтересовало корреспондентов, но после нескольких попыток взять у меня интервью и добиться от меня восхищенного ответа на глупые вопросы, от меня они тоже отстали. Тем более что переход до Хвалфьордур прошел без попыток огневого воздействия на конвой, несмотря на «посланные» радиограммы членов семейств. Лампочка моргала, квитанции приходили, они оставались очень довольными, но по-настоящему их отдали только по прибытию в Исландию, после разрешения командира конвоя, через береговую радиостанцию.

Народу на судне было много, более двухсот пассажиров, в основном – это были механики и вооруженцы «Ураганов», которые, глядя на наши учения, и видя, как неопытные расчеты готовятся отражать атаки с воздуха, как могли, помогали расчетам освоить новую для них технику. Все они прекрасно понимали, что случись что, мало всем не покажется. Хотя были и откровенные снобы, которые «стучали» на бедных индусов корреспондентам. А те строчили у себя в блокнотах обличающие статьи. Этим ребятам было абсолютно наплевать, что экипажи набраны из обычных моряков гражданского флота, большая часть которых видела орудия только в кино. Большое количество претензий высказывалось и в сторону работы камбуза и подбора продуктов для него. Старпом, естественно, валил все на меня и на тех работников UCMS кампани, что были до него на этой должности. Дескать, не подготовили судно, а мы прибыли за несколько часов до отхода. Плюс была большая нехватка персонала пассажирской кают-компании, так как женщины, составлявшие более половины его состава, после того как начальство сбежало, сошли с судна вслед за ними, от греха подальше. Но выкрутились, а из Рейкьявика в Хвалфьордур руководство, во главе с реал-адмиралом Вайаном, прислало набранных в Исландии добровольцев, как мужчин, так и женщин, на должности стюардов. Так что небольшая польза от «жалобщиков» была.

В Хвалфьордуре к борту подвалили суда снабжения, с обоих бортов грузилось продовольствие, вода и топливо. Выгрузку никому не разрешили, что поставило наших «голландцев» буквально на уши. Конечный пункт не объявляли, но было много разговоров, что идем на Шпицберген для эвакуации населения, так как несколько шахтерских поселков там были обстреляны кригсмарине и подвергнуты атакам с воздуха. Но у нас на борту почти все знали, что 151-е крыло идет в Россию, поэтому с нашего борта никто никуда на берег не сходил. Исключение было сделано только для летного состава и корреспондентов, которые отправили свои пакеты назад в Англию с оказией. А у нас одним высокопоставленным пассажиром стало больше, нам назначили коммодора конвоя, отставного адмирала Браунригга, седого морского волка, чрезвычайно ворчливого и неуемного. Толку от него не было никакого, а вот шума – хватало! Но хвост наши «голландцы» прижали, ибо тот приказал соблюдать полное радиомолчание. Стояли во фьорде меньше суток и 21 августа подняли якоря. Не обошлось без происшествия: кто-то с берега открыл огонь по нашему пароходу и один из моряков угодил в судовой госпиталь. Наши расчеты ответить не успели, пока готовили орудия, от нападавших и след простыл. Старпом, на вахте которого отходили, и капитан вахту на орудиях не открывали, что очень злило экипаж, так как на моих вахтах все расчеты находились на своих местах. А там холодно и мерзко, и даже грог не помогает от пронизывающего ветра.

Глава 6

Здравствуй, Родина!

Вайан повел конвой и ближнее прикрытие северным маршрутом: прижавшись к Гренландии, обошел Ян-Майен почти в 600 милях от него, затем достиг 79-й широты и проскочил незамеченным к Шпицбергену, откуда мы забрали еще 226 человек, в том числе женщин и детей, но к их ужасу, вместо того, чтобы вернуться в Рейкьявик, адмирал дал команду обойти Шпицберген с севера, прижаться к кромке льда и следовать к Новой Земле, а оттуда в Россию. В это время дальнее прикрытие, в составе двух крейсеров, двух авианосцев и кучи других кораблей начало операцию прикрытия EF, и атаковали позиции немцев в Киркенесе и Печенге, чем отвлекли немцев от поисков конвоя. 24 самолета «Харрикейн» перелетели на авиабазу Ваенга с борта старого авианосца «Аргус», усилив группировку морской авиации русских. Так и необнаруженный немцами конвой достиг мыса Желания и двинулся на юго-запад, прикрытый плотной пеленой облаков и абсолютным штилем. В такую погоду перископ подводной лодки может быть прекрасно обнаружен с больших дистанций. Через 58 часов увидели неизвестные корабли, шедшие нам навстречу, Северный флот прислал усиление для ближнего прикрытия. Спустя еще восемь часов вошли в Горло, и там отличился расчет бакового «пом-пома». Они обнаружили, классифицировали и сбили двухмоторный «Мессершмитт Bf.110D», первыми в эскадре открыв по нему огонь и добившись попадания с первой очереди. Браунригг, который минуту назад грозил отдать меня под суд за поданную команду «огонь», расцвел и запах, получив поздравления от командира прикрытия. 100 миль Горлом были самыми напряженными во всем походе, лишь когда повернули на юг, я понял, что я подхожу к дому. Здесь конвой разделили: мелкие кораблики пошли в Северную Двину, а нас, под охраной трех тральцов, направили разгружаться в Северодвинск, Молотовск. Ну, что ж, места знакомые, воздушные, пока служил, частенько приходилось там бывать. Но Никольское устье я не узнал! «Звездочки» еще нет, южного волнолома и южного бассейна – тоже. Песчаный остров неподалеку от Ягры. Куча островков между Угломиным и Никольским. Ковш завода много шире, чем в мое время. На выгрузку поставили на место теперешнего 55-го цеха Севмаша. Пока там просто причал с двумя мощными кранами. А вокруг – сплошное болото! Ну и местность! А еще говорят, что Ленинград построен на болотах! Не-а! Северодвинск!

Пограничники прибыли на борт часа через полтора после швартовки, к этому времени мы уже раскрыли трюма. В первую очередь начали выгрузку самолетов и отправку их в Васьково, куда увезли всех англичан, кроме трех человек, наблюдавших за выгрузкой техники и ее погрузкой на платформы. Затем приступили к выгрузке каучука. С пограничниками вопросов не возникло, тиснули штамп прибытия и все. Похоже, что им сказали препятствий не чинить. Но кому следовало они доложили о том, что второй помощник капитана имеет на руках мореходную книжку СССР. Заинтересованные лица появились рано утром на следующий день, когда закончили выгрузку самолетов, и я подписал документы на сдачу груза.

– Разрешите несколько вопросов, мистер Станкявичус? – аккуратно начал небольшого росточка пухленький командир с красной «политической» звездой на рукаве и нашивками батальонного комиссара.

– С кем имею честь? – автоматически спросил я.

– Батальонный комиссар Евсюков, начальник третьего управления завода.

– Ответить на ваши вопросы я буду готов через двадцать минут, я должен присутствовать при вскрытии трюма вместе с стивидором, сдам вахту старшему помощнику и буду готов встретиться с вами. Можете подождать меня в каюте или я сам найду вас там, где вы скажете.

– Я подожду вас здесь.

В этот момент подошла Раиса Михайловна, старший стивидор, и мы, с ее девочками-тальманами, пошли к первому трюму. Затем я поднялся в рубку, где встретился со старпомом и передал ему информацию о том, что происходит на борту, черканул об этом журнале и теперь был свободен на двое суток. Я сказал об этом «голландцу». Тот нехотя улыбнулся, так как заниматься выгрузкой ему не улыбалось, но тут ничего не поделаешь.

– Тебе везет, сходи, найди себе какую-нибудь красотку, лучше с подружками, и тащи их сюда!

«Мне б твои заботы!» – подумал я, но кроме улыбки он от меня ничего не дождался, и я спустился вниз по многочисленным трапам.

– Тащ Евсюков, я к вашим услугам, надеюсь, не сильно задержал?

– Мне передали, что среди членов экипажа «Кастла» вы имеете на руках мореходную книжку СССР, действительную до 1943 года. Это так?

– Это соответствует действительности. Вот она.

Батальонный комиссар внимательно рассмотрел ее, разглядывал под разными углами зрения, искал хоть какую-нибудь зацепку.

– А как вы оказались в составе конвоя?

– 22 июня, в 06.10 утра по среднеевропейскому времени, мое судно было атаковано двумя немецкими торпедными катерами и в 06.15 затонуло в трех милях от острова Готланд, Швеция. Меня подобрал на борт норвежский пароход «Бьёрвика» и доставил в Северное море к выходу из залива Каттегат. Так как капитан судна, следовавшего в Осло, сразу предупредил меня, что в Осло меня арестуют, а в Швеции – интернируют, то он высадил меня на борт траулера «Бьёр-Бо», который базируется на острове Чёрн и больше связан с англичанами, чем со шведами, где меня приняли на службу в качестве второго помощника капитана. В ночь с 8 на 9 августа, по моей просьбе, меня в море высадили на борт эсминца «Электра», который шел в Ливерпуль, взять суда конвоя под охрану. Эсминец сейчас в Архангельске, и его командир, лейтенант-коммандер Тимоти Кейн, лидер ближнего прикрытия конвоя. Мне же предложили занять место второго помощника на этом судне, о чем я и подписал вот этот контракт с австралийскими ВМС. Контракт действителен до окончания выгрузки судна в одном из портов СССР.

– То есть, вы хотите сказать, что возвращаться в Англию вы не собираетесь.

– Да, именно это.

– И что же вы будете делать?

– Я бы хотел служить на флоте, военном флоте. Я подготовлен как командир подводной лодки.

– В этом случае давайте пройдем в мой кабинет, я должен оформить наш разговор и передать его по инстанциям.

Евсюков писал быстро и по памяти, переспросил только название траулера, дал перечитать мои показания и расписаться. Я поставил число, 01.09.41, и расписался. Подпись моего визави я видел на документах и даже неплохо ее копировал, с этим вопросов, скорее всего, не возникнет.

– Пока все, товарищ Станкявичус, заканчивайте выгрузку и подходите ко мне.

– У меня двое суток свободных, и так на мне наши «голландцы» весь рейс «ездили».

– Ну, город у нас небольшой, погулять особо негде, только что ресторан при вокзале. И осторожнее, среди строителей шантрапы хватает.

«Хвост» я заметил сразу, но предпринимать ничего не стал, пусть смотрит, жалко, что ли. Рестораном эту забегаловку назвать сложно, буфет, не более, но там сидело человек 15–20 матросов с «Кастла», так что было не скучно, хотя их пьяная и шумная компания мне быстро надоела, и я зашел в книжный магазин, купил пару книжек и вернулся к себе в каюту. По дороге увидел штаб флотилии, но заходить туда не стал. Там светиться было еще рановато. Впереди, возможно, будет несколько проверок, хотя… черт его знает. Вечером к борту подъехало несколько автобусов, и всех свободных от вахты вывезли в Архангельск, причем на правый берег в его центральную часть. Тогда, как и теперь, город состоял из пяти частей, которые разделила Двина и ее протоки. Во-первых, это левобережная часть, куда подходила железнодорожная ветка. На правом ветка шла от деревни Жаровиха, напротив западной оконечности острова Турдеев, до острова Шилова на реке Кузнечихе, вокзала и Архангельск-Товарной еще не было, была готова ветка к будущему Северодвинскому мосту, но без самого моста. На Соломбале существовала кольцевая железная дорога, связывавшая воедино многочисленные лесопилки. В довоенных планах наибольшее развитие должен был получить левобережный район от Цикломени до Исагорки и даже до Мехкастроя, сегодняшнего Новодвинска, там собирались строить новый порт. Но Пудожемское устье с его многочисленными мелями так и не дало возможности осуществить эти планы. А мели на Двине своеобразные! Там вместе с песочком собираются и многочисленные топляки. Основной грузопоток шел через Мурманское устье, малые суда продолжали ходить коротким Корабельным. Центральная часть города с северо-востока ограничивалась Обводным каналом. Сейчас на его месте идет проспект Обводный канал, а в его истоке находятся береговые предмостные сооружения Северодвинского моста. У истока канала в 1943 году начинали делать мост на Соломбалу, но кроме небольшой площадки у Стройкомреала от грандиозной стройки ничего не осталось. Отдельно от города находился и важнейший пункт обороны: Кегостров, где имелся ближайший к городу аэродром. Аэродромы в Васьково, Лахте и Талагах строили во время войны. Через Кузнечиху на Соломбалу был переброшен понтонный мост и существовало несколько паромных переправ, а также многочисленные «лодочники», занимавшиеся извозом. Каждый завод имел собственный пароходик, и для того, чтобы возить работяг, и для того, чтобы возить руководство на распыл в бывшее дворянское собрание, где расположился обком партии.

Но, в отличие от Молотовска, который планировали сразу строить как военное поселение, Архангельск исстари был важным морским портом, поэтому там сохранился кабак для моряков, только его обозвали «Интерклубом», существовал и определенный слой дамочек, с пониженной социальной ответственностью, завсегдатаев этого клуба, и круг лиц мужского пола, прикрывающих безнравственные деяния данных особ. Так как со зданиями в городе был большой напряг: здание «Экспортлеса» да Морской вокзал с рестораном «Север», ну и кинематограф, сейчас кинотеатр «Мир», то Интерклуб располагался в здании бывшего монастыря, вход был со стороны Петровского парка, примерно там, где сейчас находится Управление МВД. В остатках монастыря теперь краеведческий музей. Только не надо говорить о том, что наши родители и деды плохо берегли исторические места. Бомбили Архангельск, пытаясь сорвать разгрузку судов с ленд-лизом, а город был деревянный, даже с деревянными мостовыми. Сгорело несколько лесопильных заводов, например, на Хабарке, его только в конце 60-х – начале 70-х восстановили, чтобы опять снести в 2005-м. Но тогда, в сорок первом, когда в город пришел первый конвой из Англии, все радовались, что не бросили их одних в этой войне. Во всех более или менее подходящих местах устроили застолье для моряков, танцы до упаду, духовые оркестры устали исполнять вальсы и польки. Английских летчиков и техников чуть ли на руках не носили. Ну, а со мной познакомилась особа, жившая на теперешней набережной Георгия Седова, тогда набережная Северной Двины, напротив паромной переправы на Хабарку. Еще точнее, она жила на Хабарке, но договорилась с подружкой, у которой была ночная смена, чтобы переночевать в ее комнате на втором этаже небольшого двухэтажного домика. Это примерно в шести километрах от Интерклуба, на Соломбале.

Увы, ее легенда никак не стыковалась с ее возрастом, и я быстро понял, что прохожу проверку, устроенную товарищем Евсюковым, но на ходе самой проверки это никак не отразилось. Дама оставила приятное ощущение легкости в некоторых местах, а своего она не добилась. Увы! О ее присутствии в городе я доложил через пять дней батальонному комиссару, но я знал только то имя, которым она представилась, и адрес запомнил приблизительно. Пьян был, не помню!

– А почему сразу не доложили?

– Да как-то не до того было, и потом мы же ушли от вас, и не совсем удачно. Я прямо из Архангельска на судно, четверо суток снимал его с мели, теперь пришли, и нам док требуется и команда.

В общем, не получилось у меня перейти на другой пароход, ловцы страховок постарались. Сломался береговой кран в Молотовске, под эту сурдинку кэп запросил переход в Архангельск, и на переходе посадил судно на мель в Пудожемском рукаве. Свалил все на лоцмана, зафиксировал поступление воды во второй трюм и пролет воздушного разведчика противника, оформил бумажки и отбыл самолетом!!! Вместе с обоими семействами. Свою задачу они все-таки выполнили. Мне об этом сказали только утром, я же «проверял проверку» и появился в конторе капитана порта в одиннадцатом часу. Оттуда катером в Никольский рукав, где на Большой Барминской банке и обнаружил накренившийся пароход с оборванными оттяжками стрел. Их же в походное положение так и не перевели! «Голландцы» потирают руки и собираются, а мы с Томом им мешать не стали, уж лучше никакого начальства, чем такое. Но под шумок с борта ушло больше половины команды, осталось 15 матросов и 12 мотористов, три стюарда и два кока. Как только «еврейские морды» отвалили от борта, мы начали восстанавливать краны и откачивать воду из второго трюма. Груз не пострадал, что резине будет в пресной воде. Установили связь с капитаном морского порта, нам подали плашкоуты, на которые выгрузили все из первого и второго трюма, снялись с мели, развернулись с помощью буксира и вернулись в Молотовск, так как в самом Архангельске док таких размеров отсутствовал. На трещину на скуле завели пластырь. Пробоину осмотрели водолазы. Страшного ничего нет, но судно было уже списано и внесено в список потерь австралийских ВМС. Как только стало это известно, оставшаяся команда в полном составе убыла в Архангельск: нет оплаты – нет работы. Им даже не оплатили аварийные. Мне – тоже. В общем, сам того не слишком желая, был вынужден принять пароход. Назначил меня «мастером» лично Иван Дмитриевич Папанин, знаменитый полярник и очень известный в стране человек, дважды Герой Советского Союза, оба получил еще до войны. Он был начальником ГлавСевМорПути и старшим над всеми пароходствами от Камчатки до Мурманска. Государственный комитет обороны поручил ему организацию приема грузов по ленд-лизу, которые должны были начать поставляться из Великобритании северным морским путем. Но первый же пришедший караван выявил море недостатков в организации Архангельского Морского торгового порта. Это и устаревшее крановое хозяйство, и отсутствие глубоководных причалов, причалов с твердым покрытием для выгрузки тяжелой и бронетанковой техники, нехватку буксиров, людей и складов. Плюс нехватка тоннажа и квалифицированных моряков. В общем, хоть стреляйся, но Иван Папанин недаром был полярником. Там, на абсолютно неподготовленных площадках, используя смекалку и подручные средства, он научился делать чудеса. Познакомились мы с ним еще у капитана порта, у которого я выпрашивал катер, чтобы прибыть на борт. Я его коротко познакомил с ситуацией, что капитан и его команда хотели угробить судно еще на переходе. Коротко расспросив, зачем они это делали, он согласился со мной, что пусть они мотают отсюда, а спасательные операции начнем после этого. Спросил, требуется ли помощь.

– Часть команды, скорее всего, удастся задержать на некоторое время, пока судно не спишут и не вычеркнут из списков. Потом потребуются люди: штурмана, механики, мотористы, кочегары и матросы.

Глава 7

В составе Северного пароходства

В первый день он пробыл на судне всего двадцать или тридцать минут, а после моего доклада, что грузовые средства восстановлены и требуется подать плашкоуты и баржи, то прибыл сюда быстрее всех. Из-за войны с Финляндией на СССР было наложено эмбарго на внешнюю торговлю, и он был лишен возможности закупать натуральный каучук, а это – сырье для авиационных шин. В условиях больших потерь в первые дни войны эти шины требовались не меньше, чем патроны и хлеб для армии. Поэтому на борту «Кастла» находился самый важный, стратегический груз, и за его потерю, уже после доставки в порт, по головке не погладят. Тоннаж подали быстро и в большом количестве, так как людей у меня осталось мало, то дополнительно «подбросили» еще одну смену стропалей и лебедчиков. Ну, а когда я, с помощью всего одного буксира, снялся с мели и вернулся в Молотовск, моя судьба была решена за меня. После ввода судна в док, я на командирском катере сходил в Архангельск, где сдал зачеты и допуски на получение диплома «Капитан дальнего плавания». Судно переименовали, его хотели назвать «Вентспилс», но я попросил сократить название до «Венты». К моменту выхода из дока на его батопорт высадился его будущий экипаж.

– Ой, чё будет! – сказал «дед», увидев «пополнение».

Три четверти прибывших были женского пола, в том числе и все зенитчики. Все закончили ускоренно «шмоньку», и у всех это первый рейс. Начальник школы лично присутствует, привез их документы. Передает, так сказать, из рук в руки. Кроме начальника школы, на борт прибыл комиссар Иванов, сохранивший на обшлагах нашивки старшего политрука. И деваться некуда! Других людей нет! С грехом пополам нашли механиков и штурманов, часть из которых полного курса не окончило и плавательского ценза у них ноль целых, ноль десятых, только учебные плавания.

Из дока мы вышли без приключений, и даже добрались до Бакарицы, где встали под погрузку лесом, пенькой, скипидаром и живицей. Часть по обратному ленд-лизу, часть по имеющимся контрактам у «Экспортлеса».

Больше всех негодовал боцман Ионыч!

– Прислали «мокро**лок»! Кто трюма закрывать будет? Им же лючину не поднять! Все пупки понадрывают!

Пароход был старый и никакой механизации трюмов у него не было. Бимсы укладывались кранами, а лючины, толщиной три дюйма и полтора метра длиной, приходилось таскать хуками, длинными крючками, по номерам. Два из шести трюмов имели смешанную систему бимсов: там применялись и продольные, и поперечные. Даже у тренированной команды на закрытие уходили сутки, так как площадь комингсов трюмов была огромной, плюс абсолютно неподъемные брезенты немереной длины и тяжести. И деревянные клинья, каждый из которых требовалось подбить, и иногда неоднократно. Но на мое предложение заказать для судна люки системы Мак-Грегора никто не отреагировал. В рейс, и с глаз долой! Но ничего, 20 сентября закончили погрузку, задраились с грехом пополам, и нас выпроводили в рейс, без эскорта. Конвой PQ-1 еще не пришел, в нем суда втрое меньших размеров, чем «Вента», задачей поставили прорыв к Англии для принятия на борт паровозов и танков. Обещали прикрыть в Горле, а дальше… Мол, ночи теперь длинные, прорветесь, как будто бы ночью винт шумит меньше, чем днем. Ночью подлодке атаковать даже удобнее, меньше шансов у наблюдателей обнаружить как саму лодку, так и идущие торпеды. А на пароходе даже примитивной гидроакустической станции нет, не говоря уж о сонаре.

Но голь на выдумку хитра! Когда-то, видимо очень давно, будучи еще в Австралии, пароходик ходил на тропические острова, и кто-то поставил на него эхолот. Когда стояли в доке, нас немного почистили от ракушек, и я видел вваренные приемо-передающие излучатели в районе форпика. Провода, шедшие к ним, давно сгнили, и я приказал их заменить. Сами же, используя найденные блоки эхолота, вместе с радистом Ваней Новиковым, восстановили их и изменили их сигнал. Теперь эхолот не мог измерять глубину, он подавал хорошо слышимый сигнал «пинг», на той же частоте, что и «Асдики», английские гидролокаторы. Возможности обнаружить лодку он не имел, не было индикатора, и работал он только вертикально вниз, но «попугать» мог.

Вышли Мурманским устьем, сдали лоцмана, быстро темнело, и мы дали полный ход, первыми из судов конвоя «Дервиш». Остальные стояли в Архангельске до 28 сентября, несмотря на меньшее водоизмещение. Причина была в том, что ближнее прикрытие ушло из Архангельска и Молотовска, так как адмирал Вайан посчитал недостаточным ПВО Архангельска, ведь в его составе отсутствовали локаторы. Ближнее прикрытие соединилось с дальним и ушло в Рейкьявик. Дольше всех выгружался танкер: для его груза не было свободных емкостей. Их срочно изготавливали в Молотовске на заводе № 402, кроме того, подогнали два списанных парохода, и герметизировали их трюма, снабжали их системой вентиляции и пожаротушения. В результате была создана бункербаза на острове Ягры. До этого на нем, кроме лагеря «строителей», ничего не было. Бункербаза находилась на месте будущей «Звездочки». Там же поставили землечерпалку и начали углублять причалы. В общем и целом Папанин поставил всех на уши, вызвал из Ленинграда начальника ЛМТП (Ленинградского Морского торгового порта) и тысячу квалифицированных докеров, проектантов, топографов и всех-всех-всех, и поставил задачу в кратчайшие сроки привести в полный порядок все портовое хозяйство в двух портах. Весь город, без малейшего исключения, все воинские части и жители соседних деревень были выгнаны им на работы по очистке причалов, заваленных лесными грузами. Аврал длился трое полных суток, но порт заработал и сроки обработки судов (сталийное время) сократились до «ленинградских», то есть втрое.

Инструктаж по текущему положению на ТВД с нами провел лично контр-адмирал Долинин, командующий Беломорской флотилией. Ситуация в водном районе стремительно ухудшалась: противник предпринимал рейды вдоль берегов Кольского полуострова, отметился появлением в Иоканге, у Новой Земли, присутствовал в проливах Карские Ворота и Маточкин Шар. В воздухе безраздельно господствовала его авиация. Сил и средств авиационной поддержки у командующего не было: только несколько старых «шаврушек», все остальные самолеты относились к ПВО. Большинство кораблей флотилии – переделки из рыболовецких траулеров. Он предупредил о том, что противник активно проводит минирование с воздуха и из-под воды. Наибольшую опасность представляют его донные мины, против которых траление пока бессильно. Указал места, где береговая артиллерия сможет нас прикрыть, но тут же выяснилось, что нашего силуэта у сигнальщиков еще нет, так что к батареям лучше не соваться. В общем, порадовал от души, вселил уверенность в собственных силах, а надеяться можно было только на них. Поэтому не тратя времени на противолодочный зигзаг и держа расчеты у орудий, рванули на выход из Белого моря. После дока и из-за неполной загрузки могли держать 15,2 узла, поэтому затемно выскочили из Горла, держа Моржовец в 10 милях справа. Спустя два часа последовала атака справа: два Ме-110 зашли от солнца, с востока, но мои юные зенитчицы встретили их огнем и приняли крещение им. Сброшенные четыре бомбы разорвались довольно далеко, в 50 метрах за кормой слева, так мы активно маневрировали. Наличие на борту довольно солидной батареи пушек и слаженный огонь не дали немцам возможности обстрелять судно из пушек и пулеметов. Они ушли, причем на восток, но выручил начавшийся сильный дождь с зарядами и рваными облаками тумана. Через полтора часа мы услышали подвывание их моторов, но нас они не обнаружили.

Когда стемнело, я проверил несение вахт по всему судну и спустился к себе в каюту. Суматоха последних дней не дала возможности даже познакомиться с «пополнением». Большинство их имен ускользали из памяти мгновенно, сказывалось обстоятельство, что командный состав воспринял в штыки появление их на судне. Никто не верил в их способность заменить собой недостающих. «Дед» провел с ними целую серию душеспасительных бесед, главной мыслью которых была сохранность фановых труб, дескать, если будет засор, то он найдет тех, кто это сделал, и они лично будут доставать вату и тряпки из него. Все эти разговоры и действия отрицательно влияли на сплоченность команды, поэтому я вызвал Вадима Иванова и обязал того провести беседу с мужской частью коллектива и прекратить травить девиц. Заодно Иванов принес судовую роль, мореходки, дипломы и удостоверения личного состава из каюты третьего помощника, который был на вахте. После довольно короткого разговора с комиссаром, тот и сам хотел предложить то же самое, начал знакомиться с документами людей. В основном – молодежь 18-го – 21-го годов рождения, почти все – незамужние, тогда как мужики все женатики, кроме меня. Четверо имеют детей, одна – целых трех, двое из которых воюют. Она – судовой фельдшер, врача не было. Имеет большой опыт работы на станциях Госкомгидромета. Зовут Марина Николаевна Исаева. К ней-то я и направился, пусть становится комиссаром душ женской части коллектива. Нашел ее в санчасти, где она спала возле трех раненых девушек-зенитчиц. Все ранения легкие, но она оставила их у себя, чтобы отдохнули и нервы привели в порядок, как она сказала. Опыта ей не занимать, даже операции приходилось делать на зимовках. Так что практикующий врач на борту имелся. Посидели, попили чайку с какими-то пирожками из дома в моей каюте. Ей сорок два года, взять на себя воспитание и сплачивание женской части команды она согласилась, тем более что от врачей у женщин секретов нет. Но разговор пришлось прервать из-за просьбы прибыть на мостик.

– Семафор с правого борта запрашивает позывные! – доложил третий и рукой показал на слабенький свет ратьера с правого борта. Карта с расположением постов наблюдения только у меня. Канин Нос, 130-мм береговая батарея и МО-37 (малый охотник) на ней обозначены. Отдали позывные, получив ответ и квитанцию, занялись передачей шифровки с отчетом за сегодняшний день, подчеркнув, что два самолета противника ушли к полуострову Канин в районе реки Чижа. Получили квитанцию о приеме и пожелание семи футов. Всю ночь шли с исполнением противолодочного зигзага, так как МО-37 передал, что подводные лодки противника присутствуют в проливах. Прижиматься к Новой Земле я не стал, несмотря на рекомендации Долинина. Шел курсом 5° к Земле Александра и границе плавающего льда. За что и поплатился неприятным зрелищем. Через сутки днем был обнаружен спасательный вельбот с десятью замерзшими рыбаками, восемь из которых были женщины. Вельбот был пробит в нескольких местах из авиационной пушки, пробоины заделать не смогли, умерли от переохлаждения. Три человека имели прижизненные ранения.

Находка произвела тяжелое впечатление на экипаж. Такое оставляет свои следы надолго, особенно в первом в жизни рейсе. Плюс, как и у нас, на борту погибшего траулера большинство экипажа были женщинами. СКР-18 или РТ-64 был приписан к Иоканге и был мобилизован в Северный флот. Но судя по записям в судовом журнале, найденном в шлюпке, занимался добычей рыбы. Захоронив погибших на ходу, выполняя положенные зигзаги, еще через сутки оказались у кромки льда. Повернули на запад и приступили к покраске судна известью. В этих местах «Кондоры» еще не водятся, но у немцев есть BV.142, наличие которых подтверждено и англичанами, и нашими. Так что, не снимая расчеты, продолжаем движение в сторону Гренландии. Однако более с противником встретиться не удалось. Обогнуть, как летом, Шпицберген с севера не получилось, граница льда опустилась на 150 миль, прошли впритирку к южным берегам острова, и через 9 суток плавания оказались в Исландии, в том же, хорошо защищенном фьорде Хвальфьордур, где были включены в один из конвоев, шедших в Англию. И через трое суток ошвартовались в том же Рояль-Альберт-доке, откуда я начал прошлое путешествие. Встретились мы и с агентом, который меня вербовал на тот рейс. У меня оставались некоторые вопросы к нему: деньги мне заплачены не были. Оказалось, что кроме зарплаты и рисковой ставки, мне полагается и страховка в связи с повреждением судна в боевых условиях. В сумме набежало 3250 фунтов стерлингов. Представляю, сколько получил капитан, усадивший его на меляку!

Получив чеки, пришлось идти в город, чтобы их обналичить. Ближайший офис банка находился примерно в километре от дока. Иду, гуляю, глазею по сторонам, и вдруг вижу магазин, где продаются принадлежности для коррекции фигуры. Женской, естественно. Взгляд прочно зацепился за донельзя знакомый материал. В наше время его тоже используют для этого дела, но чаще для изготовления гидрокостюмов. А так как я уже посетил банк, и в портфельчике у меня поскрипывают новенькие купюры с профилями Георга Шестого и Виктории, то я аккуратно открыл дверь, зазвеневшую подвешенным колокольчиком. Вышла вначале дама несколько странноватого вида, но через пару секунд, поняв, что разговаривает с иностранцем, она позвала кого-то:

– Джордж, милый, спустись сюда, я не совсем понимаю господина моряка.

Я у нее спрашивал, есть ли у нее неопрен и сколько его, а она категорически не понимала, о чем идет речь, и решила вызвать подмогу. Типичный лысоватый еврей-закройщик, за ухом воткнут карандаш, аккуратный фартук, из которого торчит гибкая прорезиненная лента портновского сантиметра, только там у него дюймы нанесены. В ход пошли жесты и пальцы, наконец меня поняли и принесли целый рулон «Дюпрена», толщиной 4 мм и еще один кусок поменьше, чуть более тонкий. Слово «неопрен» еще не в ходу, материал называется по названию фирмы-изготовителя. Пахнет еще более противно, чем мокрый «неопрен», но это – он, точно! Они с его помощью борются с целлюлитом у женщин, но говорят, что материал верха и низа по цвету можно заказать любой. Потратив море времени на изображение того, что мне хочется иметь, попутно оговаривая стоимость и количество изделий, договорились, что к отходу у меня будет 14 раздельных и двадцать шесть сплошных спасательных костюмов для моих милых зенитчиц и матросов-наблюдателей, за скромные 15£ каждый сплошной и 17 фунтов за раздельный, всего за 600 фунтов, считая скидку из-за величины заказа. С трехпалыми рукавицами и с сапогами. Если в долларах, то это 3120 еще тех долларов. С размерами решили просто: я приведу к ним девушек на примерку сегодня же. Ну, а для чего мы будем использовать эти дурнопахнущие костюмы, я не сказал. Кстати, если неопрен изготавливать на основе ацетилена, получаемого из карбоната кальция из известняка, то и запахов гораздо меньше, и микропористость с прочностью значительно повышается. Но это на будущее! Сейчас важнее защитить моих принцесс на горошине от холода и воды. Да, синтетических волокон пока практически не выпускают, будем обходиться натуральным трикотажем и пропитками. Но впереди зима, зимние штормы в Северной Атлантике дают человеку только три минуты жизни, если тебя смыло за борт. В этих костюмах этот срок значительно увеличится. Тут меня осенило, что англичане первыми стали подвешивать под задницу своих летчиков так называемые МЛАС, малогабаритные спасательные лодки. А ведь я хорошо знаю конструкцию и устройство судового спасательного плота, основного спасательного средства на современных мне судах.

Вернувшись на судно, направил комиссара с девицами четырех основных размеров в мастерскую Джорджа Пальмана или Пульмана. А сам бегом к агенту! Эти пройдохи все знают! Так оно и оказалось, только придется взять такси и съездить в соседний город: Манчестер, там изготавливают лодки для RAF. Торопливость нужна при ловле блох, поэтому пригласил к себе профессиональную чертежницу Ирочку Кузнецову, и в течение ночи мы с ней сделали чертежи того самого устройства, которое я хотел заказать у англичан и не в единственном экземпляре, а десять штук, так, чтобы весь экипаж в них вместился, и сорок процентов запаса на случай повреждения изделий при взрывах и пожарах. На этот заказ у меня, к сожалению, денег полностью не хватило, пришлось ограничиться шестью. В общем, пока нас грузили паровозами и танками, а это заняло 24 дня, на верхней палубе у нас были изготовлены устройства для сброса плотов, снабженные автоматом отделения с глубины в один метр, сами плоты и доставлены костюмы для ходовой вахты. Следующий раз заберем еще одну партию, чтобы спасательные костюмы были у всех. Мощности мастерской Пальмана не хватило, чтобы сшить 60 гидрокостюмов в отведенное нам время. Но требуется выбить финансирование для этого дела, так как очень много финансов съели три патента, которые я оформил на эти «изобретения». Плоты подвезли на судно за два дня до отхода, к ним доставили и тройной комплект углекислотных баллонов, один из плотов будет тренировочным и «показательным».

Глава 8

Обратный рейс из Ливерпуля в Москву

Демонстрировать возможности новых спасательных средств пришлось уже в Рейкьявике, так как к нам на борт сел адмирал Галлер, возвращавшийся из командировки в Англию, с группой офицеров из Наркомфлота. Их переговоры с англичанами не дали практического результата, англичане были недовольны проведенной операцией EF и большими потерями, так как наш флот и его авиация не смогли оказать им поддержку. 8 октября они начали передачу всей техники 151-го авиакрыла (38 самолетов) 78-му смешанному авиаполку, прекратив свое участие в Великой Отечественной войне советского народа. Кроме двух подводных лодок, имевших постоянное базирование в Полярном, больше ни один из военнослужащих британской армии и флота участия в ней пока не принимал. Немцы к тому времени окружили Ленинград и провели успешное наступление против частей Западного, Брянского и Северо-Западного фронтов. В победу русского оружия верило в Англии все меньше и меньше людей. А нам требовалось укрепить северный фронт и дать возможность для продолжения поставок стратегических материалов через порты Баренцева и Белого морей.

Советских судов в конвое было только одно, наше. Отход задерживался, ожидали прихода ближнего прикрытия, ушедшего с предыдущим конвоем PQ-2. Тут становится известно, что QP-2 пойдет не в Исландию, а напрямую в Скапа-Флоу, для обеспечения нашего конвоя англичане могут выделить только один крейсер и один эсминец. По всему видно, что им все равно: дойдет конвой до места или нет. Вот в таком взведенном состоянии Лев Михайлович и прибыл на судно. А тут какие-то белые бочки на борту. Адмиралам непорядок – как шило в одно место! Последовал разнос.

Мне пришлось сбросить тот плот, который предназначался для тренировок, в воду и прыгнуть самому за борт, а верхняя палуба у нас стоит высоко. В районе Исландии купальный сезон не прекращается круглый год, но только в горячих источниках. Влез в плот, а там у меня были уложены ласты. Надел их и прибуксировал плот к трапу. Поднялся наверх, приказал поднять плот из воды на верхнюю палубу. Адмирал так и застыл возле сбрасывающего устройства. До него дошло, что ему показали! Он ухватился за «дюпреновый» костюм, в котором я прыгнул в воду. Я расстегнул молнию и показал, что температура моего тела вполне обычная, несмотря на 20-минутное плавание в ледяной воде. Галлеру показали надутый плот, его снабжение и то, что воды внутри не было, хотя я его переворачивал, он плавал на боку после раскрытия. Сказал, что вся верхняя ходовая вахта имеет такие костюмы и все зенитчики. И что я заказал их на всех в экипаже, вместо спасательных жилетов. В результате Галлер приказал спустить катер, и с образцами материалов мы отправились в Рейкьявик, в американское отделение управления по ленд-лизу, где и договорились о поставках этих материалов, как для костюмов, так и для плотов. Гидростаты для них будут выпускать в Советском Союзе, как и корпуса упаковки. По ходу переговоров, в телефонном разговоре с представителем фирмы «Дюпон», попросили отправить с ближайшим бортом не только готовые материалы, но и разливочную машину для него и режущие станки. Для «Дюпон», которая никак не могла найти применение данному материалу, это предложение было чрезвычайно выгодно. Спрос на утягивающие трусы в условиях войны был мизерным, а тут Советам потребовался этот вонючий материал в больших объемах! Проблему вони мы слегка потом устранили, делая хлоропрен из ацетилена. Запах, конечно, остается, но уже не такой сильный и только во влажном состоянии. Во время войны – все это переживут, кто выживет в ледяной воде.

Судно из Америки пришло еще до того, как мы тронулись в путь, и мы догрузились этими станками и готовыми материалами. Душой проекта стал Лев Михайлович! Он прекрасно понял, что это – огромный экспортный капитал. Большинство аварий и потоплений морских судов приходится именно на военное время. А сохранить экипажи для них – важнейшая государственная задача.

У кромки ледяного поля нас встретил ледокол «Ленин» и повел в Молотовск. Вместе с нами шло еще шесть судов, но как только были поданы концы, Галлер погрузил меня в машину, и мы тронулись в Васьково, где его ожидал ПС-84 и два звена прикрытия.

Вечером 22 ноября мы были в Главном штабе РККФ, на приеме у наркома. Коротко доложив о неудачных переговорах с англичанами и покивав наркому, в ответ на его сетования по этому поводу, Галлер перешел к делу. Оба варианта костюма и все материалы он принес с собой, отдельно на сцене актового зала штаба был положен контейнер с плотом и деревянным макетом сбрасывающего устройства. Рым, за который требуется зацепить крепящую ленту, был вкручен в основание этой конструкции. В общем, все было готово для полной демонстрации изобретения. А представьте себе, что немцы еще стоят у Красной Поляны и в бинокль видят Кремль! До начала наступления – 14 дней, и о том, что оно будет успешным – знаю только я!

После демонстрации костюма и показа, как его надевать, перешли в актовый зал, где объяснили Кузнецову и принцип действия гидростата, показали отрывной фал спускового механизма надувания, и сам процесс раскрытия плота. Резиновые пробки для заделки пулевых и осколочных пробоин, полный комплект аварийного снабжения.

– Главное: все хранится в упакованном виде и оттуда невозможно ничего вытащить, не приведя в действие механизм наполнения углекислотой. А то ведь, когда нас потопили у Готланда, то аварийный запас на плоту был на 90 процентов пустым.

– А это что? – показал адмирал на давилку для рыбьего сока.

– Приспособление для получения сока рыбы из ее мяса, в мясе много воды и она не такая соленая, как вода в океане. Практически пресная. А рыба в океане есть везде. Поэтому я предусмотрел наличие в аварийке маленькой складной удочки с катушкой и блеснами, и закидушек с воблерами, которые хорошо колеблются при малых скоростях проводки. Для крючков, правда, приходится небольшие чехлы делать, чтобы не пробили случайно борт при укладке плота. Срок замены плота – 4 года, как и регистровый осмотр. Для их обслуживания придется в портах создавать специальные станции.

Мы возвращались в кабинет наркома, Галлер сказал, что уже научился собирать плот и менять газовый баллон, так что плот назад в Архангельск не полетит. Нарком сказал, что изобретения своевременные и нужные, но есть некоторые обстоятельства, не дающие ему возможность немедленно доложить об этом руководству.

– Предстоят большие изменения в положении на фронте, если все пойдет, как планируем, то через месяц будем докладывать. Или чуточку раньше. Надеюсь, что чертежи и необходимую документацию вы из Англии привезли?

– Да, товарищ нарком, и оформил международные патенты на плот, его снаряжение и на спасательный жилет мокрого типа. Это, правда, съело остатки моих финансов, но, наверное, поможет отстоять наше право на эти изобретения.

– Лев Михайлович! Когда мы сможем показать эти изделия представителям Великобритании и США?

– Теоретически в любое время, в Куйбышеве на Самаре есть хорошие затоны на судоремонтном заводе. Продемонстрировать там есть полная возможность, оба военно-морских атташе сидят там.

В общем, как обычно, командование занялось глобальными проблемами, а меня их адъютанты отправили на аэродром, для обратного полета в Васьково, хорошо еще поездом не придумали отправить, но зуд «изобретательства» уже во мне поселился, плюс я надеялся благодаря таким знакомствам перейти на лодки. Время неумолимо катилось к 1942 году, когда нашим здорово хвост прищемят в Баренцевом море. Если помните, то «Кастл» привез натуральный каучук первым рейсом, два тюка с ним, стропы которых оказались оборванными в результате аварийных работ во втором трюме, остались лежать на судне, так что резиной я был обеспечен по самое «не хочу». Но занялся я не этим, а двухступенчатым редуктором или легочным автоматом, и компенсатором плавучести. Этим я убивал сразу двух «зайцев»: акваланг может применяться для тушения пожаров на судах и в других закрытых помещениях. А противник в первую очередь пытается вызвать пожар в отсеках, что недоделала взрывчатка, доделает огонь. Существующая и активно распространяемая англичанами схема: рёбризер Флюсса, или ИДА (индивидуальный дыхательный аппарат, или КИП (кислородный изолирующий прибор), или его немецкое воплощение «Респиратор», имеет ограниченную продолжительность действия и довольно опасен для самого водолаза, но обладает высокой скрытностью. Кстати, насколько я помню, именно так называется завод в Орехово-Зуево, который сейчас выпускает регенеративные патроны РВ-2, РВ-3 и РВМП с каустической содой, для каждого из которых требовалась целая машинка, которая потребляла электричество, шумела, но не могла обеспечить приемлемые условия существования биологических объектов в замкнутом пространстве при сроках погружения более трех суток. Так что, ребята, придется вам переходить на новую продукцию, и начнем мы с ИДА. Это мне обеспечит переход с торговых судов на лодки. А там, глядишь, и другие возможности откроются.

Глава 9

Опять мины и переход в РККФ

«Севмаш», или «Судострой», или завод № 402 занимался и судоремонтом, и строил «малые охотники», варил плашкоуты для разгрузки судов на рейде, несмотря на то, что три его самых больших дока были заняты корпусами линкоров, работа на нем просто кипела. Корабли немцы повреждали частенько. Втиснуться со своими «придумками» было сложно. Поэтому все приходилось делать в мастерской на судне, но некоторые операции, например, хромирование, самостоятельно я выполнить не мог. Выручало знакомство с Михаилом Ивановичем, тем самым батальонным комиссаром Евсюковым, впрочем, он прошел переаттестацию и стал капитаном ГБ. Через него же достал и испытал на максимальное давление пять баллонов для будущего АВМ-15. За это я обещал в зимних условиях осмотреть два подозрительных места, куда, по мнению Михал Иваныча, немцы уронили несколько донных мин. Аппарат и компенсатор я закончил в начале декабря, еще до начала нашего наступления под Москвой. Я торопился, ведь в любую минуту меня могли вызвать в Москву или выпроводить в рейс, хотя ледовая обстановка была очень сложной из-за сильных морозов, и лед был уже толщиной полтора метра. Уйти в рейс не позволяли те самые донные мины, оборванные парашюты которых были обнаружены на фарватере. Возможности пройтись тралом не было, мешал быстро образовавшийся крепкий лед. Тральцов усиленного ледового класса на заводе и в Беломорской базе не было.

Первые испытания провели в заполненном доке, у которого ремонтировали поврежденный батопорт. Аппарат работал, никаких сложностей не возникло, и мы поехали на фарватер. Поиск первых двух мин завершился за пять минут, они лежали недалеко друг от друга. Но потребовалось трижды нырять, прежде чем подорвали вторую из них. Сутки занимались этим. Затем переехали дальше, а там – ил. Мин видно не было, их затянуло под него. Пришлось обмазывать каучуком миноискатель, испытывать его работу, а затем опускать к минам 25-килограммовые бомбы, чтобы их подорвать. За это время наши начали наступление, и, когда из Москвы пришла команда вылететь в Куйбышев, я укладывал четвертую бомбу к четвертой мине. Мой акваланг мы пополняли на стоящей на ремонте «эСке», через редуктор. Я подписал у Михаила, а после подрыва первой мины капитан ГБ сказал, что для меня теперь он просто Миша или Михаил, акт проведенных испытаний, сел в самолет и прилетел в Тростянку со всем, что успел наделать и испытать. И с актом о проведении войсковых испытаний оборудования. Не скажу, что наши отцы командиры этому обрадовались!

– Шо-то ты у нас шибко разносторонний! – заметил незнакомый вице-адмирал из сопровождения наркома.

– Делал воздушный дыхательный аппарат для тушения пожаров в закрытых помещениях, более безопасный, чем предлагаемый КИП-1. Там требуется «включаться в аппарат» и у него очень ограничен обзор, так как используется маска от противогаза, к тому же из очень тонкой резины. А тут выяснилось, что «Вента» до весны уйти из порта не сможет из-за минирования фарватера, товарищ вице-адмирал. Вместе с начальником третьего отдела приняли решение осмотреть фарватер в местах предполагаемого минирования. Парашюты там видели его дозорные. Немного изменил конструкцию редуктора и добавил к снаряжению компенсатор плавучести. Провели разведку и обнаружили вначале две мины. На втором месте оказался ил, мины спрятались, вот и пришлось герметизировать обычный армейский миноискатель. С помощью накладных зарядов из стандартных авиационных бомб удалось подорвать еще две мины. Первые подрывались просто толовыми шашками с электровзрывателями.

– Аппарат твой, он, конечно, нужен, но товарищ Сталин нас так крепко озадачил спасательными средствами, что брать на себя еще и его… – мрачно произнес нарком и замолчал.

– Николай Герасимович, вы же не думаете, что немцы дадут англичанам и американцам свободно водить к нам конвои, как в этом году. Думаю, что уже в следующем месяце они перебросят на Север свой флот Открытого моря. И развернут его где-то рядом с нами, так как ловить конвои в океане – занятие тухлое. Направление и назначение конвоев им известно. Ловить их будут в Баренцевом море, и в северо-восточной части Норвежского. Мест для базирования у них там хватает, начиная с Танафьорда. Скорее всего, Банак или Альтафьорд, а может быть, оба. Открытый бой с немцами нам не выиграть, а вот из-под воды мы их достать сможем.

– Занятно! И заманчиво, капитан. А что требуется?

– Лодка, большая, типа «К», у нее, правда, глубина погружения маленькая и автономность подводная маленькая, но эти вопросы решаемы. И группа боевых пловцов, оборудование для них и вооружение. И готовить их надо начинать срочно, как и саму лодку. В том виде, как она есть, лодка для подобных операций не годится.

– Как это маленькая? – удивленно спросил нарком. – Откуда вы это взяли? Она ходит под водой 95 миль, по штату.

– Да, 95 миль на скорости 3 узла, всего 32 часа.

– Считаете, что этого недостаточно?

– Да, для задач с подводными диверсантами – этого маловато, требуются двигатели экономического хода и возможность перемешивать электролит в аккумуляторных батареях. Механически, в том числе без использования электричества.

