Джошуа Грин

Непокоренный. От чудом уцелевшего в Освенциме до легенды Уолл-стрит: выдающаяся история Зигберта Вильцига

© Ivan Wilzig, 2020

© Joshua M. Greene, text, 2020

© Deborah E. Lipstadt, Ph. D., foreword, 2020

© Коробейников А. Г., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022

КоЛибри®

* * *

История Зигги Вильцига – это своего рода переложение истории о Давиде и Голиафе, которое напоминает нам, на что способен человек. Уникальная, захватывающая биография.

Майкл Беренбаум, в прошлом президент фонда Визуальной истории переживших Холокост, бывший глава Мемориального музея Холокоста США

Одновременно мощный и трогательный рассказ… Зигги стал ролевой моделью на многие века. Фантастическая история успеха.

Абрахам Купер, раввин, заместитель декана и директор по глобальным вопросам, Институт социального действия

Эда Снайдера, Центр Симона Визенталя

У Зигги было сердце чемпиона по боксу. Он атаковал с любого угла, встречал несущие смерть удары, оправлялся от них снова и снова и никогда не сдавался. Вы обязаны прочесть эту книгу. Она отправляет в нокаут!

Юрий Форман, боксер, чемпион мира по версии WBA во втором полусреднем весе (2009–2010)

Зигги понимал истину, которая часто ускользает от экспертов финансового мира: человеческая природа – вот главный фактор, формирующий рыночные тенденции. Для человека почти без образования и без опыта в бизнесе его достижения после освобождения столь же впечатляющи, как и сам факт его выживания. Увлекательное чтение, очень трогательное и поучительное.

Нуриэль Рубини, профессор экономики и международного финансового дела, один из ста наиболее влиятельных людей мира (по версии Time), самый влиятельный экономист в мире (по версии Forbes)

Учитывая отсутствие у Зигги образования, его достижения в бизнесе кажутся невероятными. Его жизнь была испытанием человеческой выносливости – героическая и исключительная.

Марк Белл, управляющий партнер Marc Bell Capital

Усердный труд, интуиция и вера позволили Зигги Вильцигу после ужасов Освенцима попасть в высшие сферы делового мира. Хотя болезненные воспоминания никогда не оставляли его, опытом Зигги теперь будут вдохновляться другие.

Марк Ледер, соруководитель Sun Capital

Мощная фигура, настоящий боец, всегда стремившийся помогать людям. Человечеству нужны такие люди, как Зигги Вильциг, чтобы мы оставались человечными.

Фрэнк Гварини, конгрессмен США

Зигги Вильциг научил всех нас тому, что необязательно быть жертвой обстоятельств. Я мечтаю, чтобы в нашем мире больше людей жило по его примеру.

Дональд Пейн, конгрессмен США

В этой книге повествуется о стойком человеческом духе и его способности преодолевать самые страшные трудности. Своевременная и захватывающая история для всех нас.

Кати Мартон, корреспондент ABC News, лауреат George Foster Peabody Award

Пролог

Я преподаю историю Холокоста уже более сорока лет и часто приглашаю выживших узников выступить перед моими студентами. Среди них был еврей, выросший в Германии и ставший свидетелем подъема Третьего рейха; еврей, попавший в гетто и рассказавший об ужасах жизни там; еврей, выживший в лагере смерти Освенцим[1] и описавший самую жуткую в мире бойню; еврей, которому удалось спрятаться и который рассказывал о тяжелейшей психологической травме из-за разделения с семьей и необходимости присвоить себе новую личность. Какие бы интеллектуальные задачи ни ставили мои лекции, подобные выступления – это то, что мои студенты всегда помнят лучше всего. Многие из них до того никогда не встречали выживших во время Холокоста, и эти знакомства всегда доходят прямиком до их сердца.

Эта книга появляется исключительно вовремя: к сожалению, практически все, чьи рассказы о Холокосте наиболее убедительны, уже ушли из жизни. Вот почему видеозаписи интервью, воспоминания и биографии выживших, таких как Зигги Вильциг, столь важны. Всем, кто выжил в Освенциме, как Зигги, всем, кто видел, как людей пытали, избивали и убивали, есть что рассказать; однако эта книга существенно отличается от большинства других воспоминаний и биографий, что добавляет ей значимости: она описывает и деятельность героя после Холокоста. Каково Зигги было перестраивать свою жизнь? Как ему удалось справиться? Каково ему было растить детей, чьи родственники почти все были убиты в концентрационных лагерях? Как он обрел уверенность, чтобы сделать все это? Как он смог вновь научиться радоваться? Мог ли он снова поверить в Бога?

То, что произошло с Зигги после освобождения, – неотъемлемая часть чуда его спасения. Не у каждого из тех, кто выжил в темные времена, были средства для того, чтобы начать с нуля: многие потеряли всё и всех. Зигги восстал из пепла; он не сдавался и неуклонно двигался вперед. Безусловно, как и многие другие бывшие узники, Зигги страдал от эмоциональных травм и имел свои недостатки. В конце концов, он был всего лишь человеком. Однако Зигги надеялся оставить след в этом мире, был полон любви к жизни, стремился внести свой вклад – и все это удалось ему наилучшим образом.

Однако его постоянно беспокоила проблема антисемитизма, из которой вырос Холокост, и возникающих реваншистских настроений. Он был возмущен, подобно любому нормальному человеку, угрозой со стороны отрицателей Холокоста. Он опасался, что из-за их пропаганды люди забудут о прошлом и станут жертвами той ненависти, что лежала в основе Холокоста. К сожалению, как мы видим, опасения Зигги были небезосновательны.

Эта биография знакомит читателя со всеми сторонами исключительно интересной жизни героя и заставляет нас восхищаться его достижениями.

Дебора Липстадт, историк, профессор Института новейшей еврейской истории и изучения Холокоста (Университет Эмори)

Пролог

Вероятно, такого бизнесмена, как Зигги Вильциг, больше не будет никогда: это единственный выживший узник нацистских концлагерей Освенцим и Маутхаузен, который бедным и необразованным приехал в Америку и из уборщика фабричных туалетов превратился в CEO котируемой на Нью-Йоркской фондовой бирже нефтяной компании и коммерческого банка с многомиллиардным капиталом. То, что ему удалось добиться такого успеха в двух самых антисемитских отраслях экономики послевоенной Америки, делает его достижения еще более впечатляющими. Большинство руководящих постов в акционерных компаниях открытого типа занимают мужчины, родившиеся в Америке, получившие образование в одном из колледжей Лиги плюща, происходящие из влиятельных семей и имеющие степень МВА.

Зигги был неквалифицированным работником, имевшим лишь начальное образование, к тому же иностранцем: он приехал из Европы с 240 долларами в кармане и первый свой доллар в Америке заработал на уборке снега.

Все, с кем я беседовал при подготовке этой книги, сходились в одном: никто из них не знал ни одной другой судьбы, напоминавшей судьбу Зигги хотя бы отдаленно. Хотя все опрошенные говорили о его чудесном спасении после многолетних страданий Холокоста, больше всего они подчеркивали то, как ему удалось преодолеть эти трагические события и стать значимой фигурой в американском бизнесе. Хотя его рост составлял всего около 160 сантиметров, все описывают его мощь и бесстрашие перед лицом грозных соперников. Один из его бывших коллег за достижения сравнил его с Давидом – воином небольшого роста, который благодаря гибкости и точности поверг гиганта Голиафа и стал царем Израиля, – и предположил, что триумф Зигги над врагами-антисемитами был не менее поразителен, чем победа его библейского прототипа.

Судя по сохранившимся записям публичных выступлений Зигги, он обладал и вдохновенным голосом царя Давида. Ораторские способности Зигги один его бывший партнер назвал «шекспировскими». Например, когда его первым из переживших Холокост пригласили выступить перед офицерами и кадетами в Военной академии США в Вест-Пойнте, его речь, согласно газете New York Times, носила «яркий» и «личный» характер: он так красноречиво описывал ужасы Освенцима, что плакали и кадеты, и закаленные ветераны. Его голос, четкий и ясный, несмотря на заметный немецкий акцент, в тот момент дрожал от передаваемых эмоций. Он хорошо понимал, когда поднять палец, чтобы заострить внимание, когда остановиться, когда схватиться руками за трибуну, когда наклониться вперед к слушателям для достижения эффекта интимности. Зигги выступал так же, как жил: всем своим существом проявляя повышенное внимание к деталям и изо всех сил стараясь просветить своих слушателей, и те уходили с этих встреч вдохновленными как этим человеком, так и его речью.