После этого разговора показ аварийного оснащения и снаряжения для военно-морских атташе пяти стран-участниц Антигитлеровской коалиции стал пустой формальностью. Акваланг мы им не показали, я использовал обычный ИДА, чтобы продемонстрировать возможность выхода из поврежденной лодки в живом состоянии при любой температуре забортной воды. Хотя глубины здесь были минимальные, но эта демонстрация произвела впечатление на всех. Стоял сильный мороз, дул пронизывающий ветер с левого берега Волги. Двое из иностранцев решились попробовать новые спасательные средства, купнулись и посидели внутри плота при 27 градусах мороза снаружи. Что было удивительно для меня, так это то, что Лев Михайлович демонстрировал будущим членам НАТО и СЕАТО плоты и костюмы, выпущенные в Рыбинске, Иваново и Орехово-Зуево. Плоты выпускал тот самый завод «Респиратор», пробиться на который я так мечтал в Архангельске. К этому времени у меня, среди привезенных с собой образцов, находился стеклянный сосуд с пероксидом натрия, знаменитым «О-три», с помощью которого можно увеличить автономность по кислороду в атмосфере лодки до 15 суток, без применения машинок. Его пока немного, только из того натрия, который мы обнаружили в школьных лабораториях и кабинетах химии в Архангельске и Молотовске, с помощью нашего лучшего друга Михаила. Домой, в Молотовск, меня не отпустили, увезли в Москву, где переодели из морской формы в военно-морскую, и на рукавах появились нашивки капитана 2-го ранга.

С моря возвращалась злополучная К-23, которая станет «носителем подводных диверсантов». Из Ленинграда в адрес отряда «С» отозвали несколько мичманов-инструкторов-подводников. В частях военно-морского флота срочно ищут мастеров спорта по плаванию. Дело сдвинулось с мертвой точки, пинок наркома полетел во все города и веси, где находились части РККФ. А я решал практически неразрешимую задачу: где разместить команду «С» и каким образом, не имея современных материалов, обеспечить отряд всем необходимым для проведения диверсий. То, что предстоит задействовать в том числе и навесное оборудование, вопроса не стояло, но требовалось значительно сократить экипаж самой лодки, без снижения ее боеспособности. Плохо, что лодка мне досталась «несчастливая». В мае на ней погибнет Гаджиев, реальный боевой счет у нее: один поврежденный немецкий тральщик М-22 и траулер «Серей», 505 брт, в пяти боевых походах. У нее постоянно выходили из строя орудия главного калибра, она теряла антенны и перископы, налетала на скалу, не сбрасывались мины. То есть экипаж был плохо подготовлен к боевым действиям, и придется подтягивать его до необходимого уровня. Еще одной грандиозной проблемой было отсутствие тренировочного бассейна. Все придется делать «в условиях, максимально приближенных к боевым». Но деваться некуда, я уже «прокукарекал», и теперь от меня все ждут, что я утоплю «Тирпица» и весь флот Открытого моря. Впрочем, кое-какие предпосылки к этому есть. Мне известно место их базирования, а им пока невдомек, что и при такой температуре боевые пловцы могут действовать. То, что они перекроют или уже перекрыли сетями проходы в Альта-фьорд, мне только на руку. За этими заграждениями они будут чувствовать себя как у Христа за пазухой, и расслабятся. Вот только времени на переоборудование маловато. И, хотя я добился того, чего хотел с первых минут, как попал на «Бьёрвику», чувства удовлетворения не наступало. Слишком сильно отличается служба на К-23 от тех условий, в которых мне самому приходилось действовать.

К тому же нарисованный мной эскиз аккумуляторной батареи типа 46СУ вызвал бурный протест со стороны представителей Саратовского завода аккумуляторов, хотя именно этот завод их и делал, впоследствии. Им только-только наладили производство немцы и по совершенно другой технологии, а тут все ломай из-за какого-то безумного проекта. Ленинградский завод, как вы сами понимаете, помочь уже ничем не мог. Максимум, что смогли сделать, это начать поставку в Молотовск нового комплекта «старых» батарей и заказали аналогичные в Америке. Систему перемешивания установили только на трети комплекта, причем работала она скверно, крути-не-крути проклятую пластмассовую пробочку такой же ручкой, толку особого не будет. Возможности поднять со дна более холодный электролит это устройство не давало, так как отсутствовали каналы и вертикальные «винты Архимеда». А вот американские батареи, мало того что имели встроенную систему перемешивания, так еще и позволили «освободить» тоннаж, они были легче, чем наши, и более энергоемкие. Насколько я понимаю, 46-я была их копией, во всяком случае, очень похожи по устройству. Но это стало известно гораздо позже. Пока меня со всех сторон тюкали, что это невозможно сделать.

Время полетело со страшной скоростью, я ничего не успевал сделать. Бумаги, бумаженции, бумажищи заваливали меня. Они летели со всех сторон в ответ на любой запрос. И в большинстве из них писалось, что выполнить ваш заказ возможности не имеем. Поэтому, получив первое пополнение, и проверив их в московских бассейнах, садимся в самолеты и вылетаем в Грязную. На месте разбираться значительно удобнее. Но в Орехово-Зуево я успел съездить, и РУКТ-3 с патронами РВ-5 мы получим еще до Нового года.

Перед отлетом состоялся разговор с наркомом в присутствии Галлера, на котором я попытался поднять вопрос об экипаже подводной лодки и, в первую очередь, о ее командире. Дело в том, что «официально» на счету подводной лодки находилось 5 потопленных кораблей противника, а на деле был поврежден только один, который уже отремонтирован и находится в строю. Зато аварий на борту было двенадцать. Понятно, что выкладывать подобное наркому я не мог. Поэтому заговорил о специфичности решаемой задачи и о том, что в этом случае руководить всем и вся должен командир диверсионной группы, плюс те переделки, которые необходимо выполнить на корабле, могут войти в противоречие с настроением и знаниями личного состава.

– Я вас понял, конечно, для решения задачи требуется, чтобы всем руководили именно вы, но вы же не знаете особенности управления данным типом лодки…

– У меня будет время и место, чтобы овладеть ею, так как выходить в море придется часто, ведь это – опытовая лодка. И потом, кап-три Потапов, скорее всего, не захочет длительно сидеть без боевых походов, он же боевой командир…

– Он на этой лодке с постройки… – вставил Галлер, с ним мы не говорили на эту тему, так, вскользь, иногда. Я не хотел поднимать этот вопрос раньше времени.

– Но мы будем снимать часть вооружения, в первую очередь, в 14-м минно-балластном отсеке. А торпедных атак товарищ Потапов еще не проводил, насколько мне известно. Минные постановки – это одно, а торпедная атака – это другое. Боевые пловцы, сами по себе, доставить к борту линкора большой заряд не могут, в 14-м отсеке будет находиться их оружие, самоходные мины и буксировщики, как мы с вами и говорили, и лодка должна быть готова к торпедной стрельбе, в первую очередь.

Нарком не дал мне ответа в тот раз, сказал, что подумает над этим вопросом, так что капитан 3-го ранга пока остался в своей должности, но вопрос задан, и от меня и моих действий зависит, как будет решен этот вопрос. Пока у меня в прямом подчинении пять водолазов-инструкторов по применению регенеративно-изолирующих респираторов и 12 человек будущих боевых пловцов, три инженера из бюро Рудницкого, два токаря-универсала, четыре слесаря и их мастер. Все! Два самолета ПС-84 подхватили нас и понесли в сторону Мурманска. Прикрытия у них не было, поэтому летчики огибали «опасные небеса». К тому же ночь на дворе. Все «имущество» уже отгружено и перемещается в ту же сторону, но по железной дороге. Литер ему не присваивали, так что идти оно будет долго. С собой было только три двухбаллонника и один однобаллонный аппарат, несколько гидрокостюмов и два компрессора. Пока это все, что имеем. Лодка должна уже стоять в доке.

Глава 10

Северный флот не подведет

Нас встретили и разместили в небольших домиках и двух землянках на восточном берегу Пала-губы. Пока моим орлам и это будет освоить тяжело. Зато под рукой «Десятка», судоремонтный завод, для руководства которого я везу приказ наркома обеспечить работу моих токарей, слесарей и инженеров. Это все, что имеем. Еще один приказ я не видел, его везут отдельно от нас самому Головко. В предписании у меня указан только номер этого приказа. Меня лично поселили в ДКС-3, но я там не остался, а переселился к своим ребятам, которым предстояло освоить подводное плавание в условиях арктической ночи, научиться владеть всеми видами оружия, пройти минную и диверсионную подготовку, освоить изготовку морских мин и торпед и их разминирование. На все про все у нас времени до начала марта. Война, и других сроков просто не будет. Времени на раскачку давать никто не станет. Ребята прошли предварительный отбор и дали добровольное согласие стать морскими диверсантами. А вот со спецификой работы их придется знакомить, как я уже рассказывал, «в условиях, максимально приближенных к боевым». Не всем это удалось, и даже со второго пополнения мы не смогли достичь плановой численности отряда в 12 человек. Одиннадцать, вместе со мной. Плавание в абсолютной темноте, имея только компас и примитивный лаг, дается с большим трудом, а тут еще тюлени! В бухту зашло довольно большое стадо и очень заинтересовалось, а что тут люди делают? Нерпы небольшие, но любопытные, и, пока туда же не пришла пара касаток, они бухту не покидали, а я не хотел создавать для пловцов «бархатных условий». Мало ли что и кто может встретиться в Альта-фьорде.

Только через месяц люди научились пересекать километровый водоем поперек и начали плавать вдоль него, на расстояние два километра. После того, как научились ориентироваться и не вскрывать свое положение, перешли к самому тяжелому упражнению: перерезать сети заграждения. Для этого мы сделали гидравлические ножницы. К сожалению, только ручные, приходилось их качать насосом, закрепленным на ручке. И все это вперемешку с огневой подготовкой, минным делом и прочая, прочая, прочая. К моему огромному сожалению, в прямое командование лодку мне не передали. Работы там велись, но я больше выступал в роли главного конструктора, а не командира. Экипаж расслабился и только наблюдал за ремонтом. Командир раздраженно воспринимал затянувшийся ремонт, его раздражение передалось и остальным членам экипажа. Лодка в походы не ходила, поэтому паек был береговым. Слава богу, в Полярный приехал Галлер в начале февраля, привез кое-что из заказанного, в первую очередь, РДП для вспомогачей, и лично убедился, что я был прав, командира следовало менять еще в декабре. С этим экипажем выполнить задание просто не удастся, несмотря на все переделки. До него не довели основную задачу. И они считали, что командование над ними просто издевается. Затеяли черте что, и отдувайся за них в полуголодном состоянии. К этому времени у меня были готовы переделки торпед ЭТ-80 для транспортировки моих пловцов, и мы начали снимать минные транспортеры в 14-м МБО. Сброс торпед-транспортеров должен был происходить оттуда. В 14-й отсек вварили и двойной люк-шлюз, чтобы мои люди могли перебраться туда из третьего отсека.

– Я поставлю вопрос перед наркомом, но отсюда идут отрицательные отзывы о вас, в том числе от политуправления флотом.

Прекратить работы над К-23 мы возможности уже не имели, слишком отличалась эта лодка от остальных после проведенной модернизации. Перейти к активным действиям мешало отсутствие мин большой мощности и средств их транспортировки. Их еще только начали изготавливать. В конце февраля работы в минно-балластном отсеке закончили. И два буксировщика были погружены туда. Мои бойцы более или менее освоились с плаванием и ориентированием. Два эконом-двигателя встали на свои места в лодке.

Через Галлера я запросил учебно-боевой выход. Пока погрузили все, пока то, пока сё, в общем, вышли в район зарядки № 6, это немного южнее Медвежьего. Ночь еще не закончилась, погода нам благоприятствовала. Шестого марта вышли в атаку на неизвестный пароход, который оказался лесовозом Северного пароходства. И потянулись за ним, просто из уважения к «старшему на борту», коего изображал я. Через несколько часов Баренцево море кончилось, пошли большие глубины, несколько раз Потапов предлагал повернуть обратно, дескать, отведенный район патрулирования покинули.

– Слышу шум винтов соединения! – доложил акустик, и я приказал следовать на шум.

Соединение оказалось немецким, во главе с линкором типа «Бисмарк». Я его привел к той цели, о которой любой подводник может только мечтать! И он сорвал атаку! Якобы ошибся рулевой на вертикальных! Лодка выскочила на поверхность и показала рубку, этого было достаточно, чтобы линкор отвернул, а его охранение вцепилось в нас. Но я лично видел, как он задержался подать команду на вертикаль. До соединения было еще далеко, и эсминцы нас не смогли обнаружить, тем более что в марте тепловой клин в этих местах держится на глубине в 80 метров, и я поднырнул под него. А на разборе я все это выдал в своем докладе. Гаджиев тут же вспомнил свой первый выход на этой лодке, когда срыв атаки состоялся из-за ошибки старшины торпедистов, и дал свою оценку произошедшему: мол, струсил товарищ орденоносец, и вовнутрь ордера не вошел. Этой капельки хватило, чтобы пришел приказ о моем назначении командиром опытовой лодки. Потапов уехал на Балтику, на «эМку». Кстати, лесовоз успел убраться подобру-поздорову. Но для всего экипажа настали черные дни! Гонял я их, как вшивых по бане! К тому же они теперь знали, что 11 человек – лишние. Вместо них пойдут мои архаровцы. Совершили еще три коротких выхода, сплавывались, а меня пас Магомет Имадудинович. Все выходы были в район Хаммерфеста, где я рассчитывал прорваться в Альта-фьорд. Но все они закончились неудачей. Немцы поставили сети, ни перепрыгнуть через них, ни пройти под ними не удавалось. Подходы к сетям в несудоходных местах густо прикрывали мины. А сонара у нас не было. Заскрипело и назад. Но в третьем походе, из лодки вышли мои пловцы. Они нашли проход в пролив Аккар. Мы почти прошли, пройдя 22 мили по проливу, ведущему в Альта-фьорд, но вынуждены были свернуть в сторону и лечь на грунт в небольшой Тромс-бухте у острова Сейланд, практически необитаемого. Проход загораживала еще одна сеть, и, кроме торпед, на борту ничего не было. Дождались ночи, подвсплыли и набили батареи. Высадили разведгруппу, которая установила, что наблюдение за сетью идет с противоположного берега, с материковой части суши. Это давало маленький шанс. Теперь дело только за минами. Судя по конфигурации сетей, самое охраняемое место – это южная мелководная часть фьорда. Необнаруженными мы покинули фьорд через тот же пролив Аккар, где мои ребята нашли проход и освободили его от установленных мин.

В Полярном разгорелся спор, командование решило, что я струсил и не решился прорываться в Альту, но глубины в этом месте больше 250 метров, и искать в сети проход было бессмысленно. На такую глубину моя лодка нырнуть не могла. Сто метров максимум. Проход закрыт для плавания всех судов, нет даже катера для разводки сети, она стационарна. Надо резать трос сети, причем ночью и бесшумно. Таких приспособлений у нас не было, но мы их обязательно придумаем, например, разрежем с помощью термита.

– А что это даст? Немцы через день ее натянут снова, – сказал командующий флотом.

– Для прорыва обратно мы применим взрывчатку, с удлиненным зарядом, и уходить будем другим проливом, вокруг острова Саройя.

Что такое удлиненный заряд – Головко не знал, поэтому замолчал. Решили ускорить подготовку и провести операцию до наступления светлого дня. Ну, а я понял, что знаю прикуп! Только бы они не успели отвести линкор после нашего прорыва! А могут ведь, сволочи! Мне надо быстро занять позицию у необитаемых островов в южной части Альты, напротив Ка-фьорда. Оттуда – успею, даже если они рванут полным прямо от причала.

Последовало двенадцать суток сплошной нервотрепки, и 17 апреля мы вышли поход. Нас не провожали, как обычно провожают лодки на Северном флоте: с оркестром и приглашением всех «полярников», жителей Полярного, на отход. Мы ушли тихо от причалов «десятки». Двое суток шли до Хаммерфеста, затем экономходом добирались до пролива в подводном положении. Ночью форсировали по мелководью противолодочные заграждения и пошли в сторону последней из сетей, как мы надеялись. Больше их ставить по карте было негде. Отстоялись в Тромс-бухте, набили аккумуляторы и пошли, выпустив моих ребят с полутора кабельтовых, и удерживаясь моторами на 20-метровой глубине. Впереди была противолодочная сеть, закрепленная за материк и скалу на острове Сейланд. Едва стемнело, а ночи уже короткие, как из торпедных аппаратов вышло четыре человека. Они обогнули рубку и раскрыли люки под платформой, на которой некогда стояло второе орудие БМ-24. Вытащили оттуда несколько предметов, поддули компенсаторы плавучести на них и пошли к недалекому берегу. Один из них на месте высадки не появился, а направился сразу к первому нижнему якорю сети, лежащему на глубине в тридцать пять метров, и произвел его минирование одной шашкой 200 граммов и снабдил её «удочкой»: взрывателем мгновенного действия, чеку которого вырвет сдвинувшаяся сеть. Затем он прошел вдоль сети у самого верха и поставил резаки на провод гидрофонов. После этого он повернул обратно и, не выходя на остров, пошел к лодке по компасу. Трое других несли с собой термический заряд и маскирующий брезент, окрашенный под цвет местности. Они заложили заряд, накрыли его брезентом, который закрепили за сам якорь. Трос его не сдернет и заряд догорит, не демаскируя самого себя. Термит дымит довольно сильно, но ночью дым увидеть сложно. Они дали себе всего 15 минут на возвращение на лодку. До этого такое же устройство было установлено на острове Бохкасуолу, почти на месте нашего прорыва, там есть участок, где вместо сетей стояли донные мины. Их разрядили, и они «переезжают», меняют место дислокации. Операция «С плюс» началась.

Глава 11

Операция «эС плюс»

В 22.15 19 апреля 1942 года зазвонил телефон на зенитной батарее в Комагфьорде:

– Господин фельдфебель, докладывает флигер Курст, пост Варгнесет! На противоположном берегу что-то произошло с сетью. Сдвинулись огни на буях.

– Что гидрофоны? Охранители?

– Гидрофоны молчат, охранители в воду не погружались, ни один не сработал. Признаков прорыва нет, господин фельдфебель.

– Хорошо, продолжайте наблюдение! – фельдфебель Шнитке надавил на кнопку отключения и набрал другой номер. – Пятнадцатый, Штроменбухта, здесь Шнитке, 19-й пост, Комагфьорд. У меня зафиксировали движение сети без срабатывания охранителей. Что у вас и в Финойе?

Здесь шла двойная сеть, одна из ветвей которой разводилась для пропуска судов.

– Унтер-офицер Вольфганг, у нас тихо, господин фельдфебель, попыток прорыва не было.

– Очень хорошо, Вольфганг. До связи.

Постояв еще пару секунд у стола, лень и сон боролись в нем с чувством долга и исполнительностью, он набрал еще один номер.

– Семнадцатый, здесь 19-й, Шнитке, что у вас, попытки прорыва были?

– Никак нет, господин фельдфебель, тихо.

– А на том берегу?

– Тоже тихо, какой дурак сюда сунется, мины! Их же месяц назад выставили, когда прошлый раз зафиксировали попытку прорыва. Рольф, ты когда будешь в Альте?

– Послезавтра.

– Ну, тогда друг другу не помешаем.

– Пошел ты! Марта – моя!

– Да нужен ты ей, ей продукты нужны и марки, так что завтра моя очередь.

Раздраженный разговором фельдфебель позвонил дежурному по району, но вместо него ответил его помощник, который сообщил, что дежурный отдыхает, просил не беспокоить по пустякам. Во всем гарнизоне было тихо. 20-й пост не звонил, ракет не пускал, работал только его прожектор, которым он освещал сеть.

– Курст, гаси его, есть что-нибудь новенькое?

– Течение изменилось, огни изогнулись в другую сторону, больше ничего.

– Гидрофоны?

– Посторонних шумов не зафиксировано, господин фельдфебель.

– Утром пришлю катер, посмотрите на месте. Наблюдайте внимательно!

– Яволь, господин фельдфебель! – ответил рядовой люфтваффе.

Расчеты двух орудий вновь спали. Им повезло, что попали в этот, богом забытый, уголок, где практически не было войны. Некоторая напряженка с женщинами, это есть, но и черт с ними, зато не Восточный фронт и не побережье Северного моря, где так не поспишь.

Едва мы вышли из-за мыса Стендвик, как появилась возможность пойти под РДП в режиме винт-зарядка. Где-то в глубине фьорда даже ночью работала землечерпалка. Было ветрено, во фьорде невысокая ветровая волна, попутным курсом шел буксир с двумя гружеными баржами, за которым мы и пристроились в паре кабельтовых, уравнялись в скорости и пошли. Но через три часа остановили вспомогач и ушли под воду. Мы подходили к позиции береговой батареи, могли случайно осветить, от буксира пришлось отстать. Место, которое я хотел занять для атаки уходящего линкора, оказалось занятым. Там якорная стоянка миноносцев. Поселок Альта оказался даже освещен, немцы светомаскировку здесь не соблюдают. Мы шли на одном «подкрадывающемся» двигателе, что теоретически давало ход в полтора узла. А тут еще отлив начался, пришлось и второй запускать, чтобы просто удержаться на месте. В десять утра, в девять по-местному, немцы объявили тревогу. Эсминцы задымили, поднимая пары, но мы были у самого берега и лежали на небольшом песчаном язычке конуса выноса какого-то ручья. На карте он был обозначен, но названия не имел. Это рядом с мысом Сторвика, примерно там, где начинается теперь туннель нового шоссе. Уже выйти никому не дадим. Но соблюдаем режим «Тишина в отсеках, свободным от вахты отдыхать». Глубина 52 метра, так что визуально нас не обнаружить. Беготня немцев продлилась до обеда. Наша обманка успешно сработала, потому что в сторону Сейланда прошло несколько паромов и минных постановщиков, судя по сигнатурам. Но из Ка-фьорда никто не выходил. Я записал в журнал, что крупные корабли не обнаружены. Продолжала работать землечерпалка, до нее мы дойти не успели.

В 22.30 Москвы оторвались от грунта и два часа сорок минут огибали небольшой полуостров, оканчивающийся мысом Аускарнес, земснаряд работал в глубине Ка-фьорда. Но, даже обогнув мыс, мы земснаряд не обнаружили.

– Есть! Вижу огни противолодочной сети, дистанция примерно две мили. Пеленг – 243°. Боцман, ныряй, глубина 15, курс 245.

Впереди, в полутора милях, по карте впадал ручей и находилась небольшая отмель, «украшенная» отметками камней. Другого места «прилечь» просто не было. Шум работы землечерпалки заглушал все звуки. Пройдя, по счислению, одну милю, через сорок минут подняли еще раз перископ. Немцы с помощью землечерпалки, двух кранов и военнопленных насыпали дамбу в западном рукаве фьорда. Сам западный рукав был перегорожен двумя рядами сетей. Внутри фьорда сплошная темнота. По карте глубины 26–29 метров. Мы пришли, к Моллбухте не пойдем.

– Боцман, глубина 20, курс 230. Самый малый вперед.

Прошли еще четверть мили, сбросили ход, жаль, что абсолютного лага нет. Шесть человек отдраили шлюз в третьем отсеке и перешли туда. По одному отшлюзовались в минно-балластный отсек. Там их главное оружие. Их командир группы, мичман Строгов, легонько стукнул по корпусу снаружи через десять минут.

– Принять балласт в уравнительную!

Мины и транспортеры выгружены, и найдено место для укладки на грунт. Чуть скрипнули песок и камни под корпусом.

– Тишина в отсеках, свободным от вахты – отдыхать.

Лодка стояла, чуть скренившись на левый борт, связи, понятно, абсолютно никакой. Люди ушли, бесшумно отдраив нижний люк. Во всех носовых аппаратах пусто, передние крышки подняты. До сетей 100–150 метров. Ребята несколько раз возвращались, открывали бывший снарядный ящик и доставали оттуда снаряжение и боеприпасы, меняли отработавшие респираторы. Наконец, стук в пятом аппарате. Я находился в первом отсеке и был в полной готовности выйти, если раздастся сигнал о помощи. Расчет бросился вручную закрывать крышку. Затем аккуратно заместили воду, к этому моменту еще трое вернулось, и было слышно, как кто-то закрывает снарядные ящики за рубкой. Первым из аппарата вылез Валя Юров, с красным лицом и белыми полосами от маски. Он – водитель транспортера, который он закрепил на корпусе, так как лодка лежала на минно-балластном. Затем вышел Костя-«одессит», тоже водитель. Последним в лодку вошел Строгов.

– Тащ командир, заряжайте аппараты, они там, три штуки. У нас еще сорок минут, – заплетающимся языком сказал он.

– Давайте все в ванну, грейтесь.

Во втором отсеке была восстановлена ванная комната, снятая еще до первого похода. Туда сейчас налили горячей воды, чтобы ребята отогрелись. Через десять минут Строгов нарисовал картинку: два ряда сетей, одна – противолодочная, вторая – противоторпедная. Обе заминированы удлиненными зарядами, изготовленными из пожарных шлангов. Шесть донных магнитных мин установлены непосредственно в проливе, два корабля стоят вместе у небольшого причала в Хуттебухт, третий – в глубине фьорда, ему смогли заминировать киль в четырех местах. Два первых – поменьше, и почти точно на нашем курсе, осадка у всех 9,2 метра. Решение поставить такой маленький срок принял Строгов, я собирался вначале выйти из фьорда, а затем устроить тарарам. Но сегодня у их фюрера день рождения, поэтому стоит рискнуть и сделать ему «подарок». Где спрятаться мы знаем, это в трех милях отсюда. В 02.32 мы подвсплыли на перископную и двигались вперед, работая самым малым двумя «экономками», чтобы иметь возможность развернуться и отстреляться и кормовыми аппаратами. Через минуту прогремели взрывы, и сети разошлись. На несколько секунд выставил перископ и провел бесперископную атаку, выпустив четыре торпеды по двум ближним кораблям из аппаратов 3-4-5-6, оборудованных системой беспузырной стрельбы, развернулся и послал еще четыре в дальний, от меня, «Тирпиц». Полный ход, и отворачиваем на то место, где уже лежали перед этим.

Один взрыв у первых кораблей я видел, когда заканчивал маневр и поднял перископ, чтобы определиться и рассчитать залп. Пускал торпеды из кормовых, убрав его. Готовились – готовились, но застать три корабля: линкор и два тяжелых крейсера, мы даже и не предполагали. Через час прозвучало еще два взрыва. Проклятая землечерпалка работать сразу прекратила, по фьорду рассыпались «У-ягеры», но активного поиска не ведут, слушают море. Прекратилось малейшее движение в заливе.

На второй день я решил рискнуть, чуть подвсплыл, и, дав ход и набрав скорость в один узел, остановил машины. Начинался отлив, он гораздо мощнее, чем мои двигатели. Нас отнесло от места стоянки за 8 часов на 12 миль, и мы вышли за артиллерийскую позицию между Аройя и Инестофеном. Там дали самый малый и начали забирать влево в сторону Оксфьорда и его батарей. Половина заряда батарей была израсходована, поэтому, как только мы оказались, по счислению, у выхода из Лангфьорда и начался прилив, я дал ему возможность втянуть лодку туда. Напротив Сторзаунда есть «гнилое» место: Нижний Кованнет, туда спускается вода из трех озер. Берега пустынны, и глубины позволяют лечь на грунт, и выставить РДП над водой. Риск, конечно, есть, но провентилироваться и подбиться необходимо, ведь впереди прорыв из фьорда, а значит, будут усиленно гонять. Встав под прикрытием скалы, всю ночь работали главным вспомогачом, забив аккумуляторы на 70 процентов. Всплыли в позиционное и ушли под моторами, течение направило нас в восточный пролив Стенойя, но там до сетей даже ближе и они не имеют поста посередине, разводятся от берега. Три легких водолаза закрепили заряд буквой «Т», одновременно подрывая трос, поддерживающие буи и разрезая сеть на глубину 40 метров. Мы вырвались, но уткнулись в еще одну сеть, которую только тянули два буксира с одного берега на другой. Пришлось атаковать их торпедой, они обрубили конец и дали полный ход, чтобы увернуться. Мы полным ходом пересекли пролив и вновь спрятались в одной из бухт острова Сёрёйя. Он почти необитаем. Ночи все укорачивались и укорачивались, а немцы искали нас с помощью авиации. Мы же могли только использовать течения, слегка управляя дрейфом. Прошли еще четырнадцать миль и вывалились в Норвежское море из шхер.

Шесть часов, всю ночь, шли под РДП, а немцы продолжали искать нас у Сёрёйя. Тут нас подхватил один из рукавов Гольфстрима и понес на северо-восток, в нужном нам направлении. Оторвавшись на сто миль от берега, вышли на связь, сообщив, что живы и операция «эС плюс» исполнена. Наутро мы видели большое количество самолетов, направляющихся в сторону Альта-фьорда. Англичане решили немного подпортить нам картинку. Ну, что делать? Такова жизнь!

Глава 12

Бей своих, чтобы чужие боялись!

Возвращение получилось долгим, атаковали мы гавань в Ка-фьорде ночью 21 апреля, а вышли на связь только через неделю, да шесть суток шлепали назад, днем приходилось идти под водой, так как немцы совсем озверели и гоняли свои разведчики непрерывно. А обнаружат, значит, пошлют летающую лодку «Блом унд Фосс ВV.138c-1», которая будет следить круглосуточно. И добьют, такого они простить просто не могли. Пока, судя по передачам по радио, они во всем обвиняют англичан. Дескать, шесть групп коммандос пытались открыть проходы в одну из защищенных баз кригсмарине, все они уничтожены и их трупы выставлены на обозрение, сбито 24 самолета противника, видимо этих англичан, которые до Альты добраться не смогли, и выставили. Так что пришли мы только 4 мая, да еще и с боем прорывались в Кольский залив. А с одной оставшейся торпедой много ты навоюешь!

У Рыбачьего дежурила целая свора немецких лодок и никто их не гонял. Уклонялись от трех атак. Место наше было не в Екатерининской гавани, а в Пала-губе, но на подходе дали команду идти ближе к штабу. Мои орлы приободрились, «чествовать» будут героев, а я понял, что идем мы за клизмой с патефонными иголками. Перископ фотоаппаратом оборудован не был, комиссар лодки Галкин Дмитрий Михайлович, бывший инструктор политотдела 1-й бригады ПЛ, к перископу не подпускался, несмотря на его просьбы. Любопытство не порок, но свинство. Строгов, вежливо говоря, вообще-то, меня и всех подставил. Да, мы находились на лодке и прорвались во вражескую базу. Да, должны были устроить немцам шорох, но необходимо было тихо выйти из нее. Все делалось для этого. Все взрывные устройства имели надежные часовые механизмы длительного действия. Фьорд – огромный, и гидрофонов там наставлено море. Группа Строгова должна была дать лодке шанс уйти и дать нам полтора суток для этого. Дала только сорок минут. На борту было 10 торпед, чтобы аппараты были свободны для выпуска всей группы под воду. Два орудия сняты, оба кормовых, так как метацентрическая высота из-за полупустого и «сухого» 14-го МБО упала настолько, что пришлось снять все лишнее, чтобы восстановить остойчивость. Боевые возможности лодки упали значительно! Поэтому раскрывать немцам, что против них действует одна лодка, я не мог. Нам это удалось. Нас не бомбили, искали диверсантов. Немцы в курсе того, что происходит в Италии. Там боевые пловцы готовятся именно как диверсанты. Атакуют, имея всего 30 минут для этого, выходят на берег и добираются к своим пешим порядком. Или плывут по поверхности, как это было в Гибралтаре. Совершенно понятно, для немцев, что против них действовали именно диверсанты, которые рвали их сети, ставили мины, прикрепляя их к килю. Лодку никто не видел и не слышал. Тем более что сигнатуры всех наших и английских лодок были им известны. Все, кроме одной. Сигнатуру этой лодки они не знали. И обнаружить ее не смогли. Этим я спас то дело, которым занимался последние пять месяцев. Лодка должна была уйти тихо, но обстоятельства вынудили меня действовать так, как действовали. Теперь придется отвечать на неудобные вопросы. К тому же мичман Строгов – подводник до мозга костей, а не диверсант, водолаз-инструктор 506-го УКОПП имени Кирова. Этим все сказано! Он не мог отпустить безнаказанно два из трех самых больших кораблей Германии, зная, что у меня в отсеках лежат запасные торпеды, а четыре кормовых заряжены и готовы к бою. Он и его ребята готовы были умереть, но уничтожить или повредить корабли. А мне требовалось уйти. Вместе с ними, ибо слишком долго их готовить. Драться против всего флота Открытого моря я не мог: во-первых, нечем было, на борту только две торпеды осталось, во-вторых, это означало передачу противнику всех наработок, которые мы сделали. Этого я допустить не мог. Будем драться против своих. Они имеют привычку бить больнее, чем противник.

Подход мне удался, прижав корму на шпринге, подали концы, до этого салютовать не стали, орудия остались зачехленными. Вышли на пирс вместе с военкомом лодки. Я с ним этими мыслями особо не делился. У нас с ним контакта нет, так как он – один из самых недовольных тем, что сместили старого командира. Подхожу к начальству и докладываю:

– Товарищ контр-адмирал, крейсерская лодка К-23 прибыла из похода, в котором обеспечивала действия отряда особого назначения «эС». Атакован противник в новой, очень защищенной, гавани «Ка-фьорд» в южной части Альта-фьорда. В гавани находилось три крупных корабля противника, из-за использования сетей прочитать названия кораблей не удалось. Самый крупный из них был минирован вдоль киля четырьмя имевшимися боевыми частями торпед ЭТ-80, 1600 килограммов морской смеси. Два других атакованы четырьмя бесследными экспериментальными торпедами той же марки. В направлении наиболее крупного корабля выпущено из кормовых аппаратов еще четыре аналогичных торпеды. В установленное время прозвучало двенадцать взрывов. Предположительно, все три цели повреждены или уничтожены. Установить точно возможности не имели. Расход торпед – девять ЭТ-80. На борту 70 человек, больных, раненых нет. Командир лодки и командир отряда «эС» кап-два Станкявичус.

– По кому пускали девятую торпеду?

– По двум буксирам, пытавшимся перегородить восточный пролив у острова Стенойя. Безуспешно, буксиры обрубили конец, сманеврировали и ушли.

– Они обнаружили «бесследную» торпеду?

– Нет, они видели пузырь, стреляли мы в упор.

– Понял вас. Пройдёмте ко мне, капитан второго ранга. Батальонный комиссар, вас это тоже касается.

У моих ребят просто уши и волосы дыбом встали! Контр-адмирал к ним не подошел и не поздравил их с окончанием похода. Они вернулись из Альты! Куда ни одна лодка прорваться не могла почти год.

– Что-то тут не так! – заключил мичман Строгов, стоявший возле рубки. – Так, мужики, айда на базу, докладываем в Центр.

У нас в Пала-губе был ВЧ, и на моем столе были позывные Галлера. Но до штаба флота от причала было ближе, чем до домиков и землянок отряда «эС». Несколько неприятных минут мне довелось пережить. В первую очередь Головко начал опрашивать военкома, а тот, в присутствии всего начальства, малость растерялся и решил, что лучше занять «нейтральную позицию». «Я-не-я, и эта лошадь не моя!»

– Я ничем не могу подтвердить или опровергнуть слова командира. Видел только, как мичман Строгов, из команды «эС», вернувшийся на лодку после выхода из неё, из подводного положения, обозначил на карте места стоянки трех кораблей противника. Взрывы слышал, считал. Всё совпадает, но там берег рядом. Перископом командир пользовался мало. В момент атаки дважды поднимал его на несколько секунд, опускал, и что-то строил на планшете, считал. Пуск торпед производился вслепую, только по компасу, с заданным отворотом, который устанавливали в первом отсеке. Командир несколько раз предупредил старшину первой статьи Дымова, что «держи курс, от тебя все зависит. Не рыскай». Когда пускали девятую торпеду, меня в рубке не было, взрыва тоже не было. Со мной командир разговаривал в походе редко. Ни разу не объяснил: какая задача стоит перед лодкой и к чему готовить людей. Этот вопрос я ему задавал. Ответ был: «Обеспечить работу отряда “эС”». Все.

Он умыл руки, и все присутствующие повернулись на меня. В глазах стоял вопрос: почему я игнорировал комиссара.

– Задачей экипажа лодки было обеспечить работу боевых пловцов. С этой задачей экипаж справился и обеспечил четыре выхода за борт. И даже в изменившихся условиях экипаж действовал слаженно, ошибок и промахов не допускал. Никаких претензий и к экипажу, и лично к батальонному комиссару Галкину я не имею. Все поставленные задачи были выполнены.

– Ваши диверсанты раскрыли сети? Вы могли войти в гавань? Почему стреляли восемью торпедами с такого ракурса? – спросил дивкомиссар Николаев.

– Дистанция до первой цели была чуть больше четырех кабельтовых, до второй цели было менее десяти кабельтовых после отворота на обратный курс. Рядом была землечерпалка, которая могла быстро переместиться вправо и перекрыть мне возможность отхода на отмель в бухте Сторвика. Моей задачей было сохранить людей, которые смогли сделать это.

– Почему пустили только четыре торпеды в первом залпе, ведь целей было две?

– Аппараты один и два не имеют системы беспузырной стрельбы. Мы бы раскрыли немцам, что против них действует лодка, а не только диверсанты.

– А что за английские «коммандос» действовали в этом районе? – вновь спросил Николаев.

– Я бы рекомендовал меньше слушать немецкое радио. Кроме брехни, там ничего нет, – ответил я, чем заслужил особое отношение к себе члена Военного Совета флота.

Впрочем, Галлер говорил, что именно Николаев горой стоял за Потапова, так что ничего мы не потеряли. Странно, но о бесперископной атаке никто ничего не говорил. Ею не заинтересовались. Всех интересовал только мой боевой дух и все ли я сделал правильно в той обстановке. Нет! Не все! Требовалось выйти с ребятами и отработать по разработанной схеме. Тогда бы и вопросов было много меньше. Подошел, высадил, ушел, что-то бухнуло, что не знаю. Четырех боеголовок, прикрепленных к килю, любой коробке хватит, чтобы отправиться на иголки. Но этого присутствующие замечать не собирались. Я ведь пустил торпеды в «Тирпица» только для страховки. Мины под ним взорвались раньше.

Решение Военного Совета, как официально называлось это сборище, было не в мою пользу. Дескать, кап-два Станкявичус не проявил свойственного всем советским воинам героизма. Произвел залпы в молоко, так как не использовал оптические средства наведения на цель, чем нанес непоправимый урон экономике Советского Союза. Не обстрелял стоящие на якорях эсминцы противника, а они чаще всего действовали против нашего флота, линкоры немцы против нас не использовали, не по чину шапка, ладошкой можно прихлопнуть. А я упустил такую весомую возможность. Торпеды не взял! И мины на берегу оставил! Практически безоружный пошел в Альту! Ату его! И тут раздался звонок. На проводе был сам нарком. Сведения об ударе первым получил он, непосредственно от соответствующих органов. Ждали только нашего прихода. Когда мне передали трубку, я, в ответ на поздравления, сказал:

– Спасибо, Николай Герасимович, я передам экипажу и членам отряда ваши слова, если смогу.

– А что так?

– Да тут говорят, что я действовал неправильно и не смог передать противнику все то, что мы с вами разрабатывали для этой операции. Не погибла лодка в Альта-фьорде, вышла и вернулась на базу, несмотря на то, что пришлось действовать не только диверсионной группой, но и пускать в ход оружие самой лодки.

– Кто это говорил? – мрачным голосом спросил нарком.

– Могу трубочку передать! – я пальцем начал показывать то на Головко, то на Николаева, дескать, вас к телефону. Надо было видеть их глаза! И выражения лиц. Это была полнейшая паника.

– Трубочку брать не хотят.

– Передайте командующему.

– Вас, товарищ контр-адмирал.

Тот показал мне сжатый кулак, но мне его угрозы были до одного места. Снят Рёдер, вместо него назначен Дёниц. Один из трех кораблей сохранил ход и подорвался на двух минах на выходе из гавани и затонул там. Два других полностью небоеспособны, по «Тирпицу» немецкие эксперты склоняются к тому, чтобы признать его неремонтопригодным, тем более что во всей Норвегии для него нет дока, и есть подозрение, что буксировку в Германию он не переживет. Так что не зря сходил за хлебушком! Их «коню»[4] мы конечности повыдергали и открутили все достоинства между ног. А вот, что Дёница поставили рулить, то это здорово портит картинку, не даст он нам спокойно почивать на лаврах. Правда, у меня на подходе вторая группа пловцов, и есть кое-какие соображения по этому поводу. Главное, чтобы у меня лодку не отобрали и дали довести ее до кондиции. Впрочем, трубочку телефонную мне вернули, и Кузнецов приказал немедленно прибыть в Москву.

Глава 13

Новое командование – новые сложности

Даже не успев передать слова наркома ребятам, на катере комфлота я пересек Кола-губу и вылетел к Кузнецову. Большому начальству сейчас не до наших успехов, а вот с наркомом состоялся долгий и обстоятельный разговор. До операции «эС плюс», в отличие от Галлера, Николай Герасимович относился к этому делу малость скептически: типа, бог с ними, пусть возятся, денег много не просят, штаты не раздувают, мож чё и получится. Получилось! Удивили мы всех! И противника, и союзников, а главное – своих. От всей души удивили! На Север теперь устремились все военные атташе. Придется кое-что сдать, но не бесплатно.

– Мы уже говорили с адмиралом Галлером, что немецкие лодки ходят гораздо глубже, чем наши, именно поэтому немцы перекрывают свои порты сетями до 250 метров. У них, скорее всего, иной набор корпуса. Нам требуется захватить или поднять их лодку.

– Как это сделать?

– Из-под воды, по-другому не получится. Я пытался себя поставить на место Дёница, ведь Гитлер не мог отменить усиление действий против северных конвоев, а сегодня должен прибыть в Исландию 16-й из них. Большинство судов и кораблей проходят мимо Медвежьего, Шпицбергена, ЗэФэИ и идут вдоль Новой Земли. На его месте я бы расположил там стоянки, места бункеровки и небольшие склады с вооружением. Лето вот-вот начнется, и немцы приступят к этому строительству. Кстати, ПВО Мурманска откровенно недостаточно, а конвои пошли туда, так как в январе немцы повредили ледокол «И. Сталин» и Архангельск стал недоступен по ледовой обстановке. Плохо замаскированы причалы, охраняет всего два истребительных полка, на очень устаревшей и потрепанной технике. Я, конечно, понимаю, что объять необъятное сложно, но это – порт. Мы вот разгромили их порт в Ка-фьорде, надо ждать ответку. Они сделают именно это. Думаю, что к приходу следующего конвоя Дёниц натравит на Мурманск Геринга.

– У нас большие потери авиации на юге, но попытаюсь доказать руководству, что защитить Мурманск необходимо. Но вы перескочили с темы на тему.

– Да, просто вспомнил вылет из Грязной. Вот, снял у англичан на их «Тигре». – Я передал адмиралу кусок магнита, который действительно снял с переборки в каюте их электромеханика. – Я не знаю, из чего сделан этот магнит, но его намагниченность в семь раз больше, чем у феррита. А мы скорость ЭТ-80 повысить не можем из-за этого.

– Лев Михайлович, это для вас, – улыбаясь, сказал нарком и передал магнит Галлеру. – А вам-то он зачем?

– Мы используем корпуса этих торпед в качестве транспортера боевых пловцов и буксировщика зарядов. От качества двигателей зависит расход энергии, а соответственно дальность хода, так как полную скорость мы использовать не можем. – Я вытащил фотографии и наброски нескольких буксировщиков, вспомнив, что адмирал их еще не видел.

– С этим понятно, но что с базами? Как будете их искать и уничтожать?

– Нам потребуется гидролокатор, сонар, как их называют англичане, и сантиметровый радиолокатор.

– Они у них в сикрет-листе.

– Ну, тогда хрен им, а не подводный транспортер для боевых пловцов. Пусть сами ковыряются, копируют у немцев, тогда как у нас торпеда значительно лучше. – Это полностью соответствовало действительности, так как наш двигатель был биротативным, и один работал на два винта, вращающихся в разные стороны. – А продолжая тему о возможных действиях немецкого флота, нам потребуется десантный батальон, эсминец, пара тральцов и пара «мошек». Разведку будем вести мы, обездвиживать имеющиеся немецкие плавсредства, а десантники будут зачищать места строительства. Неплохо было бы посадить их на LCT, большой десантный корабль, которые я видел в Ливерпуле.

– Да где же мы все это возьмем? – спросил нарком.

– Можем купить, а можем получить по ленд-лизу.

Не откладывая дело в долгий ящик, связались с союзниками, я заранее настроил наркома обратиться к американцам, а не к англичанам, так как понимал, чью малину обгадил. Все упиралось в «Факел», а он был задуман нагличанами. «Боров» носился с этой идеей, как дурень со ступой, не знал, как ему это обыграть. Его совершенно не интересовало положение на советско-германском фронте. Москву удержали? Из войны не вышли? Вот и чудненько! А нам требуется наказать бывшего союзника, который перемирие с немцами объявил, отобрать у него его африканские колонии. Американцы в этом отношении действовали чуточку честнее, и не так забывали, первое время, про дух антигитлеровской коалиции. Шесть «МОшек» достраивались на будущем «Севмаше», и, хотя кроме пассивных гидрофонов на них ничего не было, а мне хотелось, чтобы они имели сонар и бомбометы (бомбомет дает возможность бомбить на малых глубинах), пришлось скрепя сердце согласиться с наркомом, что просить охотники по ленд-лизу не будем.

Однако ситуацию Кузнецов не учел. Он обмолвился о том, что поставку кораблей просит кап-два Станкявичус, а Левитан только объявил поутру, что гавань в Ка-фьорде атаковали моряки под моим командованием, Бовэн или Боэн, военно-морской атташе из США, присутствовал в Москве и одним из обязательных условий поставил нашу с ним личную встречу. В декабре я для него был просто одним из демонстраторов, тем более что тогда я военно-морскую форму еще не носил. «Торгаш». Но объемы поставок спасательных средств на флоты росли, как на дрожжах, заводы СССР не очень справлялись с резко возросшим спросом на эти изделия. В общем, «бог велел делиться». Им требовалось соглашение со мной и передача прав на производство на других заводах. Я прекрасно понимал неподъемность для советской промышленности того времени задачи снабжения всего флота мира спассредствами. Требовалось урегулировать финансовые требования и решить задачу миром и деньгами. Привлекли «специалистов» из «Инторга», в общем, евреи между собой договорились. А в состав конвоя PQ-16, в его ближнее прикрытие, включили все требующиеся для моего отряда корабли. Только бы дошли! Причем это было заранее оговорено, мне на «23-ю» с ними шли Torpedo Data Center, РЛС «Dekka», копия английского новейшего сонара Asdic 2400, новый перископ с вертикальным дальномером и много чего интересного. Все это еще требовалось установить на лодку, а времени не было, от слова «совсем», поэтому решили с Галлером ставить на переоборудование вторую лодку, «тройку», у которой практически вышла из строя аккумуляторная батарея, поэтому ее выход в море задробили, направили ее на «Севмаш». Но вступит она в строй не ранее сентября. (Чуть позднее этот приказ был отменен, и лодка переоборудовалась по другому проекту, а аккумуляторную батарею ей доставили из Ленинграда, с «К-53».) После окончания переговоров с американцами 9 мая 1942 года я прилетел в Грязную, где окончательно поругался с Головко. Нас перевели в Беломорскую флотилию, так сказать, «с глаз долой, из сердца вон». Адмирала можно было понять! По его словам, я «украл у него», он так и сказал, две лодки, три аккумуляторные батареи, толкового командира, занял на четыре месяца док, а проводил операцию Главный штаб ВМФ, а не Северный флот. Немцы перебросили на «его» участок 11 подводных лодок и пять эсминцев, не считая «ягеров» и сторожевиков, а идущее от союзников пополнение опять-таки забираю я, и буду использовать его на участке, за который отвечает Беломорская флотилия! А топливо и снабжение буду брать у него! Так дело не пойдет! И ведь у него это получилось! Он сумел нас сбагрить Степанову! Своя рука владыка! Флотилия официально входила в Северный флот, а фактически была совершенно отдельным соединением. По званию и возрасту вице-адмирал Степанов был старше и опытнее Головко. Он – профессиональный и потомственный морской офицер, закончил морской кадетский и Морской корпуса. Торпедист, как и его отец. На флоте с 1908 года. До войны был начальником Военно-морской академии имени К. Е. Ворошилова и по совместительству начальником Военно-морской инженерно-технической академии. Так что перейти под его начало я почел за честь и отбыл представляться в Архангельск. К тому времени Степанов перенес штаб флотилии из Молотовска туда. Прилетев в Архару, сразу встретил там и Галлера, втроем обговорили этапы дальнейшей модернизации лодки. Степанов и Задорожный, директор «402-го» завода, предложили использовать «блочный метод модернизации». Лодка будет приходить на короткое время, чтобы ей заменили ту или иную часть корпуса или оборудования, предварительно изготовленную на заводе. Предложение толковое, и позволяло сэкономить кучу времени, ведь противник ждать не будет. 29 мая я вылетел обратно в Грязную, так как туда подходил долгожданный конвой с «моими» кораблями.

Глава 14

Последний скептик

– Купе, я – десятый! Прибыли для сопровождения.

– Вас вижу, почему трое?

– Аллисону скажите спасибо.

– Понял, запросите поддержку!

– Ожидаем. Запрос послан.

Утро было испорчено внезапным приездом «брата Кузи», генерал-майора Александра Кузнецова. Тот устроил разнос за техсостояние машин. Без моторов стояла добрая половина полка. Рекламация, посланная в управление ленд-лизом в Исландию, пока результатов не дала. Двигатели перегревались по маслу и клинили. Виной была соль, попавшая в маслорадиаторы при транспортировке. Припой «поплыл», дав липкую вязкую закись, вымыть которую из радиаторов не удавалось. Вот и сейчас у Кухаренко пошел перегрев по маслу, и он был вынужден повернуть назад в Ваенгу. А тут еще «брат Кузя» прицепился:

– Почему в старых спасжилетах? Быстро переодеться!

Пришлось напяливать вонючие красные «гандоны» или «литовки», как «ласково» называли в частях морской авиации дюпреновые спасательные костюмы системы Станкявичуса. И так после боя гимнастерки хоть выжимай, а тут сверху на нее этот презерватив нацепили, который пот не впитывает. Теперь после вылета и галифе стирать и сушить приходится.

– Внимание, я – десятый, на шесть часов, выше два, группа «юнкерсов». Шесть штук, делай как я, – сказал ведущий и заложил восходящий вираж, разворачиваясь на юго-запад. Противник подходил разорванным строем, пытаясь растянуть строй русских машин. Тройке пришлось разойтись, по команде ведущего, чтобы не дать противнику возможности выложить кучу мелких бомб на медленно ползущие суда. Отработанным приемом ведущий срезал стрелка головной машины, шесть крупнокалиберных пулеметов разворотили кабину пилота.

– Один готов! – сообщил «десятый» недовольным голосом, запах от костюма стал еще более пронзительным, так как он расстегнул меховую куртку и сам «жилет». «Устроили парилку!» – пробурчал он, разворачивая машину и оглядываясь по сторонам. Завершил маневр он заходом в хвост еще одному «юнкерсу». Тот был ниже и готовился выйти на боевой, требовалось прервать его атаку. «Кертисс» послушно наклонил нос, и машина пошла в пике. Боезапас на каждый ствол у него не слишком велик, всего 281 выстрел, поэтому ведущий ударил с дистанции всего 150 метров, и резко дал ногу влево, обманывая стрелка, разделаться с которым он не успел.

– Есть второй! – в этот момент машина перевернулась на спину в верхней точке полупетли и ушла в правый вираж. – Атакую третьего!

Атаковать пришлось снизу, и мотор взревел на «чрезвычайке». До пяти минут это разрешалось, требовалось только открыть на полную воздухозаборник, что привычно сделала левая рука пилота. Но одновременно с его очередью раздался скрежет внутри «Аллисона» и громкий щелчок переломившегося коленвала.

– Мотор! Мотор! Твою мать!

На фонарь плескануло маслом из остановившегося винта, пилот сбросил фонарь, привязные и выпал из перевернувшейся машины, а внизу под ним, ставшее бескрайним, Студеное море. Рывок кольца, и звенящая тишина под ослепительно белым шелком «Ирвина». Конвой был черте где, миль за пять-шесть от места приводнения. Одинокий «Юнкерс» горел и планировал на юг, где по идее была земля. Ему «кёртисс» такой возможности не предоставил. Подполковник поджал ноги. Ах да, лодка! Толку от нее, конечно, ноль, но попытка не пытка! Рукой найдя чеку и дернув ее, он услышал легкий хлопок и шипение газа. Глянув вниз, увидел маленькую оранжевую лодчонку, узкую и без весел, болтавшуюся на 15-метровом фале. Непроизвольно он обругал того идиота, который изобрел эту хреновину и поставил ее на вооружение. Холодная вода обожгла грудь, так как он не застегнул жилет, а только молнию меховой куртки. Но ноги, ноги этого ожога не почувствовали. Сбросив подвесную систему, пилот расстегнул молнию куртки и застегнул спасательный жилет до горла. Затем, немного подумав, снял шлемофон и нацепил шапочку, которая придавалась жилету, натянув ее даже на подбородок. Подтащил за фал шлюпку, но намокшие унты не давали возможности в нее залезть. Пришлось их скидывать и оставаться в оранжевых носках-сапогах, которые входили в костюм. После этого удалось попасть в лодку. С куртки в нее натекло довольно много воды. Мех ее отлично впитывает, и теперь его основным занятием стало выкачивание ее из лодки. Но он почувствовал, что согрелся. Через два часа рядом оказался труп немца в летном шлемофоне и спасжилете. К этому времени подполковник и на руки натянул приданные к костюму трехпалые рукавицы. Руками он подгреб к трупу. Заполучил трофеи и документы немца. С удивлением обнаружил, что никаких ранений немец не получил. Его уже убило море. А он, подполковник, был жив! Наконец, через четыре часа он увидел кончик мачты какого-то корабля и достал из кармана на жилете коричневую небольшую пластмассовую трубочку. Открутил пробку снизу и дернул за веревку. Над морем поплыл ярко-оранжевый дым. Корабль изменил курс и через несколько минут подполковник стоял на борту СКР-56. Здесь действовали другие порядки спасения жизни на море: спирт снаружи, в два раза больше вовнутрь и передача почти бездыханного тела на борт госпитального судна союзников. Через восемь часов после боя оно ошвартовалось в Мурманске. К этому моменту подполковник уже протрезвел, с аппетитом поел и, как только подали трап, связался по телефону со своим полком.

– Здесь Сафонов, прибыл на «Мери Тэйд» на третий причал Рыбного порта. Машину сюда! Быстро!

Несмотря на ночь, весь полк собрался посмотреть и послушать спасшегося чудом командира. Бой проходил вдали от берегов, в тридцати-пятидесяти милях от берега, да, май месяц, но вода еще не теплее, чем зимой.

– Вот что, мужики, еще раз увижу кого-нибудь без нового костюма, идущего к самолету, отстраню от полетов.

– Да они ж воняют, командир, и жарко в них.

– Насчет жарко – я согласен. Жарко, даже в МЛАСе, но пар костей не ломит. Вот документы и пистолет гауптмана Каля, я его обнаружил через два часа после боя. Экипирован он был очень хорошо: кожаный меховой комбинезон, унты, теплое белье, краги. Но он был мертв, несмотря на то, что ни одного ранения у него не было. Упал в воду он, скорее всего, позже меня. Вот и думайте сами. А я вот что предлагаю: я тут поинтересовался кое у кого, где найти нам того самого Станкявичуса. Так вот, он, оказывается, североморец, а его хозяйство находится в Пала-губе. Это его ребята приголубили «Тирпиц» в Альта-фьорде. Так что предлагаю из числа безлошадных выделить небольшую делегацию от имени 2-го гвардейского полка и нанести визит вежливости в их хозяйство, сам тоже поеду. Сами понимаете, за такое дело положено до конца жизни водкой поить.

– Возражений нет, командир! А когда самолеты будут?

– Уже завтра, конвой привез почти четыреста «Аэрокобр». Вот на них документация, полк переходит на «Кобры», приказ командующим подписан вчера.

– Ура-а-а-а!

Времени решили не терять, так как «свободное время» существовало только в темное время суток. Подогнали полуторку, забрали со спецсклада командира кое-какой груз, и в Грязную. Аэродром в Ваенге выхода к морю не имеет, в отличие от Грязной. Там быстренько решили вопрос с катером: они были у всех полков, так как штаб флота и штаб авиации флота находились в одном месте: в глубине шахтной выработки в Полярном. А это на другом берегу залива. Присутствующих хватило, чтобы перегрузить подарки на борт. Катер был не слишком большим, но скороходным. В его салоне помещалось максимум 8 человек. Моряки катера быстро закрепили груз на корме, рокотнул на пуске 3Д12, и, показав шикарные усы, катер полетел на выход из залива. Меньше чем через час, срезая все углы и двигаясь только ему одному известными фарватерами, главный старшина Звягин доставил «делегацию» на 10-й завод. Не швартуясь, переспросил: «Где хозяйство Станкявичуса?» у вахтенного на причале.

– Вон огонек видишь, дай туда семафор и запроси разрешения.

Им ответили с борта К-23, запрашивая цель визита.

– Пиши: командир 2-го гвардейского ИАП просит встречи с командиром отряда.

– Командир на СРЗ, запрет подхода.

– Понял, не дурак! – сказал вслух Сафонов и сдвинул на затылок фуражку. – Черт, где его тут искать?

– А кого ищете, товарищи летчики? – поинтересовался тот же вахтенный.

– Самого Станкявичуса.

– А он здесь, вон на том причале, американца принимает. Вон то «корыто с тупым носом».

– Старшина, давай туда!

На Угловом причале стояло судно или корабль непонятной конфигурации. Таких летчики еще не видели. Это был пехотно-десантный корабль, на борту которого мог разместиться батальон с легкой плавающей бронетехникой. «Летуны», не раздумывая, выскочили на причал. Они – истребители, и их весь флот знает, и носит на руках. Распахнув новые летные куртки, к стоящим у трапа краснофлотцу и американскому моряку, подошла делегация орденоносцев, во главе с Героем Советского Союза подполковником Сафоновым.

– Морячок, подскажи-ка, где найти кап-два Станкявичуса?

– Командир приказал его не беспокоить.

– Он отдыхает?

– Нет, он принимает переданный нам корабль.

– Ну, ты ему сообщи, что, дескать, делегация 2-го гвардейского полка, вместе с командиром, просит его выйти к трапу.

– Могу вызвать только вахтенного помощника.

– Ну, давай его!

Вахтенный у трапа дернул ручку звонка, передав сигнал, через некоторое время появился вахтенный помощник. А люди уже в нетерпении! Десять минут уговаривали вахтенного начальника, затем старпома, и только после этого старпом аккуратно постучался в каюту командира, где будущий командир корабля кап-три Морозов, я и лейтенант-коммандер Стаут составляли бумаги на двух языках, и нам было, естественно, несколько не до того, чтобы выходить на ночную палубу. Но сыграло то обстоятельство, что старпом назвал фамилию посетителя. Во-первых, я сам, в свое время, прочел все, что было написано об этом человеке в Советском Союзе, во-вторых, и «труды» «новейших исследователей» мимо меня не прошли. Я посмотрел на календарь, там было воскресенье, 31 мая 1942 года. «Он же вчера должен был погибнуть в бою над этим конвоем!» – подумал я и решительно встал.

– What’s matter, sir? – спросил американец.

– Just a second, lieutenant, I’ll return after few minutes. Sorry! Very important meeting.

– No problem, sir! We’ll continue together with Valentine without you.

– O’key.

Летуны меня, конечно, насмешили! Они приволокли с собой целую бочку коньячного спирта! Интересно, где добыли? Оказывается, это им шефы в прошлом году доставили прямо с коньячного завода в Ереване. Тут же на причале предложили устроить дегустацию. Коньяк, точнее, это был выдержанный коньячный спирт, а не коньяк, из него делают сам напиток, а это довольно сложный процесс, и из одной бочки коньяк не сделать, но это тонкости, был невероятной крепости, больше 70 градусов. Я его пригубил, конечно, на брудершафт с самим Сафоновым. Но претензии о том, что все хорошо, но запах – ужасный, мне все-таки высказали.

– Потерпите немного, главное, что у вас появилась возможность выжить, а запах, запах мы уберем, полностью убрать его не удастся, но вот образец, который пахнет значительно меньше. – Я достал из кармана такой. – А вот эта сторона будет впитывать ваш пот. Работают над этим, и я попрошу людей ускорить поставку вам этих новых костюмов. Для меня важно было сохранить вас и своих людей. Они, в отличие от вас, сами лезут в эту воду. Круглый год, в любую погоду. Они – боевые пловцы. А сейчас извините, подарком займется вахтенный помощник, а у меня приемка корабля. Я очень рад, что сумел сохранить вам жизнь и здоровье. Спасибо вам!

– Да мне-то за что?

– За сбитые, за то, что не потеряли ни одного корабля в зоне нашей ответственности. За то, что эта посудинка добралась до нас. Нам она во как нужна. Еще увидимся, гвардии подполковник. Нас прикрывать вам тоже придется. – Я провел рукою по горлу. Затем отдал честь и пошел на LCT-5.

– М-да, не вовремя мы со своим подарком, – заметил Алексей Кухаренко.

– Ерунда, не бери в голову. Подарок есть подарок, а то что ему выпить с нами не удалось, так ведь он на службе, – ответил ему командир полка.

Они спустились на подошедший обратно катер, с которого забрали бочку на десантный корабль через бортовой люк в корме. На этих кораблях так устроено снабжение. С малых кораблей груз забирается через специальный батопорт, а не через верхнюю палубу. А там и провизионка рядом, так что тащить далеко и мучительно не требуется. Этого у нас на флоте еще нет. Загрузка продовольствия на той же К-23 – целая проблема.

Однако для зимнего плавания это «корыто» было совершенно не приспособлено, но времени переделывать его попросту не было. Зато у нее стоял радар, трехкоординатный сонар и прекрасные бомбометы в достаточно большом количестве. Постоять за себя эта «лоханка» вполне могла, работать могла как по воздушным, так по надводным и подводным целям. Мы тут же нашли место, куда можно будет поставить еще и реактивные установки, причем крупнокалиберные. Добро на это мы получили практически мгновенно. Но командование соединением и подготовку к первому рейду пришлось отдать товарищам Морозову, а также Добротину и Инзарцеву. Эти двое готовили десантников. 6 июня К-23 вышла в море. Задача: найти места строительства немецких баз в Баренцевом море и Ледовитом океане.

Глава 15

В поиске по Северам

К этому времени все выделенные корабли американскими экипажами были перегнаны в самое гиблое место на Кольском полуострове: базу Иоканга. Этому «способствовали» два обстоятельства: во-первых, как я уже писал, нас перевели в Беломорскую флотилию, во-вторых, требовалось в первую очередь очистить берега проливов от наблюдательных постов кригсмарине и люфтваффе, ну и последнее: экипажи не были готовы сразу вести корабли в бой. Необходимо освоить новую технику, а грамотных и толковых краснофлотцев, да и отцов-командиров было… раз-два и обчелся. Здесь же требовались люди со знанием английского языка, ведь все инструкции, формуляры, предписания, техническая документация были на английском. Только два корабля были полностью укомплектованы командой, прошедшей обучение в Англии, это были тральщики «Сумба» и «Сильджа», бывшие китобойные суда, построенные в Норвегии. Но их пересадили на тральщики типа АМ из США. Тот же Морозов получил эту должность только потому, что он хорошо знал английский, и я с его помощью надеялся быстро получить перевод документации и ускорить обучение личного состава. Ознакомившись с кораблем, я его запланировал использовать как флагман, но для осуществления этих планов было решено подготовить на К-23 достойную замену. Поэтому со мной идет первый командир лодки К-21 кап-лей Жуков, который дал согласие перейти с СКР-28 «Рубин» на К-23. У меня были некоторые сомнения на его счет, ибо характеризован он был как лихач и неосторожный командир, но другого подготовленного товарища не было, а еще раз сталкиваться лбом с Головко не хотелось. Жуков и его «Рубин» были приписаны к Иоганьге и входили в Беломорскую флотилию. В общем, на безрыбье… продолжать поговорку не буду.

Основной задачей этого похода для К-23 было определить навигационные особенности пролива Маточкин Шар. Дело в том, что лоция Баренцева моря практически не описывала этот пролив. Ледоколов большой мощности просто не существовало, поэтому через Центрально-Карский массив регулярное плавание не осуществлялось. Этот пролив начал интенсивно использоваться позже, с появлением атомных ледоколов. Тем не менее попытки освоить этот проход в Карское море предпринимались с незапамятных времен. Но все поселения там были сезонными. Только в 1923 году была осуществлена первая попытка построить там постоянную полярную и метеорологическую станцию. Но окончательно они были построены они в 1934 году, две сразу: на входе из Баренцева моря – Столбовая, а на входе с Карского – Маточкин Шар. Основной станцией стал Маточкин Шар, там же была установлена мощная радиостанция. Имелась возможность принимать легкие самолеты. В первый год войны на Столбовой творилось черте что! Вначале пропал полностью весь персонал, даже возбудили уголовное дело, дескать, дезертировали, но через месяц нашли двух человек, их медведи доедали, а у них в головах отверстия от немецких пуль. В сентябре высадили туда батарею 85-мм пушек и новых зимовщиков, но через полмесяца выяснилось, что и новый состав практически полностью погиб, отравился «ликером-шасси», попытавшись перегнать антифриз в спирт, а антифриз оказался метиловым. Догадались на все станции забросить этиленгликолевый, на основе настоящего спирта, чтобы более таких случаев не происходило. Адмирал Степанов и Папанин сказали, что хрен с ним, пусть пьют, но живые будут. Проводить воспитательную работу было некогда и некому. Место экипажа станции занял экипаж гидрографического судна «Шторм», а артиллеристов до начала мая 1942 там не было, так что наблюдения за проливом не велось. В нашей истории этим обстоятельством воспользовались немцы, разместившие там в губе реки Матка (Белушьей) свою базу. Причем, если по прямой, то немцев и русских там разделяло всего 17 километров. Еще большое количество бочек из-под соляра было обнаружено в губах Митюшиха, Крестовая, у полуострова Литке. Все эти места требовалось посетить.

В первую очередь я проверил проходимость с юга, вдоль восточного берега, с проходом через Карские ворота. Убедился, что этот путь пока закрыт, хотя в незапамятные 80-е мы и там ходили, но пока таких лодок ни у кого нет, как и эхоледомеров для поиска свободной воды.

Вернулись в Баренцево море. Соблюдаем режим полного радиомолчания, так как немцы наверняка обе станции прослушивают. Заглянули в Междушарский пролив. Там только два «зверобоя» пух собирать начали. Раций у них нет, так что никому ничего передать не смогут. Уточнили корректуру и перенесли с их карты себе некоторые интересные подробности. Они сами в Маточкин Шар не ходят, их стоянки здесь и на Гусиной Земле. В Лагерной, кстати, это название никакого отношения к НКВД и ГУЛагу не имеет, река так называется с незапамятных времен, там несколько изб построено еще девятнадцатом веке, лагерь разбит, никого не было, сборщики еще не пришли. Обошли Южный и стали на якорь на перископной под РДП в бухте Самойловича (Открытой), предварительно высадив разведгруппу на мысе Паньково. Требовалось незаметно приблизиться к Столбовой и понаблюдать, что там происходит, прежде чем соваться в пролив. Все может быть, вплоть до полного контроля их со стороны Абвера или других структур. Разведка вернулась, не обнаружив ничего подозрительного, но к станции близко они не подходили: много собак. Краснофлотцы и красноармейцы готовят позиции, есть звукоулавливатели ЗТ-5, батарея зенитная, но с возможностью вести огонь по морским и наземным целям.

«Дразнить гусей» я не стал, в пролив вошли на перископной глубине в начале прилива. Глубины здесь небольшие, погрузиться полностью на большой лодке несколько затруднительно. Пройдя станцию, перешли в позиционное положение, но продолжали идти на электромоторах, чтобы не шуметь. Затем всплыли полностью. Лодка медленно, двухузловым ходом буквально вползала, как змея, в узкий пролив. Крышки двух аппаратов в носу и двух в корме открыты, расчеты съемных ДШК и главного калибра на местах. Погружаться здесь практически невозможно. Через восемь часов уперлись в лед, набившийся у мыса Моржов. Здесь наименьшие глубины: 12–13 метров, дальше до 85–90. Я перешел на дизеля и попытался немного толкнуть стамуху. Какой там! Вернулись к Поворотному мысу. Будем ждать! Якорь в воду. Стоим!

Ночью, в 02.30, меня растолкали. Пошел лед и вместе с ним появились первые признаки, что мы не зря идем! Кто-то откачал льяльные воды, между льдинами масляные пятна. И мы снялись с якоря, двинулись вперед. Ветра нет, сыплет мелкий дождь сплошной стеной. Видимость 250–300 метров, северного берега не видно. Впереди послышалось какое-то пыхтение и треск ломаемого льда. Все вниз! Аккуратно, на ровном киле, погружаемся у мыса Хрящевой и выпускаем боевую группу. Их задача найти 13-метровую скалу и поставить там «маячок», затем вернуться. С задачей они справились за сорок минут, и мы миновали эту пакость и нырнули на 40 метров. Повернув у Моржова, я подвсплыл и рассмотрел, кто там пыхтит. Немецкий портовый ледокол «разбирал затор». Ледокол, конечно, норвежский, но поднят военно-морской флаг Германии. Отсюда до Белушьей – сорок километров. Работает он сейчас в тех местах, где глубины 80–84 метра.

– Торпедная атака! Аппараты пять-шесть к выстрелу приготовить. Отворот ноль, углубление 6 метров. – По справочнику Джейна у них осадка 7,5–8 метров.

Подошли на расстояние полтора кабельтова и, дождавшись, момента, когда он пойдет вперед, выпустили ЭТ-80 из пятого аппарата. Взрыв точно в рассчитанное время, я всплывать не стал, даже если немец что-то передаст, то ни пузыря, ни следа не было. Мина. Но тут же последовал взрыв котлов и через две минуты даже бульканье исчезло. Теперь прослушаем пролив без постороннего шума!

– Тихо, командир, только лед скрипит.

Подвсплыли. И пришлось выпускать легководолазов! На воде находился вельбот без весел, скорее всего, под мотором, в котором сидело несколько фигурок, одна из которых была в офицерской фуражке. Это, видимо, минеры, которые разрушали большие торосы. Все вооружены карабинами, двое имели автоматы. Баграми они пытались растолкать льдины и подойти к северному берегу. Мои ребята успели туда быстрее. Между горушками Седа и Гефферо есть небольшой ледник, под ним песчаная отмель, туда и устремились немцы. Там небольшой ручеек впадает в пролив. Но, вместо долгожданной земли, их ждали выстрелы из бесшумных винтовок. Офицер остался один, сначала напряженно двигал стволом автомата во все стороны. А когда увидел рубку «Катюши», то отбросил автомат в сторону. Очень испугался, почувствовав на плече руку подошедшего сзади и бесшумно Кости-Одессита. Я подошел поближе и через несколько минут пленный был на борту. Что делать с вельботом, я еще не придумал, поэтому разведчики пока раздевали немцев. Один из них был подводник. Зря его хлопнули. Первый вопрос был не о звании и номере части, а о том немце, на котором был черный плащ с серой кожаной курткой под ним, и борода, не характерная для других немецких войск. Кроме того, под курткой на робе был закреплен U-Bootskriegsabzeichen, знак, что человек совершил более чем один поход на подводной лодке. Знаков различия у него не было. В отличие от обер-лейтенанта береговой службы, сидящего передо мной.

– Это обер-боцманмаат Курт Вейзер с подводной лодки U-127.

– Что он здесь делал?

– Его лодка погибла в прошлом году, мы его подобрали…

– Кто мы? – тут же спросил я, чем сбил несмышленыша, и он густо покраснел.

– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос. Я – военнопленный и требую исполнения Женевской конвенции.

– СССР чтит ратифицированную нами международную конвенцию. Так что, если мы доберемся до своих, то место в лагере для военнопленных вам гарантировано. Но пока вы не ответите на мои вопросы, полностью и откровенно, у меня есть возможность отправить вас туда же, куда ушли ваши подчиненные. Факт вашего взятия в плен еще нигде не зафиксирован, и я, как командир этой лодки, могу и не фиксировать такой малозначительный факт. Посидите пока в баталерке, подумайте над своим поведением, прикиньте, что к чему, и стоит ли ваша драгоценная жизнь таких жертв. Тем более что победа так близка, а с того света никто не возвращается.

Я перешел на русский:

– В баталерку его, проследите, чтобы не было предметов, которыми он может поднять шум.

Его увели, а в меня вцепились военком и дублер командира.

– Успокойтесь, пожалуйста, и вы, Дмитрий Михайлович, и вы, Аркадий Алексеевич. Он начал врать, а врать он не умеет, пусть посидит, подумает. Я ему сказал, что плен еще предстоит заслужить, не заслужит – пойдет на корм тресочке, как остальные. Главное: он – береговой службы, то есть где-то недалеко немцы что-то строят. В их распоряжении был даже ледокол. Продолжаем поиск.

– А мы их не вспугнули?

– Не знаю, не должны были. Впереди и сзади – наши станции, немецкая база может быть только в стороне от основного фарватера. Предположительно Белушья губа или устье Матки. Где-то там. Теперь найдем. И еще. Нарком флота приказал захватить или аккуратно потопить одну из новых немецких лодок. Так что никаких торпедных атак не будет. Всё понятно?

– Да как же ее захватишь? – недоумение Жукова надо было видеть. Комиссару было уже несколько проще, он лучше знал возможности К-23 и ее экипажа. Кстати, немного о том, чем предстоит атаковать немецкую лодку.

Несмотря на наличие принятого на вооружение и серийно изготавливающегося на Сестрорецком заводе ПБС «Брамит», который мы, естественно, получили, пловцы вооружены пневматическим подводным ружьем, с запасом стальных стрел. В общем и целом простейшим. Одна стрела имеет линь и может быть использована в том числе для загарпунивания цели. Остальные, увы, одноразовые. Дальность небольшая, 5–7 метров. Полностью хватает. Все бойцы умеют стрелять ими из-под воды. Здесь тонкость: коэффициент преломления, поэтому этот элемент отрабатывали до седьмого пота. Есть «обрезы» стандартной 7,62 мм винтовки Мосина, с ПБС «Брамит» и откидным прикладом. А в основном все пользуются переделкой из английской винтовки «Ли-Энфилд» со складным прикладом под пистолетный патрон сорок пятого калибра (.45 АСР), и со стволом от «Кольта». Слава богу, этого добра было хоть отбавляй, в связи с поставками по ленд-лизу. В качестве образца я взял, подчеркиваю, несуществующую в то время бесшумную винтовку Де Лизла с интегрированным глушителем. Дело было в том, что резиновые диски, стоявшие в «Брамите», не пропускали воду. Чтобы стрелять из такого оружия, его требовалось предварительно разобрать и вылить воду, а глушитель Лизла, после небольшого усовершенствования, достаточно свободно выпускал ее из себя в положении «опущенный вниз ствол», при поставленном на предохранитель оружии. Две нижних точки крепления разделителей в этом случае открывались, и вода свободно из них стекала. Внутреннюю часть глушителя и ствол мы захромировали. Дозвуковая пуля – тоже огромный плюс к этому. Да, пришлось помучиться, подбирая расстояния между медными шайбами, но я помнил их примерное положение и угол наклона, так что управились довольно быстро. Из полноценных винтовок и пулеметов на борту, упакованными, находились винтовки Токарева и пулеметы MG-34A с двухсторонним питанием. Непосредственно для лодки мы подготовили и «некоторые сюрпризы». Добраться бы до нее! В том, что именно эта лодка находилась здесь, я особо теперь и не сомневался. Немцы ее «списали», объявив погибшей где-то возле Африки. Но на найденных спустя многие годы стоянках было много отметок с номером этой лодки. Свои секреты рейх хранить умел!

Глава 16

Немного о том, как унести ноги после задания

Двинулись вперед, не погружаясь, под электромоторами, так как в подводном положении была постоянная угроза повредить перископ плавающим льдом. Семь часов мы преодолевали оставшееся расстояние до Белушьей. У мыса Снежный перешли в подводное положение, время от времени поднимая перископ. Слева открылся проход в губу Белушью. Там полуостров Чиракина и якорная стоянка за ним. Осмотрели Тюлений залив, чисто. На якорной стоянке тоже никого. Здесь льда немного. Остались в Тюленьем, набиваем батареи. Потратили не так много, но идет отлив, а скорости течений здесь вполне приличные, на эконом двигателях не пойдешь, а шуметь не хочется, ведь почти дошли. Если вспугнем, то принимать бой придется в достаточно невыгодных условиях. Ведь неизвестно, что впереди и сколько там немцев. Полуостров соединяется с Северным островом невысоким перешейком. Мы встали так, чтобы в перископ видеть залив. Через несколько часов дождь и снег кончились, улучшилась видимость, и сигнальщик, сидевший на самом верху, возле шахт перископов, подал знак Жукову, который находился на мостике рубки.

– Вижу, вызывайте командира! – сказал он и спустился со своего места.

– Командира просят подняться на мостик! – хриплым голосом Аркадий Алексеевич сказал в микрофон «Березки». Я читал в каюте лоцию этого чертова места, наблюдений здесь было мало, все только «приблизительно». На мостике старший краснофлотец Беляев, старшина комендоров, очень глазастый парень, доложил:

– Тащ командир, милях в пяти отсюда – необозначенный на картах дом, прикрытый сетью, причал и что-то грязно-серое возле него. Вот здесь вот. Видно только тогда, когда облачность приподнимается.

– Отлично, я гляну снизу, а ты продолжай наблюдение.

Замеренная дистанция до серого объекта оказалась четыре и одна десятая мили. Акустики ни одного постороннего шума не слышали. Либо лодка стоит под береговым питанием, либо это не она. Но, делать нечего, снимаемся с якоря, благо течения унялись, и двинулись самым малым вперед. Теперь лишний раз перископ не поднимешь. Восемь человек готовятся выйти через 14-й МБО. Якорная стоянка имеет глубину 30 метров, идем туда. С дистанции две мили мы выпускаем группу, которая находит нам чистое место для укладки на грунт. Неизвестно сколько у немцев людей и несут ли они вахту на гидрофонах. Пока тихо, взрывов в воде нет. Полная тишина в лодке. Связи нет, полнейшая неизвестность. Девять торпед готовы и лежат в аппаратах. Наконец раздаются три щелчка, повторившиеся еще раз. Просят подойти ближе и оказать помощь. Еще восемь человек готовятся выйти. По-прежнему ни одного взрыва в воде, это сигнал о том, что группа обнаружена и приняла бой. Подходили до того момента, пока на 15-метровой глубине не чиркнули килем по дну, чуть подвсплыли и выпустили еще одну группу, эти уже без транспортеров. Глубина еще не позволяет поднять перископ, но близка к перископной. Взрыв! Но не в воде, а где-то внутри какого-то судна, так как после него звон пошел по воде.

– Боевая тревога! Артиллерийская атака!

Лодка выскакивает на поверхность и через 10 секунд все пулеметы и пушки начинают работать по берегу. Там в трех капонирах расположены «Эрликоны» и пулеметные точки. Из окон дома строчат еще пулеметы и лают маузеры. Подавив огонь в капонирах, перенесли его на дом. Я подхожу к причалу и передаю командование лодкой Жукову, а сам на причал, с оставшимися шестерыми бойцами отряда. Под сетями стоит U-127, «девятка». Бой стихает, слишком неравны силы. Рвутся несколько гранат внутри дома, и наступает тишина. На лодке захвачен центральный пост и третий отсек. Остальные – задраены и надуты до десяти атмосфер. Береговое питание отключено, выхлопные трубы задраены на барашки. Хрен отдраишь! Вахтенный офицер немного пострадал при «упаковке», голова, видимо, болеть будет, приложили его качественно. Есть пленные и в доме на берегу. Но расслабляться рано! Противник, численностью до роты, появился слева из какой-то горной выработки, поэтому рубим концы на «127-й» и берем ее на буксир, внаглую уводя последнее транспортное средство. После разворота открываем огонь из двух немецких зениток по цепи противника. Они же не знают, что большая часть боезапаса нам пока недоступна. Через сорок минут отворачиваем влево и идем в сторону станции Маточкин Шар. Пора вызывать подкрепления и надо защитить саму станцию. Вызвали ее, там полное недоумение, но начали готовиться отражать атаку с берега. А я спускаюсь в третий отсек (он у них числится под другим номером, они с их с кормы считают), и по громкой связи начал уговаривать немцев в отсеках сдаться. Воду мы им уже отключили. Затопить лодку у них не получится, ибо мы ее накачали как воздушный шарик. Но они уперлись, и сдаваться кормовые отсеки отказались. В носовых, после небольшой перепалки, они сдались. Через два часа я резко сбросил давление в кормовых. Они так и не поняли, что «кессонка» их, глупеньких и преданных делу Гитлера, просто так не оставит. Еще через час они уже не смогли оказать сопротивления.

Ну, а «виноватым» во всем оказался я! Не понял действий и сигналов своих подчиненных! Сам эти сигналы придумывал, но «ни понил». Им оставалось только завести конец на нашу лодку, произвести девять выстрелов, и можно было потихоньку увести лодку от причала. А я как выскочил, как прошумел! Вот и пришлось бой принимать! Оказывается, что немцы укутали лодку в такое количество сетей, что береговым постам было не видно, что под ними происходит. Часовой у трапа был снят бесшумно и благополучно отправлен кормить рыбок. Четверо наводчиков «Эрликонов» мирно продолжают лежать возле кресел, из которых их пришлось выталкивать, когда появилась рота непонятно кого. Вахтенного офицера вызвали сигналом из таблички в верхней ходовой рубке, и он даже не мяукнул. Запросили помощь, так как требовалось снять одновременно девять человек возле трех капониров, а двое из присутствующих готовили буксир, на котором хотели увести лодку. Взрыв «глушилки», гранаты без осколочной рубашки, на берегу не услышали. Оставалось 10 минут до «отхода», и тут из-под воды с шумом вылетает «Катюша» и начинает бить во все, что шевелится! Еле успели отстрелять наводчиков. И пришлось поднажать, чтобы зайти во фланг двум пулеметчикам, которые били из дома. Все! Ребят я надрессировал, пора на покой в рубку «Иоканги», руководить видимой частью боя. Не справляюсь! Не понял, что команда «К бою, вперед!» не последовала! Позорник!

На самом деле я был очень доволен! Нянька моим орлам больше не нужна, меня с лихвой заменил лейтенант Строгов. Действуют они уверенно, с придумками, с головой. Стали самостоятельным подразделением. Утащить лодку от причала они хорошо и вкусно придумали, причем на ходу, по ходу действия. А всего предусмотреть при подготовке невозможно. Обычно обыгрывается худший из всех сценариев. Так надежнее. Но и этот результат очень неплох! Во-первых, в наших руках «заказанная» лодка. Уже посмотрел, на глубиномере две отметки: 200 и 230 метров, это рабочая и предельная глубины. Документация вся на месте, даже чертежи этой посудины. Практически полный командный состав, отсутствуют: один из механиков, довольно тяжелое ранение получил командир и его старший помощник, у которого черепно-мозговая травма от рукоятки бесшумки, и нет трех боцманов, унтер-офицеров. Отсутствуют 18 человек из числа матросов, так как именно они пытались организовать оборону под командой офицеров. Полностью присутствует боекомплект 20 торпед и 12 мин, «вассербаллонов». Шесть торпед – электрические. Она – абсолютное новье, всего второй поход. Осталось только довести ее до Молотовска. А с этим могут возникнуть проблемы. Требуется буксир, я уже пожалел, что отправил на дно ледокол. Он нас бы неплохо выручил. Но сделанного не воротишь.

Начальник станции – политрук Аврамов, поднял модифицированный У-2, с закрытой кабиной и фонарем, дабы посмотреть, что происходит. Противник обнаружен, но в сторону станции он не спешит. Явно ожидает подкреплений. Начинаем допрос уцелевших. А они молчат, как рыбы об лед! Сами понимаете, что немцы начали, и удачно, операции на юге, где у нас возникли ужас до чего неприятные события. Двое из «присутствующих» обнаглели до того, что начали вести профашистскую агитацию, пришлось напомнить им, что на их похоронах будет играть музыка, но они этого не услышат. Решиться сказать мне: «Стреляй, сволочь, победа будет за нами!» никто из них не сумел. Слили они все, что могли. Место для строительства базы обнаружила U-127, капитан-лейтенанту Бруно Хансману оно понравилось, и он доложил об этом в Лориан, потому как незадолго до второго похода их командующий говорил о том, что неплохо было бы… Прислали два судна, в том числе ледокол. Одно разгрузилось и ушло, а их оставили зимовать. Всего на острове осталось около трехсот человек, включая 55 человек их экипажа, 48 членов экипажа ледокола, 150 шахтеров, остальные зенитчики, интенданты и администрация базы. То есть, если заминусовать «выбывших на свидание со Всевышним», то их осталось около полутора сотен. Было двести военнопленных, но до весны они не дожили. Вот после этого двое нацистов отправились за борт, так как я специально выяснил, что эти козлы виновны в гибели наших солдат и офицеров.

Но беда одна не приходит! В ответ на мой приказ всему соединению следовать в Столбовой, пришел ответ, что соединение выполнить его не может, так как пятеро из вновь назначенных командиров отозваны в Москву и уже убыли к месту назначения. Пятеро из шести! А немцы точно вызвали подкрепление. В общем, пора сваливать, иначе до Молотовска по дну идти придется. Но требуются мотористы на «Ушку». Там два вспомогача и два главных. И ходовую вахту собрать. С этим немного легче, так как на К-23 есть некоторый избыток командного состава, допущенного к несению ходовой вахты. На борту Жуков, дивизионный штурман Васильев и военком Галкин имеют допуск к самостоятельному несению ходовой вахты. Всего, вместе со мной, 8 человек, могущих её нести. Гораздо хуже положение с БЧ-5. Мало того, что их всего двое: «мех» Семенов и старший инженер-лейтенант Крылов, так и не знаком ни один с немецкими «МАНами». Когда слух о том, что сегодня будем делиться, дошел до экипажа, то ко мне подошел «мех» со старшиной группы мотористов главным старшиной Семикиным.

– Вот, Данилыча возьмите, как меха, он справится, на «МАНах» работал в Балтийском пароходстве, и немецкий знает. А Родионова надо здесь оставить, маловато нас остается, как бы дров не наломать. Мухин-то на берегу, животом мается.

Второго командира группы движения отвезли из Иоканги в Полярный с подозрением на аппендицит перед выходом сюда.

Из состава пленных требовалось отобрать четырех мотористов. Лодка у них, при почти равном водоизмещении, имеет другой класс автоматизации, поэтому экипаж у них на 25 человек меньше. Вначале за это дело взялся Дмитрий Михайлович, военком, начал просматривать протоколы допросов, начиркал там, отмечая пролетарское происхождение. Я закончил постановку задач для командиров, которые пойдут со мной, повернулся к нему. Тот мне показал отобранных им «кандидатов».

– Не, комиссар, так дело не пойдет, этих троих – нафиг, этот остается. Смотреть надо не на происхождение, а на детишек, чем больше, тем лучше. Чтобы им было, что терять. А что касается происхождения, так большинство из них рабочие, пролетарии, так сказать. И они пришли сюда стать рабовладельцами. На флот других и не берут, требуются люди со специальностью. Возьмем еще и вот этих двух электриков. Из командного состава: врача и всех раненых. Все. Боцман! Шлюпку на воду! Идем к «Шторму».

Туда, после допроса, отправили всех пленных, кроме врача и раненых. Там трюм был оборудован для перевозки личного состава. Привезли шесть человек, с которыми дополнительно провели небольшую беседу.

– Мы сейчас отходим, тащить на буксире через льды ваше корыто не будем. Вас отобрали, чтобы обеспечить лодке ход. У вас четыре часа, чтобы ввести в меридиан компас и подготовить двигатели для работы в надводном положении. При этом будут присутствовать наши командиры, мотористы и электрики. За попытку саботажа или диверсию – расстрел. Дойдем до места назначения – я обещаю вам, что вы попадете в лучший лагерь для военнопленных и вас отправят домой с первой партией, как только такие партии появятся. Вам понятно? Приступайте. Дмитрий Михайлович! Поехали на станцию, надо дать радиограмму и обговорить наш уход с Аврамовым.

Там нас посадили обедать, досюда еще не докатилась карточная система, да и тюленей здесь было в избытке. Существовал и «складской запас».

– Слушай, а ты чего кока-то не взял? Он же у немцев есть!

– Вот пусть он своих товарищей здесь и кормит, нечего от хозяйского стола кормиться. А кока мы на станции возьмем. Федор Евграфович, кока дашь?

– Дык у меня Марь Федоровна и два поваренка от армейцев. Все. Коли немца оставляете, так и его пристроим.

Я посмотрел на подавальщицу, дородную такую поморку.

– А вы пойдете на один рейс, до Архангельска?

– А я чё, пойду, раз надо! Руки, чать, оттуда откуда надо ро́стут. Я летом на стойбищах людей кормлю, и санитарная книжка имеется. – Она слегка «окала» и чуть растягивала слова, как это принято на Севере.

В общем, вопрос с коком решился. Аврамов, конечно, посетовал, что уходим, но понимал, что по-другому уже не получится. Шифровка ушла, и мы вернулись на лодки.

Глава 17

На пути назад

Прятаться уже было не нужно. Пошли под дизелями на выход. Впереди К-23, в паре кабельтовых от нее мы. «Немка» имеет только 18 узлов, поэтому Жуков держал средний, а мы полный. Рулевой Леша Семикин никак не мог привыкнуть к рукоятке, которой управлялась лодка, поэтому крутил ручной аварийный штурвал. Одиннадцать, половина, боевых пловцов находилось на «немке», исполняя роль охранников в отсеках и комендоров у орудий. Из допросов было известно, что еще в середине мая лодка попыталась уйти, дошла до Моржова и вернулась из-за той самой стамухи, образовавшей затор. Они направили туда ледокол. Через час сорок мы подошли к этому месту и убавились. С Жуковым мы договорились, что надо постараться не трогать айсберг, попытаться его обойти, и только убедившись, что иного выхода нет, использовать неиспользованные заряды, чтобы пробить дорогу для «немки». Сама К-23 могла нырнуть и пройти тем же путем, как мы сюда и попали. Мы нырять, увы, не могли. Сложность прохода состояла в том, что с обеих сторон пролива здесь спускаются реки, с большим конусом выноса и многочисленными рукавами. В ход пошли багры и ручной лот, и у «рискового командира» все получилось. Нам осталось только пройти по пробитому каналу. Дважды коснулись грунта, но прошли. Дальше глубины хоть и небольшие, но там чистая вода. К тому времени наш экипаж закончил «маскировать лодку»: затерли какие-то «руны» и герб красного цвета, нанесли полосы полярного камуфляжа. Но воспользоваться уловкой нам не пришлось. Только прошли Моржов, как увидели в небе черные разрывы над горами на мысу Кротова. Там за ними станция Столбовая. Разрывы начали снижаться, видимо вражеский самолет пошел вниз, чтобы быстрее выйти из-под обстрела. Я начал разворот, так как угол возвышения был маленький, рубка мешала обеим установкам стрелять. Жуков уменьшил ход и развернул все стволы в ту сторону. Кроме семафора, с ним связи не было. Мы находились дальше, поэтому первыми увидели BV.138, довольно уродливую трехмоторную лодку с подвешенным под моторами корпусом. И тут гулко дважды ударила 100-миллиметровка с «Катюши». Аркадий применил главный калибр со шрапнелью. «Блом унд Фосс» вспыхнул, резко накренился и врезался в скалы на южном берегу пролива. Так что, глазки мы у немцев вырвали. Базируются эти машины пока далеко, но пленные в один голос говорили, что база готовилась для них. Лодки – это вторично, их назначением станет доставка топлива сюда. Что ни говори, а Белушья губа действительно больше подходит в качестве аэродрома для летающих лодок. Мы прибавили, Жуков уведомил Столбовую, что подходим к их секторам. Но так как они видели результаты стрельбы и дым над островом, то проблем не возникло. Мы вошли в их сектор, «катюша», имевшая четыре «лишних» узла, исполняла противолодочный зигзаг, мы же шли напрямую, чтобы как можно быстрее оторваться от пролива. Еще раз довернули и покатились в сторону Канина Носа, под прикрытие береговых батарей. Туда идти – двадцать часов. В это время года здесь круглосуточно светит солнце, мы отыграли у противника часов восемь максимум. Скорость у «138-го» всего 230 километров в час. А даже по прямой ему сюда лететь тысячу километров. Через час-полтора их база доложит, что самолет не прибыл, и они пошлют новый, в обход, по новому маршруту. Так что примерно через 8 часов нас начнут искать здесь. Поэтому «Полный вперед» и никаких отворотов. Мы чуть растянулись, теперь я иду впереди, а Жуков сзади и держит дистанцию в четыре мили. Так безопаснее. Выглядит со стороны это так, как будто «немка» пытается оторваться от противника. Тоже, чтобы мозги противнику запудрить. Включили все имеющиеся радиостанции, слушаем все, что говорят и передают немцы. Тем более что захвачена шифровальная машинка и шифровальные книги. Все это на лодке не хранилось, но радиста оглушило взрывом в третьем отсеке, куда он вышел поболтать. Но его больше нет, он был одним из тех, кто был классифицирован мной как матерый фашист. Люлей я за него, конечно, получу, если ничего экстраординарного не произойдет со станцией Маточкин Шар. Судя по мощности взрывов, «BV» летел с бомбами. Следующий полетит тоже с ними. Не найдя нас на базе, они отбомбятся по ней и «Шторму». Других плавсредств там просто нет.

Снизу покурить попросился немецкий врач. Воздух в лодке у немцев довольно гадкий, и это несмотря на то, что на обоих гальюнах висят таблички, что на стоянке пользоваться ими запрещено. Но сейчас на лодке работает другой экипаж, для которого эти «ферботен» ничего не значат. Его допрос проводил не я, поэтому решил воспользоваться возможностью. Он, кстати, довольно спокойно отнесся к тому, что лодку «похитили» и предстоит плен. У врачей своя специфика и в любых условиях потребность в них высокая, особенно в таких специфических. Немец поздоровался, поднявшись на мостик. Вместе с ним сюда же поднялся Валентин Катаев, борец, боксер и мастер спорта по плаванию из Севастополя, один из трех человек, охранявших второй отсек, где и расположился лазарет. Эта лодка, в отличие от «семерки», немного более «комфортабельная», она – дальняя, и офицеры здесь живут по двое в каютах. На «семерке» каюта одна, у командира, и она в третьем отсеке. Так сказать, «отдых, не отходя от кассы».

После приветствия попросил разрешения закурить. Я полез в карман, чтобы дать ему сигарету (у союзников покупаю, так как имею валюту на руках и право ее использовать), но он вытащил свою трубку, уже набитую, и вежливо отказался от «Кэмела». Внимательно огляделся, но берег был уже в 50 милях, поэтому он не мог его увидеть, видимость была миль семь-десять. В это время года парит довольно здорово, и только при наличии ветра можно разглядеть далекие ориентиры.

Родом он из Бремена, потомственный военно-морской врач. Его отец принимал участие в Ютландской битве и даже остался жив.

– Если дойдем, то война и для меня закончится.

– Да, Юрген, мы и сами ждем скорейшего окончания войны, но в Берлине.

– Вы еще надеетесь?

– Мы в этом уверены.

– Я думал, что вы – командир, а вы – комиссар. Это поэтому вы приговорили к смерти Эрхарда и Книппе?

– По-моему, я зачитал приговор, а немецкий я знаю неплохо. Что там было сказано?

– Да, немецкий вы знаете хорошо, у вас северный диалект. А в приговоре было сказано о систематическом нарушении Женевского соглашения. Но, насколько нам говорили, Россия не подписала этот договор.

– Нас тогда еще не приняли в Лигу Наций, как и Германию, хотя в Первую мировую мы воевали по разные стороны фронта, но нас победителями в той войне считать не стали. Оторвали у нас территории пяти республик, объявили вне международных законов, разорвали с нами дипломатические отношения. Затем все наладилось, и мы присоединились к конвенции, даже раньше вас. О том, как эти двое относились к русским военнопленным, мне рассказали ваши коллеги.

– Здесь я спорить не буду, они всеми доступными способами доказывали свое расовое, профессиональное и национальное превосходство.

– Но вы же врач. И прекрасно понимаете, что мы – представители одной расы.

– Вы правы, но нас поставили в такие условия, после проигранной войны, что германский дух удалось возродить только таким образом.