Клиенты, друзья и партнеры по бизнесу описывали его с тем энтузиазмом, который обычно приберегают для мировых лидеров, не скупясь на такие эпитеты, как «незабываемый», «вулканический», «гениальный». Другие называли его «непреодолимой силой природы» и «самым блестящим из всех, кого я встречал». Но никто не забывал добавить в его описание ту черту, которая, как всем было известно, значила для него больше всех остальных: он пережил Холокост.

Хотя представить полную картину всего, что испытал Зигги во время Холокоста, уже было серьезной задачей, еще большей проблемой стало описать его перерождение после освобождения в одну из главных фигур в бизнесе послевоенной Америки. Каждый партнер, конкурент или сотрудник Зигги, опрошенный для этой книги, жаждал поделиться своей любимой историей о нем, и каждая из этих поразительных, часто забавных, а порой шокирующих историй добавляла свои штрихи к портрету сложного человека, для которого ценность жизни была в том, чтобы осуществлять неосуществимые мечты и побеждать непобедимых врагов.

Зигги не боялся никого; для него не существовало слишком опасных соперников. Например, когда Совет управляющих Федеральной резервной системы – центральной банковской системы правительства США – обязал его избавиться либо от нефтегазовой компании, либо от банка, Зигги подал в суд, став первым в истории человеком, решившим судиться с Федеральной резервной системой. Выиграть эту войну он не мог, но его обуревало стремление вести праведные битвы. Прошло уже полвека, а этот примечательный случай до сих пор проходят в юридических вузах.

В жизни Зигги многое объяснялось тем, что он пережил Холокост. Однако в неудержимом стремлении бывшего узника и иммигранта забыть о горьком прошлом и построить лучшее будущее можно найти универсальный, вдохновляющий и подлинно гуманистический смысл.

1

Обещания

Утром 12 декабря 1947 года, когда начиналась одна из самых холодных зим в истории Америки, пассажиры океанского лайнера «Марин Флетчер» высыпали на палубу поглядеть на статую Свободы, которая встречает прибывающие корабли, воздевая факел свободы на тридцать метров в небо. «Жизнь в Америке прекрасна, – пели они, взявшись за руки, – цветы здесь красивее, жизнь намного легче…» Пароходу водоизмещением 36 600 тонн потребовалось тринадцать дней на маршрут из немецкого Бремерхафена.

Двадцатиоднолетний Зигберт Вильциг страдал от головокружения и тошноты и за две недели океанского путешествия сильно потерял в весе. Услышав возгласы радости, он с трудом выбрался на верхнюю палубу и сделал глубокий вдох. Свежий воздух был настоящим облегчением после дурных запахов, неизбежных в условиях переполненной людьми нижней палубы. Зима соткала за статуей Свободы серебряную сеть из снега и облаков; ни одного здания не было видно, и в утренней дымке все его внимание приковывала зеленоватая, начавшая окисляться Свобода. Двигатели «Марин Флетчер» продолжали работать, и палуба под его ногами пульсировала и гудела. Статистика, собранная после освобождения, показывала, что практически все евреи, отправленные в Освенцим, умирали в течение четырех месяцев. Но он был жив и попал в Америку – после почти двух лет, проведенных в этом концентрационном лагере.

Пароходы были слишком велики, чтобы бросить якорь на острове Эллис, так что портовые огни указали «Марин Флетчер» путь к причалу в миле от него – в проливе Веррацано-Нарроус. К левому борту швартовались паромы, забирали пассажиров и их поношенные чемоданы и доставляли на остров Эллис, где оформлялась процедура иммиграции.

Зигберт был молод, но годы в концентрационном лагере научили его, что часто внешний вид может стать вопросом жизни и смерти. После освобождения он заработал немного денег и приобрел модную фетровую шляпу, зимнее пальто и строгие брюки, что помогло ему войти в офис миграционной службы с достоинством, несмотря на изматывающее путешествие через Атлантический океан. Окна в одноэтажном зале прибытия были закрыты из-за зимнего мороза. Трехлопастные металлические вентиляторы, прикрученные к деревянным стенам, гнали зловонный воздух. Зал украшали застекленные портреты американских президентов. Зигберт приостановился, чтобы изучить собственное отражение и так причесать густые черные волосы, напоминавшие львиную гриву, чтобы добавить лишний дюйм к своему скромному росту.

Сотрудники миграционной службы увидели в его паспорте пометку об особом правительственном статусе, которую он получил благодаря работе на Службу военной контрразведки США, и сразу же его пропустили. Зигберт – позднее сменивший имя на Зигги Берт Вильциг, посчитав такой вариант менее европейским и более удобным для произношения, – взглянул на толпу собравшихся за деревянным барьером, который отделял Америку от остального мира. Там оставалась его старшая сестра Дженни, которая больше других родственников напоминала их любимую покойную мать. Увидев сестру, он сразу вспомнил весну 1936 года, когда ему, Дженни и другим членам семьи пришлось бежать от нападения антисемитов из Кроянки в Западной Пруссии[2]. Когда сгустились сумерки, семейство Вильциг забралось в полувагон и отправилось в Берлин, где родственники устроили их в трехэтажном доме на Георгенкирхплац рядом с большой площадью Александерплац.

Когда семья устроилась на новом месте, Зигберт одолжил велосипед брата Эрвина и стал ездить по Берлину. Прислушиваясь к разговорам в кафе, он узнал, что некоторым удавалось уехать из Европы, обзаведясь выездными визами. Зигберт посетил с десяток консульств в поисках черных ходов и открытых окон, через которые можно было бы украсть необходимые документы. В одном консульстве он видел, как женщина на последних неделях беременности прорвалась через полицейское оцепление и вбежала внутрь. Консульства были островками безопасности, не подчиняясь германскому праву, и родившийся там ребенок мог свободно эмигрировать. Эта женщина отчаянно хотела спасти свое дитя, даже если для этого нужно было рожать в общественном туалете.

За несколько следующих недель Зигберт, рискуя жизнью, залезал на стены посольств, вламывался в конторы и собирал резиновые печати. При помощи украденных инструментов ему удалось подделать три визы. Две из них он предложил родителям, но его мать Софи отказалась. «Здесь я родилась, – сказала она, – здесь я и умру». Ее визу Зигберт отдал старшему брату Джо, которому удалось освободиться из концентрационного лагеря Дахау. Зигберт понимал, что Джо уже обречен и ему нужно покинуть Германию как можно быстрее. В юности Джо был боксером, и, судя по некоторым письмам из архива Вильцигов, Зигберт мог написать в визовой анкете, что виза выдана «для участия в спортивных состязаниях».

Его сестра Дженни была беременна, и Зигберт настоял, чтобы они с мужем, которого тоже звали Джо, приняли две оставшиеся визы. 10 июня 1940 года, когда гитлеровские войска маршировали по Франции, Бельгии и Нидерландам, Дженни и Джо уехали из Германии и поселились в Шанхае. Из Китая они впоследствии переехали в Доминиканскую Республику, где оказались среди восьмисот евреев, которым было предоставлено временное жилье в городе Сосуа на севере страны, и сводили концы с концами, заведя молочную ферму.

Среди английских книг и журналов, продававшихся в убогих магазинах Сосуа, Дженни обнаружила экземпляр американского справочника «Желтые страницы» (Yellow Pages). Она купила его за три доллара и стала искать названия ювелирных магазинов, рассчитывая, что ювелиры будут достаточно состоятельны, чтобы предоставить гарантийное письмо о финансовой поддержке для нее и мужа. В разделе «Ювелиры Род-Айленда» она нашла еврейскую фамилию Сильверман и отправила письмо с изложением их ситуации. Через несколько недель был получен благоприятный ответ от господина Сильвермана, который согласился предоставить необходимые документы, так что вскоре Дженни и Джо уехали в Соединенные Штаты.

Воссоединившись с Зигбертом в Америке, Дженни сообщила ему трагическую новость: их пятилетняя дочь Маргит умерла от оспы еще в Шанхае, до переезда в Доминиканскую Республику. Зигберт вспомнил, как умирали сотни других детей, как их загоняли в газовые камеры и сжигали их мертвые тела в печах крематориев, и мысленно провел перекличку своей семьи[3]. Он был жив. Дженни и ее муж были живы. Их братья Джозеф и Эрвин тоже смогли спастись. Все остальные погибли, включая четырех других братьев и сестер и их детей. В последующие годы он посчитал точнее: погибли пятьдесят девять членов их семьи.

В потайном кармане чемоданчика Зигберт спрятал двести сорок долларов. Порывшись в кармашке, он вынул оттуда сорок долларов и бережно передал в руки Дженни, наказав купить на них билет на автобус, посетить мистера Сильвермана из Род-Айленда и выразить личную благодарность человеку, который помог ей попасть в Америку. Дженни попыталась отказаться от подарка, говоря, что у нее есть и собственные деньги, но Зигберт настоял, чтобы она взяла эти сорок долларов и навестила своего благодетеля. Благодарность – это отличительная черта вежливых людей, особенно евреев, которым повезло попасть в Америку благодаря помощи других.

В течение двух лет после переезда Дженни и Джо в Америку она нашла работу на фабрике на Лоример-стрит в Уильямсбурге, полном беженцев районе Бруклина. На сборочной линии по производству галстуков-бабочек Дженни работала «переворачивательницей». Она получала открытые с одной стороны шелковые галстуки, вставляла под шов металлическую стрелочку, похожую на автомобильную антенну, и выворачивала бабочки наизнанку. Когда шов был готов, она металлическим прутиком выворачивала бабочку обратно, тем самым скрывая стежок. Такова была ее работа: шесть дней в неделю, двенадцать часов в день.

У иммиграционного отдела Зигберта встречала и представительница ХИАС – Общества помощи еврейским иммигрантам (Hebrew Immigrant Aid Society, HIAS), которую можно было легко опознать по белому эмалированному значку в петлице жакетки и темно-синей нарукавной повязке. ХИАС существовало с 1881 года, но никогда еще им не приходилось проявлять такую активность в деле приема и обустройства еврейских иммигрантов, как после Второй мировой войны. «Окончательного решения» – нацистского плана по искоренению еврейской нации – удалось избежать 150 тысячам беженцев. Теперь они направлялись в Америку, и всем им нужно было где-то жить. Сотрудница ХИАС объяснила, что им удалось найти для Зигберта бесплатную комнату в отеле «Марсель» в Гарлеме на первые несколько месяцев. Его сестра Дженни предлагала ему пожить с ней, но перспектива жить отдельно манила Зигберта больше, чем делить скромную квартирку с сестрой. Он только что прибыл в Америку – и здесь он будет выдвигать свои условия. Он поцеловал сестру на прощание и обещал позвонить сразу, как только обустроится.

Он вышел из здания иммиграционного центра и попал в самую ужасную снежную бурю за много лет. Сев на паром, он вскоре прибыл на Манхэттен. Буря так усилилась, что волонтерам ХИАС пришлось воспользоваться санями, чтобы перевозить чемоданы от дока к ожидающим автобусам. Зигберт сел в автобус компании «Грейхаунд» и часом позже сошел на углу Бродвея и 103-й улицы, где располагался отель «Марсель». После кризиса фондового рынка 1929 года одиннадцатиэтажный отель в стиле бозар[4], построенный из кирпича и известняка и увенчанный наклонной мансардной крышей, потерял значительную часть своей привлекательности. Ныне сорокалетнее здание стало обветшавшим перевалочным пунктом для беженцев.

Осмотревшись в вестибюле, Зигберт увидел залы переговоров, пространство для отдыха, комнату для медосмотра и кошерную столовую: подававшаяся здесь еда соответствовала диетическим требованиям иудаизма. В вестибюле одновременно разговаривали на десятке языков. Он подошел к доске объявлений и прочел предложения для иммигрантов о бесплатных уроках английского языка и сеансах фильмов, которые помогут им сориентироваться в жизни в Америке. В углу вестибюля висела огромная карта США, а рядом большими буквами было написано: «ВОТ ТАК ВЫГЛЯДИТ АМЕРИКА». К стене были прикреплены фотографии с городскими видами; ленточки от них вели к соответствующим местам на карте. Он видел, как прибывающие выстраиваются в очередь перед столом, где волонтеры распределяли платья и костюмы. Затем новоприбывших сопровождали в их номера. Многие из них впервые за долгие годы могли держать в кармане ключ от собственного жилья[5].

Зигберт выглянул из окна и увидел торопящихся домой пешеходов, которых слепил снег. Возбуждение, охватившее его от приезда в Америку, отступило: его место начала занимать суровая реальность.

«И что теперь?» – подумал он. У него не было ничего: ни ресурсов, ни связей. Он говорил с сильным немецким акцентом, окончил только начальную школу, имел рост 157 сантиметров и никак не мог забыть годы пыток и голода. Но он был здесь, все еще дышал и смотрел из окна на покрытые снегом улицы Нью-Йорка. По сравнению с прошлым он очутился в раю. Поездка на автобусе в Гарлем с острова Эллис была раем. Районные магазинчики, жилые небоскребы, грузовики с пивом – все это было раем. Комната с неприятным запахом в переполненном отеле с тараканами, бегающими по обшарпанному деревянному полу, сильный снегопад за окном, двести долларов, остававшиеся у него в кармане и грозившие быстро закончиться, если он не найдет работу, – все это было раем. На улице у отеля усталые пешеходы боролись с сильным ветром и высокими сугробами, что вызывало у Зигберта неприятные воспоминания о других суровых бурях, когда умирающие от голода мужчины и женщины плелись вперед в маршах смерти, одетые лишь в тонкие лагерные робы. Транспорт на нью-йоркских улицах стоял в пробках, водители постоянно гудели в клаксоны, нетерпеливо стремясь добраться до места назначения. Даже 21-летнему иностранцу вроде Зигберта было очевидно, что американцы, никогда не сталкивавшиеся с концентрационными лагерями, были во всех смыслах живыми людьми, целеустремленно двигавшимися к будущему и имевшими о нем довольно ясное представление. Это ему нравилось. Он тоже может стать таким: хвататься за возможности и не позволять тьме прошлого лишить его светлого будущего.

В этот критический момент своей новой жизни Зигберт дал себе три обещания. Во-первых, он никогда больше не будет голодать. Во-вторых, он женится на еврейской женщине, они заведут детей – новых евреев. В-третьих, он сохранит память о Холокосте и никогда не будет молчать, столкнувшись с несправедливостью. Иллюзий по поводу этих обещаний он не испытывал. Он понимал, что не сможет изменить мир, что антисемитизм никуда не денется и евреев всегда будут преследовать. Это был обычный порядок вещей. Но Всемогущий уже спас его, и теперь ему необходимо было свести воедино те куски, на которые распалась его жизнь, и возвести из них здание пока еще непонятных размеров и формы.

Глядя вниз из окна своего номера в отеле «Марсель», Зигберт вспоминал об обещании, которое дал после освобождения. Его лучшим другом в Освенциме был молодой парень шестью годами его старше по имени Лотар Нартельски. Зигберт обещал Лотару, что, добравшись до Америки, навестит его родителей. Судьба Лотара была печальной. Он родился с одной ногой слегка короче другой и при ходьбе прихрамывал – в 1932 году этого оказалось достаточно, чтобы отказать ему в выездной визе вместе с родителями, поскольку тогда в большинстве государств отказывались принимать беженцев с физическими повреждениями, которые не могли работать. У родителей Лотара не было выбора: если они хотели спасти ребенка, им нужно было покинуть Германию и попытаться устроить для него какую-нибудь визу. Чета Нартельски препоручила Лотара заботам другой семьи, порыдала над его будущим и спешно заказала билеты на пароход в Америку. В какой-то момент, уже в Нью-Йорке, Нартельски сменили фамилию на Нартель и переехали в дом в Бронксе – в нескольких станциях метро от гостиницы «Марсель».