– Я не буду вам напоминать о Гёте и Шиллере, надеюсь, что представитель самой гуманной профессии эти имена помнит. Но германскую империю создал Бисмарк и германский учитель. Что сумели вбить в головы этих юнцов, которых, как вы заметили, я на борт не взял, пусть еще полюбуются красотами русского Севера, то и получили. Вряд ли из них вырастут новые Шиллеры. А вот новые «гитлеры» – точно. Но ничего, от этого есть замечательное лекарство!

– И какое же?

– Русский флаг над поверженным Рейхстагом.

– Наши войска вышли к Дону. Русская армия бежит.

– А мы идем в Молотовск, а до этого вон та лодка и ее экипаж похоронили надежды Гитлера прервать снабжение нашей армии по северному маршруту. Это мы атаковали ваш флот в Ка-фьорде.

– Вот как?! Но мы не слышали об этом, и наше радио, и радио англичан говорили, что английские диверсионные группы действовали в Альта-фьорде. Англичане, правда, говорили только об авианалете на тот район.

– Они его сделали через неделю после «катастрофы флота Открытого моря», когда мы вышли из Альта-фьорда и отошли на безопасное расстояние от берегов Норвегии.

– Капитан-лейтенант Хансман пришел в себя и спрашивает: как вам удалось пройти мимо айсберга, который помешал нам выйти в мае в море? По последнему докладу капитана Майера, ему требовалось еще семь суток, чтобы освободить проход. Кстати, а где сейчас Майер и его ледокол?

– «Любек» теперь висит в виде циферки на рубке К-23, торпедирован и у него взорвался котел, спасшихся не было. Мы взяли на борт только обер-лейтенанта Заубера, который в тот момент не находился на борту, а вместе с подрывниками разрушал торосы. От него мы и узнали, что внутри пролива находится ваша лодка.

– С ним уходил член нашего экипажа…

– Обер-боцманмаат Вейзер? Убит, похоронен по морскому обычаю.

Капитан медслужбы перекрестился.

– Хорошо его знали?

– Хорошо? Нет, но мы служили вместе на пяти лодках до этого. Можно сказать, старый знакомый. Мы были земляками. А где сейчас Заубер?

– Вместе с остальными пленными на полярной станции. С собой мы взяли только тех, кто согласился нам помочь, и раненых.

– Командир просил передать, что хотел бы переговорить с вами, господин фрегаттен-капитан.

– Ну, если будет время.

– Разрешите покинуть мостик? Спасибо за откровенный разговор.

Они вместе с Катаевым спустились вниз, но через какое-то время Валентин попросил разрешения вернуться на мостик.

– Добро. Что у тебя? – спросил я у него, когда он поднялся и закрыл крышку.

– Врачеватель этот сообщил их командиру, что мы идем вдоль Южного, курсом 215 градусов, тот сказал, что идем прямо в лапы какого-то Питера.

– Понял тебя, понял.

Я дал команду дать семафор на «23-ю» и сменил курс, отходя на глубины за 100-метровой изобатой. Мы же осмотрели практически все в этих местах и шли почти вплотную к острову. Сплошные вопросы, но следует быть предельно внимательными. До берега было 32 мили, где-то там вдалеке должен находиться полуостров Гусиная Земля, его северная оконечность. Ага! Мы же по дороге туда заходили в эти края, видели там сборщиков гагачьего пуха. Так вот кому они пух собирают! Учтем! Я передал информацию Жукову, чтобы подняли черновые журналы за тот период. Через пять часов я отдыхал в каюте командира лодки, меня разбудили. Акустик распознал шум винтов «семерки», идущей от берега в режиме полного хода.

– Куда ж она так спешит? – сквозь зубы сказал я и подошел к немецкому перископу. Выдвинул его. Из-за небольшой качки смотреть было не слишком удобно, но сигнальщик с мостика никого не видел в том секторе, откуда шел шум.

– Есть лодка, в позиционном положении. Стоп машина! Семафор Жукову: срочное погружение!

Теперь все зависело от него. Силуэт «своей немки» мы малость изменили. Опознать нас стало несколько труднее, но у нас только одно 102-мм орудие. Правда, на «семерке» стоит еще менее мощная 88-мм пушка. Наш расчет уже потренировался заряжать и наводить его. Но вряд ли немец будет атаковать нас артиллерией. Успокаивало только то обстоятельство, что шума «Катюши» мы не слышали. Так что поработаем немного «живцом». А на живца и зверь бежит! Вторая лодка! Чуть дальше и еще не видна. Тоже «семерка».

Первая уже обнаружила нас и повернула в нашу сторону, остановила машины и перешла на электроход, ушла под воду. А вот теперь поиграем в кошки-мышки! Я перевел ручки телеграфа на полный вперед и энергично развернулся на параллельный курс, уходя от «семерки» на среднем ходу с восьмиузловой скоростью. Больше она под водой дать просто не может! А где-то крутится «Катюша»! Немец от такой наглости всплыл и принялся нас догонять. Но бег его длился всего 62 секунды! Он разломился пополам. Жуков выстрелил в упор, а сигнальщики «немки» прохлопали ушами. Ведь атаковал он под перископом. Трижды его выставлял, но от солнца, оно здесь низкое. Результат не замедлил сказаться: заговорил УКВ-передатчик, запрашивали U-601. Полный справочник позывных у нас был, запрос шел с U-456.

– На приеме. – На микрофон я положил свернутый носовой платок.

– Питер! Железный крест с дубовыми листьями теперь твой?

– Да, можешь не торопиться, впрочем, подходи, выпьем за удачу!

– Яволь!

Я развернулся ему навстречу, с тем, чтобы его сигнальщики дольше не могли определить меня. Тот дал полный ход, полностью всплыв. Оставалось только узнать: сообразит Жуков, что делать, или придется поиграть в артиллерийский морской бой. Но сигнальщики у немца оказались на высоте! Неожиданно тот на полном ходу пошел на разворот, когда ему оставалось менее двух миль до меня. Затем он остановил дизеля и попытался нырнуть за счет инерции, но к этому моменту у меня было готово орудие к выстрелу, что я и сделал. Недолет, поправка, с третьего снаряда мы перешли на поражение. И тут его подбрасывает взрывом. Уйти под воду он не успел.

Занялись сбором «доказательств». Их было достаточно много, так как первая лодка разломилась по третьему отсеку. Нашли и свежие карты с минными постановками недельной давности. А вот Белушья губа на Южном острове, на которую мы тут чуть напраслину не возвели, оказалась здесь ни при чем. Нет там немецкой базы, зато есть свежая минная постановка, о чем мы немедленно сообщили в Архангельск. Закончив с этим грязным делом (соляр, естественно, все перепачкал), тронулись дальше. Теперь уже зная точно, куда идти не стоит. Неподалеку от Канина Носа нас взяли под сопровождение наши летчики, и дальнейший путь хоть и не был усеян розами, но прошел более или менее спокойно. 22 июня мы ошвартовались в Молотовске.

Глава 18

Дома!

В 07.10 МСК был подан шпринг на достроечную стенку с эллингом, в 07.15 я дал команду от мест отойти и перейти на стояночное расписание, и приказал готовить раненых к выгрузке и эвакуации. Это с точностью почти до секунд совпало с годовщиной моего пребывания здесь. Надо бы отметить, что ли.

Начальства нет, оно в это время отдыхает, но присутствует Михайлов, дежурный по заводу от третьего отдела, теперь он носит другое название: «Особый». А через некоторое время подошел и помощник вахтенного начальника военно-морской базы. Но к моменту его прихода я уже договорился с Михайловым, что мне предоставят ВЧ в кабинете Евсюкова. К тому же пом – много младше меня по званию, поэтому я ему сказал только время прихода, чтобы тот отметил это в журнале. Звоню дежурному по ГШФ, пытаюсь доложить о приходе, но тот начал меня на кого-то переключать, на что ушло у него минут пять. Шумов и тресков в трубке вполне хватало, но голос наркома я узнал. Доложил, что дошли, потерь не имеем, прошу дать разрешение на перелет в Иокангу, разобраться с произошедшим. Вчера Маточкин Шар перестал выходить на связь, так что базу там мы, скорее всего, потеряли.

– Вас неверно информировали на месте, кандидатуры всех пяти командиров были отобраны для командировки в Соединенные Штаты в составе приемной комиссии РККФ. Этих же людей предложили вам, но не информировали ГШФ о замене, да и подобрать другие кандидатуры довольно сложно, так как оформление документов идет по дипломатическим каналам очень долго.

– То есть Морозов, командир дивизиона тральщиков ОВРА, просто хотел три-четыре недели в море не ходить, пересидеть это дело на «Иоканге», да еще и своих друзей подсунул мне в качестве командиров остальных кораблей? Так что ли? Твою мать! Он же сорвал мне операцию! И вы такое говно отправляете в Америку? Он же оттуда не вернется!

– А других, со знанием английского языка, у меня нет. Найдем – заменим и в штрафбат отправим. А сейчас возьмете Фокина, он сейчас в Москве, я его направлю к вам на помощь, он подберет командиров на все корабли. Он же на месте разберется, что можно сделать, чтобы спасти станцию. Что предлагает Степанов?

– Только подошли, я его еще не видел.

– Подождите минуту! – через некоторое время нарком сказал, что Степанов уже выехал в Молотовск, согласовать все с ним и доложить.

– А вас поздравляю с успешным выполнением задания и новым званием. – И повесил трубку.

«Какой успех? Какое звание? Лучше бы не звонил! На хрена мне “пастух”?» – подумал я и повесил трубку телефона.

Все пошло наперекосяк, К-23 требуется пополнить запасы, и раньше чем через два-три дня она выйти в море не сможет. В наличии только эсминец DD-396, заросший до ушей, так как последний год он находился в противолодочной завесе в условиях тропиков. Его требовалось перегнать в Молотовск или Архангельск, но находившийся на борту капитан 3-го ранга Александр Сей подал рапорт о том, что экипаж к выходу не готов. Сам Сей был с Балтфлота, во время Таллинского перехода его эсминец «Артем» зацепил параваном мину и подтянул ее к борту. Погиб практически весь экипаж. Контуженого Сея подобрал малый охотник. Досрочно получил внеочередное звание капитана 3-го ранга после выздоровления, был старшим лейтенантом, и был направлен на Северный флот начальником 1-го отделения отдела боевой подготовки. У него не сдан район плавания, в экипаже некомплект командиров боевых частей и командного состава, кроме БЧ-5. Там полный комплект и они находятся на корабле с момента приемки, с 31 мая. Быстрым шагом направляюсь к дежурному по базе, оттуда связываюсь, пока Степанов не приехал, с базой в Иоканге. Смогли переключить меня на Сея.

– Что у вас по снабжению и обеспечению?

– Полный комплект, товарищ командир.

– Доложите, кого не хватает для немедленного отхода.

– В первую очередь до сих пор не прибыл проверяющий, чтобы принять у меня зачет по району плавания. Нет командиров службы «Р», «бычков» 1, 2, 3, 4, нет семи средних командиров, двенадцати старшин, из 294 человек экипажа на борту чуть более сотни.

– «Иоканга» далеко от вас стоит?

– Рядом, через два борта.

– Все понял, готовьте карты Новой Земли. Находиться на связи, как проводной, так и по радио, на частоте дежурного «42-го района».

– Есть!

А что он мог еще ответить? Тут замечаю, что к достроечной стенке подъехала машина адмирала. Бегу туда! Докладывается Жуков, он от лодок не отходил. Когда я подбежал туда, уже докладывал Галкин.

– Угу, появился! Изволите опаздывать, товарищ капраз! К приезду начальства командир должен стоять у борта и нервно курить сигарету за сигаретой. Ставлю вам на вид и поздравляю! – вид у командующего был довольным. – Давайте посмотрим, что за зверя захомутали!

– Тащ адмирал, вчера станция Маточкин Шар перестала отвечать на контрольную группу запросов. Мы об этом с ней уславливались. В Иоканге стоит DD-396 с полным комплектом вооружений, но у него не укомплектован экипаж. Прошу вашего разрешения временно перевести недостающих с К-23, а матросов добрать на LCT «Иоканга», взять роту десанта и разобраться окончательно с немецкой базой в Белушьей губе. Там, по нашим данным, остались только шахтеры и немного охранников.

– Вы же сами докладывали, что проход закрыт стамухой! Как туда эсминец пройдет?

– Пройдет, моим орлам все равно, с какой коробки уходить под воду, да и на самом эсминце есть, чем пробить себе дорогу.

– Что требуется?

– Задействовать вон те ГСТ, чтобы перебросить на борт DD четыре больших подрывных заряда, 440 килограммов каждый, и тех людей, которые пойдут со мной из команды: 22 пловца, шесть командиров с лодки, трех акустиков, восемь торпедистов. Ну и меня. Сорок человек и три с половиной тонны груза.

– Уже успел подсчитать?

– Да, потребуется четыре машины и прикрытие.

– Что еще?

– Два не базовых тральщика, обязательно, и один-два малых охотника желательно, но чем больше, тем лучше.

– Что вы имеете в виду?

– Думаю, что немцы завалят минами фарватер до Моржова, лодками, они у них там есть, а своих будут вывозить самолетами.

– Да, экскурсию на лодку придется отложить. Следуйте за мной! – приказал адмирал и сел в машину.

Нам пришлось идти к зданию комендатуры за его машиной. Через час мы начали погрузку-выгрузку на четыре ГСТ. Это, вообще-то, «Каталины», но ранних серий и выпущенные в СССР. В каждую входило 1800 килограммов груза или 12 пассажиров. Где-то там на той стороне Кольского полуострова поднимали пары шесть кораблей флотилии и начиналась погрузка личного состава двух рот десантного батальона на эскадренный миноносец-лидер, постройки 1938 года, и имевшем одну «звезду» на мостике. С тридцать девятого года он рассекал субтропические и тропические воды Атлантики и Тихого океана в составе авианосной группы «Йорктаун». Но завис на модернизации и приступил к боевому патрулированию в южной части Атлантического океана в декабре 1941 года. Ему не повезло, так как на нем остановил я свой взор, когда договаривался с американским атташе в Москве. «Флетчеров», готовых вступить в строй, не было. Эсминец уступает им, несмотря на то, что он – лидер, но у него нет универсальной артиллерии. Четыре спаренных огневых установок 127 мм пушек Mark 22, три установки торпедных аппаратов, четырехтрубных. Зато большой запас хода и удовлетворительная мореходность. В общем, бери, боже, что нам негоже, но остальные были еще хуже. А англичане нам ничего подобного и не предлагали. Мои командиры уже осваивали, пока только на бумаге, все то поисковое оборудование, которое было установлено на нем в 41-м году. Нам должны были прийти такие же приборы, только в лодочном исполнении. И у них есть несколько часов, чтобы разобраться с ним. Задача сложная, но не зря же я их гонял все это время?

Наше прикрытие ввязалось в какой-то бой над Кандалакшским заливом, а мы, прижавшись к поверхности моря, ушли и сели в губе Гремиха. Знакомых мне до боли косых причалов еще не было, приливно-отливные течения еще вовсю трепали нервы вахтенной службе. Но разгрузились и погрузились довольно быстро. Я не стал принимать у Сея зачет по району.

– Вы мне его сдадите позже, на переходе.

Единственная дымовая труба довольно сильно поддымливала, поэтому пришлось высвистать «меха» и пообещать вывернуть его «мехом вовнутрь», если он продолжит следовать традиции. Дым исчез! Пошли доклады с боевых постов, на которые я отправил всех своих, через базу запросил готовность остальных кораблей. Они уже готовы. Кстати, оба тральщика – «мои»! Просто на них так же доукомплектовали команды. Они отошли первыми и дважды прошлись по фарватеру. Затем пошли четыре «мошки», и Сей подал команду: «По местам стоять, со швартовых сниматься!» На время похода эсминец получил название «Осмотрительный» из-за наличия на борту всего самого современного на тот момент времени оборудования для поиска и уничтожения подводных лодок. Но, по-моему, более капризного и ненадежного, чем все те приборы для этого дела, которые я, когда бы то ни было, видел. Но другого ничего не было.

Глава 19

И снова пролив Маточкин Шар

Первый контакт с подводной лодкой противника у нас был сразу за Святоносским маяком, но мы только сообщили о ней на базу, так как она, когда ее «поцарапали когти дьявола», мгновенно провалилась на глубину более 200 метров и от контакта с нами ушла. Это внесло позитив в настроение команды. Все немного повеселели, и не так мрачно смотрели на медленно и величественно вздымающуюся зыбь.

Идти не так далеко, а я не стал говорить окружающим, что впереди нас ждут интереснейшие места, где эта техника выкинет такие коленца, что хоть стой, хоть падай. Я имею в виду мелководную часть Баренцева моря с уникальнейшими гидрологическими чудесами. Тем более летом! Держим 16 узлов ход, так как иначе «мошки» осушат свои танки до того, как мы подойдем к Столбовому. Но, вообще-то, по хорошей погоде они способны дать 27 узлов и не морщиться. На тральцах я еще не был, так что их характеристик я не знаю, но 16 держат без напруги. Заодно мы можем «возбудить» некоторых представителей кригсмарине попытаться нас атаковать, ведь, кроме основной задачи, нам поставили и общую: очистить эту часть моря от немецких лодок.

До Гусинской банки нас сопровождали, сменяясь каждый час, два истребителя «Аэрокобра». Дальше пошли одни. Первое, что сделал гидролокатор, когда подошли к малым глубинам, он «окружил нас подводными лодками». Здесь, в Баренцевом, как-то рыбачил, на «самодур», у Кильдина. Глубины там 80 метров, так вот на сорока «самодур»: примерно двуххкилограммовая бронзовая блесна, выточенная на токарном станке, в нос и корму которой вкручено два болта: одно с кольцом, а во второй вварены стальные электроды, загнуты и заточены в виде крючка, так он останавливался, из-за того, что падал на спины пикши, которая пришла туда подкормиться рачком. На Гусинской банке, даже в наше время, рыбы было еще больше. Не говоря уж о сороковых годах. И вот все эти косяки плотной толпой окружили нас на индикаторе сонара.

– Звуки лодок есть?

– Черт его знает! Почти ничего не слышно, только какой-то шум, кто-то пузыри пускает, и легкий треск.

– Это рыба пукает и креветкой закусывает. Идем дальше!

Но при подходе к изобате 100 обнаружили первое минное поле: 22 мины. 11-я флотилия. Их почерк. Обошли. Сонар больше работает вперед, чем вниз. За лодками следят в основном охотники. Но одну мы все-таки погоняли немного. Жаль, что боезапас у нас совсем крохотный, и надобности связываться с ней не было. Тем более что как только мы сманеврировали в ее сторону, она увалилась на грунт.

Столбовой просит на обратном пути забрать раненых, их бомбили, прилетал Ju-88. Связи с Маточкиным не имеет. Вперед вышли тральцы, а мы подошли ближе и приняли шестерых раненых на борт, на ходу. Это еще тот цирк! Так же на ходу забункеровали по очереди охотники. А отлив из пролива довольно густо выносил подсеченные мины. Всего здесь побывало три или четыре лодки. А может быть, они еще и лежат где-нибудь впереди, ждут, когда можно будет дать залп. Тральцы сняли парный трал, работают неконтактным. Два взрыва. Не так густо, но… Теперь очередь «мошки», тральщики выходят в более открытую часть губы и теперь будут «обрабатывать» ее. Мы тоже отошли подальше, давая охотнику внимательно прослушать узкость. Затем начали искать мы, пытаясь найти что-нибудь металлическое на дне. Есть контакт, но вместо бомб и торпед туда уходят пловцы. Мы маневрируем, не давая возможности «пальнуть» наугад. Неожиданно группа выходит из воды на Южный остров. Семафорят, что через пять минут будет «бах». Бах состоялся, и теперь лодке точно не до нас, у нее пошла борьба за живучесть. Продувается, и на палубу выскакивают матросы, которые бегут к единственному орудию. А лодка выплевывает две торпеды из кормовых аппаратов по «МОшкам», но все это накрывается шрапнелью из четырех моих, четырех пушек тральцов и выстрелами зенитных снарядов батареи Столбового. Шрапнель пробить прочный корпус не может по умолчанию. А фугасных и бронебойных мы не применяли. Просто выносили за скобки экипаж и его расчеты. Простая математика: погрузиться они не могли, а людей у них кот наплакал. Малых катеров у нас 4 штуки, так что высадить группу мы можем без вопросов. Они уже подбирают пловцов с берега и подходят к нам за остальными. Но немцы выставили белый флаг: они – сдаются. Все они мечтают дожить до победы. Синдром сорок пятого наоборот.

Обнаружили еще пару не вытраленных мин, больше в проливе ничего и никого не было. «Немка» приткнулась у причала в заливе Бакан, там каждое лето ставят плавпричал для снабженцев. На борту уже хозяйничают зенитчики и стрелки роты прикрытия. Пусть забирают все трофеи, заслужили. А нам некогда! И так потеряли кучу времени, разбирая то, что нагородили здесь немцы. Я приказал Сею:

– Александр Борисович, подойдите на два кабельтова к стамухе и становитесь на два якоря, носовой и кормовой, поперек пролива.

– Есть поперек.

– Трап с правого борта. Шлюпку-3 на воду! – передал я по громкой связи после постановки и повернулся к Володе Знаменскому.

– Володя, в аквалангах осмотрите стамуху и установите буй на месте касания ее грунта. И есть ли там промывы, должны быть. Заряды пока не берите.

– Есть! – ответил старшина второй статьи и спустился с мостика вниз, где начал готовить людей и снаряжение. За ними с большим интересом наблюдали моряки со всех постов на двух палубах.

– Экипаж прошу не отвлекаться, наблюдать за акваторией и небом. Боевую готовность никто не отменял! – рявкнул в микрофон Сей. Он с Балтфлота, где выучка личного состава была гораздо выше, чем на остальных флотах. А это накладывает свой отпечаток на всю оставшуюся жизнь. Замечаний за время перехода он от меня не получил. Мои приказания и распоряжения исполнялись им безукоризненно.

Шлюпка отошла от борта и через несколько минут стала на якорь непосредственно у ледовой пробки. Трое ушли под воду, трое стоят на страховочных фалах. Довольно быстро на поверхности появился оранжевый буек из прорезиненной ткани. Ребят подняли на борт, и шлюпка вернулась к трапу. Оставляя на палубе мокрые следы, старшина подошел ко мне.

– Все абсолютно в том состоянии, что и было, сидит на том самом камне, который обозначен на карте, он как бы вошел вовнутрь льда метра на три-четыре. Сам он с этого ракурса шесть метров шириной. Слева провал, там, где мы проходили. Справа лед выше грунта на четыре метра. Вроде все, командир.

– Нарисовать сможешь?

– Смогу.

– Рисуй. Вон там. Дайте ему карандаш и бумагу. Александр Борисович, готовьте второй торпедный к залпу. И пройдемте туда. Володя, закончишь, неси ее на торпедную палубу.

К моменту, когда мы подошли, аппарат был расчехлен, и развернут на правый борт. Возле него суетился расчет, которым командовал лично старший лейтенант Колчин, командир БЧ-2-3 лодки К-23. Кап-три Сей лично проверил автомат стрельбы, все ли правильно выставлено на нем, даже посмотрел в прицел, за которым сидел лейтенант Бабанов, командир группы торпедистов, тоже с лодки. Было заметно, что кап-три немного волнуется, тогда как подводники демонстрировали полное спокойствие.

– Начнем пристрелку, заодно посмотрим на что способны американские торпеды, – сказал я после того, как старшина Знаменский принес свой рисунок. На нем я показал Бабанову, куда целиться.

– Миша, мы не на лодке, стреляешь ты, моя команда – только разрешение для тебя самостоятельно нажать на спуск.

– Я понял, командир. Готов!

– Пли!

Прошло секунд тридцать, прежде чем Миша нажал на педаль пуска. И тут же затряс пальцем ухо: забыл открыть рот при стрельбе. В лодке торпеды пускаются воздухом, а не пороховым зарядом. Выстрел довольно громкий. Торпеда выпрыгнула из облака пламени и дыма, упала в воду и пошла. Вверх взметнулась гора льда и воды чуть правее буя, метрах в пятнадцати от него.

– А теперь тремя, целишься сюда. Первой углубление 14, второй 13 и последней 12 метров. Пли!

Но стрелять больше не пришлось: вахтенный помощник по громкой связи сказал, что массив льда пришел в движение.

– Боцман! Выбирать кормовой! – рявкнул в микрофон Сей и попросил разрешения подняться в рубку.

Я двинулся за ним. Боцманская команда травила носовой и подбирала кормовой.

– Патер, якорь встал.

– Боцман, вирай носовой!

Взвыл электродвигатель шпиля правого борта, подана вода в клюз, боцман на лебедке, два краснофлотца докладывают ему положение цепи. Командир начал подрабатывать левой машиной, чтобы быстрее развернуть корабль носом на лед. Тот шел медленно по течению, и мы успели сняться с якоря и развернуться на выход. Сей дал курс на выход из пролива и подошел ко мне и стоявшему рядом Володе.

– А что, немцы не могли догадаться и так разбить пробку?

– Для этого требовалось тихо убрать гарнизон Столбовой, а он был усилен еще в марте. Плюс им требовалось только время, чтобы вывезти своих. Если бы ледокол и лодка ушли, то обнаружить их базу можно было бы только случайно где-то в августе. Видимо, готовилась какая-то пакость в Карском море. Основные силы немцев находились не в домике, а в горной выработке. Как наш штаб в Полярном. Не случайно, что в составе было так много шахтеров. И в доме, и на причале было электричество, значит, под землей есть электростанция. Столбовая очень плохо оборудована: нет ни локатора, ни сонара. А туманы здесь почти постоянно, круглый год. Они могли уйти тихо и незаметно, прижимаясь к северному берегу. А база и аэродром продолжали бы работать.

Лед проходил медленно, а у меня не было ни одного корабля, чтобы могли работать в нем. Так что на это ушло полтора суток. Но два отлива очистили проход до приемлемого уровня. «Средний вперед», и наша маленькая эскадра побежала по проливу, маневрируя и обходя крупные льдины. Это на карте «Google» пролив выглядит большим и длинным. Со всеми изгибами он всего 54 мили длиной. Через два часа тридцать минут изготовились к бою, и лидер вышел вперед, оглашая местные воды работой неслыханного здесь устройства: сонара. Но пугать здесь было некого, разве что белух. Подошли к базе. «Шторм» лежал на боку, выбросившись на отмель, обгорелый и затопленный. Все постройки на берегу разнесены взрывами. Но довольно много живых людей, призывно размахивающих красными флагами. Федор Евграфович убит, радист тяжело ранен. Передатчик разбит, приемник цел. Все постройки разбиты, даже гальюн. Но склады и ледник не пострадали. Мария Федоровна, кок, готовит на полевой кухне. Зениток тут не было, в прошлую навигацию завезти не успели. Экипаж «Шторма» уполовинился, немцы, все, погибли в трюме, кроме поваренка, замерзли, так как там было большое количество пробоин и вода. Капитан «Шторма» просит помочь откачать воду. Оставляем здесь двух «охотников» и пару взводов морпехов, помочь экипажу станции хоть что-то разобрать и рассортировать. Остальные корабли развернулись и пошли в залив Тюлений. Там был организован наблюдательный пост с радиостанцией. Ветра нет, над губой стоит плотный туман. Но радар показывает, что у причала стоят металлические предметы. Это, скорее всего, те самые самолеты, четыре штуки, которые бомбили станцию. Кап-три Сей решил не откладывать дело в долгий ящик. У нас есть четыре радара на трех кораблях, а у немцев их нет. Два охотника остаются у Тюленьего, а мы двинулись вперед. Первыми идут тральцы, расставив парный трал, сзади мы. Я не в рубке, я на баке, с «токаревкой», дабы не пропустить подсеченную мину. Но параван моряки выставили, так что беречь требуется только узкий сектор прямо по носу. Пошли влево, ложась на боевой, ход убавлен до самого малого. Залп! Двенадцать орудий выбросили 127- и 102-миллиметровые фугасно-осколочные. Я поднялся в рубку, но в это время огонь задробили, и корабли двинулись на высадку. Теперь туман только мешал. Слева задрожал огонь пулемета, и туда отработало одно орудие. «Эрликоны» мы прошлый раз подорвали, но немцы могли забросить еще. Так оно и было! Баковые башни произвели несколько выстрелов. Причал был довольно сильно поврежден, но роты начали выгрузку. С ними ушли корректировщики огня. Глухое «Ура», довольно редкие выстрелы. Иногда слышатся отдельные очереди. Но не видно ничего.

– Немцы забаррикадировались в выработке, оба дота взяты, – послышалось по радиостанции. Бой на побережье затих. Дважды он возобновлялся в разных местах побережья. Район причала и развалин здания береговой казармы взят под круговую оборону. У причала затопленные «Блом унд Фоссы», пять, а не четыре. Затем раздался мощный взрыв, и частая стрельба со взрывами гранат в районе горной выработки. Длилось это около часа, затем негромкий голос капитан-лейтенанта Инзарцева:

– Шахту мы захватили. Требуются санитары с носилками.

– Потери? Сколько?

– Человек тридцать, плюс раненые. И много пленных, у них тоже много раненых.

Не самая удачная операция, но это же «первый блин». Надо учить ребят брать такие укрепления. Здесь, на Севере их много! Пойдем в Норвегию, так там они на каждом мысу.

Ветер и видимость появились только к вечеру. Допросы показали, что мы были правы в своих догадках, что эвакуация базы должна была быть проведена по воздуху. Немцам погода помешала осуществить задуманное. Туманы здесь очень частое явление. Лед рядом и открытая вода. Они друг с другом не дружат. Осмотрев нагороженное немцами, тут же предложили переместить станцию Маточкин Шар сюда, а на ее месте оставить немецкую автоматическую метеостанцию, связав их между собой. Здесь немецкие бомбардировщики наших не достанут. Оставив у причала тральщики для обороны, отходим к станции, и помогаем восстановить им «Шторм». Корпус у него деревянный, так что вполне ремонтабельный. К утру запустили его двигатель. Вот теперь операция завершена. Доложили окончательные результаты адмиралу Степанову, получили добро на переход. Для буксировки «семерки» он выслал буксиры под эскортом, они ее уже забрали из Столбовой.

Глава 20

На базе и вокруг нее

По дороге назад ко мне в «адмиральскую» каюту постучали.

– Войдите!

– Прошу разрешения, тащ капитан первого ранга, вы говорили, что зачет у меня примете на переходе. Я готов.

– Кто в рубке?

– Кап-лей Федосеев и Людвиг Иванович.

– Хорошо, проходите.

Тот положил на стол «генералку» двух морей и свой «бегунок».

– Ответьте мне на вопрос: что для вас было неожиданным в этом походе?

– По-моему, стоило остановиться и принять раненых или брать их позже, как и предлагал начальник станции.

– Сколько, по-вашему, требовалось времени для этого?

– Минут семь-десять.

– А сколько времени требуется для расчета выстрела по неподвижной цели при стрельбе торпедой?

– Минуты три, с небольшим.

– Вот именно, поэтому и пришлось подбирать на ходу. Вот эти три и шесть минут должны сидеть у вас в подкорке, тогда никому не придется подписывать 294 похоронки, ну, а с десантом так и еще больше.

– А почему не после операции?

– У меня не было уверенности, что не прилетят «птички» из Норвегии, как прилетали до этого. Станция очень плохо оборудована, у них ничего нет, чтобы предупредить нападение. Действуют они только от обороны. А у нас с вами прав на ошибку нету, совсем. Малейший просчет будет использован противником против нас. В частности, я бы, например, дождался вечера, прежде чем атаковать немецкую базу. Но вам хотелось разыграть свои козыри, попробовать новые средства навигации и управления огнем. Препятствовать я не стал, командир должен и экспериментировать, ведь пока сам руками не попробуешь, так и будешь сомневаться: а смогу ли я действовать в такой обстановке.

– То есть вы подразумевали, что лодка здесь?

– Да, она могла здесь находиться, и именно поэтому ни один корабль не останавливался и постоянно менял свое положение, курс и скорость. Я за этим следил. Задача: не дать ему прицелиться или рассчитать залп вслепую.

– А такое возможно?

– Вслепую? Возможно. Мы так атаковали немецкие корабли в Ка-фьорде. Определили места стоянок, привязали их к карте и производили пуски в расчетных точках.

– А вот интересно: почему никто за это не был награжден?

– Награды, видимо, последуют, чуть позже. Успех больше стратегический, чем оперативный или тактический. Быстро проходят награждения на уровне флота или флотилии. Ну, а большое начальство думает медленнее и смотрит глубже. Успех этой операции затрагивает интересы не только противника, но и союзников. И как повернутся дальше события, пока не ясно. Мы сломали очень большую игру англичанам. Ставку они сделали не на нас, но мы вмешались, и их ставка оказалась битой. Как видите, они молчат по этому поводу, держат паузу и просчитывают варианты. То же самое делает наше командование.

– Но они же обещали высадиться в Норвегии.

– Обещать – не значит «жениться».

– То есть трахнул и в сторону? Не мой, ты его сама нагуляла? Так, что ли?

– По большому счету так. Освобождение Норвегии не является приоритетом для Великобритании. Ей интересен другой регион: Средиземноморье.

– Понятно… А еще, Сергей Иванович (так меня называли в экипаже, трансформировав мои литовские имена), я просмотрел всю документацию по сонару и локатору, но не нашел там слова «планшет». А ваши люди привезли их с собой…

– Вы во Фрунзе векторную алгебру проходили?

– Да, конечно.

– Что использовали для графического способа решения задач?

– Транспортир и линейку.

– Я вам положил их прямо на стол. Так удобнее и быстрее. Ведь почему я вам сказал о трех и шести минутах? Они – кратны шестидесяти, а шестьдесят у нас – это количество секунд в минуте и минут в часе. Нам это дает скорость. В том числе скорость вычислений.

– Действительно. И все просто. Похоже, что зачета я сегодня не получу…

– Получите. Операция прошла вполне успешно. Есть, конечно, замечания по наземному бою, но времени заняться десантом у меня просто не было. Придется его выделить. Давайте ваш «бегунок».

Он протянул мне бумагу, в которой я расписался и поставил число, причем пятидневной давности. Выходить без этой записи мы просто права не имели. Теперь все чисто.

Забрав со стола карту, кап-три вышел от командира бригады с очень неприятным чувством неисполненного долга. Он, действительно, назубок выучил названия всех мысов, заливов и опасных для плавания мест, но разговор об этом даже и не зашел. Главной темой разговора стал анализ операции и обстановки на театре боевых действий, и у него не нашлось правильно подобранных слов и мыслей для этого. Комбрига он видел мельком в момент своего назначения, слышал его приказания на переходе в Иокангу и один раз отвечал на его вопросы по телефону. То, что его сегодняшние ответы явно не вписывались в канву проведенной операции, было отчетливо ему заметно, тем не менее комбриг поставил зачет, видимо в надежде на дальнейшее сплавывание, когда бригада будет окончательно сформирована. Дверь в его каюту была открыта и поставлена на защелку. Там кто-то был. Викторов, мех, принес на подпись «остатки и расход» по своему ведомству. В мирное время все эти замеры делаются от случая к случаю, а в боевом походе ежедневно. «Мех» положил голову на руки, лежавшие на столе, но, услышав шаги, приподнял голову и встал.

– Извини, Саша, сморило.

– Да ничего. Все в порядке?

– Беспокоит расход пресной воды, как питьевой, так и опресненной. Опреснители не справляются. Людей на борту много, но до прихода хватит, если задержек не будет.

– Высадим их в Иоканге и пойдем в Молотовск, в док, комбриг сказал, будем «бороду стричь».

– Час от часу не легче. У меня по клинкетам и кингстонам будет море работы. Ты от него?

– Да.

– Долго дрючил? Сдал?

– Да нет, не долго. Ведь говорили, что он с торгашей, а такое впечатление, что за спиной у него пара академий, в том числе Генерального штаба. И что он этими американскими приборами всю жизнь пользуется, а ведь всего пять суток, как к нам на борт поднялся.

– Сильно гонял?

– Нет, но ни на один его вопрос я толком ответить не смог.

– Настолько каверзные места подобрал? – механики были в курсе того, что такое сдача района плавания.

– Да нет, карты он не касался. Оказалось, что я не понял хода операции и тех приемов, которые он применил. Так что придется многому чему научиться.

– Ну, тогда хорошо, что он за меня еще не взялся.

Оба командира улыбнулись, пожали друг другу руки и разошлись. Один пошел в рубку, второй спустился в машинное отделение. Комбриг явно в ближайшее время нанесет туда визит. Как пришедшие с ним командиры всех БЧ, с его лодки, строят и продраивают личный состав, «Мех» видел, и обещание «вывернуть мехом вовнутрь» не забыл. Самое страшное начнется после похода.

У Святого Носа всех выдрал из коек сигнал «боевой тревоги». Неизрасходованные боеприпасы для уничтожения субмарин, бомбометы выбросили за пять залпов. После этого акустики четко зафиксировали звук сминаемого корпуса. Предварительно лодка выбросила и «обманку», и дала большой пузырь, и пыталась уйти на большие глубины. Но это ей не слишком помогло.

– Могла бы и район сменить, нет, ждала нас, – резюмировал я, передав благодарность БЧ-3 и 4 и ходовым вахтам остальных служб. Торпедные аппараты, скорее всего, придется снимать: универсальных торпед пока нет, а вероятность появления в наших водах противника, на которого не жалко потратить торпеду, слишком мала. А вот боезапас к бомбометам – ничтожен. На шесть полных залпов.

В Иоканге уже вовсю разворачивался капраз Фокин, но его прислали начальником штаба бригады, так как он списан по здоровью и выход в море у него закрыт. За четыре дня, с момента прибытия, выстроен дом штаба бригады и два учебных класса в нем. На «Иоканге» кипит работа, она перекрашивается в полярный камуфляж, идет работа по замене батарей отопления, протягиваются дополнительные паропроводы к боевым постам, чтобы бороться с обледенением. Чуть западнее, на выезде из поселка, заложены казармы десантного батальона, плац, а на другой стороне дороги – автопарк с открытыми капонирами для плавающих транспортеров. Просит разрешения провести учения с высадкой десанта и боевой стрельбой в Кандалакшском заливе.

– Мотивировать мы будем тем, что там безопаснее, Сергей Иванович, а вообще-то там весь берег топляком просто завален. Сумеем закончить казарму и дома для комсостава. Не придется попрошайничать у интендантов. Топливо у Беломорской базы мы еще не брали, получили его вместе с кораблем. Возьмем пару «мошек», помогут связки буксировать.

Авантюра, конечно, но деваться некуда, тем более что, имея приказ наркома и зная всех командиров-надводников на флоте, Виталий Алексеевич выдернул в бригаду перспективных и знающих командиров, но их требовалось обучить, как и десантников, которые еще никогда на такой технике к берегу не подходили. Ну, а дефицит стройматериалов на флоте был страшный. Цемент еще получить было более-менее возможно, а с остальным дело было швах. Запросили добро у Степанова, провели одно занятие по РЛС и гидролокатору, и вперед!

«Осмотрительный» впереди, сзади «Иоканга» и два «МО» по бортам. Обошли вместе минные постановки в Горле, и большая часть отряда ушла вправо. Я остался на ней, так как кошки на душе все-таки скребли. Двухвальная паровая машина обеспечивала неплохой ход в 18 узлов, но из-за большой длины, 116 метров, пароходик маневренностью не отличался. А воздушное прикрытие для учебного выхода не закажешь. Но погода нас «баловала»: низкая облачность и рваные туманы как нельзя лучше маскировали небольшой отряд, который больше забивал трюмы, чем испытывал LVT-2 или DUKW, которых взяли всего четыре штуки. Тем не менее по меньшей мере по одному разу все на берег высадились. Но проблему с лесом мы плотно закрыли, как и проблему с мясом. Неподалеку от Гремихи находился оленеводческий поселок Иоканга, которому лес был не менее нужен, чем нам. База имела две пилорамы, поэтому и базе немного перепало леса, поэтому контр-адмирал Николай Абрамов безоговорочно подписал отчеты по учениям десантной части отряда, и в дальнейшем не один раз проводил подобные учения. Но уже без нас. Времени нам особо не дали. На лодке заменили перископ, установили исполнительные двигатели на торпедные аппараты от автомата стрельбы. Установили радиолокатор и систему поддува для его антенны. В следующий раз обещали установить ГАС. Однако появилась система звукопроводной связи, но только с кораблями. Пловцы могли передать на лодку сигналы только в одном направлении.

Заканчивали все эти работы на ходу, переходя обратно в Иокангу. На календаре 2 июля 1942 года. Уже пять дней злополучный PQ-17 молотит воды Гренландского и Норвежского морей, следуя в СССР с вооружениями для двух армий. В той истории через двое суток ему дадут команду «Рассеяться, и следовать самостоятельно в русские порты». У англичан на кону стоит операция «Торч»: захват французских африканских колоний. Эту историю я хорошо знал и по «Реквиему» Пикуля, и по военно-морской истории, но в Англии, в 1967 году была издана книга «Уничтожение конвоя PQ-17», автор которой основную вину возложил на лидера ближнего прикрытия эскортной группы № 1 (EG1), который держал свой флаг на HMS «Keppel». Ближнее прикрытие включало в себя 6 эсминцев, 4 противолодочных траулера, 4 сторожевых корабля, 3 тральщика, 2 корабля ПВО, 2 подлодки, 3 спасательных судна и танкер. Однако его командир Джон Брум развернулся и пошел в Архангельск, бросив суда конвоя. 25 судов из 35 доставить грузы так и не смогли.

До точки роспуска 34 часа хода. У нас два «новых» корабля «БО-122 буки», так как «мошки» действовать на таком удалении просто не могли. Им не хватало радиуса действия. От предложенных «американцев» мы отказались, так как их бомбометы давали огромный разброс до 75 метров, гидролокаторов не было ни у тех, ни у других, а «БО-1» имел больше бомб, чем «американец», и быстрее бегал. Имевшихся гидроакустических станций хватало, чтобы организовать нормальную охоту на лодки. Основной задачей ставилось посещение Земли Александры, островов Белый и Нордёустланнет, где радиотехническая разведка засекла работу немецких радиостанций на частотах, близких к обнаруженным автоматическим метеостанциям в Маточкином Шаре. На всякий случай я изменил порядок обследования островов, и начнем мы с самого западного из них. Пока об этом еще никто не знает. Не надо волновать начальство, особенно большое.

Глава 21

Первый поход на север моря

В восьми часах хода от острова Надежды, примерно на широте Медвежьего, нами были обнаружены 10 подводных лодок противника. Это примерно в 270 милях от их позиции № 9 в акватории между Шпицбергеном, Новой Землей и ЗФИ. Артиллерийским огнем и работой гидролокатора загнали их под воду. Конвой находился севернее, и мы сообщили о «находке». В составе нашего соединения находилась и К-23, которая имела параметры выше, чем идущие на перехват «семерки» по скорости, малошумности и автономности под водой. Но она не имела противолодочного оружия, могла стрелять только по надводной цели. Для этого требовалось заставить лодку всплыть. Гидролокатор на нее так и не установили. Разорванный строй соединения, в составе которого шли немцы, не давал им возможности быстро сблизиться и организовать атаку на наши корабли. Лечь на дно и уйти из-под атаки они тоже не могли, здесь глубины больше 250 метров. Мы били сами с «Иоканги» и наводили большие охотники. Задержали мы их на 12 часов. Правда, пришлось отбивать две атаки с воздуха. Затем к нам подошли два американских и два английских эсминца, и дело пошло несколько быстрее. Эти миноносцы были из сил дальнего прикрытия. У американцев вести огонь по самолетам получалось лучше. Но ситуацию резко изменило сообщение подводной лодки Р-615, что она наблюдает в море линкор и 9 миноносцев противника. Они следуют генеральным курсом 40 градусов. Сорок – это к нам. Но мы продолжали преследовать немецкие лодки и вынудили две из них всплыть из-за полученных повреждений. Через 12 часов линкор должен был подойти и стереть нас в порошок. Англичане, а потом и американцы предложили и нам уносить ноги, пока не поздно. Тем более что от дальнего прикрытия никаких известий не поступило. Я, на всякий случай, отодвинул лодку юго-западнее. Тем более что толку от нее особого не было, но продолжал преследование противника. Прошло 16 часов с момента получения этой радиограммы, но кроме еще двух налетов бомбардировщиков, противник так и не объявился. Наконец, через 22 часа штаб Северного флота сообщил, что линкор и его прикрытие проскочили обратно в Альта-фьорд. Где они болтались, так и осталось не выясненным. К нам подошло судно обеспечения, и мы начали пополнять запасы вооружения, топлива, воды и продовольствия, чередуясь с англичанами и американцами. Затем пролетело несколько самолетов с английскими опознавательными. К тому моменту шесть из десяти лодок были атакованы. Англичане северо-восточнее что-то отбомбили, и мы переместились туда, надеясь еще раз обнаружить лодки. Но там глубины были меньше, была более сложная гидрология, поэтому никого нам обнаружить не удалось. Последовал приказ продолжить выполнение задания.

Так как ближнее прикрытие конвой не оставило, то я дал указание следовать к Земле Александры, вновь изменив свои планы. Через сутки мы подошли к острову, причем по дороге мы никого не обнаружили. Конвой ушел из этих мест. Не было и пролетов самолетов. К тому же связаться с Большой Землей тоже не получалось. Близко мы не подходили, рассредоточились, чтобы запеленговать работу радиостанций. В ноль часов местного удалось ухватить маленькое и очень быстрое сообщение. Пеленг на него был, поэтому туда пошла К-23. Это недалеко от самой западной части острова, мыса Мери Хамсворд, чуть восточнее. Невысокий скальный холмик и остатки какого-то бревенчатого сруба. Внутри стояла такая же автоматическая станция, которую мы видели на Новой Земле. Решили немного пошутить. Мы ее отключили. Она раз в час подает сигнал о том, что работоспособна, насколько нам говорил один из немцев там. Причем «обгрызли» ее так, как будто это лемминг поработал. А сами ушли к острову Белый. Каково было наше изумление, что через два дня станция вновь передала свою передачу. А мы там К-23 оставляли! Вернулись, так как никого и ничего на Белом не обнаружили. Жуков всплывал каждые четыре часа под перископ и не заметил, кто и когда подходил к станции. Но работу «чужой» радиостанции запеленговал из трех точек. Это еще севернее, у мыса Нагурского. Жуков там проходил, но признаков жизни не обнаружил. Да и высаживаться там негде.

Обошли остров с юга, вошли в пролив Кембридж, там и остановились, вперед под водой пошел только Жуков.

Высадились в Островной бухте, так как Северная оказалась «занятой». Там наплавной причал, куча стройматериалов, несколько дизель-генераторов, сборные дома и до взвода пехоты, с парой минометов. Разведка привязала все к местности. В пятистах метрах выше шла взлетно-посадочная полоса и стоял немаленький «Дорнье». Следовательно, там еще люди и войска. Местность находится между двух ледовых куполов, и в настоящее время снега здесь практически нет. Подготовили данные для стрельбы, корректировщики просят ускорить это дело, так как «Кондор» собирается взлетать, к нему идут летчики.

– Пли!

Пошла корректировка, произвели четыре двойных залпа, «Кондор» уже никуда не полетит! И перенесли огонь на причал. Вдруг слышим, что Жуков куда-то послал торпеду. Вот это номер! Взрыв! Теперь обрабатываем обнаруженные войска. Я дал команду подходить к причалу, который по идее должен был быть цел. В ответ Жуков разразился целой серией сигналов, дескать, не лезь в Северную! Высадку пришлось осуществить в Островной бухте на не шибко подготовленный берег. Там ледяной купол сходится с открытой землей. Высадили и отскочили продолжать поддерживать пехоту огнем. Дают координаты дотов, хотя у морской пехоты и «сорокапятки» есть, и противотанковые ружья. Успели настроить! А Жуков проходить в Северную не дает. Наконец, он всплывает сам и открывает огонь прямой наводкой по тем дотам. Ну, а запрещал он вход совершенно правильно: в скале немцами был сделан стационарный торпедный пост с 5-трубным аппаратом. А рядом высился вырубленный проход вовнутрь скалы. Через равные промежутки вдоль побережья шли какие-то насыпные сооружения. Что это такое – никто пока не знал. Немцы здесь начали готовить самую северную в мире стоянку для подводных лодок! И самое смешное! Опять-таки всего ничего от нашей самой старой полярной станции в Тихой Бухте, которую они не трогали, ведь она выдавала метеосводки даже без шифрования, открыто, для всех. Она находилась от них в ста километрах.