Сотрудник ХИАС в гостиничном вестибюле объяснил Зигберту, как работает система нью-йоркского метро. Он застегнул пальто на все пуговицы, чтобы как-то спастись от холода, дошел до ближайшего входа в метро, опустил пятицентовик в деревянный турникет, сел на подошедший поезд и доехал до конечной станции ветки – Ван-Кортландт-парк. Найдя дом Нартелей, он постучался. Ему открыла Кэти, жена Джейкоба Нартеля. Нартели знали о Зигберте из писем сыну, и, когда он представился, Кэти закричала: «О боже, Джейкоб! Это Зигберт! Он здесь!»

«В те дни люди все еще открывали двери незнакомцам, – вспоминал Зигги в одном из интервью. – У Нартелей была небольшая квартира с тремя спальнями, сиявшая чистотой, как это принято у немецких евреев. Отец Лотара Джейкоб продавал галстуки. Он делал это повсюду: в парикмахерских, в обувных магазинах, три галстука там, пять сям, дюжину еще где-то. Увидев меня, они были поражены, но какой же потрясающий был ужин! Они хотели знать все: что случилось, как выжил их сын, как уцелел я».

Зигберт до того вечера еще никому не рассказывал свою историю. Что могли понять Нартели или кто угодно еще в рассказе о концентрационных лагерях, о вшах и грязи, о пытках, голоде и грудах мертвых тел? Барьер в понимании между теми, кто был в лагерях, и теми, кто этого избежал, был непреодолим. В 1940-х годах люди привыкли к фильмам о войне – Голливуд разрабатывал эту тему уже много лет, но у всех фильмов были начало, середина и конец. А для тех, кто пережил Холокост, «конца» не было. Однако Зигберт пообещал Лотару, чья виза была еще не готова, что найдет его родителей и расскажет обо всем, – и вот он рассказывал. Они должны были узнать.

Как и много лет спустя для фонда Стивена Спилберга Shoah Foundation[6] – крупнейшего архива воспоминаний выживших – и на десятках лекций для других организаций, которые он читал всю жизнь, он проглотил боль и стал рассказывать свою историю.

2

«Сделаем еврейский фарш»

Зигберт Вильциг родился 11 марта 1926 года и был седьмым из восьми детей Софии Зоммерфельд и Исидора Вильцига, проживавших в городке Кроянке в Западной Пруссии в Германии. Родители Зигберта получили начальное образование в местной светской школе. Исидор был улыбчивым, красивым мужчиной с хорошим чувством юмора и любил читать газеты. Его жена София предпочитала книги. Когда Зигберту было пять лет, мать высказала ему свои ожидания: мальчик должен был хорошо учиться в школе и всегда соблюдать кашрут.

Как и другие еврейские семейства в Кроянке, Вильциги скорее бы остались голодными, чем согласились съесть некошерную пищу или заниматься делами в шабат. Если, например, клиент стучал в дверь местного ювелира в пятницу после захода солнца, то есть когда уже начался шабат, ювелир не открывал, даже если бизнес всю неделю шел неудачно.

Помимо обычной школы, Зигберт дважды в неделю посещал занятия в хедере – религиозной школе, где местный раввин обучал детей основам иудаизма и иврита.

Родной город Зигберта находился почти на самой восточной границе Германии – километрах в пятнадцати от полоски земли, именуемой Польским коридором. Этот коридор был отрезан от Германии по итогам Первой мировой войны в соответствии с положениями Версальского мира, ампутировавшего у Германии 13 % ее территории. Эта уступка германской земли полякам вызвала в Кроянке презрение к полякам как среди евреев, так и неевреев. Жители Кроянке обвиняли поляков и в растущей бедности городка: изменение границы привело к оскудению торговли. 3500 жителей городка работали на немногочисленных оставшихся предприятиях: фабриках одежды, красильных фабриках, пивоварнях, в гончарных мастерских, а также на кирпичном и черепичном заводах. Отец Зигберта Исидор покупал и продавал металлолом и овчину – этого хватало на скромную жизнь в городке, в котором стоимость недвижимости была одной из самых низких в Германии.

С ранних лет Зигберт привык действовать с замечательной уверенностью. Когда ему было шесть и он только начал ходить в школу, христианские мальчишки из деревни прокричали ему в лицо: «Убирайся в Палестину, du kleine Jude Schweinehund! Еврейский выродок!» Он посмотрел прямо на них и закричал в ответ: «Вы христиане, так убирайтесь в Рим!» – и убежал по грязным дорогам, петляя между домами и парикмахерскими, и добрался до леса, прежде чем его смогли догнать.

В рабочие дни он часто трусил рядом с деревянной повозкой своего отца Исидора по дороге на соседние фермы. Его возмущало, когда невежественные, полные ненависти фермеры высмеивали его отца и заставляли давать более высокую цену за металлолом и овчину только потому, что тот был евреем. Однажды Зигберт с отцом остановились у фермы километрах в восьми от городка. Рядом со старым деревянным амбаром стоял фермер и смотрел на них. У его ног была стопка овечьих шкур на продажу. Пока Исидор торговался с фермером по поводу цены на шкуры, Зигберт подошел ближе к амбару и заглянул в открытое окно. Он увидел, что сыновья фермера забивают там свиней, разделывают туши на куски и кладут конечности и внутренние органы в мясорубку высотой им по пояс. Зигберт допустил ошибку, решив зайти в амбар, чтобы посмотреть поближе. Сыновья фермера увидели его, схватили, подняли за ноги и стали раскачивать над зазубренным лезвием мясорубки. «Сейчас сделаем еврейский фарш», – смеялись они. Когда Зигберта наконец поставили на пол, он с плачем выбежал из амбара.

С этого времени Зигберт избегал детей и подростков и старался водить компанию со взрослыми. Когда занятия в школе заканчивались, он отправлялся по магазинам и трактирам Кроянке, где мужчины и женщины общались, вели дела и разговаривали о взрослых проблемах. Он наблюдал за их карточными играми и учился судить по их лицам и жестам, у кого карты хорошие, а у кого не особенно. Мать научила его тому, что сама знала о взрослой жизни, например «никогда не занимать деньги у бедняка», и называла его настоящим пронырой за тот интерес, который он проявлял к взрослой жизни. Деревенские мальчишки в выражениях не стеснялись и за то, что он все время совал нос в дела взрослых, звали его помойной хрюшкой.

Несмотря на все сложности, многие евреи, в том числе и Вильциги, гордились тем, что их семьи столетиями живут в Германии. Вильциги обитали в стране на протяжении более шести поколений; отец Зигберта, как и другие евреи в этом регионе, во время Первой мировой войны был солдатом и считал себя в первую очередь германцем, а уж затем евреем. Все изменилось после прихода к власти Гитлера в 1932 году. Раввин Лео Бек, выступая в 1933 году на конгрессе еврейских организаций, заявил: «Тысячелетняя история германского еврейства близится к концу»[7]. В небольших городках и деревнях немецкие евреи больше не могли игнорировать нарастающую угрозу нацизма.

В 1936 году для евреев вести дела в Кроянке стало невозможно. Ненавистники евреев распространяли слухи о том, что тот или другой еврей позволил себя антинацистские замечания, и такие доносы были для мэрии достаточным основанием, чтобы отобрать у еврея бизнес. Вильциги бежали в Берлин: ходили слухи, что евреи все еще могут продержаться в немецкой столице. Вскоре там должны были пройти Олимпийские игры, и под пристальным вниманием всего мира и зарубежной прессы берлинцы, как бы они ни ненавидели евреев, должны были вести себя смирно.

Сначала дела Вильцигов после переезда в Берлин действительно пошли в гору: они стали торговать одеждой. Зигберт посещал начальную школу, где училось 1500 еврейских детей. После школы он два года ходил в ремесленное училище. Все изменилось, когда германское правительство стало ограничивать евреев во всех аспектах частной и общественной жизни. С 1936 года еврейским детям было запрещено посещать школу, так что образование Зигберта внезапно подошло к концу. Бизнес у евреев отобрали или просто закрыли, а еврейских мужчин начали направлять на принудительные работы на заводы и фабрики.

К 1938 году большинство мужчин, способных носить оружие, уже состояло в германской армии. Оставшихся в промышленности было явно недостаточно, чтобы удовлетворить потребности той самой армии. Полиция отлавливала всех, кого могла, и старых и молодых, отправляла их на рабский труд на фабриках и заводах и накладывала серьезные наказания за отсутствие на работе или недовыполнение плана.