Немцев оказалось не просто много, а очень много, но преимущество в огневой поддержке и каменная гряда свели количественный перевес к нулю достаточно быстро. Плюс немцам их командиры объяснили, что русские их в плен брать не будут, а если и возьмут, то кригсмарине утопит их по дороге, ведь это – немецкая «лужа». «Все схвачено, за все заплачено!» Поэтому я вступил на берег Северной бухты только через двое суток. Пройти с безразличным видом мимо кучи стройматериалов я не смог, поэтому набивали ими все, что могли, и не могли тоже. Но одним рейсом было все не вывезти. Пришлось оставить на потом. Работы здесь только начались, но размах, вежливо говоря, впечатлил. Надо будет уговорить командование продолжить здесь работы. Из-за легкого перегруза пришлось отказаться от посещения еще одного острова. Пленных загнали на эсминец и тральщики, их не так много, а вот лазарет на «Иоканге» забит до упора. Вышли Архангельским проливом, обогнули большую часть ЗФИ, и, как позже выяснилось, удачно разошлись с немецким отрядом эсминцев, шедшим на выручку к своим. Отошли к мысу Желания и спустились к Гремихе. 16 июля завершили поход, а тут и «пряники» подоспели. Еще 15 июля было опубликовано сообщение о награждении большой группы моряков-североморцев в «Правде», но текста Указа не было. Не упоминалось, кому и за что. Тайна, покрытая мраком. Аэродромчик в Иоканге есть, и даже истребители стояли, непосредственное прикрытие базы, эскадрилья, 8 штук. В самой бухте три противолодочные «Каталины» базируются, вот только «холостые» они, как летчики, так и их машины. Ни одной лодки они пока не потопили, зато нашли английскую лодку, подорвавшуюся на минах возле входа в Горло и еще одну между Колгуевым и Новой Землей. После того, как навели порядок в Маточкином Шаре, проход из Карских Ворот закрыли полностью. Фарватер есть, но ведет от одной береговой батареи к другой по мелководной части пролива. А туда в штормовых условиях соваться лучше не стоит. Есть там такое интересное явление, как сгон-нагон. Не дай бог на сгоне там оказаться при 5–9-метровой волне. Врагу не пожелаешь! Мы не успели толком ошвартоваться и доложиться, как одна за другой село семь «Каталин», новеньких, с иголочки. И пожалте бриться! Бриться действительно заставили, но позже, в Талагах. Там нас переобмундировали, всех участников похода в Альта-фьорд. Смущало только одно обстоятельство, что вместе с нами переодевались и участники двух походов в Маточкин Шар, особенно второго, то есть надводники. Ну, и вице-адмирал Степанов явно собирался лететь с нами. Подогнали шикарные С-54 для всех, но через семь дней. За это время мы полностью разбили новенькие хромачи и стерли в кровь руки о «токаревки» и палаши. Занимались исключительно только строевой подготовкой, которая у нас не блистала, сами понимаете. Затем в Москве за нас взялись с утроенной силой. Мы уже все, и не раз, пожалели, что притопили этот самый «Тирпиц». Но о причинах переброски в Москву все молчат. Ваше дело: «К торжественному маршу! На одного линейного дистанцию!» На День флота, правда, сделали исключение, вместо строевых отвезли в Кремль, где в Советском зале вручили ордена и медали.

Глава 22

Дела московские

Там же в Москве, после награждения, удалось пересечься и отдать долг летчикам 2-го Гвардейского и, главное, познакомиться с «братом Кузей», командующим ВВС Северного флота, которого тоже подтянули сюда. 24 июля мы обмывали награды в ресторане «Метрополь», и удалось зацепиться, что «летуны» дальше 200 километров от берега не летают. Немцы – летают, а наши – нет. Это сильно задело обоих Кузнецовых, поэтому вечером следующего дня в ГШФ состоялось совещание на тему: «Как нам преобразовать Рабкрин?» Летуны всерьез обиделись, что их заслуги не признают. А Фокин к этому времени заканчивал делать тренажер в Гремихе, на котором можно было тренироваться как морякам, так и летчикам. Проблема заключалась в том, что ни один советский самолет не был оборудован системой радионавигации. Максимум – стоял радиопеленгатор. И карт для «Лорана» «Декки» не было. У англичан и американцев были, а у нас нет. Воды – наши, а карт – нет. Есть куча станций на островах, но кроме погоды, открытым кодом или словами, они ничего не передают. Примитивный КПИ и тот отсутствует, а молодые летчики, не довоенные, а после ускоренного курса, не владеют ни астрономией, ни сферической геометрией, ни одним из приемоиндикаторов навигационных систем. Хуже того, требуют снимать их с борта импортных машин, дабы видом своим мерзким флот не позорили. Да, тяжелые они, и не шибко удобные. И астролюк уменьшает скорость. Но немцы летают, и достаточно успешно. И опыт полярных станций еще никто не пропил. Будет воздушное прикрытие – будем проводить караваны без потерь. И районы зарядки прикрыть надо. А нам, на основе РС-132, реактивных глубинных бомб подбросить, да побольше, и с неконтактными взрывателями. И требуется акустическая электрическая торпеда, малогабаритная и легкая. С автоматическим поиском цели. Универсального применения, как авиабомба, так и оружие надводных кораблей. Немецких гидрофонов, кристаллических, у нас снято море разливанное, есть парочка-другая американских, они компактнее и легче, подобрали мы такую в море в этом походе. Но это же никого не интересует. Ни одного представителя от науки, кроме бюро Рудницкого, они к нам не ездят, видимо, и тем у них таких нет. Кто-то там, где-то, что-то, каким-то образом уничтожает, мы им поаплодируем и на рынок свалим, подержанными тряпками торговать. Наука должна быть в море. Тогда и эффективность повысится. Было заметно, что Галлер обиделся, в его огород полетел камешек.

Но, тем не менее, сразу после совещания Кузнецов, который нарком, предложил мне подождать его в его машине. Через двенадцать минут он появился, сел сзади возле меня и минут десять-пятнадцать говорил о том, что критика признана справедливой, но требуется понимать, что бюджет флота не резиновый. За это время мы подъехали к тому сооружению, оказаться внутри которого я как-то не слишком рвался: Большой дворец Московского Кремля. Предстояло нашить еще одну полоску на обшлага и сменить золотую звездочку на контурную с серпом и молотом. Но эти звания присваиваются только после представления Верховному главнокомандующему ВС СССР. К нему мы и приехали. Больше всех волновался почему-то адъютант наркома, у которого оказалась даже щеточка для одежды. Он самым тщательным образом снял с нас малейшие пылинки, завернул эту самую щетку в пергамент и сунул в портфельчик. Несколько раз аккуратно касался моей спины, видимо снимая отдельные волоски. Из-за напряженного графика работы умные волосы у меня начали покидать глупую голову. Но непосредственно до кабинета адъютант не дошел, остался где-то в коридорах. Николай Герасимович инструкций не читал, да и вообще не говорил о целях визита. Открыл папку и достал оттуда еще одну, чуть поменьше и довольно тонкую.

– Ваше представление и все документы. Передадите ее Верховному на подпись. Да, в рапорте упомяните, что представляетесь по поводу получения звания «контр-адмирал».

Мы немного постояли, а затем вошли в кабинет, после приглашения. В отличие от «прихожей», там было светло. Верховный сидел за столом и что-то писал. Коротко взглянул на нас и продолжил заниматься этим же, но Кузнецова это не остановило, и он представился, сообщив Сталину цель визита. Дальше пришлось представляться мне. Уставных действий Верховный не совершал, просто указал на стулья по обе стороны стола. Пока мы рассаживались, он закончил писать и слева от него появился из-за портьеры немолодой человек в гражданском костюме. Принял бумагу и положил ее в папку. Не сказав ни одного слова, он удалился. Его шаги полностью гасил толстый ковер на полу кабинета. В этот момент я передал Верховному свою папочку, но он ее даже не раскрыл.

– Мы внимательно следили за действиями вашего отряда, теперь бригады кораблей. Во многом благодаря изменению баланса сил на Северном участке советско-германского фронта нам удалось сохранить как северный, так и южный пути доставки вооружений и стратегического сырья для нашей армии и наших заводов. Улучшить снабжение городов и заводов продуктами питания.

– Служим Советскому Союзу, – Мы встали, оба, и ответили Верховному.

– Что, по вашему мнению, адмирал, необходимо сделать, чтобы окончательно ликвидировать угрозу нашим коммуникациям на Севере?

– Усилить авиационную поддержку действий флота и изменить состав вооружений, как авиации, так и противолодочных сил, – сказал я, а Кузнецов добавил:

– В Главном штабе Флота только что завершилось заседание по этому поводу. Мы прибыли непосредственно после его окончания. Вот выводы, которые сделаны по его итогам.

Он передал документы из своей папки, и мы минут пятнадцать ждали, когда Верховный с ними ознакомится.

– Кто назначен руководить этими проектами?

– Контр-адмирал Станкявичус, но это еще не оформлено приказом.

– Объемы финансирования определены?

– Совещание только закончено, товарищ Сталин. – Кузнецова было этим не смутить.

– Кто инициировал его проведение?

– Приказ о его проведении был отдан мною вчера, после окончания неформальной встречи летчиков и моряков Северного флота, на которой я присутствовал.

– И где это происходило? – спросил меня Сталин.

– В гостинице «Метрополь», в ресторане.

Сталин ухмыльнулся и сказал, что теперь знает место, где решается судьба войны.

– Почему вы отказались отойти из района у острова Надежды при угрозе нападения на вас превосходящих сил противника?

– Мне показалось, что немцы блефуют, товарищ Сталин, хотят, чтобы мы дали возможность их лодкам уйти. Они успевали еще перехватить конвой. Но мы продолжали их держать под водой еще 22 часа, поэтому там даже успели отбуксировать поврежденный «Нейварино» к станции Столбовая и перегрузить большую часть груза. Воздушные атаки уверенно отбивались прикрытием.

– А почему вы выбрали такой странный маршрут для движения? Сначала пошли влево, а затем вправо. – Он, видимо, был знаком с ходом операции.

– Первоначальной задумкой было в первую очередь проверить остров Нордёустланнет. Но мы туда не дошли, так как перехватили идущую на позицию «волчью стаю». Но четыре лодки от нас ушли, поэтому я изменил решение и прошел по району их развертывания, который стал известен после допросов двух командиров. Благодаря наличию двух сонаров, бригада имеет хорошие возможности для атак лодок. Но там их тоже не оказалось. И мы пошли к Земле Александры.

– Днями сюда прилетает премьер-министр Великобритании, правда, он уже два раза переносил перелет из-за погоды. Решено, что личный состав вашей бригады примет участие во встрече с ним. Он везет английские награды для них. Но, я смотрю, вы время даром не теряете. – Сталин встал, показывая, что аудиенция окончена. Перед этим он открыл «мою» папку, что-то вложил в нее и что-то там дважды подписал. Мы тоже встали, я забрал папку, и мы вышли. Кузнецов жестом попросил передать ее ему. Открыл, просмотрел две бумаги и подошел к столу секретаря, что-то спросил у него, и мы вышли из приемной.

– Нам туда! – рукой показал нарком.

– Проходите! – он указал рукой на дверь. – Растете, Сергей Иванович, такой порядок награждения только для тех, кто стал особо близок к Верховному! Но теперь он будет лично вас контролировать. Имейте это в виду.

Оказывается, если тебе в Кремле Шверник или Калинин вручает награду в Георгиевском (Советском) зале Большого дворца, то это «общий порядок». За этим начинается шум в газетах, праздничный стол и тому подобное. А если «он» хочет показать тебе, что то, что ты делаешь, ему очень понравилось, то ты просто заходишь за наградой в наградной отдел. Ни публикаций, ни оваций не будет, просто готовься к пахоте.

Второго августа мы встречали Черчилля. После прохода PQ-17, а в нашей зоне ответственности было потеряно только одно судно, и то было добито после выгрузки, остальные дошли, игнорировать круто изменившуюся обстановку в Северной Атлантике стало просто неприлично, но отказываться от Африки англичанам не хотелось, от слова совсем. И Черчилль решил нанести государственный визит и на нем объявить, что высадки не будет. Мне же хотелось просто посмотреть, как он будет выкручиваться, тем более что приглашение в Кремль и в британское посольство мне вручили еще до его прилета. Посол Британии в СССР в то время находился в Куйбышеве, но специально приехал в Москву и вручил мне его 30 июля. Морда у него была очень противная, весь из себя такой скользкий, и сразу было видно, что соврет и глазом не моргнет. Да еще и полосатый темно-синий двубортный костюм с тонкими белыми полосками, в общем, пэром и сэром он не выглядел. Ну, может быть, если бы килт надел… Бог с ним! Выкроить время на эти встречи удавалось с большим трудом, ибо насели на меня здорово со всех сторон. Трепанулся, что тебе «науки» не хватает? Вот тебе цвет нашей науки. Ставь задачи, требуй исполнения и результата. Тем более что финансирование открыли. В основном наукообразные приглашали в гости к себе, ибо знали, что моряки с пустыми руками в гости не ходят. После совещаний – обязательное застолье и приставания: расскажи да расскажи. Всех интересовало: за что дают две «звезды», про которые никто ничего не слышал, и чувствовалось, что не только представители КБ интересуются этим. Большинство КБ флота и судостроя находилось сейчас на Волге, и именно туда направляли свои запросы разведки стран – участниц войны. И, хотя моряки не только «шило» умеют употреблять, но и веселиться от души, ухо держать востро приходилось постоянно, чтобы не трепануть по запарке чего лишнего. В отличие от моих командиров, которые если не поняли, то придут еще раз и проконсультируются, эти сразу сообщат кому следует и не следует, что высказал адмирал вот такое, что не совсем совпадает с накопленными человечеством знаниями. Что таких исследований еще никто не проводил. Особенно, когда рисуешь на реактивной глубинной бомбе кавитатор. Или говоришь, что удобнее всего наводиться по кильватерному следу. Поэтому заходить требовалось из глубины веков, и не бить дубиной послезнания по голове. Насколько это удалось, не знаю, чаще всего приходилось говорить, что «по моим сведениям, исходя из дружеских бесед за рюмкой чая и из допросов пленных командиров лодок, противник и союзники работают над этими проблемами». Наверняка те, кто связан с англичанами и американцами, а это не исключено, поставят в полный тупик представителей Home и Navy флотов. Тем более что систему управления и устройство совершенно секретной Mark24 FIDO я просто нарисовал на доске перед представителями «Физприбора». Она требовалась еще до войны. Но показал фотографии извлечения такой «штучки» из воды в последнем походе, у которой батарея «газанула» и она не смогла погрузиться. Систему управления мы привезли в Москву, а «серединку» пришлось утопить в море, вырезав часть серебряно-цинковой батареи. Но проговорился, сказав, что в качестве электролита сухозаряженная батарея может использовать морскую воду. Затем поправился, дескать, установил это случайно, решив промыть от щелочи морской водой.

Тем не менее темы были запущены, и исполнители предупреждены, что результат требовался еще вчера. И что пайки они будут получать повышенные, и что «некто» лично следит за исполнением этих договоров. Мне тут же попытались посадить на хвост двух дам, в разных местах. Впрочем, одна из них на шпионку практически не тянет, она «комсомолка, студентка и спортсменка», и, действительно, красавица, да и планы у нее чисто матримониальные, зато ее папа вполне может исполнять эту роль. В общем, «приезжайте к нам в Куйбышев, я вас с мамой познакомлю», а там и под венец! Со второй проще, она из института Крылова, в эвакуации и разводе, заграница наше всё. Очень самоуверенная дама, считает, что все лежат у ее ног. Вот только белье ее выдает: у нас нейлон не производят, и совершенно понятно, откуда он у нее.

А вот с Черчиллем вышел казус, из-за самолетов 2-го Гвардейского. Самолеты были американскими, «Киттхавк», но шли они на английском судне, без сопровождающих, в составе PQ-15. В самый острый момент противостояния, когда немцы резко усилили 5-й флот и бомбежки Мурманска. У всех самолетов масляный радиатор был обработан морской водой. То есть – диверсия чистой воды, морской к тому же. Мне это лично Сафонов и его ребята сказали. И акт технического обследования предоставили. В результате погибли четыре человека из «старого» состава полка, трое из которых имели DFC, летный крест за заслуги, и следующий конвой шел под минимальным и номинальным прикрытием, не более 3–4 самолетов на вылете. И только быстрая замена этих «гробов» на «аэрокобры» дала возможность отстоять Мурманск и не дать спалить его порт. Плюс я «вспомнил» о радиограмме с борта Р-615 и упорное молчание кораблей дальнего прикрытия, которые только продублировали Р-615 и добивались квитанций о приеме от эсминцев, находящихся у меня в районе. Я же передал на них запрет на радиосвязь из этого района. По званию и должности я был старшим морским начальником там, и не дал своего согласия на отход. И что премьер, как никто другой, прекрасно знает, что баланс сил на севере Европы нарушен не при помощи английской авиации или флота, а за счет действий частей Северного флота СССР.

Сталин сделал мне знак, чтобы я не трепанул лишнего, чего я делать не собирался, и продолжил давить на Черчилля сам. Видимо, в разговоре с глазу на глаз у них уже был разговор, что обеспечить высадку в Норвегии англичане не могут.

– Как видите, господин премьер, несмотря на то обстоятельство, что наши силы в этом районе и невелики, но проведенные нами операции вынудили немцев перейти к обороне. Нами накоплен достаточный резерв, чтобы максимально обострить ситуацию в этом районе и обеспечить безопасность северного маршрута конвоев. Мы в состоянии оттеснить противника на значительное расстояние, предоставив вашим судам и кораблям возможность более безопасно проходить в порты СССР по кратчайшему пути. Командование фронта и флота настаивает на проведении десантной операции в Северной Норвегии, и не понимает причины откровенного затягивания решения этой проблемы. Если флот Великобритании не способен оказать нам поддержку на первом этапе, мы проведем это без его участия, но требуется увеличить поставки так необходимых нам приборов для поиска кораблей и подводных лодок противника, так как именно подводные лодки обладают большой дальностью действия и способны наносить удары, даже находясь в портах Южной Норвегии.

– У нас нет возможности обеспечить еще и русский флот такими приборами.

На что я с места добавил:

– Снимите их с «сикрет-лист» и разрешите передачу их из Соединенных Штатов и их производство на месте. Как это сделано нами со спасательными средствами. Топить товары в океане – занятие неблагодарное.

Черчилль покинул зал, в котором происходил этот разговор, но американцы, в отличие от него, зал не покинули.

– Господин Сталин! Вы сказали, что «Тирпиц», «Шеер» и «Лютцов» не были повреждены английской авиацией. Кто это сделал? Я – корреспондент «Вашингтон пост» Майкл Гринвуд.

– Подводная лодка К-23, под командованием тогда капитана второго ранга Станкявичуса и его спецкоманда «эС». Вот он. Мы сделали все, чтобы обезопасить поставки по ленд-лизу и начать освобождение Норвегии. Но, господа, вы сами все слышали.

Шум в зале достиг апогея, но Сталин помахал рукой и вышел из зала, но не дал команды прекратить встречу. Все перекинулись на меня, но ко мне подошел лично нарком Берия и шепнул на ухо:

– Не перегни палку.

Я показал, чтобы корреспонденты чуть сдали назад.

– В декабре 1941 года в СССР был создан подводный спецотряд «эС», так как на основании полученной достоверной информации нам стало известно, что предстоит серьезное усиление группировки германского флота на этом направлении, с целью прервать в течение весны-лета поставки по программе ленд-лиза как по северному, так и по южному маршрутам, а затем вынудить Японию принять эффективные меры по пресечению таких поставок через Тихий океан. В этом случае, оставшись без эффективной помощи, Советский Союз был бы вынужден либо пойти на перемирие с Германией, либо выйти из Антигитлеровской коалиции. Командование флота поручило провести подготовку к этой операции мне. Последующие события показали, что мы были правы в своих опасениях. Английский флот позволил германскому сосредоточиться на этом направлении, пропустив его из Бреста. Здесь оказалось четыре самых крупных корабля Германии, большое количество вспомогательного флота и был очень серьезно укреплен фьорд «Альта», имеющий четыре выхода в Норвежское море. У противника было как количественное, так и качественное превосходство над нашим Северным флотом, создавать который СССР начал совсем недавно, за семь лет до войны. К тому же пехота противника находится в непосредственной близости от Екатерининской гавани, штаба флота. Для нанесения удара мы переоборудовали лодку К-23, проекта XIV «Крейсерская». Довели ее характеристики до 240 миль дальности плавания в подводном положении. Изготовили и испытали инструменты, способные перерезать противолодочные и противоторпедные сети противника. 17 апреля мы вышли в новый поход, и в ночь на 21 апреля заминировали выход из Ка-фьорда, вскрыли проход в него и торпедировали стоящие у двух причалов три корабля противника. Один из них остался на ходу и через два часа попытался выйти из гавани. Затонул между молами на глубине 26 метров, подорвавшись еще на двух донных неконтактных минах. Так как мы использовали аппараты для беспузырной стрельбы и бесследные торпеды, то лодка смогла уйти. Немцы ее не бомбили. По своим звуковым характеристикам она не имеет ничего общего ни с одной из лодок стран Антигитлеровской коалиции. Мы смогли выйти из фьорда и 28 апреля сообщили в Главный штаб Флота и штаб Северного флота об успешном выполнении задания. Утром 29-го видели попытку налета английской авиации на Альта-фьорд. Налет закончился неудачно и с большими потерями. В дальнейшем экипажем этой лодки была захвачена немецкая лодка U-127, вместе с частью её экипажа, во главе с капитан-лейтенантом Хансманом. Кроме того, наша бригада захватила еще и лодку U-465, пытавшуюся помешать нам пройти в пролив Маточкин Шар, где мы обнаружили и захватили «127-ю», и где немцы построили базу для своих летающих лодок. Мы заставили ее всплыть, и ее экипаж сдался гарнизону полярной станции Столбовая. Есть еще несколько весьма ценных трофеев, но об этом я могу сказать только представителям флотов союзников. По нашим данным, в настоящее время высадка в Норвегии не будет сопряжена с большими потерями. Освободив Финнмаркен, мы создадим недосягаемую для авиации противника зону в северной части Атлантики. Но, кажется, что взор вашего премьера устремлен на африканские колонии бывшего союзника.

В зале установилась тишина, а нарком НКВД пихнул меня локтем, до этого он стоял вполне спокойно.

– Мы можем увидеть вашу бригаду?

– Вы ее уже видели на Центральном аэродроме, именно она встречала Черчилля в качестве сводного батальона РККФ.

– Для чего вы просите поставки оборудования из «сикрет-лист»? – задал вопрос не представившийся кэптейн, с орлом на воротнике. Американец.

– Совместно с двумя английскими и двумя американскими эсминцами в крайнем походе атаковали немецкие подводные лодки у острова Надежды. У них крайне мало глубинных бомб. Наши корабли имеют их больше, но у них нет сонаров и локаторов. На всю бригаду только два гидролокатора и пять РЛС. Есть еще один сонар, но он еще не установлен на К-23. В настоящее время он ставится. Насколько я в курсе, флот США начал использовать их еще в ту войну, что здесь такого секретного? – отвечать вопросом на вопрос, конечно, неприлично, но сбить спесь не мешает. Тем более что мозги, прикрытые сверху фуражками (аллегория, не более того, здесь все были без головных уборов), сейчас усиленно трещат, как и каким образом русским это удалось?

– Кэптейн Нитце, – представился он. – Если вам известно, что лодки ищут таким образом, то почему вы не производите их?

– Потому, что предыдущая война у нас закончилась всего 20 лет назад и проходила на нашей территории. По пути индустриализации страна идет всего 14 лет. Руки не доходили, а времени на разработку уже нет. Сонары требуются сейчас, а людей для этого нет. На судне, которым я командовал в прошлом году, 78 процентов экипажа составляли женщины, в том числе все расчеты зенитных установок.

– На военном корабле?

– На гражданском, его австралийская команда посадила на мель и бросила в Северной Двине, кинулись набирать экипаж, а все в армии. Но так и ходят в конвоях до сих пор.

– Я видел такие суда, адмирал. Извините за вопрос.

В общем, поговорили, были и еще различные вопросы, но немного погодя, через полчаса нас прервали, так как в зале вновь появились Сталин, Черчилль и члены его делегации. Они о чем-то договорились. С ними вернулось и несколько моряков-англичан, которые вышли из зала после окончания моего рассказа об успехах бригады. Судя по тому, что Сталин улыбался, а Черчилль хмурился, все далеко не в пользу «хмурого». Сказался тот факт, что новости нашего радио практически не подхватываются зарубежным. На Западе давно СовИнформБюро не считают источником достоверной информации, только средством пропаганды. Поэтому, кроме узкой части представителей военно-морской разведки, этот факт был неизвестен большинству населения Земли. Немцам афишировать это было неинтересно, англичане молчали в тряпочку, пытаясь соединить несоединимое, а у американцев своих забот полон рот, для их флота война в Европе дело второстепенное. Вот Тихий океан, это – да! Они уже успели выиграть у японцев за счет того, что смогли раскрыть «Пурпурный код» японского флота. Об этом знали и англичане, то мое маленькое сообщение, что у нас есть кое-что весьма ценное с захваченной у немцев лодки, переломило сопротивление «борова». Ведь совершенно понятно, что если Советам откажут в поставках этой мелочи, то русские скажут: «Вот хрен вам, а не “Энигма”». Но высаживаться они в Норвегии не будут, так как готовились к совершенно другой операции. Но обязались перегнать нам переправочные средства, правда, только построенные в США, а не в Британии. Американцам это выгодно, так как потребности у нас не слишком велики, то для этого хватит верфей на севере Атлантического побережья. Откуда гнать их на Тихий океан себе дороже. Договорились и о том, какие провинции Норвегии нам дозволено «освобождать». В прошлый раз нам «разрешили» дойти только до «норвежской Волги», реки Тана. Это на 18 километров вглубь «исконно» норвежской территории от первой официальной границы между Московским царством и Данией. Ну, теперь мы наверняка дойдем до Люнгельфьорда, где заканчивалась земля Новгородская. Это километрах в пятидесяти юго-западнее Тромсё. И пока, в 1043 году, Ярослав Мудрый не отдал это в качестве приданого за дочерью Елизаветой, невестой норвежского короля, землю оттуда вплоть до Альта-фьорда и реки Альта, эти земли были русскими. Может быть, пришло время вернуть обратно исконно русские земли? Тем более что граница все время передвигалась только в одном направлении: с запада на восток, до сих пор! Последняя, надеюсь, передача Норвегии нашей акватории произошла 30 марта 2011 года. А тут такой случай подворачивается!

Но после совместного застолья в Кремле мне объяснили, что я не прав в своих рассуждениях, и никогда не надо даже упоминать о том, что было.

– Вслух, во всяком случае, товарищ контр-адмирал. Но ход ваших мыслей мне нравится, – сказал Сталин и погрозил мне пальцем.

В общем, вовремя я намекнул, что не все так просто под Луной.

Глава 23

На берегах Северной Двины и чуть далее

На этом наши злоключения в Москве закончились, и бригада вернулась к месту расположения, но без меня. Я остался в Молотовске и Архангельске, продолжать начатое в Москве и доводить до полной кондиции две лодки. К тому же там заложили еще две по измененному XIV-К бис проекту. Но это дело неспешное, вряд ли они до конца войны успеют. Мои же все силы были направлены на модернизацию новейшей советской разработки: реактивного снаряда М-30 для нужд моей бригады. М-30 имел калибр 300 миллиметров, и по большому счету избыточную мощность для нас. Удобно было то, что «балда» просто привинчивалась к стандартной 132-мм ракете, вместо штатной боеголовки. Чем я и воспользовался. Пришлось делать только саму «голову» из готовых «запчастей». Взрыватель взят штатный К-3, но с акустической насадкой, реагирующей на взрыв соседней бомбы в залпе. Так как шашки двигателя были строго одного диаметра, и другого двигателя не было, то кроме складного оперения или круглого стабилизатора, я ничего предложить не смог. В результате появилась установка на шесть и двенадцать труб, довольно длинных, 1860 миллиметров, но поставка нам TDC предоставила мне СКВТ, синусно-косинусные вращающиеся трансформаторы, и всю силовую часть системы наведения, кроме этого: шаговые двигатели для установки глубины погружения. Поэтому управлялась установка дистанционно и по проводам, глубина погружения выставлялась автоматом стрельбы непосредственно перед пуском. Автомата заряжания не было, только вручную. Вместо складных стабилизаторов поставили короткое кольцо. Система была безоткатной, но могла серьезно демаскировать ночью при залпе. «Смерч-6000» получиться не мог, по умолчанию, но его первая версия – вполне. Тем более что вместо штатных 11 м/сек скорости погружения, не на предельных дистанциях полностью использовался двигатель для работы под водой, и бомба достигала заданной глубины практически мгновенно, за счет кавитационного мешка. Времени на маневр лодке мы не давали. Эффективность на больших дистанциях падала, но от этого и у нас смогли избавиться только на «Смерч-3» и более поздних моделях. Бедную «465-ю» водолазы замучились заделывать и поднимать за время испытаний. РБУ у нас получилась сразу. В Новодвинске, он назывался Мехкастрой в то время, наладили выпуск корпусов боевых частей, а снаряжали бомбы на арсеналах флотилии. Сами установки сделали на 402-м заводе, но только двенадцать штук, так как Судострой отказался налаживать у себя серийный выпуск изделий. Та же участь постигла и авиаторпеду, копию М-24. Она заработала сразу, но серийно выпускать было негде. Обязали делать ее на Дагдизеле и потеряли почти полгода, прежде чем получили оттуда предсерийные торпеды. Акустическую голову для ЭТ-80 и новые аккумуляторы для нее делали в Киргизии и Казахстане, как и сами торпеды, но поступали они в час по чайной ложке: три-четыре торпеды в месяц. Так что это оружие служило только для самообороны и использовалось против особо важных целей. В связи с этим на первый план вышла авиация флота.

Мк-24 оказалась дешевой и удобной. Она легкая и ее могли брать на борт небольшие самолеты, типа В-25 или А-20. Но вот беда! Для этого требовалось прихватить лодку во время зарядки. Надводный вариант страдал тем, что все время пытался атаковать сам носитель или надводные корабли. Они шумят больше. Поставили запрет на всплытие, мол, ищи на глубине. Дело пошло. Но немцы тоже догадались, что если подвсплыть выше, чем были до того, то торпеда вверх не пойдет. Стали уходить от нее. Пока не ввели акустический канал управления глубиной погружения – ничего не получалось. Попытались использовать ее в качестве оружия самообороны лодок в подводном положении, американцы свои первые торпеды этого типа делали на ее основе, оружие оказалось очень опасным. Если захватывала противника сразу, то особых проблем не возникало, а вот если она потеряла контакт, то целью номер один для нее становилась лодка, которая ее и пустила. Я, правда, участвовал в этом безобразии лишь постольку поскольку, дескать, отвечаю перед Верховным, рукой вожу, так как закончили переоборудование К-3 и двух «малюток», и меня несколько перенацелили на ближайшие задачи. Пунктом № 1 в них стояла Печенга.

«Моя» бригада, при поддержке эсминцев Северного флота, еще два раза сходила в бухту Северная (за строительными материалами в основном), хотя во второй экспедиции было боестолкновение с немцами в том районе, но крайний приход показал, что немцы отказались от строительства на острове, но все, что было – постарались испортить или вывезти. У наших денег развивать строительство просто не было, поэтому ее забросили. Держать там еще одну станцию посчитали излишним.

К-3 сделали много лучше, чем «23-ю», в основном за счет того, что ей заменили главные двигатели. 9ДКР были тронковыми и высокими, что существенно уменьшало метацентрическую высоту. Вместо них были поставлены 10ДКР, не имевших тронков, с короткими поршнями, сделанными из алюминия, а не из чугуна, благодаря чему полностью сохранилась артиллерия главного калибра, а вместо пушек 21-К стояли спаренные «эрликоны». Двигатели имели мощность 6000 лошадиных сил, вместо 4200 у старого двигателя, но погнавшись за мощностью, полностью забыли об экономичности, и старый двигатель был очень прожорлив, новые «кушали» топливо с почти с удвоенной скоростью. Но зато избавились от постоянно отказывающих клапанов на выхлопной системе ГД, так как поставили глушители и вывели выхлоп на кормовую оконечность рубки. Выхлоп в воду сохранили, как запасной вариант, и тоже снабдили глушителями, как это было сделано на «немке». Понятно, что набор корпуса и используемая сталь, как и глубина погружения, остались прежними. В последний момент успели получить и установить «Asdiс 2400». В седьмом отсеке заменили трубы торпедных аппаратов под «длинные» торпеды. Имелся торпедный автомат стрельбы, копия TDC, но с довольно большими инструментальными ошибками. Точность исполнения его механизмов была ниже, чем у американской модели. Полной переделке подверглись крышки аккумуляторных батарей, стало возможным перемешивание электролита. Но главное, полностью переделали 14-й балластный отсек, как бы разделив его на две части, благодаря чему резко сократилось время выхода группы и вооружений из него и скорость обратной загрузки. Это было принципиальным отличием от К-23, так как под водой время имеет совсем другое значение, чем на земле. В отсеке была установлена и барокамера с двумя выходами, позволявшая проводить декомпрессию без оглядки на запас воздуха в баллонах респиратора или акваланга.

Все четыре лодки перешли в Пала-губу, а мне пришлось идти представляться в штаб флота, где я не был с 9 мая. Мы перешли в оперативное подчинение штабу флота, а не флотилии. Но мои мрачные предчувствия на этот раз не оправдались: вице-адмирал Головко был в хорошем настроении и старых грехов мне не вспоминал. Даже поздравил с наградами и с новым званием. Причина мне была понятна: готовилась серия десантов, а у меня десантный батальон и единственный на всем флоте десантный корабль, второй уже пришел, но стоит на переоборудовании в Молотовске. А первый со мной не пришел, он только что вернулся из третьего похода к Земле Александры. Да и не было команды гнать его сюда. Это известие несколько испортило настроение командующему.

– А для чего вас сюда в таком случае прислали?

– Приказано провести разведку района входа в Девкину заводь и в заливе Етелямукки, у острова Нурменсатти.

– Кто приказал?

– Мне это приказание передал Василевский, через Антонова.

– Даже не Главный штаб? А они в курсе того, что мы затеваем?

– В курсе, поэтому приказано совместить и не засветиться.

– Понятненько, но ты бы, Сергей Иванович, все-таки перевел бы «Иокангу» сюда поближе.

– Вот приказ, в нем ясно написано: десантные средства не демонстрировать, накапливать в районе Гремихи-Оленьего-Териберки.

– Было бы что копить! – недовольно буркнул комфлота. Не любил он, когда кто-нибудь начинал командовать на «его участке», хотя корабли к нему поступали и в довольно приличном количестве. Больше людей не хватало, чтобы их освоить. Но требовалось показать: кто в доме хозяин. Так как «его» операция была уже назначена на 10–11 сентября, то ничего не оставалось, как быстренько завершить погрузку и выходить в Вайда-губу.

Просмотрел журнал боевых действий, обращая внимание в основном на действия в восточной части Варагнер-фьорда. Три дня затишья, слишком хорошая видимость. Не отмечены даже обстрелы. Ночи еще короткие, но уже есть.

Возвратившись на причал, принял рапорты о готовности «крейсеров». «Малюток» туда посылать пока не требуется.

– Стемнеет – снимаемся. Кузьма Иванович, я иду с вами, авиаприкрытие заказал. Все, отдыхаем. Я – на берегу.

Удалось поспать пару часов, затем был отход, покрутившись на станции размагничивания и устранив девиацию, вышли из Кольского залива и направились к Кильдину. Это делалось «на всякий случай», наблюдательных постов у немцев много и в самых неожиданных местах. Проверив подводную обстановку, отпустили летунов и сменили курс у Лихого. С того берега нас уже не видно, так что полный вперед и 22 узла. К 02.30 обменялись позывными с 35-м постом СНиС в Вайтолахти, через полчаса погрузились и сразу перешли на экономход под двумя подкрадывающимися. К-23 пошла, оставляя острова Хейня (Айновы) справа, а мы слева. Жуков пойдет прямо к входу в Петсамо-вуоно, как теперь называется Девкина заводь, а нам надо подойти к Нурменсатти. Требовалось определить чувствительность немецких гидрофонов, о которых столько говорилось на различных совещаниях, что тома складывать уже некуда. В основном это доклады командиров лодок «М». Но что удивительно: их засекали тогда и только тогда, когда они работали главными. То есть в надводном положении. Мы же не идем, мы – подкрадываемся. Девять часов потратили на то, чтобы подойти на расстояние 1,5 мили до побережья. В 6 кабельтовых южнее идет стометровая изобата. Немецкие фарватеры проложены между 50- и 20-метровыми. А вот промежуток 50–100 – минные постановки. Но есть одно место, где поставить заграждение достаточно проблематично: там свал глубин и между изобатами всего 20 метров. Оно в точке 69°43′11.7"N 31°28′08.1"E. Точку-то я знаю, да вот беда, последний раз определялись мы восемь часов назад. А шуметь нельзя! Ни гидролокатор, ни эхолот применять возле гидрофонов нельзя. И тут на выручку приходит неизвестная батарея. Кто-то начинает пристрелку по Нурменсатти. В этот момент акустики сдвигают наушники и уменьшают громкость. В момент разрывов замеряю глубину и включаю ГАС. Есть мысок, он достаточно характерный, есть отметки от мин, кстати, идем прямо на них, но они выше стоят. Выключаем сонар и отворачиваем на тот самый свал, туда, где мин нет.

– Боцман! Сорок!

– Есть сорок.

– Самый малый! – Малофеев перевел ручки на эти деления. Через десять минут заскрипело под килем, коснулись грунта.

– Стоп машина. Вроде песок, принять в уравнительную. Первый отсек, Донцов!

– На связи.

– Ваш выход. Осмотрите вокруг. Далеко не отходить. Двадцать минут на осмотр.

– Принял, готовы.

– Приступайте.

Лежим в 1,1 мили от берега, глубина 38 метров. Водолазы осмотрят лодку, заодно и немного окрестности. Стрелять вроде прекратили. Записываем в журнал, что в 12.10 МСК 08.09.42 пришли в заданную точку с координатами 69°42′55.0"N 31°28′01.0"E, выпустили осмотровую группу. Через 25 минут главный старшина Донцов доложил, что лодка лежит на ровном киле, мин и подводных препятствий в радиусе ста метров не обнаружено, воздушных пузырей и утечек нет.

– Тишина в отсеках. Свободным от вахты отдыхать.

Места здесь красивые, но не приглубые, а в тихую погоду дно видно до 20–30 метров. Но Юра Донцов сказал, что наверху ветровая волна. Через три часа вновь обстрел с нашего берега, но значительно левее, примерно там, где работает сейчас Жуков и его команда. Там условия, с одной стороны, легче, подойти можно ближе, но есть риск попасть вот под такие обстрелы. Артиллерия бьет не слишком точно, так как дистанция большая. И недолеты бывают часто. Запрет на открытие огня наступит в 18.00. А пока лежим, прислушиваясь к тому, что происходит наверху.

В 17.45 начали подготовку к основной части операции, выпустив двух человек для внешнего контроля, подняли антенну УКВ-связи и передали условную группу цифр. Получили квитанцию, и после этого оторвались от грунта. Через 14-й отсек вышло еще двое с двумя «Скатами»: аквапланами-буксировщиками, с водометными двигателями, шум от которых гораздо ниже, чем от открытых винтов. Они доставили их к основанию высоты 42,0, на вершине которой находился наблюдательный пункт 15-см батарей на Нурменсати. Кстати, на переданных мне схемах места орудийных двориков обозначены неверно, но ничего, мы это дело поправим. Задача этой группы определить место установки гидрофонов противника. Это возможно сделать, лишь найдя кабель-трос, соединяющий их с берегом. А там определимся, что можно предпринять против этой штуковины. Простейший способ – слегка нарушить изоляцию. Электроприборы морскую воду не любят, но это ненадолго. Посмотрим, что скажут разведчики. Среди тех, кто пошел, все электрики. Один даже инженер-электрик.

В гидроплане установлены два кислородных баллона, каждый объемом в три раза больше, чем в респираторах у пловцов, поэтому ждать их придется довольно долго. Однако проходит всего 35 минут, как они дали сигнал подвсплыть. Крепить свои «колесницы» на верхней палубе лодки они не стали, значит, задание выполнено? С нетерпением ожидаем их в третьем отсеке. Они в барокамере, вышли на связь.

– Нашли два кабель-троса и две группы гидрофонов. Установлены неправильно, много мертвых секторов, мы еще добавили. Считаю, что работать толком они не будут. Плюс малая глубина и довольно большой бугор перед ними в 20–25 метрах. Они могут прослушивать только верхние слои. Что отчетливо видно по докладам командиров, которые вы мне показывали.

В общем, здесь на свои гидрофоны немцы могут не рассчитывать, лодок они услышать не могут. Исторически это подтверждено, в ту войну в Мотовском заливе обнаруживались только лодки под дизелем. Мои «детишки» еще немного «улучшили» эту ситуацию. В ноль часов подняли еще раз антенну и запросили результаты у К-23. Там результат несколько хуже. Готовят бандаж для них, через полчаса уйдут его ставить. Но есть и хорошие новости: на мысе Крикун гидрофонов нет, поэтому восточную часть Мотовской губы они вообще не слышат. Новости, конечно, хорошие, но я предупредил Жукова, чтобы не торопился и группу не высылал. Диалог наш описать не могу, так как состоял он из сплошных цифр и условных сигналов. Но мы друг друга поняли. А в нашу сторону идет конвой из Киркинеса.

Конвой подошел через сорок пять минут, и хотя у меня был приказ не раскрывать своего местоположения, но Малафеев ни разу не проводил торпедных стрельб без перископа. Расчеты на планшете выполнял, но и только. Тем более что свою задачу мы большей частью выполнили. Оставалась работа, которую, без применения сонара, выполнить невозможно. Так что вперед и выше. Дабы не демонстрировать противнику применение торпед, стрелять будем от берега. Перископная атака там невозможна: солнце сейчас на севере, хоть и под горизонтом, но скалы освещены, так что перископ мгновенно будет обнаружен, хотя немецкие сторожевики идут мористее, готовясь к постановке дымзавесы. Еще через 15 минут они войдут в сектор обстрела 140-й береговой батареи, у которой сегодня запрет на открытие огня. Акустик доложил, что пеленг начал меняться, они довольно резко пошли к берегу. Затем изменение прекратилось, повернули на нас. Почти одновременно мы с Кузьмой Ивановичем ткнули в изгиб изобат. Замерили скорость, идут довольно быстро: 15,2 узла. Шумят винтами здорово, поэтому отрываемся от грунта, и, сузив до минимума направление работы ГАС, просмотрели сектор перед нами. Чисто! Прошли немного вперед и развернулись. Чуть подталкивая себя одной машиной, удерживаем курс. Глубина наша 25 метров. Под килем всего несколько метров. Немцы чуть довернули севернее, по расчетам пройдут перед нами в пяти кабельтовых. Расширяем сектор обзора. Ждем две минуты, включаем автомат и сонар. Берем пеленг и дистанцию на «низкооборотный» двигатель и переходим на пассивный режим. ТDC моргает лампочками, работает.

– Включай автомат, одна торпеда.

Кузьма Иваныч с некоторым сомнением ткнул кнопку.

– Автомат.

– Пошла крышка третьего, – доложились из первого отсека.

Томительное ожидание… Чуть ударило по ушам воздухом, и палец автоматически нажал на кнопку секундомера. Я посмотрел на автомат, там циферблаты показывали 9 и 6, 69 секунд, и откручивались назад: 8,7,6. Взрыв прозвучал на 71-й секунде. А затем раздался мощнейший взрыв. Судно перевозило взрывчатые вещества или боеприпасы.

– Курс семь, возвращаемся на место, – скомандовал я, уходя под корму цели. – Штурман, следи за глубиной, за 50 не уходить.

Через полчаса вновь легли на грунт. Сторожевики крутились почти прямо над нами, чуть в стороне. Наверху, видимо, идет артиллерийский бой, но наши работают по батареям «Линахамари» и «Ристиниеми», и только. Затем разрывы появились у входа в залив, нашу батарею они не трогали. А я не могу выставить буй и сообщить, что можно отвечать. Через час взрывы прекратились. Катера ушли. Установилась тишина.

– Утром осмотреть место, лежим от цели неподалеку. Пусть захватят там что-нибудь для штаба, – сказал я командиру и пошел во второй отсек. До утра, явно ничего не произойдет.

Но не прошло и двух часов, как лодка качнулась, заработал ГАС. Пришлось подняться и вернуться в центральный пост.

– Приказано отойти от батареи и, по возможности, установить места прохода в минных полях, – доложил Малафеев.

– Ефимов, что там с картинкой?

– На две мили чисто, тащ адмирал.

– Всплывай на перископную, определитесь и на прежний курс, которым шли сюда.

Опять что-то пошло не так. Лежали ведь, никому не мешали! Мы там сейчас нужнее! Настроение немного упало. А еще очень хотелось покурить.

Через два часа лодка опять изменила дифферент, затем заработал впомогач в режиме винт-зарядка.

Глава 24

В западне

Утром, на рейде Вайда-губы приняли семафор: «К-23 блокирована свежими минными постановками возле обнаруженной новой немецкой батареи на мысе “Романов” ТЧК Самостоятельно выйти из минного поля не может ТЧК Имеющихся компенсаторов плавучести не хватает, чтобы поднять якоря мин. ТЧК Просит оказать помощь ТЧК». Вот он: молодой, красивый северный пушной зверек!

– Пиши: «Срочно требуется кислород в баллонах, место, где выгрузить четыре торпеды и принять его. Точка. Доставить Пала-губы свежие патроны РБ-5 двойной комплект, катером или самолетом» и мою подпись.

– Отвечает: «Переходите в Пумманки за лидером, ожидайте лоцмана».

Подошел катер, высадил на борт пожилого капитан-лейтенанта.

– Виктор Аркадьевич, – чисто по-граждански представился он. – Готовы?

– Да.

– Снимайтесь с якоря, следуйте за катером, по его кильватерной струе.

Сначала побежали почти полным ходом, затем снизили его, а чуть позже лоцман сам встал за штурвал, в точности выписывая многочисленные повороты, ориентируясь как по кильватерной струе катера, так и по совершенно неприметным ориентирам. Вход в Большую Волоковую губу (Пумманка-фьорд) был плотно перекрыт минами. В глубине Волоковой находилось несколько причалов, к которым нас и поставили, немедленно натянув над нами маскировочную сеть. Кислород подвезли быстро, у авиаторов он, естественно, был, частично в больших баллонах, восемь штук, остальное – в авиационной упаковке, маленьких баллонах в виде шаров и продолговатых, как у нас в респираторах. Затем с подошедшего катера капитан-лейтенанта Коршуновича выгрузили доставленные патроны. Им же мы передали истраченные свои. Этим же катером доставили и два «больших» компенсатора, которым я начал менять клапана на кислородные. Еще не успел закончить, как Малафеев доложил об окончании погрузки и готовности к выходу. Нас вывели к Кийским островам, и лоцман убыл с борта. Время, естественно, подпирало. Поэтому быстро отошли от берегов, обогнули минную банку и у Малого Айнова перешли под РДП. Через сорок минут остановили вспомогач и нырнули, но идем на главных, проверяя свой доклад о том, что акустическая система немцев дезактивирована. Места здесь много, так что спрятаться успеем. Судя по всему, далеко не все гидрофоны мы обнаружили. На выходе из фьорда послышались шумы, классифицированные акустиками как «U-jagerboot». Перешли на один подкрадывающийся и сменили курс, взяв ближе к берегу. Разошлись мы с четырьмя охотниками в двух милях, а их уже обстреливали, так что в таком шуме они вряд ли смогут нас обнаружить. Включили второй двигатель, имеем ход около трех узлов. К Металаниеми немцы не пошли, там можно запросто по рогам получить от батарейцев. Через три часа были у Хирвасниеми, и там начали работать сонаром, нанося новые минные постановки немцев на карту. Надо отметить, что это не противолодочные заграждения, а противодесантные. Идут строго вдоль берега. Кроме мин, у них как бы двойное отражение из-за воздушного мешка, есть чисто металлические предметы. Что это такое, еще предстоит выяснить. Так как работал сонар, то заработала и звукопроводка. Мы услышали позывные К-23. Она находилась за мысом Крикун на банке у входа в губу Амбарная. Мы же подошли практически вплотную к мысу Печенскому. Я остановил машины, чуть отработал назад, и через седьмой аппарат, из которого мы извлекли торпеду, вышло два человека, дабы на месте определить промежуточное место стоянки. С якоря мы стопора развели еще в Пумманках. Получив условный сигнал, аккуратно травим якорь-цепь, и стали на якорь на глубине 28 метров. Под нами еще тринадцать. Выслали группу на аквапланах разведать обстановку. Двое вернулись почти сразу, доложили о результатах, а двое перешли на лодку Жукова, чтобы передать ему и мои инструкции, и большой компенсатор.

За это время мы уравнялись и поддули 14-й отсек, превратив его в «водолазный колокол». Предстояла большая работа, и пловцам будет требоваться место для отдыха и возможность пополнить опустевшие баллоны с кислородом. С кормы они завели трос и прочно закрепили его за скалу. Основной проблемой было то обстоятельство, что на кормовой палубе К-23 лежал якорь немецкой мины. Она взведена и имела неконтактный магнитный взрыватель. Еще одна мина умудрилась попасть между корпусом и винтом. Разделилась там, якорь провалился ниже, и вывести трос оттуда мешало противоминное ограждение винта. Выходу еще мешали шесть мин сзади и две спереди. Основную опасность представляла магнитка, которую предстояло отвести от корпуса так, чтобы не инициировать ее взрыватель. И чтобы не сработал самоуничтожитель. Кроме того, на тросе у нее висел защитник, но кажется, не взрывной, а просто пропускающий трал без зацепа.

Так как на лодке был официальный командир, то я ушел с первой партией непосредственно руководить операцией, для чего перешел в 14-й отсек. Между лодками было 250 метров, так что нам даже взрыв магнитной мины не страшен. В первую очередь занялись ею. Закрепив на якоре компенсатор, поддули его из кислородного баллона. Как только избыточный вес якоря был компенсирован подъемной силой, начали полиспастами потихоньку его сдвигать в сторону от корпуса лодки. За две смены удалось переместить его за пределы палубы. Там его взял на буксир акваплан, но работали пловцы только ластами. Тащили мы его в сторону меньших глубин, и наконец, на отливе поставили его на грунт. Затем аккуратно стравили кислород через дюпреновый фильтр. В этом случае кислород разбивается на очень мелкие пузырьки, которые растворяются в воде уже через полметра всплытия. Мина встала на якорь, самую грозную опасность мы ликвидировали.

Основной проблемой был холод. Согреться можно было только в барокамере, куда напихали кучу одеял. Выходя на работу, мы задраивали свое жилье, куда потом, сверху из третьего отсека, доставляли высушенные одеяла, белье, завтраки, обеды, полдники и ужины. Пресная вода в отсеке была всегда, кран. Эта часть бывшего минно-балластного отсека никогда не затапливалась. На К-23 большой камеры не было, только на одного человека, здесь помещались восемь, но мы работали вдвое меньшим составом. Отогревшись – опять приходилось идти в воду. При этом мы использовали сухие костюмы поверх дюпреновых. С миной под кормой справились гораздо быстрее. Очень помог ее «защитник», которому вместо собственного троса предложили «скушать» другой, закрепленный за дугу оградителя, затем перецепили вытащенный якорь, и так же переместили ее в другое место. Проверив остальные мины и выяснив, что и как, расчистили проход в сторону Крикуна. Под нашим контролем Жуков оторвался от грунта и на одном двигателе вышел из поля кормой вперед. Мы же начали снимать свою лодку с якорей и швартовых. Но еще только через шесть часов мы перебрались в третий отсек. Через сутки батарейцы 140-й батареи зафиксировали взрыв у мыса Нумерониеми. Позже стало известно, что подорвался катер командующего артиллерией генерала Роцаи, в котором находились сам генерал, шесть человек из его штаба и командир новой батареи обер-лейтенант Зензенхаузер. В дальнейшем немцы называли эту батарею «Роцаи» в честь погибшего генерала.

Впрочем, радоваться долго нам не пришлось: едва подошли к причалу в Пумманках, причем К-23 оставили у Вайда-губы, как получили телефонограмму от комфлота, который потребовал отправить К-3 искать минные поля и проходы в них, а мне прибыть в Полярный, захватив с собой Жукова. Учитывая, что лодка на рейде, вокруг сплошные минные поля и не слишком знакомый район плавания, экипаж давно здесь не был, мне это приказание очень не понравилось. А у командира «тройки» был длительный перерыв между походами, и Малафеев еще только осваивает новую для него лодку и технику. Но связаться с моим непосредственным начальством не удалось. Насколько я понимаю, начальник связи флота блокировал эти попытки, потому что, несмотря на правильно отданные позывные, следовали «технические проблемы». Учтем, но не забудем. Я не злопамятный, я просто злой, и память у меня хорошая. С комфлота меня соединили, причем пришлось ждать минут десять, прежде чем услышал его чуть осипший голос. Почему маленькие женщины бывают говнистыми, мне мама сказала: «У них говно близко к сердцу лежит». Оказывается, маленьких мужиков этот синдром не миновал. Головко мне едва до плеча доставал, и грудь имел худосочную. Маленький узкоплечий злобный гномик, но комфлота, в состав которого входит моя бригада.

Прервав мой доклад, сразу высказал претензии:

– Меня пять суток дергают из Москвы: как обстоят дела с разведкой в восточной части Варагнер-фьорда? Операцию поручили вам, а вы ушли на лодке и ни слуху ни духу! Почему не выходили на связь со штабом флота? Где обещанные Москве карты? Почему К-23 командует кап-лей Жуков, которого мы сняли с командиров лодки еще год назад. А теперь он запорол операцию, находящуюся на контроле Ставки?

– Тащ вице…

– Вам слова не давали, адмирал! Извольте не перебивать руководство! Забыли, что такое устав? Так я вам напомню!

– Кто и за каким чертом отключил меня от ВЧ? Вам я ничего докладывать не буду. Вы мне эту операцию не поручали. Не могу связаться с Москвой, поэтому если у меня через пять минут не будет связи, то обе лодки пойдут в Гремиху, так как здесь связи нет! Соответствующий рапорт пойдет на стол «самому». Это – его задание.

В ход пошла тяжелая артиллерия, линкорного калибра.

– Я вас спросил, Сергей Иванович: почему вы ушли вместе с лодками, а вынуждаете меня оправдываться перед Верховным?

– У Малафеева это первый выход с таким вооружением и оборудованием. Большой связи у них нет, единственная возможность: ночью выставить УКВ-антенну и связаться с узлом связи в 25 километрах от нее максимум. И в течение не более минуты, чтобы не запеленговали. Я бы точно так же не знал, что происходит, и не смог бы помочь Жукову, попавшему в сложную ситуацию.

– Что там произошло?

– Его засыпали минами, когда готовили выход для установки экрана перед гидрофонами. Обнаружена новая батарея 150 мм, восемь стволов, четыре орудия, на мысу Романова. Мне требуется связь и вторичный выход обоими лодками в Варагнер.

– Я вызову Коломийцева, он перезвонит на Рыбачий.

– Я в Пумманках.

Оказывается, связь блокирована на Рыбачьем, так как оттуда кто-то сообщал в ГПУ, минуя Рогова, то есть Политуправление флота, какие-то данные о политико-моральном состоянии защитников 23-го укрепрайона. Через три минуты мне позвонил Коломийцев и соединил меня со Сталиным. Тот взял трубку.

– Тащ Иванов, командир отдельно…

– Ваш позывной я знаю, докладывайте по делу.

– Требуется фельдъегерь, чтобы доставить результаты по заданному району. Косвенные данные говорят о том, что за Долгой Щелью заграждения заканчиваются.

– Минуту, где это?

– Западнее, в десяти милях.

– Да, нашел.

– Прошу добро провести аналогичную операцию западнее. Есть там одно интересное место под ту задачу, которую вы поставили.

– Пометьте его на картах. Операцию разрешаю. Какой срок вам требуется?

– Двое-трое суток.

– Закончите – вылетайте в Москву.

– Есть!

Глава 25

Особое задание

Совсем другое дело! Выйдя из штольни, в которой располагался командный пункт местного капитана порта, провожаемый несколько недоуменными взглядами присутствовавших при первом разговоре с комфлота, я дошел до причала, на котором заканчивали погрузку торпед обратно на лодку. Сказал Малафееву, чтобы поторапливался, и разговорился с Виктором Аркадьевичем о том, сможем ли мы выйти ночью, так чтобы нас даже теоретически никто увидеть не мог.

– Особой сложности в этом нет. Ночью выходить даже легче, если не будет тумана.

Так оно и оказалось! Ночью фарватер мог быть подсвечен заглубленными буями двух цветов. А створы были видны через специальные очки, насколько я понимаю, створы были инфракрасными. Но включались они по требованию. Такими же створами были оборудованы проходы в минных банках в Новороссийске и Севастополе. Жуков к моменту нашего выхода уже крутился мористее мыса Кийский. Подошли к нему вплотную, перешли на электроход, заглушив даже вспомогачи. Убрав всех вниз, сообщил Жукову, Малафееву, Строгову и Карпову (командирам пловцов) о цели и задачах похода.

– Действовать быстро, себя не раскрывать. Установить место, где заканчиваются минные заграждения, обследовать вот в этом месте пляжи и их плотность по обоим берегам реки. Постараться определить грузоподъемность моста, наличие береговых укреплений и минных полей, возможность установить дополнительные понтонные средства. Бойцам вместо карт выдать кальку без названий. Вся эта информация – особой секретности. Всем всё понятно?

– Конечно, товарищ комбриг.

Я достал рукой «Березку»:

– По местам стоять, со швартовых сниматься.

Отдали концы и разбежались на четыре мили друг от друга. Мы бегаем быстрее, у нас 28 узлов, поэтому отрывались мы, затем уравняли скорость. Пробежав 22 мили курсом 270°, через час ушли под воду и легли на курс 180°, начав подкрадываться к берегу. Но некоторые сомнения у меня все же возникли. Мы зафиксировали работу трех радиолокационных станций: в Местерсанде, в Киберге и в Эккеройе. Два из них работали на частоте 380 МГц, это были артиллерийские радары, один – на другой, 120 МГц. Так как из Киберга выскочило три звена катеров, то получается, что нас засекли, когда мы находились всего в 22 милях от места отхода. Довольно оперативно сработано. Дальше можно было ничего и не смотреть, но задание получено, поэтому продолжили движение и через четыре часа подошли к месту. Здесь тихо, удалось даже кое-что рассмотреть в перископ. Жуков высадил разведгруппу, а мы прошли вглубь небольшого фьорда, где обнаружили три грузовых причала. Дальнейшая разведка показала, что участок в 25 миль шириной, во-первых, не прикрыт с моря минными заграждениями, во-вторых, все фарватеры обвехованы.

Почему так? Весь этот сектор простреливался орудиями двух батарей: Местерсанд (28 cm SK L/50) и Ристиниеми (4 французских орудия 15 см).

Нам пришлось пропустить в Линахамари один конвой, но затем Жуков передал сведения о нем на Средний. Стрельбу видели, результаты неизвестны, так как мы полным ходом, в крейсерском положении, отходим к Рыбачьему, пользуясь темнотой, как и немцы. В этот раз нам дальше, идем в Пала-губу и Гремиху. Оставлять Жукова под боком у Головко нежелательно. Этот, если заточил зуб, то достанет! Пусть пока в Гремихе посидит, в месте расположения бригады. Меня катером снимают на входе в Кольскую губу, К-3 разворачивается и уходит тоже в Гремиху, от греха подальше. Сколько это будет еще продолжаться – одному богу известно. А меня ждет присланный из Москвы борт.

Отчитывался не в Кремле, а в Генштабе, Антонову. Василевский выехал на фронт, как обычно, представителем Ставки.

– На месте высадки мы насчитали шесть взводных опорных пунктов: 3–4 пулемета, 25–35 человек, плюс, не во всех, 1–2 миномета. Система перекрестного огня отсутствует. Однако, не подавив работу радиолокационных станций, операция обречена на провал. Немцы видят все, что происходит в открытой части фьорда. Ну, или почти все, так как полутораметровый локатор в тех условиях сильно зависит от погоды и состояния атмосферы, – резюмировал я, показав на карте всю картинку.

– То есть вы хотите сказать, что задача нерешаемая? Или есть какие-то предложения?

– Ключом к обороне является остров Кьёлмес-Ойен, на котором расположена крупнокалиберная батарея, локатор и три оптических дальномера. Кроме того, южнее, в бухте Ранспервикен опорный пункт и причал.

– И?

– Локатор, прожектор и одно орудие «Флак-88» расположены на острове Гандл, вот здесь. Этот остров на пару метров выше, чем мыс, на котором стоят остальные орудия. Высадка возможна в трех местах, и там всего три постройки. Необходимо уточнить, где находится сам локатор.

– Может быть, авиацией?

– Это было бы здорово, если бы они так не мазали.

– Заказанные корабли прибыли?

– Да, прибыли, ведем передачу, экипажи предварительно прошли подготовку на имеющихся.

– Место погрузки – Териберка.

– Есть. Мне нужно…

– Никаких переносов дат не будет. Сутки назад 23-й УР неудачно высадился в Мотовском заливе. Бои еще идут, только одна из высаженных групп сумела выполнить свое задание. Речь идет о смене командующего. Вы меня поняли?

– Как обычно… – вырвалось у меня.

– Что как обычно? «Как обычно» поняли меня?

– Вас-то я понял, я о смене командующего. Что с частями ОМАГ? Мы пропустили через свой учебный класс личный состав четырех полков, они получили новую технику. Мне было обещано, что эта группа будет обеспечивать высадки и контроль района восточной части моря.

– Да, это остается в силе, вот приказ о том, что 13-й, 20-й, 121-й и 255 ИАПы, 28-й, 29-й, 221-й БАПы и 35 мтап, входящие в ОМАГ РГК, придаются особой корабельной группе под вашим командованием. Командующий ОМАГ генерал-майор Петрухин такой приказ получил. Группой прикрытия командует капитан 2-го ранга Колчин. Он об этом еще не знает, но ему приказано сосредоточить свою бригаду к 27 сентября.

«То, что с 27-го до 2 октября – это понятно! Там придет очередной конвой, и эсминцы у меня заберут», – подумал я и внимательно посмотрел на Антонова.

– Что-то не нравится?

– Спешка. Плюс приход нового конвоя лишит меня поддержки с моря.

– Мы считаем, что к тому времени десант придется снимать.

– Для чего он тогда нужен?

– Возможно, наиболее вероятно, что немцы начнут отводить передовые части, чтобы не допустить его прорыва к мосту через Эльвенес. Если это произойдет, то части 14-й армии перейдут в наступление, и немцам станет не до вашего десанта.

«Да, Генштаб есть Генштаб! Мыслят здесь совершенно другими категориями! А что, корабли в основном получены по ленд-лизу, чего их жалеть? Танки и все остальное постараются сунуть такие же. В авиагруппе – в основном американская и английская техника. Вот только люди наши…» Но они надеются, что подвешенная передо мной «морковка» сработает. К сожалению, я уже не могу ничего изменить: все приказы подписаны, силы и средства выделены. Интересно, почему меня катера не охраняют? Ни одного слова о них сказано не было. В совершенно мрачном настроении сажусь обратно в самолет и лечу в Гремиху. Времени – в обрез!

Лодки получили снабжение, принял доклады командиров восемнадцати десантных кораблей, среди которых шесть танко-десантных и двенадцать пехотно-десантных, из них восемь больших и четыре малых. Двадцать «БОшек» и двадцать восемь «мошек». Довольно большой ордер. Все переходим в Териберку, где в шести местах начинаем погрузку. Первыми уходят «МО», они идут в Пумманки. Затем отходим и сами. Лодки уже на позиции, связи с ними нет. В ночь с 26-го на 27-е на траверзе Кильдина встречаем 1-й ОДЭМ, но вместе с ним идут семь эсминцев типов «S», «B» и «G» и два «Флетчера»: «Редфорд» и «Джекинс». Неожиданный «подарок». Через три часа начали вызывать «моих». Получена квитанция, что нас слышат, работают. Вокруг кромешная мгла, сыпет мелкий осенний дождь со снегом, но ветер и волна вполне умеренные. Ветер от SWW, метра три-четыре. Слева видны вспышки выстрелов, работают наши прожектора, долбят по кому-то в районе Девкиной заводи. Очередной конвой пытаются потопить. Зажглись прожектора справа по курсу, примерно там, где находится батарея Местерсанд. Принимаем короткое сообщение из трех «семерок»: «Дай-дай-закурить». А мы как раз подходим к повороту. Теперь не отвертеться! Я, честно говоря, надеялся, что убрать радар не удастся и с удовольствием бы дал команду на отход. Начинаем перестраиваться, вперед уходят «мошки» и «БОшки». Справа и слева «загораются» два инфракрасных створа. Затем вспыхивает и остается стоять вертикально прожектор, и раздаются три очереди взрывов в четырех местах, прожектор гаснет. Буквально через 30 секунд загорается сигнал: «веду высадку» у МО-1024, лидера первой волны. А берег молчит! Но напряжение не спадает: первая волна должна разойтись со второй и третьей. Правое крыло ордера вытягивается в кильватер и следует к заводским причалам. «Иоканга» стоит в очереди последней, на ней восемь тяжелых танков КВ-8, основная ударная сила десанта. Подзываю радиста и передаю ему шифровку:

– Срочно в два адреса, с пометкой «Воздух».

Одна из «мошек» столкнулась с большим десантным кораблем, но пока держится на плаву. Отсемафорили ей, чтобы шла к молу и ремонтировалась там. Видимость оставляет желать много лучшего. Опять припустил дождь, усилился ветер с берега. Но для ожидающих высадки командиров кораблей – это манна небесная. Через три часа выгрузка закончена, и все, кроме эсминцев и сторожевиков, перестраиваются в походный ордер. Я воспользовался катером, чтобы пересесть на «Осмотрительный». Советские эсминцы, почти в полном составе, уходят, чтобы вернуться вместе со второй волной. Здесь остаются «Карл Либкнехт», «Урицкий» и «Грозный». Всего: 11 эскадренных миноносцев, три БО и восемь тральщиков типа АМ. Остальные ушли на Рыбачий. Им хватит времени, чтобы прийти туда, им полтора часа хода, и еще затемно вернуться. Ночи довольно длинные! Только бы там не произошло какого-нибудь срыва.

Малафеев доложил о снятии группы с мыса Смаастрёмнесет, но приходит сообщение десанта, что в Лапимукка-бухт до взвода противника изготовилось к обороне. Это в пяти километрах от места высадки. Карпов по этому поводу по звукопроводке сообщил, что волноваться не стоит, немцу сообщить об этом некому и нечем. Телефон перерезан в 8 километрах от него, а станция на катере немного выпила морской воды, пить хотела! А нефиг оставлять катер без присмотра!

– Рассветет – он попытается выйти, если сможет запустить двигатель на воде и с песком за фильтром.

Было понятно, что на К-3 сейчас все «угорают». Но фактически место высадки захвачено ими. Они здесь уже третьи сутки «веселятся».

Десант блокировал немцев в их домике, охватив их с трех сторон. Пока со стороны противника не прозвучало ни одного выстрела. Бой разгорелся не у нас, а в 27 километрах от места высадки, там, где тропа, по которой двигался батальон Инзарцева, пересекалась дорогой из Долгой щели в Линахамари, у озера Трифоноярви. Прошумели из-за шталага «322 Цет». Кто-то из пленных или «хиви» поднял тревогу. Они здесь долбят камень, городят новую батарею. Немцы сюда привезли башни «Тирпица». Однако нас больше интересует не новостройка, а «Линахамари», самая тяжелая на тот момент береговая батарея немцев в этом районе. У всех немецких батарей был общий недостаток в проекте: наблюдательный и командный пункт развернут в море, а дальномерные посты находятся в открытом укреплении. Они стянуты с кораблей в том виде, как там и стояли. А зря, что ли, десантура на себе перла 82- и 120-миллиметровые минометы? Плюс еще темновато, но моим «ластоногим» это не мешает использовать «тихие» винтовки. Сухо щелкают ударники, перекусывается проволока, шустрые тени расползаются по территории батареи. Орудийные дворики защищают только от настильного огня, а не от мин и выстрелов практически в упор. Но точку над «i» поставили не они, а торпедные катера СФ, ворвавшиеся в гавань Линахамари на полном ходу и высадившие десант в основных точках. Наши действия отвлекли противника, они больше озаботились тем, что происходит в их ближайшем тылу. К рассвету Печенга, Линахамари и вся губа Девкина заводь находились под нашим контролем. У немцев оставался последний козырь: «Айсмеер». Там сосредоточены 88-миллиметровые «флаки», Ju-87 и «мессершмитты».

Но операция была задумана таким образом, что восемь полнокровных авиаполков находилось сейчас во взаимодействии с десантом. Плюс Головко, высадив десант в Девкиной заводи, вовсе не собирался отсиживаться и почивать на лаврах, тем более что представителем Ставки в Полярном сидел сам Василевский. Мы уже слышали его. Состоялся массовый налет на Луостари, а как по-другому? Где Юра Гагарин, по-вашему, служить должен? Расчищали место для него! Пока немцы пытались отразить массовую атаку сверху, на аэродром ворвались лучшие представители нашего «ПВО»: краснозвездные «шерманы» и «Ли». Этих генералов, конечно, свергли с пьедесталов, потом, в другом веке, ибо расисты и совсем нетолерантны, но в том году до этого еще не додумались. Поэтому взлетевшим асам 5-го флота сесть назад было некуда. Тот, кто сумел вовремя уловить пятой точкой ситуацию, тот долетел до Хебухтена или Шуонийоки. Остальным предстояла жесткая посадка в тундре. Неприятное это занятие в тех местах: сплошной мох да камень.

А наступление, которое обещал Антонов, начала не 14-я, а 19-я армия. Они ударили с правого фланга через тундру от Туломы и Ниванкюля навстречу нам. Им понадобилось всего три дня, чтобы соединиться с нашим десантом западнее Луостари, у Колосъйоки. Форсировав реку Патсойоки в верхнем течении, они двинулись в двух направлениях: на Альту и Киркинес. Оказалось, что сил здесь было накоплено даже с избытком, а немецкий горнострелковый корпус был предельно ослаблен отводом частей на Восточный фронт. И мы, и 19-я армия, затем и 14-я, массово использовали танки, а у немцев практически не было артиллерии, способной с ними бороться. Наш, в общем-то, небольшой десант немного потерялся на этом фоне. Мы сумели высадить чуть более дивизии, но эти части первыми оказались в Печенге и Линахамари, на Луостари и в Киркинесе. Они показали остальным, что у немцев «за душой», во втором и третьем эшелонах, ничего нет, требуется только прорваться через их позиции в первом эшелоне обороны.

Действия их флота тоже оказались хаотичными и непродуманными до конца. На заводские причалы мы выгрузили запасные торпеды для обеих лодок, и я дал команду их не жалеть. Бой с семью эсминцами и двадцатью «эМками» состоялся в квадрате 70–31, при этом обе лодки добились попаданий в миноносцы, в момент, когда немцы готовились к артиллерийскому бою. Наличие у нас довольно хороших радиолокаторов и двух «флетчеров» в качестве «кораблей ПВО», дало возможность отразить атаку торпедоносцев и самим атаковать расстроенные порядки немцев. Бой закончился без больших потерь с нашей стороны, лишь на выходе из боя немцам удалось потопить два американских торпедных катера и повредить артогнем три наших эсминца. Катера появились «ниоткуда», четыре звена, свои действия с нами не координировали. Нам хотели «помочь», тогда, когда бой нами был фактически выигран. Но еще один эсминец и три «М», «стотонников», они записали на свой счет. Эсминец был только поврежден, но тонул долго и отстреливался, добившись артиллерийских попаданий по «Урицкому». Место для боя выбрал я и заранее поставил там лодки. В этот квадрат могла бить только «Ристиниеми», у которой не было артиллерийского локатора. Попытки немцев оттянуть нас под огонь Киберга не удались. К тому же большая часть немцев, впрочем, как и у нас, локаторов не имела, а погода продолжала быть пасмурной и дождливой. «Ристиниеми» ни одного раза выстрелить не смогла.

Глава 26

Кому вершки, а кому корешки

Окружение частей горного корпуса «Норвегия» совпало по времени с окружением 6-й армии Паулюса на юге, что в корне переломило ситуацию на всем советско-германском фронте. Корпус досидел до морозов, убедился, что сбрасываемой пищи и боеприпасов совершенно недостаточно, а попытки немецкого флота организовать поставки через Волоковую губу стали абсолютно невозможны из-за установки там радиолокаторов, стационарных гидролокаторов на Среднем и восстановления немецких акустических станций. Уже 4 ноября первые немцы потянулись к теплу и пище. Хуже всего было у них с топливом, а так – подъедали лошадей и мулов. Холод не тетка, к 10 ноября позиции немцев оказались в руках 14-й армии. Правда, это происходило уже без нашего участия: после боя 30 сентября немцы подорвали «Ристиниеми» и попытались уйти, что им не удалось, мы дополнительно высадили роту КВ-2 для обороны побережья и выгрузили четыре башенных установок 130 и 180 миллиметров. Пляжи Ворьёмы были значительно укреплены, выставлены минные и противодесантные укрепления. Эту «дырку» флот закрывал более двух месяцев.

«Морковка» не сработала: адмирал Головко сумел усидеть на своем месте, разговоры о его снятии стихли сами собой, тем более что я был у Ворьёмы, а он в Полярном, где в это время обитал и генерал-полковник Василевский. Да и не сделал он ничего такого, чтобы его снимать, ну, кроме некоторых его личных особенностей, например, за все время боевых действий он ни одного раза не вышел в море и не руководил лично ни одной операцией флота. А утром 27 сентября, имея перед глазами карту минных постановок, два дивизиона торпедных катеров и хорошо подготовленную к десантам 12-ю бригаду морской пехоты полковника Рассохина, он дождался, когда мои завяжут бой на подступах к порту и сообщат, что их взяли под обстрел все четыре батареи противника. После этого он дал команду идти на прорыв. Там дистанция всего 9,6 мили. Катера на полном ходу проскакивают ее за 900 секунд. Плюс видимость была менее двух миль, что сокращало время до 180 секунд. «Ристиниеми» его обнаружить не могла, только «Нумерониеми». Батарея на Крестовом находилась под минометным обстрелом. В результате они прорвались, не имея потерь, что решило в конечном итоге исход операции. Плюс он поставил у 140-й батареи два тральщика, с радарами, и наводил катера точно в проход между минными полями. Не лично, он, как обычно, сидел в своем кабинете. Реализовывали задумку совершенно другие люди. Но дело сделано! В отличие от меня, он предпочитает «удаленку».

Однако я сам прекрасно понимал, что возможности стать командующим флотом теперь у меня нет. Он – выкрутился. «За» меня играло то обстоятельство, что все сделали мои люди, под моим чутким руководством: они уничтожили радар, ближайший к точке входа в Девкину заводь, перед этим были нанесены на карту минные поля и заглушены акустические станции противника. Трижды ходили и проводили эту работу. Именно наши сонары показали, что внутри фьорда минных постановок нет. Но «против» меня играли еще более весомые резоны: ну, во-первых, пятый пункт, по моей «липовой» анкете, я – литовец, во-вторых, я не заканчивал «Фрунзэ», то есть военного образования не имею. Я – «торгаш», второй помощник капитана. Еще один момент: полной проверки я еще не проходил, и, скорее всего, ее не пройду. Не знаю я реальной биографии моего «визави». Именно поэтому я не стал выпячивать собственные заслуги в этой операции, и лишний раз напомнил Василевскому, что моей бригаде поставлена задача очистить Баренцево море от подводных лодок противника. А Северные флот и фронт будут очищать Норвегию от его авиации. Так что возвращайте мне мои «игрушки» и авиацию, я пошел. Десантную дивизию я принимать не буду. На этой территории укрепления врага проще брать с суши, чем корячиться с моря. Тут же было решено, что это соединение, моя бригада, станет «дивизией ПЛО». Ну, дивизия – значит дивизия, но в составе Беломорской флотилии.

– Это почему? – спросил Василевский.

– Моя бригада входит туда и имеет основное место базирования в Иоканге, в Гремихе.

Почти все десантные корабли ушли в новое соединение, мне оставили четыре штуки, максимально переделанные в корабли ПЛО. Добавили эсминцы, пришедшие по ленд-лизу, два «флетчера» и два «Джи». Оставили двенадцать «БО», большая часть из которых были «американцами», и два звена «мошек». Тральщиков стало четыре. Но бабье лето кончилось, предстояли жестокие шторма в ноябре и декабре, а как я уже писал, корабли строились не для этих широт. Но скидку на это давать никто не будет. Я выбил деньги у Галлера на переоборудование, так как подошло время для установки новых бомбометов, получил на все корабли радиолокаторы и сонары трех типов. Трижды выходили на испытания, в ходе которых доходили до кромки льда и шесть раз сопровождали конвойные суда. В одном из этих походов я познакомился с адмиралом Фрейзером.

В середине декабря мы пошли встречать конвой PQ-25. Зимой они не такие большие, как летом, но 18 транспортов и танкеров подходили к Медвежьему, далее они должны были идти под нашей охраной в качестве «дальнего» прикрытия. Погода – восьмибалльный шторм, сильно заливало палубы, пока добрались. «Метеоролухи» дают усиление после подхода очередного циклона. Этот уже прошел, волна большая, а ветер подстих. Мы развернулись, обменялись позывными, приступили к конвоированию. Так как прогноз был весьма поганый, то Фрейзер решил назад в Исландию не идти, переждать это дело в Мурманске, там забункероваться и после этого выйти в море, чтобы сопроводить очередной PQ. А мы как раз подходим к району развертывания 11-й флотилии. Здесь обычно мы начинали их гонять. Но погода такая, что лишний раз перископ не выставишь. Поэтому немцы нырнули и решили нас пропустить. Но с нами шкандыбает и англо-американское «дальнее прикрытие»! Ну, а какой же «серый волк» пропустит такую «овечку», в виде двух линкоров и двух авианосцев? Хоть в его сторону, но пальнуть надо! Поэтому ухо держим востро, все в полной готовности, паром посбивали все сосульки. Есть контакт! Идет мимо, стараясь сблизиться с тяжелыми кораблями. «Иоканга» на глазах у всех дает залп, и 12 глубинок, оставляя яркие следы в кромешной тьме, уходят на правый борт. И практически сразу гремит серия взрывов, слившихся в один взрыв. И шум сминаемого корпуса через четыре минуты после этого.

Еще до того, как стало понятно, что мы попали, по радио звучит запрос:

– «Иоканга», чем там бабахаете?

А у нас еще две отметки на сонаре. Еще два залпа и в разные стороны, один с левого, а второй с правого борта. Затем с левого приходится повторять, так как лодка пошла на глубину, пытается уйти, сменив курс, скорость и стремясь нырнуть как можно глубже. И вторым залпом мы ее не достали, но туда уже бежит «большой охотник», чтобы добить. У него – классика, большие бомбы на корме. Англичане резко поменяли курс и скорость, их атаковали, эсминцы и охотники перестраиваются и все начинают искать лодку. Больше друг другу мешают, но все равно это довольно эффективно, так как лодки уходят на глубину, с которой атаковать не могут. А мы обнаружили еще одну, которая уже поставила черточку над «t», оказалась с носовых курсовых углов и всплывает для залпа. Прямо через «Кинга», чуть у него по носу, бьем еще раз 12 глубинками. Англичане «все вдруг» ныряют нам под корму, переводя противника за корму. Мы же добавляем по нему еще шестью бомбами, и он начинает погружаться, несмотря на потерю хода. Готов! Больше отметок нет, где-то сзади «БО» бегает и сбрасывает парно бомбы, затем разворачивается и догоняет ордер. Ближнее прикрытие в бой так и не вступило. Затем мы разделились, часть судов идет к ледоколам «Ленин» и «И. Сталин» в Горло, а часть в Мурманск.

– Адмирал Фрейзер вызывает командира русского конвоя.

– Контр-адмирал Станкявичус на приеме.

– Вас не затруднит пройти с нами в Мурманск?

– Должен запросить разрешение у командования.

– Я уже запросил это у командующего флотом адмирала Головко, он не возражает.

«Вот дурак!» – подумал я и объявил аврал. Приказал разрядить бомбометы и снарядить их серией «М», без кавитатора. Приказал убрать всю реальную литературу, вместо нее выложить ту, которую мы подготовили для подобных случаев. На всякий пожарный связался с Москвой и дал туда сообщение о приказании.

Но надеялся я напрасно, Москва подтвердила мой заход в Полярный. Дело было в том, что «Иоканга» с виду обыкновенный танко-десантный корабль, серийный, американский. Это мы его переделали в противолодочный крейсер. Большие трюма и излишек водоизмещения позволяли загрузить на него кучу боезапаса. Мало того что сам он стреляет много, так еще и снабжает остальные корабли боезапасом. У англичан и американцев эти функции выполняют корабли снабжения. Они есть, но – это не «вояки», а транспорты. Плюс таких «глубинок» еще ни у кого нет, с такой скоростью погружения и синхронизированным подрывом. Их тоже нежелательно показывать. Но приказ есть приказ, как-нибудь отбрешемся. Продукция-то не серийная! Самопал! Будем крутиться, чтобы нашим «дорогим партнерам» это не перепало. К сожалению, волна до сих пор высокая, поэтому с «Иоканги» на другую посудину не пересесть, а так бы я отправил ее домой, а сам бы пришел на любой другой, у которой нет РБУ. Таких еще много. Испытания еще не закончены, нет подписей комиссии, да и сама она еще не прилетала. Сейчас всем «некогда», слишком интересные дела разворачиваются на всех фронтах. Подумаешь, какую-то безделицу сделали! И прись из-за нее в кромешной тьме на место бывшей каторги! Но Белое море уже во льду, и там ничего не испытаешь. Плюс требуется посмотреть, как на приводы установки будет действовать вода и лед.

В Кольской губе получили приказание следовать в Мурманск, вместо Полярного, указанного в первой РДО, то есть стоять вместе с англо-американцами. Дают место у торцевого третьего причала, так что визитов не избежать. Вот козлы! Недаром их после войны к суду привлекли за передачу сверхсекретного вооружения союзникам. Головко особо не спешит, его катера пока даже и не видно. Он отлично понимает, что делает, и хочет остаться в стороне от решения этого вопроса. Характер у него такой: всегда пытается подставить вместо себя кого-то другого. На связи его, естественно, нет. Он, кроме телефона и ВЧ, у себя в кабинете ничего не держит. Связаться с ним можно только таким образом. А где их взять на ходу? Черт с ним! Родионов, командир «Иоканги», бывший штурман с К-23, разворачивается и подходит к третьему причалу. Поданы концы, боцмана обтягивают их на шпилях. Спущен трап, и я побежал в конторку на причале. Там ВЧ, естественно, нет, а телефон у командующего не отвечает. Даже его адъютант его не берет. Или соединили куда-то не туда. Так тоже бывает. Поняв, что меня круто подставляют, причем под нарушение режима, я быстренько выскочил из «стивидорки», конторки на причале, откуда я звонил, и приказал Родионову отдать концы и следовать в Гремиху. Передать на «Осмотрительный», чтобы пришел на третий причал с рейда, чтобы забрать меня отсюда. Час-другой придется побродить по причалу. От линкора «Howe», типа «Кинг Джордж Пятый», отвалил катер, направившийся в нашу сторону. Ему оставалось около кабельтова, когда Родионов отвалил от причала и двинулся на выход из губы. Я, как ни в чем не бывало, остался стоять на месте. Перед самым отходом Родионов сверху прокричал, что Сей будет через 25 минут.

Англичане лихо отработали самым полным назад и очень шустро ошвартовались на самом углу косого причала. У разъездного катера оказался даже телескопический трап, так чтобы начальству не требовалось карабкаться на довольно высокий причал. Причалы в Кольской губе учитывают двухметровые приливы. Вода стояла низко. Как младший по званию, представился первым:

– Контр-адмирал Станкявичус, командир дивизии ПЛО Беломорской флотилии.

– Что такое «ПЛО»? Адмирал Фрейзер. По-моему, мы знакомы? Во всяком случае, я слышал вашу фамилию. – Коротко козырнув и засыпав меня вопросами, представился адмирал.

– Anti-submarine forces, sir.

– Мы хотели бы посмотреть: чем вы так лихо расправились с тремя минимум лодками, а вы отправили свой корабль куда-то.

– В полученных мной радиограммах не было ни одного слова об этом.

– Неужели это было непонятно?

– Нет, это было понятно, но комплекс «Смерч» пока не принят на вооружение даже нашего флота, он проходит испытания, поэтому имеет гриф «Особой важности», отменить который я лично не могу. А так, в моей дивизии почти все корабли построены в США и Великобритании. Но их противолодочное оружие мы посчитали недостаточно эффективным и начали работать над его совершенствованием. Если вы можете атаковать лодку только на параллельных курсах, следуя в том же направлении, что и лодка, то есть показывая ей, что вы готовите на нее атаку, то мы можем ее атаковать из любого положения, как только смогли получить ее относительное место и глубину хода. Вся разница.

– Мы бы хотели посмотреть, как это сделано.

– Руками, адмирал, руками. Будет межгосударственное соглашение между нашими странами, мы покажем установку. А на нет и суда нет.

– Но мы же сняли гриф «секретно» и передали вам радиолокаторы и сонары!

– Вы хорошо знаете, что за это вам передали кое-какие немецкие технологии, непосредственное участие в их поиске и захвате принимали моряки моей дивизии, откуда вам и известна моя фамилия. Плюс не стоит забывать, что последнее решение только сняло ограничение на экспорт из США и производство этих приборов у нас в стране. Сами радары и сонары были переданы нам по другому соглашению: мы разрешили вам и американцам одеть ваших моряков вот в эти костюмы. – Я показал рукой на стоящих у швартовых и трапа английских моряков. – Или вы считаете, что жизни ваших подчиненных не стоят даже этой безделицы?

Мы бы еще долго препирались, но подошел «Осмотрительный», и все отвлеклись на его маневры. Я сделал приглашающий жест адмиралу, так как погода была достаточно холодной, чтобы просто стоять на причале. Однако адмирал показал на часы. «Осмотрительный» был ему не интересен. Он просто не знал, что под брезентами на торпедной палубе у него стоят такие же РБУ, вместо американских четырехтрубных аппаратов, четыре установки по шесть пусковых в каждой. На «Иоканге» – шесть по 12 и кольцом. Эти были плоскими. Плюс работы по системе наведения этих установок еще не были закончены, так что показать в действии мы их не могли. Этим я убил «второго зайца» одним выстрелом: если Головко «провентилировал» показ техники в ГШФ, то Фрейзер сам отказался от посещения. Ожидать прибытия Головко я не стал и подал команду всем сниматься с якорей и следовать в Гремиху. Катер командующего мы встретили, следуя на выход в кильватерной колонне, у Белокаменки. Он немного опоздал.

Позже произошел бурный обмен радио- и телефонограммами, но на моей стороне стоял НКВД, Особые отделы и существовало мнение «одного человека», что в данной ситуации я не допустил ошибок: «Англичане и так слишком много получили за свои радары!» Тем более что сонары были американского производства. По завершению испытаний отчитываться пришлось непосредственно Верховному. Выделив финансы, он никогда не забывал проверить, на что они потрачены.

Глава 27

Авиазаморочки в Архангельске и окрестностях

Основным занятием второй половины зимы 1942/1943 годов стало натаскивание экипажей 28-го, 29-го, 221-го БАПов и 35-го МТАБ на полеты на максимальную дальность. Часть из них отвели в Архангельск, хотя по уму их требовалось расположить много севернее, но экипажи и аэродромные службы были к этому не готовы. А у нас не было возможности перебросить туда тяжелую технику для расчистки взлетных полос. Заранее об этом «побеспокоиться» не дали возможности. Пока выделили технику, там началась зима. А мы были заняты под Линахамари. Подходящих аэродромов было всего два: Амдерма и Диксон. Вот только вместить все самолеты бомбардировочных полков ОМАГ они возможности не имели, поэтому мои «хотелки» быстренько урезали, несмотря на то, что еще в октябре мы перебросили трактора и два батальона аэродромного обслуживания в Белушью губу, что на Южном острове, с задачей создать три площадки, как для истребителей, так и для бомбардировщиков и торпедоносцев. Но их в конце концов просто забрали оттуда, оставив какой-то минимум и заменив большую часть личного состава на пленных и бывших пленных, не прошедших проверку в Особых отделах. Что-то там делалось, но от авиационной группы осталось четыре звена по три самолета и восемь «аэрокобр» с двумя типами подвесных баков. Три звена имели самолеты B-25G, одно: один А-20C и два «Бостон Мk IIIA». «Бостон» и А-20 не слишком отличались друг от друга, но «начинка» у них была разная. Оба «Бостон Мk IIIA» имели радиолокатор «Гнейс-2м» и встроенный в бомболюк топливный танк на 1036 литров, что существенно повышало их дальность.

Что касается В-25G, то их только-только получили из 222-й дивизии АДД. Там их испытали и слегка переделали на 81-м заводе. Для нужд авиации дальнего действия их признали негодными. Рекомендовали передать их в авиацию ВМФ, что и было сделано. Дело было в том, что нижняя полусфера у них не была защищена. 222-я дивизия дала рекомендации американцам убрать нижнюю оборонительную башню и перенести ее два пулемета в корму. Это было сделано еще на модификации «С». У «G» в носу стояло 75-мм орудие с запасом снарядов на 24 выстрела. Испробовав ее в ночных полетах написали: «Самолет Б-25 (пушечный вариант) целесообразно использовать в ВМФ для удара по кораблям противника». Все поступившие машины слили нам. Сами в поезд попасть из нее не могли, а наши летчики должны были ими стрелять, тоже ночью, по маленькой подводной лодке. К тому же пушка была не автоматической! А так как после первого же выстрела самолет уводило в сторону (орудие стояло не в диаметрали), то требовалось попасть с первого раза. Угу! Как же! Сели писать ценные и важные письма, так как по навигационному оборудованию нас самолеты тоже не устраивали. Кстати, занятие совсем не бесполезное, американские инженеры всегда прислушивались к тому, что им пишут, и быстро производили переделки. И, хотя полуавтоматическое зарядное устройство американцы прислали очень быстро, уже в декабре, большинство машин нами были переделаны под использование трех видов автоматических 37- и 57-мм пушек: ШФК-37, РШР-57 и опытную НС-37. От ШФК-37 впоследствии отказались, в связи со снятием ее с производства, несмотря на выдающуюся бронепробиваемость ее снарядов. Но дело портил магазин на 40 патронов, используемый в ней. Две остальные питались бесконечной лентой. Устанавливаемый внутренний бензобак на 518 галлонов позволял В-25-му находиться в воздухе до 17 часов. Поставляемые американцами радиолокаторы AN/APS-2 достаточно эффективно работали по водной поверхности и позволяли обнаруживать места зарядки подводных лодок. Малогабаритные противолодочные торпеды, хотя и не поставлялись по ленд-лизу, но производились в СССР, поэтому уже в январе стало заметно, что противник сократил до минимума количество развернутых подводных сил в нашей зоне ответственности. Этому способствовали как наши успехи в установке на корабли дивизии бомбометов РБУ, так и действия 12 ночных бомбардировщиков и торпедоносцев.

В целом зима прошла довольно спокойно, впервые за прошедшие полтора года, если не считать того обстоятельства, что мне пришлось перенести довольно значительную часть штаба дивизии в Архангельск из Гремихи. Способствовали этому два обстоятельства: во-первых, необходимо было наладить производство глубинных бомб, их делали в Новодвинске, то есть в Мехкастрое, во-вторых, летунам повысили звания и передали их нам в оперативное подчинение, причем с переменным составом. Все полки Особой группы должны были пройти тренировки по нашей программе, и они постоянно меняли экипажи. Только «построишь» одних, их меняют на других. Плюс вместе с ними приходят новые самолеты, которые требуется переоснастить и перевооружить, а это все возможно только в Талагах или Лахте. А там – город под боком, причем тыловой, да еще и с большим количеством представителей «союзников». В общем, устав «воспитывать» моих летунов, которые не вылезали с местной гауптвахты, вице-адмирал Степанов приказал мне перемещаться и навести полный порядок во вверенных частях.

– Я не посмотрю на былые заслуги! Как твои, так и твоих орлов! Делай, что хочешь, а этот бардак требуется прекратить!

А люди не были в тылу чуть ли не с сорок первого года. Вот и пытались «оттянуться», ведь закончат переоборудование, и они окажутся в Амдерме, на Диксоне или в Белушьей (Амдерме-2). А там ни ресторанов, ни девочек, сплошные тюлени да белые медведи. И 17-часовые полеты над зимней Арктикой. Это тоже приходилось иметь в виду. Вот вчерашние сержанты и оттягивались. С пьянкой, мордобоями и даже со стрельбой. Пришлось вызывать Петрухина и его зама по политической Суслова. Ну и своих комиссаров тоже привлечь, так как нарекания шли не в адрес ОМАГ, а в наш адрес. Они же «приданные». Вот такое «приданое». Ну, а куда деваться? Думаю, что мои бы, переправь их из Иоканги сюда, вели бы себя примерно так же. Я имею в виду средний командный состав. В итоге ОМАГ в декабре расформировали, нам же передали имеющиеся самолеты и их экипажи в состав дивизии. Стало несколько спокойнее.

Но тут вторая напасть вылезла: госиспытания! А проводить их негде, все во льду, только в «поле». А там – постоянная темень. Чуть посереет к 12 часам точно на севере, и опять темно. А сроки жмут, да и комиссии жить в этих богом забытых местах не слишком хочется. Плюс условия для работы, ну, «очень специфические». В общем, пришлось лететь в Андерму-2, подтягивать туда готовые кораблики и, прошедшие модернизацию, самолеты двух марок. Городить там стенд для подготовки «изделий», заканчивать радиостанцию, приводы, установить десять «бочек» от союзников, это готовые дома с внутренней теплоизоляцией. Сами – металлические, с герметичными окнами-термосами, между стекол воздух откачан. Нас-то этим не удивить: «евроремонт!», а тогда – это было в диковинку. Членов комиссии распределили по самолетам и кораблям. Одни смотрят сверху, а вторые – снизу ищут, что получилось, на дне. К сожалению, цели для испытаний стремились уйти от них как можно дальше и глубже. И сами о своем состоянии не докладывали. Было пару раз, когда SOS давали, тогда проще, а в основном приходилось искать сонаром и осматривать поверхность моря, чтобы что-нибудь понять и зафиксировать. Но чаще всего ничего не обнаруживали. Попробуй в таких условиях что-нибудь найди!

Самому тоже пришлось «переквалифицироваться». В-25, точнее PBJ-1D, под заводским номером 41-30133, 15-й серии, был оборудован для работы в условиях Крайнего Севера. Плюс, по нашей просьбе, все его топливные баки имели систему принудительного пожаротушения, с отводом выхлопных газов от двигателя. Стоял высокоширотный гироазимут-компас АМ и система выпуска шасси использовала настоящий «ликер-шасси», изготовленный в Америке из натурального спирта по советской технологии. Кроме того, 70 %-й спирт применялся для борьбы с обледенением винтов. Все топливные баки в крыльях позволяли их наддуть, и с их помощью бороться со льдом. Из навигационного оборудования стоял приемоиндикатор для LORAN-A(C), принимал сигналы от обеих систем. В законцовке правого крыла находилась антенна РЛС, под днищем, на месте нижней оборонительной башни, находилась вторая антенна, которая могла убираться в корпус. В носовой части стояло три неподвижных и один подвижный 12,7-мм «Браунинг», справа и слева торчали стволы двух РШР-57. То есть «вооружен и очень опасен». Стоял он на берегу Карского моря, которое с двух сторон охватывало его стоянку. С одной стороны – до моря было сто метров, со второй – 230. Впрочем, на востоке находилось тоже море, проливчик, соединяющий внутреннюю лагуну с морем. Аэродром назывался «Амдерма». Ненцы так называют места, где летом находится лежбище моржей. Поселок и рудник, стоявшие чуть в стороне от аэродрома, назывались так же. Это, кстати, самый авиационный поселок на Северах. С его появлением весь выплавляемый алюминий в Советском Союзе изготавливался без применения импортного флюорита. Это легкоплавкая шихта, плавиковый шпат, плотно покрывающая расплавленный алюминий в ванне, чтобы он не прореагировал с воздухом, и не окислился во время плавки. А еще из этого самого флюорита добывают фтор, который необходим для получения «ядрен-батона». Так что место здесь стратегическое, авиационное. Аэродром расположен на песчаной косе, которая долго служила родильным домом для моржей. Летом, в прилив и хороший шторм, волна может свободно перекатиться через косу, так как расстояние до уреза воды падает до 25–50 метров. Но зимой там высятся торосы, высотой до трех-четырех метров. (Сейчас поселок стоит почти пустой: рудник закрыт, авиаполк выведен, ракетчики – тоже. Два раза в месяц, в случае погоды и проданных билетов по совершенно атомным ценам, сюда может из Архангельска прилететь самолет.)