В 1943 году шестнадцатилетний Зигберт был на ночной смене на ламповом заводе Вебера, когда в цех вошел офицер и арестовал его. На офицере была коричневая шерстяная куртка с деревянными пуговицами – стандартная униформа обычной полиции, а не черная одежда с блестящими медными пуговицами, какую носили эсэсовцы, работники гитлеровской тайной полиции. По своему опыту Зигберт знал, что большинство полицейских не были членами нацистской партии, так что этот парень, вероятно, был обычным полицейским, который просто делал свою работу. Кроме того, как решил Зигберт, если бы это был офицер СС, он отвез бы Зигберта в полицейский участок на легковой машине. А они поехали на грузовике – по пустым улицам мимо темных зданий.

«Я не хочу в тебя стрелять, – сказал полицейский. – Но если ты попытаешься убежать, мне придется».

«Хорошо, слово чести, – ответил Зигберт. – Ты можешь делать со мной все, что тебе нужно. Стрелять тебе не придется. Я буду сидеть здесь, рядом с тобой». Он протянул полицейскому свою грязную руку, и тот пожал ее. Руки Зигберта были грязными после трудового дня. Ламповая фабрика Вебера больше не делала лампы. Мощности переоборудовали под производство оружия, которое требовалось германской армии на войне.

В течение двух предыдущих лет Зигберт работал по шесть дней в неделю по двенадцать часов в день. Половину месяца у него была дневная смена, вторую половину – ночная. По большей части на заводе делали алюминиевые оболочки для бомб, которые поставлялись в Африку в армию фельдмаршала Роммеля[8]. Работа Зигберта заключалась в том, чтобы крепить оболочки мин на моторизованное колесо, которое вращалось, как вертикальный токарный станок. Когда оболочка поворачивалась, Зигберт вдавливал твердый стальной резец в металлическую поверхность оболочки, проделывая желобки. Из-под резца вырывались острые спиральные опилки, и иногда, чтобы замедлить работу, он бросал пригоршню опилок в отверстие, где станок смазывался маслом, чего порой было достаточно, чтобы сжечь мотор. При этом нужно было быть очень осторожным: если бы это заметил рабочий-нееврей, на него бы донесли.

Зигберт предположил, что это и могло быть причиной ареста. Симпатичная немка-христианка, работавшая рядом с ним, определенно знала, чем он порой занимается. Но он надеялся, что донесла на него не она: порой она оставляла ему немного хлеба в бумажном пакете и, как он хотел верить, флиртовала с ним – обычные фантазии шестнадцатилетнего подростка о романе с женщиной вдвое старше его. До того как начать работать на фабрике Вебера, он был знаком с красивой девушкой по имени Мариан, чья семья жила в модном пригороде Берлина Шарлоттенбурге. Раз в месяц днем в воскресенье Зигберт и Мариан проводили время вдвоем в уголке местного еврейского кладбища, где никто не мог бы их обнаружить. Потом он подумал и о другой девушке, которая работала рядом с ним на фабрике Вебера, всегда смотрела на него с обожанием и всегда носила темно-зеленое пальто. Однако сейчас было не время думать о девушках.

Полицейский наклонился к нему и прошептал: «На тебя есть данные».

Какие данные? Зигберт не мог понять. Сведения о нарушениях, содержащиеся в полицейском участке, в 1943 году были достаточным основанием для депортации еврея из Берлина. Тут он вспомнил, что пятью годами раньше, когда ему было одиннадцать, его застали выходящим из кинотеатра. Евреям запрещалось посещать подобные публичные заведения. В то время фильмы с Ширли Темпл собирали в кинотеатрах настоящие толпы. Немцы особенно полюбили светловолосую голубоглазую американскую чудо-девочку. Немецкие производители игрушек продавали коллекционные куклы Ширли Темпл. Табачная компания Ross Verlag предлагала «бонусные карточки» с Ширли Темпл в каждой пачке сигарет Zuban. Зигберт не особенно интересовался Ширли Темпл, но перед каждым сеансом в кинотеатрах крутили выпуски новостей, а их стоило посмотреть. В новостях рассказывалось, что происходит в остальном мире, а чем больше он будет знать об остальном мире, тем выше его шансы на спасение.

Зигберт нашел способ попадать в кинотеатры. Вместо того чтобы вышить желтую звезду Давида на куртке, как предписывалось всем евреям законом, он прикалывал ее булавкой, так что при покупке билета просто откреплял ее от одежды. После сеанса он снова прикалывал звезду, перед тем как выйти из здания, но в тот раз полиция поджидала прямо у кинотеатра и видела его манипуляции. Один полицейский подозвал его, осмотрел звезду и укололся булавкой. Хотя Зигберт был еще слишком мал, чтобы удерживать его надолго, и вскоре был отпущен домой, этот инцидент был занесен в полицейские протоколы. И вот сейчас он вновь был арестован, сидел в грузовике, представлял себе, как нацисты его убьют, и думал, не отправят ли его в одном из тех вагонов для скота, о которых шептались уже многие. За несколько лет до этого, когда полиция взялась за евреев, полицейские явились к ним на квартиру. Они увидели на стене гостиной медаль, полученную его отцом Исидором Вильцигом за Первую мировую войну, и молча удалились: с героями войны, даже с евреями, нужно было считаться. Но это произошло до «Хрустальной ночи» (Kristallnacht) в ноябре 1938 года, когда нацисты разгромили витрины еврейских магазинов, сожгли синагоги и арестовали 30 тысяч еврейских мужчин, включая старшего брата Зигберта, Джо, отправив их в концентрационные лагеря. Куда бы Зигберта сейчас ни везли, он понимал, что военные заслуги отца ему уже не помогут.

Грузовик остановился перед ветшающим доходным домом, где семья Вильциг жила со времени переезда в Берлин. Обитатели дома собирались на улице, вынося все, что могли взять с собой: еду, одеяла, простыни, посуду, профессиональные инструменты и личные вещи. Полицейский взял его за руку и велел присоединиться к какой-нибудь группе людей в ожидании депортации.

«Печатные машинки тоже берите! – кричал офицер СС растущей толпе людей. – И головки швейных машинок! Вас переселяют в безопасное место, где всем найдется работа!»

Зигберт понимал: нельзя верить ничему, что говорят нацисты. Он опасался самого худшего.

В одной из групп, ожидавших депортации, Зигберт увидел отца, мать и старшего брата Вилли. Рядом стояла его самая старшая сестра Марта, вместе с мужем и семилетним сыном. Другие братья Зигберта, Луис и Мартин, ждали погрузки в другой группе. У всех были чемоданы и сумки с едой. Полиция сгоняла всех в открытые грузовики. Зигберт забрался в один из грузовиков и увидел, что все его родственники тоже разошлись по грузовикам. Караван тронулся.

Через двадцать минут грузовики прибыли на окаймленное деревьями поле, где по выходным в теплую погоду Зигберт частенько наблюдал за тем, как богатые берлинцы ездят верхом. С полем граничила железнодорожная ветка. Эсэсовцы стали выталкивать людей из грузовиков и приказали строиться вдоль ветки, крича, что скоро придут поезда и увезут их в новое место проживания. Народу было очень много, и Зигберт потерял из виду своих родных. Издалека он увидел девушку в темно-зеленом пальто, одинокую и потерянную, а еще дальше заметил прекрасную Мариан из состоятельной шарлоттенбургской семьи – она стояла вместе с родителями. Мариан помахала ему, приглашая присоединиться. Зигберт помахал в ответ, но затем, подумав, бросился к девушке в темно-зеленом. Он напомнил себе, что она тоже происходила из бедной семьи, и все, чего она хотела, – это держать его за руку. Он почувствовал гордость, когда предпочел ее богатой и прекрасной Мариан.

«Теперь уже неважно, что со мной будет», – прошептала ему девушка в темно-зеленом пальто.

«Я не был ни принцем, ни Альбертом Эйнштейном, – рассказывал Зигги Нартелям, – но она смотрела на меня так, как будто я был тем и другим. Она не знала, где ее семья. У нее никого не было, и теперь она знала, что я ее не оставлю».

Этим людям пришлось провести на поле три дня, прежде чем приехал поезд. Зигберт и девушка в зеленом пальто доели всю еду, что была у них в карманах. На третий день поезд все же прибыл. Охранники стали вталкивать людей в вагоны для скота – по восемьдесят, по девяносто, по сто человек и более – и всунули в руку каждому по куску хлеба. Никто не знал, насколько долгим окажется путешествие. Сколько им предстоит продержаться на этом куске хлеба? Зигберта и девушку в темно-зеленом пальто впихнули в один вагон для скота, людей тесно прижали друг к другу, поезд тронулся. Сквозь щели видна была табличка: «НАПРАВЛЕНИЕ – КРАКОВ».

Поезд ехал медленно. Прошли сутки, другие, третьи. Воды не было. В вагоне для скота ехало больше сотни человек, хотя он был бы слишком тесен и для пятидесяти, и большинству пришлось простоять все четыре дня поездки. Только тонкий луч света проникал сквозь щели в деревянных досках стены вагона. Поезд ни разу не остановился. Облегчались прямо в ведро, которое быстро переполнилось, и его зловонное содержимое разлилось по деревянному полу. Зигберт видел, как умерли несколько пожилых людей – одни от голода, другие, возможно, от недостатка воздуха: окон в вагоне для скота не было. От боли и страха многие стонали. Зигберт и девушка в темно-зеленом пальто не теряли друг друга из виду.

Через четыре дня поезд остановился на запасном пути где-то в Польше. Была ночь. С лязгом отворились двери, и в лицо стали резко светить рефлекторные лампы. Охранники в униформе по-немецки скомандовали всем выстроиться вдоль длинной платформы; тех, кто двигался недостаточно быстро, избивали на месте.

«Если вас там не было, – вспоминал Зигги через много лет, – вы просто не сможете представить себе этот чудовищный кошмар».

Зигберт услышал, как другие узники произносят название этого места: Освенцим (Аушвиц-Биркенау).

3

Освенцим

В интервью после освобождения выжившие узники вспоминали, как прибывали на разгрузочную платформу в Биркенау[9]. Одни описывали тошнотворный запах; другие упоминали языки пламени в ночном небе от сжигания тел в печах лагерных крематориев. Третьим узникам запомнился лай собак, четвертым – звуки скрипок. Нацисты, как выяснилось впоследствии, формировали из заключенных музыкантов оркестры и заставляли их играть, когда их товарищи по лагерю маршировали на работу. В видеоинтервью 2002 года для Shoah Foundation Зигги так описывал свои первые впечатления: охранники в униформе с иголочки потрясают кнутами и дубинками и кричат на прибывших, чтобы те побыстрее выходили и оставляли в куче все свои пожитки.

С десяток мужчин и женщин из его вагона отказались оставаться без багажа. Охранники начали наносить им удары жесткими резиновыми прутьями, крича: Raus! Raus! Antreten! Те, кто не знал немецкого, не могли понять команду «Вон! Вон! Стройся!», и охранники избивали их за неподчинение.

В ту ночь, когда поезд Зигберта прибыл в Освенцим, шел снег, а на платформе станции Биркенау дул холодный ветер. Пытаясь вылезти из высоких вагонов для скота, многие пожилые люди теряли равновесие и падали. Грузовики, приехавшие, чтобы забрать узников в лагерь, проезжали прямо по ним, впечатывая в грязь их окровавленные тела. Потом подбегали узники в полосатых робах, грузили мертвые тела на тележки и куда-то увозили. Зигберт осматривал лица приехавших, но никого не узнавал. Где его отец и мать? Где братья и сестры? К нему подошел охранник в теплом зимнем пальто.

«Сколько тебе лет?» – прорычал он.

«Восемнадцать», – солгал Зигберт.

«Профессия?»

«Слесарь-инструментальщик», – солгал он снова.

Охранник толкнул Зигберта к очереди из узников слева, а девушку в зеленом пальто впихнул в правую очередь. Зигберт не знал ни того, что очередь справа состояла из узников, которых должны были сразу убить, ни того, что почти всех в возрасте до восемнадцати лет отправляли именно туда – вместе с детьми, пожилыми и больными, ни того, что направо посылали и всех, кто не мог похвастаться какими-то полезными навыками. Что побудило его солгать, объявив себя восемнадцатилетним слесарем-инструментальщиком? В ремесленном училище он действительно делал кое-какие инструменты, но так и не закончил обучение и не проработал инструментальщиком ни дня в своей жизни. Тайна этого импульса, который наверняка спас его от газовой камеры, преследовала его всю жизнь.

В правой очереди Зигберт заметил нескольких родственников, в том числе мужа его сестры Марты, который держал за руку их маленького сына. Они увидели Зигберта и жестами предложили присоединиться.

«Я не пошел, – вспоминал он полвека спустя. – Не знаю почему – может быть, я, как и другие дети в Западной Пруссии, привык подчиняться приказам чиновников. Как бы то ни было, я остался в левой очереди».

Зигберт указал на группу людей справа.

«Куда их ведут?» – спросил он узника, который укладывал чемоданы.

Тот печально посмотрел на него, поднял изможденный палец кверху и нарисовал в воздухе спираль, изображая дым от печей крематория. Но только что прибывший Зигберт понятия не имел, что значит этот жест.

«Еврей, выросший в те годы в Германии, – объяснял впоследствии Зигги репортеру, – мог ожидать, что его будут бить и унижать. Но газовая камера? Крематорий? К такому мы не были готовы. Смрад и дым из печей – и они делали это с детьми! Они делали это с детьми! Я до сих пор слышу крики детей, которых отрывали от родителей. Не могу ничего поделать с воспоминаниями. Я до сих пор говорю Всевышнему, что если перестану слышать эти крики, то буду чаще ходить в синагогу. Языки пламени, вырывающиеся из крематориев, омерзительный смрад – все это было невероятно».

Зигберт вновь осмотрел очередь справа и заметил девушку в темно-зеленом пальто. Как будто увидев ее впервые, он подумал: «Она выглядит такой юной и невинной». Когда охранники уводили ее от остальных, на платформу падал снег. Мгновеньем позже ее не стало.

Зигберта вместе с тридцатью другими узниками, признанными годными к работе, втолкнули в грузовик, который вскоре тронулся в ночную тьму. Не прошло и двадцати минут, как они приехали в Буна-Моновиц – отделение Освенцима, в котором находились фабрики рабского труда. Из ближайших зданий доносился запах синтетического каучука.

«Как только мы приехали, нас отправили под так называемый душ – в ледяную воду, – вспоминал он. – Потом нас заставили быстро одеться в полосатые робы, шапочки и рваные туфли с деревянными подошвами. Потом нам обрили головы и заставили бежать в другое здание, метрах в ста от первого, чтобы нам на руке вытатуировали лагерные номера. Несколько человек во время бега упали в грязь, но мы быстро научились не оглядываться: если охранник ловил тебя на этом, тебя избивали. Грязь была повсюду, везде были лужи, а те, кто упал и лежал в грязи и пыли, даже уже не казались людьми. Они выглядели как кучи лохмотьев».

Попав внутрь, Зигберт оказался перед узником, одетым в белую куртку поверх полосатой робы и штанов. Тот вонзил в левую руку Зигберта иглу, и кровь лилась струей, пока на руке татуировался номер 104732[10].

Отойдя, Зигберт безуспешно попытался высосать чернила. Тут к нему и остальным подошли капо – узники, назначенные эсэсовцами надзирать за принудительным трудом, – и погнали всех по баракам. Он в изнеможении опустился на деревянную койку, покрытую тонким слоем соломы. Сквозь деревянные стены барака он слышал выстрелы и крики людей. Впоследствии он узнал, что это расстреливали узников, пытавшихся сбежать. Другие, как он тоже выяснил позже, лишившись всех надежд на спасение, решали совершить самоубийство, бросаясь на колючую проволоку под напряжением, ограждавшую лагерь.