Самолетик новенький, изготовлен в Канзас-сити в конце прошлого 1942 года, собран и переоборудован в Архангельске, в Талагах. Экипаж прошел переобучение в Гремихе и Талагах, налетал 70 часов на аналогичной машине, но «сухопутной». Это уже «морской» самолет. У него 11 человек в экипаже, но на боевой вылет идет сокращенный экипаж, так как четверых пришлось заменить членами высокой Государственной комиссии. Двое из комиссии – женщины, что очень не нравится командиру корабля капитану Волошину и командиру звена майору Костькину. Но в составе комиссии полковник Преображенский, начштаба авиации ПВО/ПЛО флота, и я, командир отдельной дивизии. Оба идем в этот полет. А девчонки… одна ведущий конструктор противолодочной торпеды, вторая – отвечала за переделку «торпедного моста» на этих машинах, под точки крепления наших торпед. Наталья Григорьевна и Леночка Соболевы, «Морфизприбор», из Фрунзе.

– Мы, вообще-то, ленинградки. Леночка – моя племянница. Сейчас живем в Средней Азии, я – в Алма-Ате, а Лена – во Фрунзе, но работаем в Пржевальске, на полигоне. Там у нас тоже холодно зимой, только озеро не замерзает, а так – такие же ветра, даже сильней, и пронизывающая сырость. Здесь даже легче мороз переносится, – заявила старшая из них сразу по приезду. Затем немного заскучала, по солнцу. Оно здесь практически не показывается.

В общем, сидим, завтракаем, упакованы по летным нормам, Леночка принюхивается к спасательному костюму. Медкомиссия у них пройдена, даже прыжки с парашютом имеются. Экипаж «заправляется» чуть в стороне за двумя столиками, мы пьем «кофе», без кавычек его пить и писать о нем просто невозможно, сплошной цикорий. Затем построение в здании СКП, потом все сели в автобус на базе ГАЗ-ААА с тремя мостами, и нас подвезли к еле освещенной стоянке самолетика. Два киля, между которыми торчат два ствола пулеметов, по крыльям еще бегают краснофлотцы и обметают снег и изморозь. С обеих сторон стоят красные гудящие воздуходувки, от которых поданы шланги в оба двигателя и во все двери и люки самолета. Пока экипаж принимает машину, мы продолжаем сидеть в автобусе, перебрасываясь между собой какими-то дежурными фразами. Вообще-то, вылет боевой, идем к Шпицбергену. Четыре с половиной часа туда, семь часов крутимся над очередным конвоем, а затем обратно. Нам помахали рукой, приглашают в машину. Расселись по креслам и лямкам. У меня и старшей Соболевой они – «настоящие», даже с бронеспинкой, а у Евгения Николаевича и Леночки – это обыкновенные лямки из брезента. Они сидят у бортовых пулеметов, изготовленных в виде округлых казематов. Оттуда видно обстановку вдоль борта от носа до кормы. У меня есть иллюминатор на левый борт и индикатор РЛС, Наталья Григорьевна сидит на правом борту, перед ней контрольная панель подготовки торпеды. Пыхнул воздухом левый двигатель, затем правый, закрыта, наконец, бортовая дверь, из которой сильно поддувало ветром, перемешанным со снегом. Бортмеханик протиснулся между бомбовым отсеком и мной, и прошел вперед. Довольно тесно. Самолет куда-то покатился, поревел двигателями и взлетел. За иллюминатором сплошная темень с какими-то полосами, снег и облачность. РЛС работает, так что, где находимся, определить можно, да и карта лежит на столике.

Пробили облачность на высоте 4 200. Прямо на нас опрокинулось звездное небо, с крупными светилами, которые, казалось, можно пощупать руками. Мне не видно, а Наталья Григорьевна прокричала, что с той стороны все небо в сплошном огне. Ей-то – красиво, а вот остальным – это сплошные заморочки: связи не будет, место по Лорану не получить. У меня внизу сплошные засветки от облаков, в которых полно снега. Поднимаясь у Новой Земли, облака генерируют в себе огромное его количество. Через час и шесть минут проходим траверз Белушьей, Амдермы-2. Но радиомаяк в Longyearbyen пока слышен, и радиополукомпас пока его принимает. Накладываю кальку с расположением наших сил и сил союзников на карту на столике. Она на борту одна, и моя задача, в непредвиденных обстоятельствах, ее быстро и надежно уничтожить. Жму на кнопку на столе и сообщаю по СПУ, что можно подойти и ознакомиться. До свободной воды еще пять минут лёта. С этого момента любое «корыто», найденное в море, вне отметок на этой карте, считается вражеским. В случае сомнения, есть канал связи на УКВ, 16-й, на котором можно вызвать тот или иной пароходик, запросить его координаты по коду и получить его место. Теоретически…

Нас протрясло над заливом Мюллера, прошли метеофронт и начали снижение, так как сплошной покров облаков остался сзади. Прошли еще 120 миль, и на индикаторе высветилась отметка цели. Слабенькая, еле заметная.

– Командир! Слева, курсовой 35, дистанция шесть и пять, отметка цели, – доложил я Александру Волошину.

– Понял, тащ адмирал. Атакую!

Последовал крутой вираж, но цель исчезла, несмотря на то, что я ее «привязал к карте». Трижды прошли над квадратом и завершили поиск. Нет еще акустических буев, не готовы. Вместить в такой маленький объем ламповую схему достаточно сложно, да еще, чтобы она выдерживала перегрузки. Где-то в Новосибирске эта работа идет, но к нам в руки она еще не попала. Я составил радиограмму-оповещение и направил в квадрат «охотников». Пусть пошукают. Передал это радисту. Все, что можем сделать, пока.

Саша набрал высоту и вернулся на свой курс. Монотонно гудят движки, поверхность моря – чистая, возникающие иногда отметки оказываются просто помехами. Тянет в сон, от которого помогает избавиться только кофе из термоса. Кофе в городе есть, но только за валюту в «Инторге». И не в Амдерме, а в Архангельске. Затем стало чуточку веселее, так как под нами появился ордер. Теперь я старательно перерисовал отметки на кальку и наложил это на маневренный планшет. Делается это для того, чтобы обнаружить «цель» и не спутать ее с судами и кораблями союзников. Так как скорость у нас больше, то мы кружимся над ордером эдаким вытянутым овалом, уходя вперед до 15–20 миль, потом возвращаемся. Ходим «по восьмерке», изредка подтирая нарисованное место кораблей конвоя, которые довольно часто меняют свое положение. «Грузовики» держатся своего места. К исходу пятого часа патрулирования, наконец, засекаем цель! Подходит со стороны кромки льда, слева, если считать по ходу движения конвоя. Из-под крыла уходят четыре FFAR, 3,5-дюймовые ракеты, а затем следует сброс торпеды. Члены комиссии оживились к этому моменту и старательно фиксируют все действия, как свои, так и экипажа. Пологий вираж, так, чтобы держать в поле зрения место приводнения. Десять томительных минут, и взрыв. Он – довольно слабенький, еле заметный, но фиксируется кораблями эскорта, два из которых уже бегут к месту атаки. Один из них – «Осмотрительный», который голосом старпома Мартыненко доложил, что лодка продувается и всплывает. Но задержалась она на поверхности всего несколько минут. Её успели осветить прожектором, затем она потеряла продольную остойчивость, корма окончательно погрузилась. Немного постояла, как поплавок, и скрылась с поверхности.

Через час нам дали команду отходить, так как на подходе был еще один самолет. Такой же скучный полет обратно, и тут командир корабля решил проверить еще раз тот квадрат, в котором была отметка цели. Но, вместо одной, мы там обнаружили четыре цели. Приготовились к атаке, и тут из задней нижней полусферы были атакованы неизвестным самолетом. Саша крутнулся в сторону, дырок нам наделали от души, но самолет управлялся. В носу у него мощнейшая батарея, я переключился на обзор «Вперед». Двухмоторный «юнкерс» мелькнул в носовом прожекторе и исчез. Пока Саша выключал прожектор и промаргивался (спрашивается: на фига он его включал???) – «юнкерс» ушел, скорость у него побольше, чем у неторопливого «двадцать пятого». Лодки нырнули и ушли, до берега – 73,5 мили. Высоту набрать не можем, один из двигателей встал. Слава богу, не горим. Преображенский прошел в кабину. Вниз полетело все, что было подвешено под крыльями, включая торпедные мостики и подвесной танк из бомбового отсека. А летает на одном двигателе эта машина очень паршиво: тяжело управлять рулями направления. Девицы сидят белые, с окаменевшими лицами. Движок идет на средних, а тут еще трясти начало, рядом фронт (метеорологический). Вошли в облачность, высота чуть больше сотни метров. До берега дотянули, и там Преображенский дал команду всем покинуть борт. Дверь возле меня, открываю и помогаю семи членам экипажа покинуть машину, затем выхожу сам и сразу бью по кольцу. Дернуло и через несколько секунд пришлось кувыркаться, чтобы ноги остались целы. Мне-то хорошо, я этим делом увлекался некогда, а каково остальным?

Так как сидел перед радаром, то я знал место, где мы пересекли береговую черту. Компас в аварийке за спиной. Снял парашют, свернул его и, посмотрев на компас, развернулся на обратный курс. Справа у меня река Саучиха, впереди мыс Людсаля. Это – Гусиная Земля, на мысу есть маячная постройка и балок, дом сборщиков яиц и пуха. Теперь надо найти тех семерых, которые вышли до меня. Один приехал ко мне сам, не смог погасить купол, видимо нож-стропорез выронил, а замков АСК (аварийного сбрасывания купола) еще не придумали, и ударился головой об камень. Бортрадист. У него я обнаружил маузер-автомат и четыре магазина к нему. Снял аварийный паек с парашюта. Труп положил сверху на свернутый купол. Судя по всему, его тащило довольно долго. Кое-где виднелся на снегу след от волочения. Двинулся вперед. Через километр увидел ракету, кто-то запаниковал и тратил бесценный боезапас. Леночка, ободранная, но живая. Потеряла перчатки, а соображалки не хватило достать их из спаскостюма. Напялил на нее шапочку, оттер руки и засунул их в рукавицы. Скорость передвижения совсем упала, она еле идет, ударилась сильно об землю. Нашли ее парашют и аварийный паек. Я нашел ручей, впадающий в озерко на полуострове. Она пошла там, по льду, а я выше, так, чтобы видеть хоть что-нибудь. Но дошли до озера, так никого и не обнаружив. Перешли озеро и по распадку вышли к балку. Дрова там были. Наколол щепок, растопил печку и ушел искать остальных. Нашел троих, всех вместе, тащат на куполе Наталью Григорьевну. У нее перелом, но мужики ей шину наложили. Вчетвером за полтора часа дотащили ее до домика. Где-то там остался штурман самолета Валентин Асеев. Собрались с бортмехаником идти его искать, но, только вышли и начали спускаться к озеру, как заметили его. У него тоже перелом, но руки. Ветер был «непарашютный» сегодня. На чердаке обнаружили небольшой запас соленой и мороженой рыбы, и пару кусков копченого мяса нерпы. Внизу немного муки и соль.

Отсюда до Белушьей губы – 16 километров, можно сказать, рукой подать. Но у нас трое раненых. А идти одному, можно и не дойти, заслабо. Мишки на Севере вечно голодные и очень быстрые. Поэтому сходили только за радистом, вчетвером, и привезли его к балку. Подняли красный флаг на небольшой мачте, попили чаю и легли спать. Утро вечера мудренее. Но через несколько часов нас разбудил лай собак. Восемь нарт подъехали к домику, с ними один политрук и восемь каюров. Наши приземлились в семи километрах от Белушьей, на лед в губе Юнко. Не совсем удачно, самолет разбит, и у них тоже раненые. Преображенский и второй пилот Санько добрались до поселка и организовали спасательную экспедицию. Командир уже в поселке, а до нас они только добрались. Погрузились, выбрались на Саучиху и с ветерком приехали в поселок. Утром следующего дня нас всех вывезли в Архангельск и уложили в госпиталь ВВС на Кегострове. Всех!

С Леночкой мог возникнуть романчик, но «проклятый квартирный вопрос» все испортил: в госпитале все двери просто нараспашку. Не уединиться. А в доме переменного состава на Кегострове совершенно не вовремя, из-за технических проблем, вернулся экипаж, в комнате которого мы успели только немного раздеть друг друга. Впрочем, у нее муж-тыловик, один из руководителей завода, и ребенок. А я… Еще не совсем понятно: вернусь или не вернусь, да и что будет после войны.

Глава 28

Зима 1943-го

Что касается «женского вопроса», то после неудачного романа, который так и закончился только обнимашками, он, само собой, встал довольно остро. Так, когда об этом не думаешь, а на это требуется определенное время и настроение, которых вечно не было, то эта проблема не возникает. А тут куча свободного времени, так как должность в это время «ранбольной», в дополнение к этому придана Леночка, которая в Амдерме держала себя строго, а тут «растаяла», дескать, жизнью обязана, если бы не ты… и тому подобное. Поначалу я к этому относился спокойно, сам себя притормаживал, но женщины могут, когда хотят, зажечь. А условия не слишком позволяли, да и я застеснялся договариваться об этом с персоналом. Ну, а в доме переменного состава мы пробыли всего несколько часов, и были не одни. Там же находились все члены экипажа. Их вывезли самолетом в тот же день, а я проводил женщин до вокзала на Бакарице и поехал в свой штаб. По дороге зашел в «Север» поужинать, он был коммерческим рестораном в то время. Почти сразу, как принесли заказ, у стола оказалась девушка с довольно знакомым лицом.

– Тащ адмирал, разрешите обратиться? Вы меня не помните? Я – Лена Смирнова, кок с «Венты».

Честно говоря, я не присматривался тогда к девчонкам. Они все были для меня на одно лицо: подчиненные. Но сделал «чиз» и пригласил ее за столик.

– У нас с этим делом строго, я сейчас здесь работаю, поваром, – отказалась она.

– А что с «Вентой»?

– Была в порту в ноябре, опять ушла. Девочки просили вам привет передать и найти время, чтобы попасть к ним. Марина! – позвала она девушку, которая меня обслуживала. Взяла у той какую-то бумажку, затем сказала, что не прощается, и пожелала приятного аппетита. Мясо было приготовлено, как я любил! Когда я расплатился и оделся, меня решительно взяли под руку. Вышли мы из ресторана вместе.

История ее была довольно грустной: двенадцать рейсов, туда и обратно, из них девять – в конвоях, затем контузия, госпиталь и списание. В этом ресторане работала до того, как подала рапорт о переходе во флот, но она честно сказала, что вернулась на это место по блату. В госпитале ей вручали награду британцы, Military medal, она встала к орудию, заменив собой свою подругу. По боевому расписанию коки становятся санинструкторами при орудиях. Вместе с этой медалью ей вручили «Красную Звезду». Вручал комендант города, а один из его помощников на нее глаз положил. Ухаживал за ней, пристроил на это место, а затем выяснилось, что у него семья в эвакуации, а здесь ему требовалась просто ППЖ. В общем, обычная история тех лет. С майором они расстались, и его сейчас в Архангельске нет. Но теперь на нее глаз положил метрдотель, буквально проходу не дает, а парень с душком, от армии откручивается каким-то образом. В общем, меня подводили к мысли, что ей требуется «крыша». Место довольно хлебное, и терять его, в условиях карточной системы и всеобщего голода, она не хочет. Вот если бы… Да еще в таких чинах и с таким иконостасом… Хотя бы изредка… Она предложила попить чаю, а я не стал отказываться. Через два-три месяца предстояло возвращаться в Гремиху, как только кончится полярная ночь, так вся дивизия будет развернута на передовых позициях, от Земли Александры до Горла. Я честно предупредил об этом, естественно, без упоминания географических названий.

– Это не имеет большого значения, просто, когда будете здесь, заходите и не стесняйтесь. Хорошо? Я, честно говоря, вздыхала о вас еще на «Венте», но так сложилось, что большего я вам предложить не могу. Но ждать я вас буду. А то, что все в кабаке знают, что я ушла с вами, и вы – бывший мой капитан, это оградит меня от Веньки и его «кодлы». Да, я – не девушка, и не вдова, но я – и не шлюха. Все девчонки, которые с ним связывались, сейчас в «Интерклубе» «работают». – Ее даже передернуло от того, что вспомнила об этом человеке.

На стене дома, в котором она жила, висел жестяной знак «СевМорПути», дом довольно большой, двухэтажный.

– А это почему? – спросил я, показывая на эмалевый треугольный белый развевающийся флаг с надписями: «СССР», «СМП» и золотым якорем. СевМорПуть был государством в государстве в то время. Он «прикарманил» не только проводку судов по морям Ледовитого океана, но и всю хозяйственную и научную деятельность на Севере. Ему принадлежали рудники и поселки. Он их снабжал, эксплуатировал и развивал. Строилось все это на хозрасчете. Это было коммерческое предприятие, к тому же имевшее огромные льготы со стороны государства. Те же «полярки» и «северный коэффициент» для работников выбили Шмидт и Папанин.

– Папа и мама у меня работают в СевМорПути. Папа – гидролог и ледовый разведчик, мама – гляциолог. Они на полярных станциях работают, сейчас на Новосибирских островах. Только от них давно письма не приходят. Дом папа и дедушка построили после первых двух зимовок еще в 25-м году. Часть материалов получили через СевМорПуть бесплатно. Семья у нас большая была. Вот папа и старался.

– А почему была?

– Дедушка умер перед войной, бабушка – в прошлом году. А на братьев – похоронки пришли, одна – в сорок первом, вторая – весной 42-го. Папа и мама молчат второй год, но похоронок не было. Так что я теперь одна тут живу.

Она отперла дверь, и мы прошли вовнутрь. Она тут же предложила мне тапочки, провела в столовую. Чисто, на окнах светомаскировка и красивые занавески. Везде ковровые дорожки. На стенах – фотографии, в том числе с полярных станций: медведи, моржи, выбеленные морозом и ветрами сероватые стенки домов на сваях, и зимние пейзажи с многометровыми сугробами. Как выяснилось, с этим домом у нее тоже проблемы: так как в действующей армии уже никого не осталось, то обещают подбросить подселенцев. Справку о том, что родители находятся на зимовке, она обновила, но это не гарантия того, что к ней не поселят эвакуированных, без прописки, с временной. А какая-то дамочка за это тянет с нее продукты. Вот, если бы…

– А что можно сделать?

– Так ведь вы – генерал, то есть адмирал. Вот у вас жилье в городе есть?

– Нет, я в штабе живу.

– Так у вас и штаб здесь?

– Здесь и еще в одном месте.

– Так снимайте у меня весь верхний этаж, командиру части положено квартирное довольствие. Я отнесу договор с вашей частью в ЖЭК, и пошлю Жанну Исааковну куда подальше! Не вы же будете платить, а воинская часть.

Во, великий комбинатор отдыхает!

– Там же денег совсем немного выделяют.

– Да деньги, по сравнению с подселенцами, это ничто! Вон у Марьванны, через три дома, подселили двух теток и семеро детишек. Мало того что дети все на участке вытоптали и все стены в доме разрисовали, так эти две вдовые каждый день из «Интерклуба» мужиков таскают. А ей приходится на их ораву готовить. И слова им не скажи, заклюют! Есть, конечно, и другие примеры, там все совершенно по-другому, но это же как повезет.

В практичности ей было не отказать, да и ничего незаконного в этом не было. А жить на диванчике в кабинете, площадью девять квадратных метров приходилось. Тем более дом в квартале от штаба. Телефоны радисты могут сюда пробросить. В общем, заодно решился и квартирный вопрос. В конце концов, если что пойдет не так, то можно это дело и свернуть быстренько. Не вопрос!

Что приятно удивило, так это то, что у нее в доме не было водки или самогона. Все решалось на трезвую голову. И меня самого подпоить даже и не пытались.

– Я же в ресторане работаю, вижу каждый день, что водка с людьми делает. Да и… – она замолчала, но потом рассказала, что майор тот уговорил ее в ресторане под тост «За Победу, за Родину, за Сталина!» отхлебнуть чуток, а дальше она ничего не помнила. Очнулась среди ночи на диванчике в кабинете директора, голой, рядом с этим козлом. Клофелин какой-нибудь подсунул.

– А что ты на него не заявила?

– Написала, но потом забрала, комендант его и так на фронт отправил. До трибунала решили не доводить.

– Так, может быть, пойдем в штаб, все оформим?

Она обиделась, но помотала головой с выступившими слезами на глазах. Пришлось выкручиваться.

– Ты не обижайся, сама же предложила замечательный вариант. И все остальные твои предложения принимаются. Все-все!

– Я не хочу, чтобы вы уходили сегодня. Там, в штабе, всегда найдется причина, чтобы вы не вернулись. Это так?

– Так, моя дивизия действует и днем, и ночью. И дел всегда хватает. Я в госпитале был еще утром.

– Вот и обойдутся ваши заместители до утра. Я пойду баню истоплю, а вы пока наверх поднимитесь и посмотрите комнаты. Вдруг не понравится! Две крайние нетопленые, дров на одну карточку выдают мало, приходится экономить. А покупать – дорого.

Несмотря на то что в двух комнатах было «свежо», но сырости не было. Дом сухой, деревянный, обшитый изнутри и снаружи. Добротно построен. А первая комната отапливалась снизу, от печки здесь только труба проходит. Елена, видимо, этот вариант давно вынашивала, понимала, что одной ей будет совсем туго. А тут еще и предрассудки, свойственные нашей провинции: «Береги честь смолоду…» И, действительно, в довоенное время пойти под венец (или в загс) после такого было сложно. В больших городах это было по-другому, но Архангельск – это пять больших деревень. Плюс, как я уже писал, здесь существовал определенный круг лиц, не пользовавшихся любовью и уважением у основной части населения. Порт, по большей части, последние годы был каботажным, приход «иностранцев» был редкостью. «Интерклубом» пользовались моряки загранплавания, деньжата у которых водились, а вот внимания женского они были лишены. В 1941-м это резко изменилось. Плюс голод, который не тетка. Тыловых норм ни на что не хватало. Выручали огороды и «несуны». Воровали в порту много, но далеко не все, пойманные за руку на этом, шли под суд. Если брали не в товарных количествах, то обходились штрафами и выговорами. За повторные случаи могли послать на фронт, в штрафную роту.

Елена вернулась и принесла с кухни морс и кисель из клюквы и брусники.

– Минут через десять все будет готово, Сергус Ионович.

– Меня все последнее время Сергеем Ивановичем кличут. А ты помнишь, что я – Сергус Ионавкас?

– Да, специально учила. Вы такой строгий были, но никогда наших девочек не обижали, и лекций не читали о том, как пользоваться туалетом. – Она еле сдержала смех, вспоминая, как их встретили на флоте.

– Ну, коков это особо не касалось вроде. Женщин на эти специальности брали давно.

– Клавдий Иванович ни для кого не делал исключений. Нас он учил вермишель и макароны в фановую систему не спускать и жир не сливать. Фильтры и стаканы разбирать и очищать самостоятельно. А так, душевный человек, и никогда не жаловался на качество или количество блюд. И вообще, экипаж у нас был очень дружный. Одна Марина Николаевна чего стоила! И Панова Верочка, я у нее по тревоге саносом была. Убило ее той бомбой, которая меня контузила. Готово, наверное. Пойдемте? А в госпитале почему были? Ранение?

– Нет, выпрыгнуть с парашютом пришлось в сильный ветер, весь экипаж туда положили на неделю. Четверых увезли в Москву, с переломами, еще одну женщину, со сломанной ногой, отправили в тыл в Алма-Ату.

– Господи! Никогда бы не решилась прыгнуть на парашюте. Пыталась однажды, еще до войны, в парке, не смогла.

– На парашюте не прыгают, только когда его укладывают. Прыгают с ним.

Баня находилась в глубине сада, у сараев. Меня туда провели, показали, где и что, освещалась она керосиновой лампой, которую надо было перевесить, чтобы в мыльне было светло. Из-за этого Елена и прошла вместе со мной, но на легкую попытку чуточку к ней поприставать она не отреагировала, вывернулась и сказала:

– Мойтесь, Сергей Иванович! Легкого пара! – и ушла.

«Так не интересно!» – подумал я, но решил не обижаться, действительно, зачем торопить события и добиваться всего и сразу. Квартиръерная служба за это время мне пыталась подсунуть три «квартиры», но только глянув на них, я отказывался. Одну – так даже смотреть не поехал, далеко.

Но когда я зашел в дом, там было теплее, чем до того, Елена была на кухне, куда закрыла дверь.

– С легким паром! Я сейчас, проходите вперед и направо, я там квас поставила.

Это была спальня, которая до этого даже не отапливалась, в ней никто не жил. Елена что-то вынесла на улицу, затем вернулась и вошла сюда.

– А почему здесь, а не там? – я показал рукой наверх, где была определена комната мне.

– Там ужасно скрипучая кровать.

– Я вроде проверял, не скрипит.

– Там жили бабушка и дедушка. Когда бабушка спала одна, то кровать не скрипела, а когда был жив дед, то любое их движение сопровождалось таким скрипом, что в конце улицы было слышно. – Она прижала губы сжатой ладошкой правой руки, чтобы не рассмеяться вслух, и хихикнула. – Поэтому я решила, что нам здесь будет удобнее.

– А мы не слишком торопим события?

– Нет, уходя отсюда, вы должны будете знать, что вас здесь ждут, иначе вы не придете. Я это чувствую. Терять мне абсолютно нечего, кроме цепей. Все что могла, я уже потеряла. Я давно люблю и восхищаюсь вами. И упускать свой случай я не хочу.

Утром в штабе оформили все бумаги, мне еще за завтраком передали ключи от дома. Я озадачил начальника службы «Р» дивизии заняться телефонизацией дома, и заодно провести электричество в баню. Темновато там с одной керосинкой. С Еленой вместе туда ушли ремонтники и связисты. Работа у нее начиналась с 12 часов, и до 24.00. Раз в неделю – до двух ночи, но позже начинался рабочий день. Как и все в то время, она «перерабатывала». У всех был 12-часовой рабочий день. Но и мне вырваться из штаба раньше часа – двух ночи было сложно. А уж говорить о том, что «перерабатываю» было просто неприлично. Это – глубокий тыл, и, если у тебя есть возможность пойти «домой», где можно лечь в чистую постель, да еще и не одному… то жаловаться просто грех. С «Веней и его кодлой», которые сделали вид, что они «ни понили», разобрался Особый отдел комендатуры города. Быстро и со стрельбой у стенки. Времена были суровыми, а город – прифронтовой. Церемониться никто не стал, тем более что там оказались не только уголовники, но и реальные «засланные казачки» от финнов и немцев. Часть «девиц» тоже занималась тем, что выуживали у любителей «клубнички» данные по приходу-уходу судов и кораблей в и из порта. Нашлась радиостанция, которую давно искали, и другие «интересные» вещественные доказательства. Противник не церемонился и использовал все способы получения информации. И находились люди, которые поставляли ее, кто по глупости, кто для «борьбы с Советами».

Так или иначе, но «личная жизнь» постепенно начала налаживаться, правда, сдобренная большой подготовительной работой к будущим «дневным» боям. С появлением первых буйковых станций, достаточно дешёвых и снабженных самоуничтожителем, мы смогли в течение февраля раскрыть шесть позиций немцев в Баренцевом и Норвежском морях. Наступление Северного фронта шло достаточно медленно, сказывались зимние условия и полярная ночь, но войска не останавливались и вышли к Лаксельву. Здесь территория Норвегии резко расширялась, и стала очевидна нехватка войск в двух армиях фронта. Финны из войны пока не вышли и оказывали большое сопротивление, гораздо большее, чем разбитые войска Гитлера. Если не считать действий немецкой авиации. Но приближалась весна, день уже немного увеличился. Гитлер и Маннергейм обещают задать нам трепку, хотя ситуация складывается совсем не в их пользу. Дивизия заканчивает переоборудование и перевооружение. Основные испытания закончились к 12 марта 1943 года, и меня вызвали в Москву для отчета. Как я уже писал, отчетность здесь поставлена на очень высоком уровне, и контроль за исполнением жесткий.

Глава 29

Разбор «прыжков в сторону»

Кузнецов, Галлер, Иван Иванович Грен плюс нарком судостроительной промышленности Носенко со своими «нукерами»: Резчиком и Алферовым, находились в кабинете Кузнецова, когда его адъютант разрешил мне войти в «святая святых». Доложился. Но нарком уже ознакомился с моим докладом, он его затребовал еще неделю назад. Рукой показал мне на стул и снял трубку ВЧ. Назвал позывные, немного помолчал, после этого доложил, что Беломорская флотилия завершила формирование дивизии ПЛО, согласно Постановлению ГКО № 586 – 42/0308 в полном объеме. Испытания новой техники успешно завершены, все образцы вооружений приняты на вооружение и поставлены в производство на шести заводах Судпрома и Наркомата боеприпасов.

Он замолчал, слушая собеседника.

– Конечно, товарищ Иванов, с товарищем Носенко вопрос согласован. Есть определенные сложности с ритмичностью поставок и качеством сборки, но на арсеналах флота нами созданы группы, занимающиеся проверкой и подготовкой изделий для применения их на кораблях.

После недлительного молчания нарком продолжил:

– Несомненно, товарищ Иванов. Просят увеличить на летнее время количество задействованных авиабортов. По их докладам, там имеются еще 48 подготовленных самолетов и экипажей, если их не растеряли авиаторы. – Нарком опять замолчал, похоже, что я зря волновался, этот вопрос Сталина не слишком интересует.

– Так точно, понял! Приложим все усилия. Направлю, приобщим и тех, кого просит наградить Носенко… Понял… Через полтора часа. Есть, товарищ Иванов. – Нарком повесил трубку, затем показал на нас четверых: меня, Грена, Резчика и Алферова: – Вас сейчас отвезут. Иван Исидорович, списочки давай, мои все оформят. Вот и замечательно!

– Иванов! – сказал он, нажав кнопку селектора. И передал бумаги, вместе с еще документами, которые он достал из ящика стола, адъютанту. – И сообрази-ка что-нибудь людям на посошок.

Руководство флотом Сталин к себе почему-то не позвал, впрочем, и нарком Носенко тоже в Кремль с нами не поехал. Чуть позднее я узнал причину такого отношения Верховного.

Нас провели не в кабинет Сталина, а в отдельный небольшой зал на втором этаже Большого дворца, где мы разложили свои плакаты и стенды, в изобилии доставленные директорами заводов и начальником АНИМИ. Я этими вопросами особо не заморачивался, хотя большинство этих «плакатиков» вышли из-под моей руки, ну, кроме тех, которые были ранее разработаны в стенах артиллерийского института или в недрах «МорФизПрибора». Там, в процессе подготовки к показу, у Грена и Резчика прорвалось, что наши первые неудачи на испытаниях привели к довольно большой дискуссии и появлению докладной записки, в которой рекомендовалось финансирование снять, темы закрыть и прекратить заниматься ерундой, нарушая план выпуска уже разработанного оружия. Под этим подписались и Носенко, и Кузнецов. Но Галлер и Грен отказались ставить свои подписи под этим. Слишком уж эффективными получались новые разработки. Ну и проявленный интерес англичанами к РБУ склонил чашу весов на нашу сторону. В общем, Сталин положил под сукно «закладную», проявив большее терпение, нежели наркомы и иже с ними. Теперь предстояло ознакомить его с результатами нашего общего труда.

Сталин вошел не один, с ним были Андрей Жданов, незнакомый мне человек по фамилии Вознесенский, член ГКО, как нам его представили, и некий Сабуров, председатель Госплана СССР. Плохо дело! Вряд ли «высокая комиссия» собралась для того, чтобы нас хвалить. Но не будем торопить события.

От моего доклада Сталин отмахнулся:

– Вот, товарищи, в августе прошлого года, в период, когда мы особо остро нуждались в поставках вооружений от союзников, нами было подписано Постановление № 586, о создании специальной противолодочной дивизии, тогда бригады, позже стало понятно, что одной бригадой тут не обойтись. Мы поручили адмиралу Станкявичусу и командованию флотом рассмотреть вопрос об усилении авиационной поддержки действий флота и изменении состава вооружений, как флотской авиации, так и противолодочных сил. Неделю назад мы получили сообщение, что дивизия сформирована, вооружения и средства управления ими созданы. В ходе войсковых и Государственных испытаний, в условиях реальных боевых действий на Северном театре, дивизия показала высокую эффективность. Потоплено 22 подводные лодки противника, обстреляно и повреждено более пятидесяти, тогда как дела у наших союзников идут не слишком хорошо, за этот же период они повредили и потопили всего восемь лодок. И большинство этих потерь немцы понесли в условиях полярной ночи. Однако развертывание производства данных видов вооружений оказалось весьма затратной частью бюджета, как следует из полученной мною записки товарища Носенко, на заводах у которого производится значительная часть этих изделий. К тому же повышенный интерес к этим изобретениям проявляют как наши союзники, так и противник. Даже японцы подключились. Союзники настоятельно «бомбардируют» меня письмами с просьбой немедленно предоставить им доступ к этим разработкам. Это далеко не первый случай с изобретениями товарища Станкявичуса. Спасательные средства на всех флотах мира, я имею в виду страны Объединенных наций, начиная с 1941 года, заменяются на «систему Станкявичуса», что принесло немалые доходы стране в инвалюте, включая патентные отчисления при производстве их в странах союзников. Мы собрали вас для того, чтобы решить вопрос о серийном производстве этих вооружений и возможности их продажи на другие флоты. Подчеркиваю: затратная часть, их себестоимость, достаточно велика. На их производство идут в том числе и драгоценные металлы. Стоимость самонаводящейся торпеды оценивается примерно как звено самолетов. Может быть, имеет смысл, как предлагают некоторые товарищи, заморозить производство данной продукции, не ставить их на вооружение, за исключением тех изделий, которые могут переломить ситуацию на море. К ним, в первую очередь, относятся пассивные средства обнаружения лодок противника, так называемые радиобуи.

В общем, идея понятна, делиться с потенциальным противником таким богатством он не хочет. Мысль ценная, я тоже не рвусь, чтобы меня или моих ребят гоняли с помощью РБУ англичане или американцы. Да и не исключено, что немцы тоже начнут городить нечто подобное. УСЭТ и САЭТ-80 также передавать не стоит. Поторопились мы с этими изобретениями. Бывает! Комиссия начала ходить по кругу и смотреть, что сделано.

Ну, в первую очередь, слегка модернизирован ASDIС 2400. Я-то такую древность не изучал. Мне более понятен ЦТС (цирконат-титанат свинца) в качестве сегнетоэлектрика, чем тот пакет непонятно чего, где перемешаны магнитострикционные пластины с сегнетовой солью, примененный в ASDIC. Сам я, еще в училище, изучал «Скат-КС» и «Арктику-М», поэтому «конструлил» их. «Исправлен» основной недостаток: слепое пятно под корпусом носителя. И снижена, значительно, реверберация на малых глубинах. В целом станция стала более надежной, и возросла дальность обнаружения, так как разнесены приемная и передающая антенны, и они сделаны секционными, что позволяет использовать их для работы в узком секторе. Но на большинстве кораблей дивизии продолжают стоять не модифицированные ГАС. Денег и времени произвести замену не было. Плюс она пока изготовлена в единственном экземпляре, который установили на К-23, так как у нее гидролокатор был американской копией ASDICа и его излучатели постоянно барахлили. Не от хорошей жизни пришлось городить это устройство. Главное достоинство станции: работала в нескольких частотах, что позволяло отстроиться от помех.

К копии авианосимой торпеды МК-24 вопросов почти не было, за исключением высокой стоимости ее аккумулятора, который мы избавили от «пуков», выбросов водорода. В прилагаемой пояснительной записке нами было указано, что этих торпед много не требуется, плюс это совсем не наша разработка, но вполне надежная и работоспособная. От американской отличается наличием двух винтов, так как используется биротативный электродвигатель, аналогичный стоит на торпеде ЭТ-80, этот гораздо меньшей мощности. Насчет дешевизны не скажу, так как магниты у него сделаны из того самого сплава, который удалось добыть на «Тайгрис». Не интересовался, от слова «вообще». Я, конечно, подозревал, что там, скорее всего, используются «редкозёмы», но сам этим вопросом не занимался. Мне его аналог привезли, из него и делали. За счет этого торпеда имеет не 7 узлов подводного хода, а 12, есть возможность повысить это дело до 26, но сейчас этого не требуется. У немцев еще нет лодок с турбиной Вальтера.

Дальше перешли к САЭТ-80, фактически ее номер «сорок шесть», но официально она «восьмидесятая». Самонаводящаяся, акустическая, с аналоговой активно-пассивной системой наведения по двум осям. Мы, собственно, разрабатывали только систему наведения и три типа батарей, потому, что батарея «В-6-П», серийная, показала невысокую надежность и склонность к взрывам. Мы сделали М-3, свинцово-кислотную, на основе немецкой АБ от торпеды G7E, М-3-2, серебряно-цинковую, в ее основе лежала американская разработка от Mk-24, и серебряно-магниевую М-3-3, от УСЭТ-80, которую хорошо знал я сам. Последняя позволяет торпеде набрать скорость в 46 узлов. Основой для этих торпед послужила ЭТ-80, выпущенная перед самой войной, испытания которой были проведены на К-23. Всего нами испытано 11 торпед всех типов. Новые торпеды позволяли стрелять как по надводным кораблям, так и по лодкам, тогда как ЭТ-80 могла стрелять только по надводным кораблям. Но стоимость этих «машинок» была слишком велика, в основном из-за батарей. Наиболее дешевой была свинцово-кислотная, но она не могла быть использована против скоростных целей. Ее скорость была равна 22 узлам. И запас хода – менее 6 миль. Перспективной была только последняя разработка. В общем, хвастаться особо нечем, хотя подключившиеся к разговору Резчик и Алферов, а это их продукция, наперебой хвалят все три варианта. Дескать, ни у кого нет, а мы имеем. Они провели гораздо больше нас стрельб, показали отчеты по ним, сделанные на полигоне Кой-Сара на Иссык-Куле. Но к нам поступило всего 40 торпед, из которых мы использовали всего 11. Тем не менее они у нас есть, часть из них уже с системой самонаведения.

Затем в разговор вступил хорошо знакомый Сталину Грен. Он руководил созданием и испытанием крупнокалиберных орудий 356 и 406 мм для любимых вождем тяжелых кораблей. Имел весьма большой вес в его глазах, да и немалые заслуги, как до войны, так и при обороне Ленинграда. Речь сразу пошла о системе наведения, использованной мной для РБУ, в состав которой была включена гиростабилизированная платформа. Грен на основе этих разработок модернизировал работу приборов управления стрельбой береговой артиллерии и его отдел морской артиллерии подготовил переход на стабилизированные башни всей универсальной артиллерии калибром от 37 до 180 мм.

– За счет новых приводов и новой платформы удалось значительно повысить точность и плотность огня корабельной артиллерии. Провели испытания с установкой башен на бронепоездах Ленинградского, Карельского и Северного фронтов со стрельбой на ходу поезда, как по движущейся цели, так и по неподвижной. Расход снарядов на поражение снизился на 35–40 процентов. Готовы передать часть этих приводов для производства танков. Закончена разработка орудий с повышенной скоростью вылета снарядов, за счет увеличения длины ствола до 68–80 калибров. Дали прирост в 18–30 калибров и значительно снизили износ лейнеров и нарезов за счет новых ведущих поясков и нового флегматизатора зарядов, предложенных товарищем Станкявичусом. Кроме того, проведена большая работа, закончившаяся приемом на вооружение двух реактивных установок для стрельбы глубинными бомбами с дальностью залпа до 40 артиллерийских кабельтовых и двумя основными типами новых глубинных бомб, со скоростью погружения 11 и 100 метров в секунду. Готовится к серийному выпуску автомат заряжания для этих систем. Пока подача автоматизирована, но зарядка – ручная. Требуется разработка нового проекта большого противолодочного корабля, крейсерского водоизмещения. Но финансирование на этот проект пока не выделено.

– С этим, скорее всего, придется подождать, – задумчиво сказал Сабуров, из Госплана. Он лучше других знал наши возможности по этому вопросу. «Лишних» денег в воюющей стране не было. Но Сталин имел несколько иное мнение.

– Вы забываете, товарищ Сабуров, что на Дальнем Востоке продолжается строительство новых кораблей по устаревшему проекту. К тому же четыреста второй завод из металла, поставляемого по ленд-лизу и импортных комплектующих, выпускает противолодочные корабли старых проектов. Поэтому необходимо изыскать средства для проведения этих работ! Без проектов корабли не строятся, – с резким акцентом произнес Сталин.

– В Ульяновске два института фактически сидят без работы, приходится темы добывать на стороне, – мрачно заметил Грен.

– А заработную плату и пайки мы людям даем, – вставил Жданов. Оба института были ленинградскими, так что ситуацию там он знал.

– Вы провели оценку стоимости разработки? – спросил Грена Сталин.

– Я – нет, это сделал адмирал Крылов. Вот выкладки.

– По копеечке, но деньги мы найдем, и корабли такого класса у нашего флота будут, товарищи, – медленно проговорил Сталин. Судя по всему, мы зацепили что-то в его душе, и обрели мощного союзника.

– Товарищ Грен, необходимо передать ваши разработки в ГАУ и на заводы, производящие орудия для Красной армии. По данным нашей разведки, Гитлер готовится применить на нашем фронте новые тяжелые танки. Два из них мы сумели захватить, и они сейчас находятся на полигонах ГАУ. Опробуйте на них свои орудия. Пока с ними справляется только артиллерия в 6 дюймов. Где планируете изготавливать?

– На Обуховском, товарищ Сталин.

– Товарищ Жданов! Вы в курсе событий? Справятся?

– Мне показывали стволы большой длины, но тогда была проблема с их большим износом. Если удалось преодолеть ее, то на «Большевике» справятся. Там оборудование позволяет их выпускать.

Затем перешли к авиационной части вопроса, ею из присутствующих занимался только я, и немного Алферов, как поставщик приборов управления и самонаводящихся малогабаритных торпед, которые уже обсудили. Речь пошла о подготовке экипажей и достигнутых результатах. Показывалась авиационная 132-мм реактивная глубинная бомба, авиаракета РОФС-132 после небольшой переделки, им меняли боевую часть на один из вариантов «глубинок». В этом случае ракеты могли поражать как надводную цель, так и подводную на малых глубинах, то есть в момент их атаки, когда лодка следует под перископом или под РДП. Кроме того, так как прицельная дальность у нас была невелика, то «озаботились» как израсходовать довольно большой запас топлива наиболее эффективно. Для этого, кроме основного сопла, ракета имела шесть или двенадцать дополнительных, раскручивающих ракету по часовой стрелке, сопел малого диаметра. Количество шашек внутри мы значительно уменьшили, чем добились более равномерного их горения. Шашка теперь была одна, крестообразного сечения. Значительно возросла скорость с 345 м/сек до 620. Вместо четырех широких стабилизаторов установили раскрывающиеся ножеобразные, большой стреловидности, команду на раскрытие которых выдавал замедлитель от двигателя. В-25 брал с собой 4 × 6 ракетных орудий или четыре малогабаритные торпеды, вес которых составлял всего 254 килограмма. Плюс пушки, которые могли пробивать 22-мм прочный корпус подводных лодок. Но малая скорость В-25 портила всю малину. «Юнкерс-88R» имел крейсерскую скорость 510 километров в час, а максимальную – 580, тогда как В-25 – 390 и 456 соответственно.

– У американцев такой самолет есть?

– Теоретически «да». В-28 «Дракон», нас он вполне устраивает, но не выпускается, хотя создан на основе В-25, той же фирмой.

– Они потребуют взамен что-либо им отдать из новых разработок.

– Я уже думал на эту тему, им приходится много стрелять на Тихом океане. Можно предложить им наш флегматизатор. Он просто вкладывается в выстрел. Можем поставлять в большом количестве. Это мы проверяли.

– И что там?

– Диоксид титана с воском.

– Да, диоксид они просят им поставлять.

– Они просят его для других целей, для авиации, но, когда узнают, что этим можно продлить жизнь орудиям, то забудут о прежних целях. Флот для них важнее.

– Можете приступать к переговорам, тем более они у вас под боком расположились. Но что решим по… как вы их называете, РБУ?

– Насколько я в курсе, мы передали эти разработки англичанам в 1941 году.

– Что вы имеете в виду?

– Ракетные двигатели и их топливо, к РС-13. Было?

– Да, припоминаю.

– А дальше – это их проблемы. Неужели они могут рассчитывать, что лампы бегущей волны для радаров мы им должны просто подарить? Ни в коем случае! Пусть пользуются клистронами. Мы об этом даже не объявляем. Как и о тех материалах, которыми усовершенствовали их же ASDIC. РБУ с залповым подрывом им передавать не стоит, как и систему управления к ним. Вот, товарищ Грен, как только узнал о ней, так тут же прикрутил ее к орудиям, на 35–40 процентов подняв эффективность артиллерийского огня. Тут в Новосибирске новые лампы сделали, есть возможность создать приемник на длину волны 3,2 см и вставить его в 85-миллиметровый и более крупные снаряды для зенитной артиллерии, и производить подрыв снарядов точно на высоте цели и в непосредственной близости, по локатору.

– Где столько денег взять? – тяжело вздохнув, сказал Вознесенский. Спорить с ним никто не стал, такова участь всех финансистов того времени, вздыхать и давать деньги.

Переговоры с американцами прошли успешно, тем более что мы показали им фильм, снятый на одном из кораблей, где нашу установку РБУ выдирает из палубы. Такое было: лед не скололи, и жахнули. В общем, сырая она еще, на вооружение не пошла. А вот флегматизатор…

Но так как производство В-28 не развернуто, до осени пришлось ждать этих поставок, поэтому пришлось плотно поработать с бюро Мясищева, и выбить из него два полка ДИС (дальних истребителей сопровождения): переделок Пе-3 в тяжеловооруженный дальний истребитель. Они готовили машины для ОМАГ в прошлом году, но под руководством Изаксона. Из-за слабого навигационного оборудования большинство этих машин были потеряны, летчики погибли. Так как я имел Постановление ГКО в кармане, а мне требовалось защитить ударные В-25, а, пардон, январское «приключение» мною забыто не было, и я еще тогда начал дергаться по этому поводу, то удалось заполучить к началу полярного дня первую партию этих машин. Дальность у них была меньше, чем у «двадцать пятых», на три тысячи километров. Локаторы стояли только у командиров звеньев. Вместо М-105П поставили «Роллс Ройс Мерлин 32», 1620 сил, но его радиаторы воткнули в центроплан, а гондолы зализали до идеала. Пушечную батарею установили под брюхо. Версия была низковысотной, но для удара по кораблям все самолеты снижаются. Нас эти машины почти полностью удовлетворили, как по дальности, так и по маневренности. Базировались они на Кильдине и полностью «покрывали нашу зону ответственности от Медвежьего до мыса Желания. Установленная передняя броня, бронестекло и бронеспинка кабины, в отличие от Пе-2,3 ранних выпусков, позволяла этим машинам ходить в лобовую на «юнкерсы», а мощное вооружение, как оборонительное, так и наступательное, переломили ситуацию над северной частью Баренцева моря. Бомбы он не нес, считался чистым истребителем. А на В-25 мы переделали антенны РЛС, обеспечив приемлемый обзор задней нижней полусферы локатором, отведя часть излучения от основной антенны. Проблема в основном состояла в том, что при таком длительном полете стрелки утомлялись и теряли бдительность. Теперь при обнаружении цели сзади рявкал ревун.

Несмотря на отдельные замечания, как с моей стороны, так и со стороны Госкомиссии, дивизию признали боеспособной, и она начала развертываться с 24 марта 1943 года на площади в полмиллиона квадратных километров, взяв под наблюдение не только северную и восточную часть моря, но и всю его акваторию. Активность немецкого флота здесь упала до нуля еще в апреле. В мае мы получили приказ перебазироваться из Гремихи в Оксфьорд, а штаб дивизии – в Альту.