В три или четыре утра – времени никто не знал, но было еще темно – в барак вломился охранник, криками приказав заключенным строиться. Как только они выстроились в шеренгу, он завопил: Mützen auf! Mützen ab! Зигберт свободно говорил по-немецки и сразу понял слова и стоявшую за ними браваду. Ему доводилось сталкиваться с такими типами в Кроянке. Они требовали от евреев уважения, так что он встал по стойке смирно, щелкнул каблуками, сорвал шапку, отдал честь и пролаял: Jawohl, Herr Kommandant! – «Да, господин комендант!» Это был умный ход со стороны Зигфрида – психологически завоевать доверие охранника, сразу присвоив ему звание начальника лагеря. Охранник улыбнулся.

Некоторые из новоприбывших по-немецки не говорили и не знали, что Mützen auf! Mützen ab! – это «Снять шапки! Надеть шапки!»[11], поэтому шапок и не сняли.

«За неподчинение приказаниям охранник избил троих, – вспоминал Зигги, – в назидание другим узникам: дескать, вот что будет с ними, если не реагировать на приказы. Так-то нас встретили в первый день, и охранник повторял ту же процедуру с каждой партией новоприбывших. По любому поводу, если чья-то рука поднималась недостаточно быстро или недостаточно высоко – или не поднималась вовсе, он брал кусок резинового шланга, армированный медной проволокой, и избивал таких людей. Был у него и другой способ причинять боль: если недостаточно быстро реагировать на его команды, он бил тебя кулаком и потом добавлял локтем. Если ты переносил первый удар, второй тебя добивал. То же самое следовало, если узники не заправляли кровать так, как ему нравилось, – продолжал Зигги. – Это была всего лишь горсть соломы, измазанная мочой и фекалиями, наброшенная на деревянные доски и прикрытая бумажным одеялом, так что, казалось бы, заправить постель было несложно. Но охранники были садистами, которые готовы были убивать по любому поводу; особенно жестоким был этот первый. Он получал огромное удовольствие, избивая до смерти любого, кто носил очки или просто выглядел умным или образованным. Нацисты открыли все тюрьмы Германии и приняли на работу в лагеря закоренелых преступников, которых сделали надсмотрщиками над такими детьми, как я, а также над священниками, юристами, учителями и всеми, кого считали своими врагами»[12].

«Понимаете, – рассказывал Зигги интервьюеру, – я мог перехитрить охранников и поэтому чувствовал свое превосходство. Я ненавидел их. Я ненавидел их жестокость, их бесчеловечность. Я считал себя сильнее и умнее и с детства был уверен в себе. С детства я считал себя очень умным человеком. Так что, несмотря на их оружие и все эти убийства, я чувствовал свое превосходство. В этом, безусловно, была определенная наглость – частично оправданная, а частично нет, но даже в такой безнадежной ситуации я смотрел на них сверху вниз».

С 1933 по 1945 год в нацистской Германии было создано около 42 000 различных лагерей для заключения евреев и других «врагов рейха», собранных со всей Европы: концентрационные лагеря, трудовые лагеря, лагеря для военнопленных, пересыльные лагеря, а также центры убийств, именовавшиеся лагерями уничтожения или лагерями смерти[13].

Освенцим был не только крупнейшим концентрационным лагерем, но и самым большим лагерем смерти.

Чтобы дать место растущему числу узников, немцы освободили около 47 квадратных километров земли от местных жителей. После эвакуации жителей шести близлежащих деревень площадь Освенцима составила более 4000 гектаров. В трех километрах от главного лагеря находилась станция, куда днем и ночью приходили поезда с депортированными. В Освенциме было уничтожено от 1,1 до 1,3 миллиона человек, включая синти и рома («цыган»), советских военнопленных, политических заключенных и «антисоциальные элементы». Но девять из десяти жертв Освенцима были евреями.

Изначально убийства мужчин, женщин и детей, прибывавших в Освенцим, происходили в импровизированных газовых камерах, но вскоре их оказалось недостаточно, потому что число жертв постоянно росло. В начале 1943 года в Биркенау было построено четыре крупных и эффективных крематория, в каждом из которых была своя газовая камера. Эти новые газовые камеры были вместительными: в каждую можно было втолкнуть по 2000 человек за раз. К концу февраля, когда прибыл эшелон Зигберта, казни вручную в Освенциме были заменены конвейерными линиями, которые «производили» более 4000 жертв в сутки.

Более чем из миллиона евреев, отправленных в Освенцим за пять лет существования лагеря, всего около 200 000 были отобраны для принудительных работ, поселены в лагере и зарегистрированы в качестве заключенных. Обнародованные после войны документы свидетельствуют, что в одном эшелоне с Зигбертом прибыло около 3800 человек. Он стал одним из шести сотен переживших первый отбор, во время которого начальство лагеря решало, кто пригоден для рабского труда, а кто нет – и, соответственно, должен быть казнен. За последующие двадцать три месяца он пережил еще с десяток таких отборов, два из которых были проведены под руководством зловещего доктора Менгеле[14].

В Буне-Моновице Зигберт был одним из примерно 80 000 подневольных рабочих, трудившихся на немецкую военную промышленность. День начинался в половине пятого утра, когда узники должны были выбегать из своих бараков на Appelplatz, то есть площадь для переклички, где стояли по нескольку часов независимо от погоды, пока не завершится подсчет заключенных. Каждого, кто был слишком слаб, чтобы стоять, уводили на казнь.

Следующим пунктом в распорядке дня была сама работа. Узники должны были маршировать к рабочим местам, расположенным как внутри лагеря, так и за его пределами, подчас даже в десяти километрах. Рабочий день длился по двенадцать часов и больше; отдых не разрешался. Зигберт должен был копать дренажные канавы, укладывать кабели и таскать камни для мощения дорог[15]. Материалы привозили на грузовиках, и охранники бдительно следили за тем, как Зигберт пытается разгрузить мешки с цементом весом по полцентнера и длинные металлические арматурные прутья. Каждый из таких прутьев несли трое заключенных. При любой возможности Зигберт старался оказаться средним из них, что позволяло немного освободить плечи, так как основной вес приходился на более высоких мужчин по краям прута. Когда охранники велели ему становиться вперед или назад, грубые металлические прутья прорывали его ветхую одежду, отчего плечи начинали болеть и кровоточить. Зигберт ждал, пока охранники отвернутся, отрывал уголки от бумажных мешков с цементом и прокладывал ими плечи.

«Если бы охранники увидели, как я разрываю мешки, меня бы непременно избили, – объяснял он. – Но боль в плечах была ужасной, так что я решил, что можно рискнуть. Работа была очень тяжелой и рано или поздно доконала бы меня, так что мне надо было найти способ как-то спастись».

Однажды утром, по дороге на работу, он услышал, что эсэсовцы приказывают группе заключенных поступить в бригаду каменщиков. Зигберт вышел из шеренги, подбежал к ним, стянул шапку и отдал честь.

«Класть кирпичи? – сказал он, сжимая шапку. – Я шесть месяцев работал каменщиком».

Он понимал, что заключенный не должен смотреть в глаза офицеру СС, даже если он при этом вызывается сделать какую-то работу. После войны многие узники клялись, что даже не знали, как выглядят их мучители, и могли сказать лишь, что все они носили ботинки, поскольку не осмеливались поднять глаза и посмотреть им в лицо, а не то что заговорить с ними: это было запрещено и могло стать поводом для сурового наказания. Ложное заявление о владении какими-то особыми навыками несло еще больший риск[16]. Охранники смотрели на полумертвого наивного подростка.

«Почему бы и нет?» – сказал один из них, пожав плечами.

Зигберта перевели в бригаду каменщиков и приказали ему научить остальных каменщиков всему, что он знал сам.

«Мне стоило больших сил не улыбнуться, – смеясь, рассказывал он впоследствии. – Я знал о ремесле каменщика не больше, чем вы знаете о танце живота. Но я учился, работая с ними, и каждый день я узнавал что-то новое. Поэтому я учил одних каменщиков тому, что узнавал от других. В Освенциме можно было либо пойти в газовую камеру, либо Всевышний оказывался на твоей стороне и подавал тебе идею, как пережить еще один день».

Кирпичи клали на открытом воздухе под дождем и на холоде, так что здоровье Зигберта быстро ухудшалось.