Глава 30

Далека родимая сторонка

На Северном флоте нас считали «тыловыми крысами». Оно и верно, располагались мы довольно глубоко в тылу, основные задачи выполняли отдельно от него, и даже отдельно от Беломорской флотилии. В марте вместо Степанова нам назначили контр-адмирала Степана Григорьевича Кучерова. До того он был начальником штаба Северного флота. Что-то с Головко не поделил. Сняли со ссылкой на резкое повышение уровня потерь флота. Мою кандидатуру ещё раньше отсеяли из списка кандидатов на пост командующего. К тому времени поставленная передо мной и моей дивизией задача ещё не была решена. Со Степаном Григорьевичем мы пересеклись ещё в Москве, практически сразу после приёма в Кремле. Его сразу предупредили, что дивизия имеет задание Ставки и не зря носит название отдельной. Летели обратно одним самолётом, там я и узнал причину его снятия. Кучеров прекрасно разбирался в снабжении и логистике флота. На посту начштаба Северного флота его сменил бывший замначальника службы снабжения и вооружения ВМФ Фёдоров, начштаба Амурской и Волжской военных флотилий. Он тоже долго не удержался в ласковых объятьях Головко. Фактически боевые потери были ни при чем. Да, ему «припомнили» исчезновение гвардейской Д-3 в июле и К-2 в сентябре 1942-го, гибель «Сокрушительного» в ноябре того же года, Щ-401, К-22 и нескольких «эМок» зимой 1942/1943 года. Но причиной понижения в должности было его замечание, что у Станкявичуса, который лично руководит ремонтами и походами, таких потерь нет, хоть и лезет в самую задницу. Этого ему не простили, обвинив в слабой проработке операций флота. Действительно, дивизия, тьфу-тьфу-тьфу, пока потеряла единственный самолет, все плав-единицы доходили до ремонтных баз самостоятельно, несмотря на повреждения. Но так, следует иметь в виду, что мне тоже могут не простить потерь, раз уж за это взялись. На следующий день после прилета в Архангельск я вылетел в Гремиху, и более мы с Кучеровым не пересекались.

Получив затребованные самолеты, спасибо Кузнецову, и решив вопрос с их прикрытием с помощью новых Пе-3М, восемь первых из них прилетели на Кильдин в середине марта, мы организовали целую сеть из акустических радиобуев и ударную группу кораблей и авиации. Стоило бую запеленговать ПЛ противника, как там немедленно появлялись наши самолеты. Большая часть подводных лодок была уничтожена ими. Распределенная по многим точкам авиагруппа всегда находила «дырочку» в погоде, чтобы направить самолеты к цели. Кроме наземной авиации, была задействована и «мокрохвостая», для которой мы подготовили за это время эффективные глубинные бомбы малого калибра, и многие летающие лодки получили радиолокаторы. Ныряющие подводные лодки, постоянно всплывающие для подзарядки, действовать в таких условиях не смогли. 11-я флотилия переключилась полностью на участок союзников. Так как все операции, так или иначе, союзники согласовывали между собой, то оценив нашу работу, англо-американцы передвинули границу ответственности. Теперь все то же самое предстояло развернуть западнее: от Медвежьего до Ян-Майена. И это при условии того, что в Тромсё еще сидели немцы. Поэтому первую скрипку пришлось отдать моим «ластоногим».

Но прежде, чем их выпустить, требовалось подойти на пистолетный выстрел к цели. А проход к Тромсё прикрывают, причем очень некисло! Западный проход перекрыт тремя крупнокалиберными фортами, проливы вокруг острова Риойен узкие и прослушиваются. К тому же перегорожены сетями. Да и течения там бешеные, на одном подкрадывающемся не пройти. Не вариант! Второй путь слишком длинный, 55 миль только на подход. И есть третий путь: мимо Мусваейра и Хиберга, там тоже батарея и хренова туча навигационных опасностей. Плюс неизвестна минная обстановка на подходах и в самом Квалсунне, это пролив. Он вдвое короче. Пролив полностью перегорожен, а внутри идет активная рыбалка, следовательно, мин нет. Так что пересаживаюсь к Жукову на К-23, и, вместе с «троечкой», потихоньку чапаем в ту сторону. Идти долго: 130 миль, день, так что без воздушного прикрытия – никак. И, чтобы сразу приступить к выполнению задания, идем большой и веселой компанией: четыре противолодочных крейсера, семь эсминцев, 15 «БОшек». И себя показать, и противника позлить. Вышли в точку 70°40’00N, 18°00’00E, там мы нырнули под РДП, выставив выдвижную антенну, дабы держать связь с прикрытием, и пошли курсом 180 к берегу. Таким образом прошли еще сорок миль, до траверза одинокой скалы у острова Рисё.

– Аркадий Алексеевич, начнем? Передайте Кузьме Иванычу.

– Есть! Перейти на аккумуляторы и на подкрадывающиеся! Стоп машина, убрать РДП! Штурман! Точку! Влево 15, курс 115, – скомандовал Жуков.

– Есть влево, на сто пятнадцать! – отрепетовал старшина 2-й статьи Грисько.

«Березка» взорвалась докладами, лодка выполняла маневр и ложилась на вход в Квалсундер.

– Командир, есть место!

– Боцман, ныряй на 40! Выдвижные вниз!

Пошел дифферент на нос, лодка ушла с перископной глубины. Где-то сзади те же команды выполняла К-3. Лодка легла на курс, который вел ее к двум каменным банкам: Лангхолмен и Сторхолмен. Справа от них целая гряда каменных глыб – Смаваер. Этим курсом нам следовать почти три часа, затем будет отворот влево на курс 90, затем на сорок и вновь на 90. Лишь после этого пойдем курсом 125, ведущим к первой линии сетей. Перед входом еще четыре банки Квален. А скорости практически нет, и куда потащат нас течения, еще не известно. А перископ не поднять, кругом сплошные наблюдатели. И самое обидное заключается в том, что немцы сидят только на сторожевике, что пасется у сети, да на ее оконечностях, там, где лебедки или якоря. В остальных местах – норвежцы, которых мы якобы «освобождаем». Буксиры, разводящие сеть, носят желтый крест на красном поле. Это они потом начнут вешать «квислингцев», сейчас они сами исполняют эти роли.

– Боцман, тридцать.

– Есть тридцать, командир.

– Подходим к повороту, Сергей Иваныч.

– Добро.

– Ворочаем влево, девяносто.

– Есть влево на 90. На курсе.

– Так держать. Акустик! Вперед и вкруговую. Два.

– Есть два. Впереди чисто. Справа – слева – шесть отметок. Дистанция…

– Отдай штурману. Глубина?

– 146, плюс тридцать.

Попали довольно точно, отметки – это каменные «пальцы», почему здесь никто и не ходит. ГАС у нас сейчас работает на той частоте, которой у англичан нет, поэтому и немцы на нее не настраиваются. Разлом здесь глубокий, так что ходить можно, и пока нет мин. Оператор ГАС периодически, раз в десять минут, просматривает, что у нас впереди. Так, не торопясь, совершили еще два поворота, влево и вправо, и услышали работу вспомогача «U-j».

– Правая – стоп! Левая – самый малый. Акустик, место цели, – запросил Жуков.

– Курсовой шесть левого, дистанция 4,2. Стоит посреди пролива.

– Странно, Сергей Иваныч, там глубины по карте почти сотня метров.

– Думаю, что он за буй разводной части ошвартовался. Давайте к берегу, к западному. Просигнальте Малафееву, – сказал я.

Было непонятно, что делает там «ягер». Прозвучали команды, лодка довернула вправо, там свал не такой резкий. Восточный берег очень приглубый. Подошли к глубинам 50 метров, вышел главстаршина Юров и ушел на акваплане к сети. Через час он вернулся и доложил:

– Кроме «U-ягера», там стоит буксир под норвежским флагом. Норвеги занимаются ремонтом сети, покраской буев, а немцы ловят рыбу. Предлагаю прикрепить к ним конец на винт, и он подтянет к корпусу защитник, кил на 50. Взрыв защитника приведет в действие удлиненный заряд.

– Здесь такое начнется! Мама не горюй!

– А так прохода нет, можно отворачивать. Дно ровное. Для надеги можно еще заряд подвесить, чтобы это корыто гарантированно утонуло и погрузило сеть.

Делать нечего, все смотрят на меня.

– Добро, работайте.

Ушли двое, Костя-«Одессит» и Юров. А мы перешли ближе и легли перед самой сетью в двух кабельтовых. Водолазы сработали быстро, теперь надо «вспугнуть» немцев, а то так и будут рыбу тягать. Сигналим Малафееву, чтобы он выдвинул антенну УКВ, он лежит дальше, и вызвал авиацию голосом. А немцы слушают эту волну! Не прошло и трех минут, как в проливе раздались взрывы. Затем, через восемь-десять минут послышался удар о грунт. И, черт возьми, взрывы бомб и грохот очередей взрывов. Наши летуны восприняли это за чистую монету! Гоняют бедного норвега, как голого по бане. Мы подвсплыли, идем вперед, простукивая сонаром дно. Есть отметка! Пытаемся остановиться и зависнуть, но не получается ни в какую. Какая-то каша из течений! Поработали сонаром вперед, нашли место, где металл не бьется. Сунулись вперед и прошли. Подождали Малафеева, и, как только он прошел, двинулись вперед под одним двигателем и самым малым. За Имре-Корвиком пришлось лечь на грунт и пропустить целую шоблу кораблей, спешащих к месту прорыва. Вторую сеть мы не обнаружили, то ли была разведена, то ли немцы просто имитировали ее. Тут трос паромной переправы проходит. В общем, мы вышли из пролива, повернули и теперь приближаемся к гидроаэродрому, на котором базируются наши лучшие друзья BV-138. Но течение не давало возможности двигаться на глубине 25 метров, пришлось лечь на грунт прямо напротив сильнейшего форта, прикрывающего Тромсё: Грётсунд-форта.

Через четыре часа Жуков оторвался от грунта и двинулся вперед, используя попутное течение. Затем снова лег, выпустив две группы на разведку. Здесь довольно шумно, так как интенсивно используется флот, но группы вернулись практически с нулевым результатом: к нефтехранилищам не подобраться, танкеров на выгрузке нет, ветра нет, вода прозрачная, причалы довольно высокие. С моря ничего не сделать, крупных судов и кораблей нет. Активное движение в южной оконечности острова.

– Хорошо, давайте сходим туда, но там еще мельче.

Мы обогнули южный мыс и вновь выпустили группы. Здесь совсем мелко! С К-3 пришло сообщение, что обнаружен противник. Просят обозначить себя, отправляют к нам «нарочного». В носовой и кормовой части теперь есть небольшие шлюзы, через которые можно передать сообщения. В южной части бухты стоит «карманный» линкор «Шарнхорст», неподалеку три танкера, но все перекрыто тройными сетями, якорные стоянки ограждены дополнительно. Это возле острова Хеунё. Схему расположения они набросали от руки. Через полчаса после этого вернулся Строгов, который дополнил картину, что противник выставил 8 рядов противоторпедных сетей. Залп возможен только из одной точки, расположенной вплотную к берегу. Дистанция 15 кабельтовых, но глубины там всего 10 метров. Лодка будет просто видна днем. Оставили Малафеева на месте, он подобрался ближе к ним. Нам же требовалась связь, поэтому мы пошли южнее, в Бальс-фьорд, где рассчитывали передать сообщение об обнаруженной стоянке последнего германского крупного корабля, и вызвать авиацию, как нашу, так и союзников. Кроме того, провентилироваться и набить батареи. Наиболее удобным для этого был небольшой Рам-фьорд. Была и еще одна мысль: я знал, что там находилась, в мое время, крупнейшая на Севере база американских подводных лодок, расположенная в скалах двух огромных холмов. А так как экскурсий нам, советским подводникам, туда не устраивали, то мне хотелось знать: кто создал ее для американцев?

Приказав Жукову держаться приглубого западного берега фьорда, мы двинулись туда. Первый звоночек прозвучал довольно рано: мы обнаружили на восточном берегу крупный лагерь для военнопленных. И я приказал Малафееву двигаться к нам. Второй лагерь расположился на мысу Олафсверн, и мы легли на курс 83°, направившись на вход в Рам-фьорд. Он не был даже перегорожен, глубины на входе большие, и две хорошие «ямки» с языками холодной воды в виде жидкого грунта. На южном берегу – одиноко стоящие норвежские дома на сваях. Мы-то привыкли к тому, что Норвегия выглядит как конфетка, но это последствия «нефтяного бума», тогда эти города и дома выглядели вот так:

Они были деревянные, на сваях, а крыша покрывалась дерном. Это – Север, тут другие строения не сильно греют. Тот же Тромсё занимал всего четверть острова, и внутри «города» существовал большой пустырь с озером. Оно было пресным и позволяло жить среди моря. А на фотографии – именно Тромсё, и это – жилой дом, сараи ниже и меньше за домом. Кое-где такие строения еще сохранились. Входы в «холлы» обнаружились там, где они существовали и в мое время. Их немного меньше, три входа сделали после войны. У них еще нет противоатомных дверей, но сами базы уже сделаны. Два ближайших «холла» функционируют, в третьем идут работы, у него еще «запечатан» водный проход.

Оставили Малафеева здесь, а сами прошли глубже, там должен быть второй «холл», Отерхолле. У причала стоит пароход, так что и те «дырочки» функционируют. Там шла выгрузка торпед и мин, которые доставил из Германии этот транспорт. Здесь работает одна «дыра» и грузовой причал, через который вовнутрь горы доставляется снабжение, топливо и боеприпасы. Минируем все. Внутри «холле» находятся 12 субмарин, здоровенная конструкция! Подождали доклада о готовности от Малафеева. И уходим! Повторять ошибку, допущенную в Ка-фьорде, мы не стали. Взрывы мы услышали уже за Рюэйем, в проливе Ристраумен, подходя к 125-метровым глубинам Маланген-фьорда. И четверо суток выходили из него. У острова Эдойя связались со своими и получили возможность всплыть и отходить в надводном положении. Доложили в Москву и штаб совместных операций о том, что обнаружили и уничтожили базу подводных сил 11-й флотилии.

К моменту нашего прихода в Хаммерфест туда уже село два английских и три наших разведчика, доложивших о двух крупных пожарах со взрывами в указанном районе. Линкора на месте не оказалось, он ушел и не был обнаружен, все-таки прошло пять суток после «диверсии». Куча «отчетности», тем более что К-23 пришлось оставить на месте «преступления» две новейшие электроторпеды с новой батареей М-3. Собственных запасов мин моим ластоногим не хватило, пришлось одну крепить к минному транспорту, а вторую снабдить минным взрывателем и положить ее под лодками. Но на фотографиях затопленный транспорт имеется. Малафеев воспользовался такими же приемами, у него на это ушло пять торпед. Но все они были прямоидущими, так что большой беды в этом нет. Все завершилось визитом в Хаммерфест «большого начальства», как нашего, так и союзников. Ну, не могут наши «военачальники» не похвастаться перед союзниками! В общем, секрет полишинеля был раскрыт! Англичане теперь в курсе, что у нас есть боевые пловцы, и видели наши РБУ. А они – опытные морячины, поэтому один из них молча показал Фрейзеру, что автомат стрельбы учитывает две скорости погружения глубинных бомб, хотя им показывали только один тип глубинок.

– Разброс большой получается, господин адмирал, поэтому перестали их использовать. – Не думаю, что он мне поверил. Будут продолжать копать.

Ну, а с транспортерами вообще глупо получилось, англичан и американцев пустили в 14-й отсек, вместе с адмиралом Кузнецовым. Сам он тоже никогда не видел их и не был на наших лодках. В общем, опять свято верят в вечную дружбу между объединенными нациями, в «пустые слова балерины джентльменов». Моими самолетами они, слава богу, не распоряжались, поэтому радиобуи благополучно улетели на задание. В любом случае настроение мне они здорово испортили, несмотря на обещания всех и вся наградить, и даже отправить всех в Англию для этого. А базируемся мы теперь далеко от Родины, и здесь немецкая и английская разведки пустили глубочайшие корни. Теперь они знают, где копать и что! Но я и здесь отличился, и получил награду первым в дивизии! Меня наградили бесплатной горящей путевкой в Туапсе, правда, вместо названия санатория, там была указана должность: командир бригады крейсеров. Чтоб не делил при наркоме длину окружности на диаметр! Начальство лучше знает, что и как!

Получив такой замечательный подарок, в виде двух гвардейских «корыт», вместо уже сплаванного дружного коллектива из четырех крейсеров и семи эсминцев, а все бывшие танко-десантные корабли «числились» крейсерами и кораблями первого ранга, да и ленд-лизовские эсминцы тоже были причислены к нему, кстати, лодки типа «К», да еще и глубоко модернизированные, тоже относились к кораблям первого ранга, и моя должность подразумевала «вилку» – контр – вице, я подождал несколько минут, пока начальство успокоилось и начало думать головой, и поинтересовался:

– А Иосиф Виссарионович в курсе событий?

Дело в том, что Хаммерфест был передовым местом базирования, а ВЧ находилось в Альте. Кузнецов и очень довольный Головко внимательно посмотрели на меня, затем Николай Герасимович, чуть помявшись, сказал, что это была, в общем-то, идея Верховного, что меня следует направить на Черноморский флот, так как уровень потерь там постоянно растет.

– Да, уровень потерь там высокий, тащ нарком, но я не думаю, что на той должности, которую вы мне только что предложили, я смогу хоть как-то их уменьшить. Там требуются кардинальные шаги.

– Один из крейсеров, «Красный Крым» встает на модернизацию вооружения, с заменой части башен главного калибра…

– То есть, вы хотите сказать, что в соединении будет один боеспособный корабль?

– Сергей Иванович, не надо заострять этот вопрос, он еще в стадии проработки, я просто подумал, что вы с начала войны на Севере, а там все-таки солнце, море, девушки…

– А что, у Грена готовы СМ? А почему их мне не дают? У меня пять эсминцев нуждаются в установке универсальной артиллерии.

– Дадим-дадим, планами это предусмотрено. Так все-таки, может быть, на юг?

– Должность смотрящего за ремонтами меня совершенно не интересует, товарищ нарком.

– Я вас понимаю, – отыграл назад Кузнецов. Он прекрасно знал, что стоит мне доложить о том, что случилось, Сталину, и его реакцию будет нетрудно предугадать.

– Всё, закончили! – сказал нарком, – И так уже опаздываем на прием на «Кинге».

– А мы теперь не можем опаздывать, тащ нарком, мы теперь только «задерживаемся». Район-то мы очистили, несмотря ни на что.

– Везунчик ты, Сергей Иванович! – нарком хлопнул меня по плечу и вышел из штаба пункта базирования, следом за ним вышел Головко и его адъютанты, ну а затем я, мне торопиться особо некуда.

Меня вроде и не позвали на пьянку на линкоре, Фрейзер, видя, что я на контакт не иду, предпочел иметь дело с более «адекватными» людьми. Впрочем, я и не рвусь, и так понятно, что пригласили в Англию не меня, а командующего флотом.

Глава 31

Генерал Флейшер и другие

Командный пункт был выдолблен немцами и пленными в скале в 120 метрах от ковша порта. На верхнем плато стояли брошенными позиции несколько зенитных батарей, включая тяжелые. «Кинг Георг Пятый» стоял на якорях внутри бухты, там, где на берегу нет домов. Это между аэродромом и самим Хаммерфестом. Поселок находился на южном берегу бухты и доходил только до моста через реку Феурен, выше которого располагалась гидроэлектростанция. Наше основное место базирования находилось в 40 милях юго-западнее в Ёкс-фьюре. Поэтому я собирался со своими «крейсерами» и лодками уйти туда. Шел просто проводить командование до катера. Но у домика капитана порта меня остановил молодой пехотный капитан. Перед этим он коротко откозырял адмиралам Кузнецову и Головко, но направился именно ко мне, я шел сзади, на расстоянии 10–15 шагов от плотной компании начальства и их свиты.

– Тащ контр-адмирал, разрешите обратиться? Капитан Краснощеков, 14-я армия.

– Слушаю.

– Вас просил подойти командующий, приказано вас проводить к нему.

– Вон, видишь? Пока не провожу, буду занят. Так что жди, когда освобожусь.

– Есть! – и капитан пошел за мной.

Вместе посмотрели, как катер отошел от причала.

– Ну что, капитан? Куда?

– У меня здесь машина.

Я ухмыльнулся, капитана я не знал, впервые его видел, впрочем, как командующего 14-й.

– Капитан, так где командующий?

– В здании управы, тащ адмирал.

– Я дойду. – Это метрах в ста от причала.

Капитан козырнул и направился к «русскому джипу», который стоял за развалинами небольшого домика. Но встретились мы с ним возле входа в управу. Там часовой, так что на засаду не похоже. Однако поселок совсем недавно освобожден, а «русскоговорящей» агентуры здесь вполне хватало. Я же был без адъютанта и причитающейся охраны. Но это – штаб какого-то подразделения 14-й армии. Краснощеков довел меня до кабинета, постучался и открыл дверь, когда изнутри послышалось: «Входите!»

– Тащ командующий, ваше приказание выполнено! – доложился капитан.

Да, этого человека я видел неоднократно в штабе флота и в Грязной. Худощавый, с заостренным, как у меня, лицом, светловолосый, мы чем-то даже похожи. Но лично знакомы не были.

– Сергей Иванович, проходите, пожалуйста! Извините, что побеспокоил. Владимир Иванович, – представился он. – Вот, специально пришлось завернуть в Хаммерфест, ехали к вам в Ёкс. Знакомьтесь: генерал-майор норвежской армии в отставке, бывший командир 6-го пехотной дивизии, бывший командующий силами обороны в Северной Норвегии в 1940 году, бывший командующий силами норвежской армии в Канаде, господин Флейшер, Карл Густав.

– Прям как Маннергейм, – заметил я, но протянул руку пожилому генералу. Переводчик повторил мне реплику генерала:

– У меня нет имени Эмиль, и я никогда не служил в русской армии.

– Это радует, но что вы хотите от меня? Насколько я понимаю, это вы просили Владимира Ивановича устроить эту встречу.

– Не совсем так, я просил генерала Щербакова подобрать человека, который сможет снять из-под Нарвика разведгруппу моей дивизии.

– Что-то я ничего не слышал о действиях этого соединения на Северном фронте, хотя с 27 сентября прошлого года моя дивизия действует на норвежской территории.

– Вечером того дня я прибыл в Исландию и запросил у правительства Йохана Нюгорсвольда разрешения прибыть в Мурманск для формирования на месте частей норвежской армии. Мне было отказано, и я подал в отставку с поста командующего вооруженными силами Норвегии в Канаде. Я прибыл на Северный фронт как частное лицо и доброволец. Был принят командующим фронтом генералом Мерецковым и направлен в распоряжение генерала Щербакова. В настоящее время 6-я пехотная насчитывает 2247 человек списочного личного состава, в основном это пехотные офицеры и младшие командиры, ранее проходившие службу под моим командованием. Действуем в составе армейской разведки 14-й армии. Готовимся развернуться в полнокровную дивизию. Пока непосредственно с 14-й армией работает 146 человек, плюс 268 переводчиков при комендатурах.

– Нескромный вопрос: зачем?

– У нас молодое государство, недавно отделившееся от Швеции, поэтому норвежцы должны принять участие в освобождении своей страны, несмотря на приказ «командующего» Норвежской армии бывшего майора Вильгельма фон Танген Ханстина: ни под каким предлогом не помогать Красной армии в деле освобождения страны, который смотрит на это с точки зрения финнов. Он воевал против вас в тридцать девятом.

– Действительно помогают? – спросил я Щербакова.

– Да, эта разведгруппа имеет очень ценные сведения, необходимые нам сейчас. Да и вас это тоже может заинтересовать: там в одном месте немцы тоже что-то долбят. Не переводи последнюю фразу, – сказал он переводчику.

– Это уже теплее! Где это?

– Аста-фьорд. Вот тут, – генерал ткнул только в название фьорда, не показав конкретного места. Норвежцу он явно не слишком доверял, но сведения были важнее недоверия.

– Сколько там человек, господин генерал?

– Пятеро.

– Среди них есть моряки? Могут они выйти в море, чтобы во фьорды не лезть?

– Немцы запретили норвежским судам ходить в море, за исключением тех судов, на которых есть кригскомиссар, назначаемый ими, и которые сдают рыбу полностью немцам.

– Понятно. В какую точку могут выйти, чтобы их подобрать?

– Орстейн и Фьордбос, последний – предпочтительнее. Раньше было свободнее, но немцы, вот тут вот, в Лаберге начали какое-то строительство, говорят, подземную электростанцию строят, поэтому туда проход и проезд запретили. А с Орстейна стройку видно, поэтому и там строгости начались.

Еще немного поговорив с норвежцем, пригласил его к себе в Ёкс-фьорд, чтобы детально проработать операцию, и собирался откланяться, когда генерал Щербаков сказал, что у него есть еще один вопрос к адмиралу. Старому генералу пришлось выйти.

– В общем так: немцы возле Нарвика построили две батареи в 406 миллиметров. Одна блокирует подход с запада, вторая с севера. По сведениям англичан и «наших» норвегов, одна батарея имеет три орудия, вторая – четыре. Это делает десантную операцию в этом месте невозможной. Именно поэтому англичане отказались от проведения операции в прошлом году.

– У меня совершенно другие сведения о причинах их отказа.

– Я в курсе. Тем не менее ликвидировать их группировку на Лофотенах они серьезно нам мешают. Твои пойдут в тот район, один из моих разведчиков доложил, что в полярный день, к нулю часам, эта батарея, они ее называют Тео, видна как на ладони, но не может обнаружить визуально ни одной цели, солнце мешает. Проверить бы надо. И требуется обнаружить: где расположены антенны ее локатора. Они должны быть видны с этого ракурса. Понял?

– Понять-то я понял, но подставлять лодку под четыреста шесть что-то не улыбается. Все равно у нас нет ничего, чтобы достать эту «Тео».

– Ну, как знаешь, мне приказали, я тебе передал. Мои подошли к Гаргану[5] и взяли село, там требуется разделиться и решить, куда больше направить войск. А это зависит от твоих данных.

– Есть! Разрешите идти?

– Не держу.

«Любят у нас ставить невыполнимые задачи. Хорошо еще показал место, где эта дурища стоит», – подумал я, выходя из комнаты, в которой расположился командарм.

Снаружи меня ждал тот самый норвежец и пара его адъютантов. Один из них неплохо знал русский.

– Military Intelligence? – спросил я. – Я начал эту войну в составе одной из ваших групп.

– Нет, – застеснялся «норг».

– Да, – ответил старый генерал. – Мы готовили военных переводчиков на случай войны с Россией. К войне с немцами никто не готовился. Будучи одним из старших офицеров Генерального штаба Норвежской армии, я неоднократно указывал на слабость береговой обороны страны и возможность высадки практически в любом месте. Что и произошло, но меня никто не слушал, готовились к войне с СССР. Хотя с 33-го года у нас у власти социал-демократы из Рабочей партии.

– Партия Гитлера тоже носит название «рабочей». И к власти пришла тоже в 33-м. Так что одним мирром мазаны. Мы пришли, прошу на борт. Аккуратнее на трапах.

– Смирно! Тащ адмирал! Крейсерские лодки К-3 и К-23 к бою и походу изготовлены. Прибыли «Радужный» и «Воздушный», к переходу готовы. Командир К-3 гвардии капитан второго ранга Малафеев.

– Вольно! Отдавайте концы и покормите гостей.

Я пожал руку Кузьме Ивановичу и взбежал по балясинам на ходовой мостик. Отряд готовился отдать концы и отойти к месту дислокации.

После отхода, посмотрев, как выстроился ордер, я оставил наверху Малафеева, а сам спустился вниз к «гостям». Они находились во втором отсеке и уминали флотский борщ и котлеты по-киевски (консервированные). Нас от них давно тошнит, а для них, с тылового пайка, это манна небесная. Пришлось подождать, пока переводчик закончит с едой и перейдет к компоту.

– Ты его хорошо знаешь? Я что-то не шибко доверяю генералам армии, которая сдалась. Переводить не надо.

– А мы не сдавались, господин адмирал. Для нас это была такая же неожиданность. Перед этим мы отбили у немцев Нарвик. Командовал нами он. Нам приказали эвакуироваться вместе с англичанами. Все мы считали, что генерал Флейшер станет нашим главнокомандующим. Он первый заставил немцев отступать, очень грамотно провел наступление на Нарвик. Он же развертывал всю северную группировку войск и провел в этих местах мобилизацию. Тогда, в сороковом. А уже в Англии выяснилось, что у правительства Нюгорсвольда совершенно другое видение проблемы. Они активно противодействовали созданию здесь партизанского движения, рейдам британских коммандос в Норвегии, и в результате, вместо нашего генерала, поставили майора, военного атташе в Финляндии, в качестве главнокомандующего. И сейчас он блокирует своими приказами развертывание нашей дивизии. Русским помогать нельзя! А больше здесь никого нет! Англичане отказались высаживаться. Высадились вы, под Киркинесом, как раз на границе. И мы видели, что граница между нашими странами восстановлена. Я лично был там, вместе с генералом, и видел ваших пограничников. Нам Щербаков приказал выставить посты с нашей стороны. Чего еще нужно этим идиотам? Так что не волнуйтесь, господин, извините, товарищ адмирал, генерал Флейшер, когда приехал в освобожденный Киркенес, на митинге на Баренц-пласс, сказал, что час освобождения пробил, и мы, вместе с героической Красной армией, освободим страну от «коричневых». И мы ему верим. Ваши дошли до Карасъёки, или Таны, этот рубеж был назначен в Лондоне, и остановились. Почти месяц решали вопрос: что делать дальше, занимаясь только финской армией, согласовали вопрос с Великобританией и США, и только потом двинулись дальше.

Я был в курсе событий тех дней, но мне хотелось услышать то, что думают младшие офицеры о Норвежской Освободительной Армии, НОА, в которую сейчас вступают коммунисты, их не слишком много, а «рабочая партия» пытается продолжить сотрудничество с немцами. Эти офицеры, правда, к НОА, видимо, никакого отношения не имеют, но действуют, помогая нашим разведчикам. Части НОА еще только формируются. Здесь, видимо, и закопана собака. Генерал служит эдаким буфером между откровенно русофобской позицией правительства и чаяниями КПН, которая пытается таким образом усилить свое влияние в стране.

– Что он у вас спрашивает? – по-норвежски спросил генерал.

Переводчик начал отвечать, но я прервал его.

– Вы совершенно свободно можете задавать вопрос по-английски, генерал. Я не переходил на него только потому, что не знаю о вас ничего. Я задал вопрос вашему офицеру о вас и получил исчерпывающий ответ (реально генерал Флейшер застрелился в декабре 1942-го, после того, как правительство Норвегии сорвало его попытку создать корпус вторжения для освобождения страны). Мы вытащим вашу разведгруппу. Требуется человек, которому будет доверять их командир.

– Этот человек есть, капитан Хольм, с которым вы беседуете, знает всю группу.

– Отлично, так как он знает русский. В этом случае не возникнет недопонимания. Есть у меня кораблик, которому под силу эта задача.

Речь шла об U-127, которую мы вполне освоили, а наличие у нас «Энигмы» позволяло решить вопрос с ее позывными и проходом в те места. Да, она уступает обеим крейсерским лодкам по дальности подводного хода, и есть вероятность того, что ее могут принять за вражескую англо-американцы, ну, а своих мы предупредим. И подстрахуем «Катюшами».

Через два дня Малафеев и кап-три Столбов отошли от причалов в Аста-фьорд. Их, как обычно, прикрывала и авиация, и корабли эскорта. С нас задачу по ликвидации деятельности подводных лодок противника в этом районе никто не снимал. Поэтому шли плановые вылеты авиации с расстановкой гидрорадиобуев, выходы в море на уничтожение обнаруженных подводных лодок. Шли бои в воздухе, на море и под водой, простаивать дивизия просто не могла.

Времени на детальную проработку задания не было, поэтому из последних успехов взяли позывные U-538, однотипную «девятку», несколько дней потренировали радистов имитировать их почерка, хотя записей было не слишком много. Известно было только то, что лодка ходила куда-то очень далеко. Ее пеленговали аж в районе Тикси. Что она там делала, было неизвестно, наших потерь в тех местах не было. Ходить в паре с такой лодкой было не слишком удобно: К-3 имела надводный ход 26–28 узлов, а эта больше 18 дать не могла, но «делать нечего, бояре». Лодки «разделились»: одна пошла вперед, вторая телепалась сзади, дабы догнать первую за счет того, что она дольше могла идти в надводном положении. У Хамна К-3 погрузилась и следовала под РДП. Но и «немке» пришлось погрузиться, так как район пасли англо-американцы на «либерейторах». У Грилле-фьорда Столбову пришлось отдать позывные неожиданно выскочившим из порта «U-ягерам». Вроде проскочило, но немцы приказали изменить курс и следовать ближе к Анденесу. Здесь полно островов, и некоторые, наиболее удобные проходы между ними напоминают «суп с клецками и фрикадельками». Мин довольно много, а лодка «постройки» 1941 года и официально сонара не имеет. Фактически он был, и даже с разнесенной антенной. Но делать нечего, противолодочники здесь полные хозяева, и кап-три выполнил их предписание. Благо что официально лодка числилась за второй флотилией. У Финнвики они отвернули и пошли на вход Анд-фьорден, к Скроллсвики, догоняя идущую уже на подкрадывающихся двигателях К-3. Сама «троечка» крутила два клиноременных привода и давала больше 6 узлов. На последнем ремонте она избавилась от орудий главного калибра, которые за время службы в бригаде и дивизии ни разу не выстрелили. Рубку зализали, в качестве зениток установили РШР-57 и НС-37, которые убирались в ниши. По «шумовой картинке» она на этой скорости шумела меньше, чем раньше на двух узлах. К-23 тоже немного переделали в этом направлении, но там подводная скорость была все-таки ниже: чуть больше пяти узлов. Ей в сентябре предстояло идти в док. Требовалось основательно переделать легкий корпус, именно он не давал возможности увеличить подводный ход и снизить шумность. Очень много дыр наделали на заводе. Первая серия лодок имела их меньше, но дольше погружалась. Немке все равно пришлось нырнуть, так как у Скроллсвики на ней зафиксировали работу вражеского локатора. Столбов перешел на РДП, что его и подвело. U-538 шнорхеля не имела, и немцы объявили тревогу. Забегали катера, появились эсминцы, и Малафеев дал команду Столбову идти на выход из залива или затаиться. Столбов, на борту у которого находился норвежский капитан Хольм, лег на грунт на банке Нордгруннан. «127-ю» мы тоже не забыли немного переделать под себя, ее автономность по кислороду была 14 суток, всего на сутки меньше, чем у «катюш». Через трое суток он подошел к входу во Фьордботн. Малафеев отдал РДО о готовности, и получил квитанцию. «Немка» ушла во фьорд, а «катюша» страховала ее у его входа. В случае попытки прохода во фьорд «сторонних сил» Малафеев был готов отстреляться по ним. Но все кончилось более или менее благополучно. Группу сняли с мыса Поллен, и вроде как тихо. Дабы подбить батареи «немке», пришлось всплыть и следовать в обход острова Андойя, давая возможность и Малафееву поработать в режиме винт-зарядка, следуя за ней под РДП. Место здесь довольно глухое, и сведения о том, что на берегах нет наблюдательных пунктов немцев, дали норвеги.

Затем вновь нырнули и опять разделились: Столбов пошел на выход, а Малафеев выполнять приказание Щербакова.

Но злую шутку сыграла погода! Она взяла и испортилась. Смогли дважды поднять перископ и сделать несколько снимков мыса Тронденес с расстояния в две мили. Остров Кьёйя, о котором говорил наш разведчик, оказался внутри плотной минной постановки. Туда было просто не сунуться. Сделав все что мог, Малафеев пошел на выход, где его ожидал Столбов, лежа на грунте. Через двое суток прошли Анденес и прибавили, перейдя под РДП. Вызвали авиацию, подошел Столбов, и лодки всплыли. Погода оставалась пасмурной, довольно сильное волнение, так что под РДП было идти сложно. Но «летуны» крутятся, меняются, все вроде в порядке. И, откуда ни возьмись, появляется «Либерейтор», со звездочками и полосами. Вывалился из облаков, тут же взвыл СПО на «немке». Истребители пошли на перехват и открыли отсекающий огонь, но американец сбросил серию глубинок.

– Ах ты ж сука! – рыкнул по радио полковник Сафонов и дал длинную очередь по кабине. Американец видел флаги на лодках и звезды на истребителях.

– Готов!

Но бомбы чертят баллистическую кривую и рвутся на 10-метровой глубине, один из взрывов буквально раздевает U-127. Малафеев пошел на циркуляцию и дал команду на «немку»:

– Стоп машина, покинуть корабль! Столбов, как понял?

Но связи уже не было. Взрыв был в районе 5-го отсека (третьего по нашей схеме). Завалив рули, Малафеев высадил аварийную партию и начал вскрывать люки погрузки торпед. Лодка просела довольно основательно. Сбросили «резинку», подобрать выброшенных взрывом людей с мостика. Начали выходить люди через кормовые торпедные аппараты, наконец вскрыли люки и из седьмого отсека показались головы людей.

– Третий затоплен! – доложил вылезший «бычок-2-3».

Но слышно, что там, в ЦП, кто-то чем-то бьет. Выход из центрального поста задраен изнутри. Двадцать семь человек перешли на К-3. Кто-то дал ВВД в третьем. Пошли значительные пузыри с правого борта. Затем они прекратились, и был отдраен центральный пост. Еще семь человек вышли из рубки через боковой люк. Наверху появился человек в ИДА, это был Столбов, который быстро снял маску.

– Выводи людей! Всех! – в рупор крикнул Малафеев.

– Мы поджали пробоину, успеваем откачивать!

– Выводи людей! Это приказ!

– Есть! Четвертый, пятый. Покинуть борт.

Достали четверых раненых и двух мертвых моряков, вылезли и норвежские разведчики из четвертого отсека. Не хватало четырех человек. Боцман Крутов нырнул в люк обратно с тремя матросами. Извлекли еще двух человек из второго отсека. Затем послышался стук в торпедном аппарате. Им «забыли» открыть крышку. Все!

– Отдать концы! – Малафеев отвалил от борта. – Девятый аппарат. Товсь!

– Аппарат к выстрелу приготовлен!

– Вот так вот! – сказал Кузьма Иванович, прицеливаясь через пеленгатор. – Пли!

– Торпеда пошла!

Все даже отвернулись, она хоть и «немка», но стала родной. Взрыв!

– Всем вниз, разместиться по отсекам! Курс 26, выходи на полные обороты.

– Человек за бортом!

– Вот и пусть купаются! – сказал кап-два, едва взглянув в бинокль в сторону, где виднелись купола парашютов.

– Иваныч! Ну, не по-человечески же так! – высказался замполит.

– Они что, люди, что ли? Прекрасно видели, что Столбов идет под нашим флагом. Четверо убитых и шестеро ранено. И минус лодка. Нет у меня места. А раз такой жалостный, спустись вниз и скажи «капрони», чтобы дал РДО о том, что обнаружен экипаж сбитого американца в квадрате 17 Буки. Подобрать возможности не имеем. Да куда ты пошел! Стой. Больше времени потеряем.

Он открыл УКВ-станцию и вызвал «Десятого».

– Десятый – «Тройке»

– На приеме.

– Там крестнички ваши болтаются. Семнадцать буки, четыре головы.

– Видели. Вернемся – доложим.

– Понял. Добавили до полного.

– Видим. Вот так вот, и на старуху бывает проруха. До связи.

Летуны тоже нервничают, их же прикрывать сюда посылали. А тут такая задница! Но дело нечисто! Кто-то очень не хочет, чтобы эта группа вернулась! Вот только кто?

Через пять часов, еще на пирсе, Малафеев задал этот вопрос мне, а я, соответственно, начальнику отдела СМЕРШ дивизии. Но, как выяснилось, оперативные дежурные флота получили приказ информировать союзное командование о ходе операции. А вот зачем был отдан такой приказ, нас в известность не поставили. Сказали, что уничтожение батарей будет совместной операцией ВВС флота, АДД и союзники подключатся. Как они подключились, мы уже видели.

Я не оставил идеи докопаться до сути происходившего в те дни, но в результате получил длиннейшую телегу из Главного штаба флота, суть которой был отвод дивизии на ремонт и переоборудование в Архангельск и Молотов. Вместо обеих лодок получаем три новых, замена всех орудий на эсминцах на универсальные и прочие «конфетки». Просил? Получи! И не рыпайся!

Глава 32

Молотовск, дела ремонтные и не только

Запросил командиров кораблей о готовности ремонтных ведомостей, и получил довольно невнятный ответ почти со всех бортов. А это – просто куча бумажек, которые составляют практически все командиры групп, отсеков, БЧ, плюс боцман и его команда. Одних бланков на борт каждого из них пришлось доставлять немерено. А они – формата А1, на буквально туалетной бумаге, газетной. Каждый лист – в четырех экземплярах. Эскизы делаются на обратной стороне этих листов, с ними проще, их под копирку можно делать. Синюю такую, противную, и дико пачкающуюся. И все это в условиях офигенного цейтнота. Поэтому из рядового состава выделены «писаря», которые помогают комсоставу заполнять ведомости и их копии. Оригинал пишет сам «исполнитель», лучше сказать: «заказчик», а копии – писцы или писарчуки. Это я о благах современной компьютерной техники. Тогда не на всех кораблях даже пишущие машинки были. Исключение составляли только «иностранцы». На всех из них были пишущие машинки IBM с широкой кареткой, которым заменили английский шрифт на русский. Там было несколько удобнее, поэтому они стучали в круглосуточном режиме «за себя и за того парня». Обиднее всего было нашим «героям-подводникам», ведь они шли сдавать лодки, но без ремонтных ведомостей их просто не примет новая команда. Началось это все еще в Ёкс-фьорде, заканчивать пришлось уже в Молотовске, затем согласовывать, утверждать, пару раз переписывать, что написали подчиненные, и, наконец, получить разрешение на постановку к местам ремонта. Штаб дивизии пришлось разделить на несколько частей, так как, кроме 402-го завода, было задействовано еще семь причалов и мест базирования. Корабли ремонтировались даже в Новодвинске. Первое время даже вздохнуть было некогда, пока корабли не получили места под ремонт.

Удивительное дело, но здание нашего штаба, в котором мы находились зимой, было занято какой-то службой флотилии, которая в течение двух суток его освободило, и, через неделю после прихода, контр-адмирал Фокин доложил, что переоборудование штаба закончено, и предложил принять его у квартирьеров. Мы поехали в Архангельск. После подписания разных бумаг Фокин показал мне «мой кабинет» и комнату отдыха. И сказал, что я могу переезжать с «Иоканги» в штаб дивизии или на арендованную квартиру. Чем поставил меня в некоторое состояние ступора. Откровенно говоря, я, как только дивизия начала развертывание, оборвал все связи с землей. И не звонил, и не писал Леночке. Я тогда улетел в Москву и в Архангельск более не возвращался. Крайний раз был у нее 20 или 21 марта. А уже август заканчивается. Пять месяцев пролетело, как один день. Зная «предприимчивый характер» шеф-повара, я ожидал чего угодно. Взглянув на часы, а была половина одиннадцатого вечера, но в городе Архангельск 77 суток длятся «белые ночи»: 35,5 суток до 22 июня, и столько же – после. В августе темнеет часа на два-три, и опять светло. В Питере они гораздо короче. И я решил прогуляться до дома подруги. Где-то около двенадцати она должна возвращаться домой.

– Виталий Алексеевич, вы тогда распорядитесь, чтобы мои вещи с «Иоканги» подвезли, сюда в кабинет. Мне еще в Москву требуется заглянуть с этим ремонтом. Отсюда лететь удобнее. Все тогда, на сегодня. Отдыхайте.

– Есть. Сейчас распоряжусь. Спокойной ночи, Сергей Иванович!

Через несколько минут я вышел из штаба и направился по довольно знакомому маршруту в сторону дома с табличкой СевМорПути. Я вышел на Обводный канал и дошел до улицы Розы Люксембург. Перешел через мостик, чуть прошел и оказался у знакомого заборчика с деревянным тротуаром перед ним. Снял колечко с калитки и открыл ее. Света было не видно, но на окнах светомаскировка. Постучал в дверь, никто не открыл. Я перешел на другую сторону улицы и пошел по направлению к набережной. Эта улица буквально упирается в ресторан, в котором работала Лена. Но метров через сто я заметил одинокую женскую фигуру, направлявшуюся мне навстречу по другой стороне улицы. Я перешел на ту сторону, и фигурка побежала мне навстречу. Узнала! Хотя уже довольно темно, но это ей не помешало. Мне показали, уже у нее дома, все газетные статьи о действиях моей дивизии. Естественно, что никуда, ни за какими вещами меня не отпустили.

– Все есть, ты же уезжал «ненадолго», но не вернулся. Нет, никуда не отпущу! Ты давно в городе?

– В Молотовске стоим уже неделю, а здесь появился три часа назад.

– А чего домой не зашел?

– Ключ где-то в Молотовске, в портфеле, я его с собой постоянно не ношу.

– Ты письма мои получал?

– Получал.

– А почему не отвечал? Ладно, не отвечал и не отвечал. Не в этом дело, живой же, и на том спасибо. Ты надолго?

– Не знаю. Мне завтра в Москву, с очень сложным вопросом. Но это еще не точно, разрешения я пока не получил. Так что, каждый день – завтра. Уже неделю. А после Москвы станет ясно: что и как. Но я вернусь, что бы ни случилось и куда бы меня ни перевели. За тобой.

Дома было видно, что моего возвращения ждали, несмотря на отсутствие новостей и писем. Так что у Лены это серьезно, и все мои опасения, что разлука все «вылечит», здесь не проходят. Поэтому я ей и сказал то, что сказал. Но рано утром зазвонил телефон, его выключали, но линию не убирали, и сухой голос начштаба сказал:

– Сергей Иванович, борт на Москву из Талаг отходит через два часа. Через полчаса машина будет у вас. Остальное передаст водитель с пакетом. Так что доброе утро!

Леночка подскочила ставить чайник, время от времени вытирая то слезы, то нос. Коротким получилось свидание. Мне пришлось заехать в штаб и забрать бумаги, которые я подготовил для Москвы. Вызов пришел из Кремля, а не из ГШФ, так что драчка предстоит серьезная. Кузнецов не был заинтересован в моем появлении в Москве, это ясно. Военный Совет флота рассматривать бумаги не будет, что и ожидалось. Но отступать некуда, «позади Москва»!

Notes

1

Здравствуйте! Добрый вечер! (лит.)

2

Пароход «Гайсма», Литовского Морского Пароходства, следовали в Англию с генгрузом. Были атакованы двумя торпедными катерами под немецким флагом в 06.10 среднеевропейского времени в шведских территориальных водах в трех милях от острова Готланд. Я – грузовой помощник капитана «Гайсмы». Меня зовут Сергус Станкявичус, я из Венты, СССР. Это – наша судовая роль, а это – моя мореходная книжка.

3

Short magazine Lee-Enfield № 4 – винтовка, принятая на вооружение в начале 1941 года.

4

Операция немецкого флота носила название «Ход конем».

5

Nordkjosbotn по-норвежски. Норги там пришлые, коренными жителями являются самы или саамы.

Content

Комбат Найтов
Второй помощник

Глава 1 22 июня 1941 г., 3,5 мили от Готланда, Балтийское море

Глава 2 Швеция, остров Чёрн

Глава 3 Первый выход, ночь на 14 июля 1941 г.

Глава 4 Туманный Альбион, Скапа-флоу, Ливерпуль без «Битлов»

Глава 5 «Охотники за страховкой» и будущие кавалеры орденов Ленина

Глава 6 Здравствуй, Родина!

Глава 7 В составе Северного пароходства

Глава 8 Обратный рейс из Ливерпуля в Москву

Глава 9 Опять мины и переход в РККФ

Глава 10 Северный флот не подведет

Глава 11 Операция «эС плюс»

Глава 12 Бей своих, чтобы чужие боялись!

Глава 13 Новое командование – новые сложности

Глава 14 Последний скептик

Глава 15 В поиске по Северам

Глава 16 Немного о том, как унести ноги после задания

Глава 17 На пути назад

Глава 18 Дома!

Глава 19 И снова пролив Маточкин Шар

Глава 20 На базе и вокруг нее

Глава 21 Первый поход на север моря

Глава 22 Дела московские

Глава 23 На берегах Северной Двины и чуть далее

Глава 24 В западне

Глава 25 Особое задание

Глава 26 Кому вершки, а кому корешки

Глава 27 Авиазаморочки в Архангельске и окрестностях

Глава 28 Зима 1943-го

Глава 29 Разбор «прыжков в сторону»

Глава 30 Далека родимая сторонка

Глава 31 Генерал Флейшер и другие

Глава 32 Молотовск, дела ремонтные и не только

Notes