«Я хотел попасть в больницу для узников в Буне, чтобы получить работу получше и в помещении, – вспоминал Зигберт. – Врачи больницы даже не пытались спасти пожилых заключенных – их сразу отправляли в газовые камеры. Лечили только молодых. Но я был не так уж болен, так что меня тоже, скорее всего, не приняли бы. Чтобы попасть в больницу, мне нужно было обладать нужными навыками. Однажды я проник туда и услышал, как один врач из заключенных разговаривает с кем-то по-польски. Я немного владел польским и спросил: “Нужна помощь? Я раньше работал медбратом”. В общем, этот врач взял меня на работу. Он не озаботился разобраться, знаю ли я хоть что-то о работе медбрата. Его просто впечатлило то, что я умею говорить по-польски… В первый день в больнице, – вспоминал дальше Зигги, – капо заставили меня грузить пациентов-евреев в грузовик. Я до сих пор не могу забыть, как эти пациенты проклинали меня за то, что я не лгал охранникам, не говорил: мол, вот этот здоров, вон тот здоров… Узники думали, что медбрат вроде меня может их спасти. Но у меня не было такой возможности. Я просто грузил их в грузовик. Я знал, куда их везут, но отказывался сознавать, что это я отправляю их на смерть. Поэтому я говорил себе, что грузовик перевозит их поправляться в другую больницу или, может быть, в другой лагерь. Через три часа грузовик вернулся с их одеждой. Все люди были мертвы».

В больнице восемь пациентов распихали по койкам, предназначенным для четверых. Эти койки представляли собой деревянные поддоны, покрытые соломой, смешанной с фекалиями, мочой и гноем. Пациентов не мыли неделями, от их тел пахло так, что вонь чувствовалась издалека. Канализации в больнице не было, и узники облегчались в ведра, которые быстро переполнялись, так что пол превращался в болото из человеческих испражнений. Во всех помещениях больницы было множество блох и вшей. У врачей из числа заключенных не было никаких материалов, и раны перевязывали самодельными бинтами из клочков бумаги и грязных лохмотьев. Страдающим диареей предлагали проглотить кусок угля, а часто единственным средством лечения было ободряющее слово. Каждый день пациенты умирали десятками, а в мертвые тела, которые долго не увозились, вгрызались крысы.

«Ни в коем случае нельзя считать, что это была настоящая больница, – предупреждал Зигги. – Не говорите своим друзьям: “Эй, там явно было не так уж плохо, Зигги говорил, что там даже больница была!” В этой так называемой больнице при лечении отдавали предпочтение христианам, но если уж ты был евреем, то вряд ли мог выбраться оттуда живым».

Физическое уничтожение было предопределено всем евреям, здоровым и больным, с момента попадания в Освенцим, а немногие спасшиеся, подобно Зигги, всю жизнь терзались вопросом, как им это удалось.

Однажды врач взял Зигберта в палату, где пациенты были уже при смерти. Оглядевшись, Зигберт увидел на одной из нижних коек своего отца.

«Предположим, что в Освенциме содержалось около сотни тысяч человек, – объяснял Зигги. – Найти среди них моего отца было маленькое чудо. Он был сильно избит, до такой степени, что…» Вспоминая этот момент, он прослезился, а затем продолжил: «Я понимал, что он не поправится. Последними словами отца были: “Сын мой, в Берлине и ты, и твоя мать соблюдали кашрут, даже когда из еды оставались только хлеб да брюква. Но здесь тебе понадобится вся твоя сила, и ты остаешься один. Кто о тебе позаботится?”»

«Не беспокойся, у меня есть друзья», – уверил его Зигберт.

«На следующий день дежурный пришел с заключенными, которые несли огромную бочку с сырым тертым картофелем, – рассказывал Зигберт в интервью. – Представьте себе, что вы умираете от голода и вдруг видите тертый картофель, из которого ваша мать прежде делала латкес. Вы будете готовы отдать за него правую руку. Охранники, стоявшие рядом, приказали мне накормить заключенных, и мы скормили этим умирающим от десяти до пятнадцати столовых ложек этого сырого картофеля».

Зигберт передвигался по палате, зачерпывая порции для больных, включая его отца. Один пожилой заключенный отказался от своей порции.

«Этот старик сказал мне: “Ты что, идиот?” “Я не идиот”, – отвечал я. “Нет, именно что идиот, – возразил он. – Ты не понимаешь ничего. Возвращайся завтра, и ты все поймешь”. На следующее утро восемьдесят процентов больных были мертвы, у них страшно распухли животы. Всю ночь у них было кровотечение. Умер и мой отец. Картофель был отравлен. Просто понятия не имею, откуда эсэсовцы брали эти новые идеи, – рассказывал Зигберт. – Отравленная картошка! Похоже, я помог убить собственного отца»[17].

Юный Зигберт накрыл отца одеялом и ушел до того, как команда заключенных явилась, чтобы забрать тела в крематорий. «Я хотел запомнить его живым, – объяснял он позже, – а не трупом в куче мертвых тел». Когда тело отца забирали, он не плакал. Если бы он проявил эмоции, эсэсовцы затолкали бы его в повозку и отправили на кремацию вместе с трупами.

Исидор Вильциг умер 8 апреля 1943 года в возрасте пятидесяти семи лет. Он пробыл в Освенциме менее сорока дней.

Через несколько недель до Зигберта дошли слухи, что его мать отправили в газовую камеру прямо в день приезда. Зигберт обожал свою мать, которая преподала ему уроки мудрости и всегда любила его, несмотря ни на что. Что ж, по крайней мере, ее не мучили и не ставили на ней эксперименты, подумал он, вспомнив, что в лагерях случались вещи и похуже смерти.

«Эти ужасы нацисты творили с узниками из блока 10, – сказал Зигги. – Это был экспериментальный блок – и вот тут появляюсь я и выдаю себя за помощника врача. Я не мог спокойно смотреть даже на то, как режут цыпленка, а не то что на все эти пытки и мучения. Как-то утром эти так называемые врачи велели мне поставить на стол три стакана. Этот эксперимент вроде бы предназначался для исследования анестезии раненых солдат. В каждый стакан мне велели налить прозрачной жидкости из разных бутылок – выглядело это как три стакана водки. Потом привели узников и заставили выпить. Первый выпил и уснул на два или три часа. Второй выпил и проспал восемь часов. Третий выпил и сразу же упал мертвым. Каждую секунду мы не знали, чего и ожидать… На следующий день, – продолжал Зигги, – они взяли меня с собой искать людей с определенным типом лба – наклоненным вперед. Таких людей из Освенцима в Польше перевезли в городок у французской границы. После освобождения я узнал, что, когда в этот городок вступили американские и французские войска, они обнаружили заспиртованные головы этих людей. Можете себе представить? Ужасно!.. Они были не только злобными чудовищами, но их ум был настолько извращен, что в одно и то же время они экспериментировали на нас, как на подопытных кроликах, убивали – и предлагали дополнительную пайку хлеба, если мы согласимся сдать кровь. Судя по тому, что мне говорили другие заключенные, нашу кровь отсылали для переливания немецким солдатам на фронте. Это была та самая еврейская кровь, которая якобы загрязняла “чистую” арийскую расу. И должен признаться, что однажды за лишний кусок хлеба тот мальчуган, на которого вы сейчас смотрите, согласился сдать кровь. Но когда я узнал, что кровь используется для спасения немецких солдат, я больше ее не сдавал. “Нет, я не буду спасать нацистов и эсэсовцев. Заберите свой чертов кусок хлеба. Я лучше останусь голодным”».

В бараке Зигберта был паренек, с которым он учился в Берлине, пока для евреев не закрыли все школы. Зигги описывал его как умного мальчика, который остался с матерью после развода родителей. Его звали Александр Даргенберг; высокого, нескладного мальчика одноклассники прозвали Текелем (сленговое название таксы). Текель копил медяки и покупал на берлинском черном рынке джазовые пластинки. Его любимыми исполнителями были Дюк Эллингтон и Луи Армстронг, и в былые счастливые дни мать Зигги порой пела с ним дуэтом, например, песню Some of These Days, получившую известность в исполнении американской певицы Софи Такер: And when you leave me, I know you’ll grieve me. You’ll miss your little honey – some of these days[18]. Текель стал для него связующим звеном с утраченной семьей.

«Он был не так религиозен, как моя родня, – вспоминал Зигги, – но, когда мой отец умер в Освенциме, я остался один и очень привязался к Текелю. Потом Текель сильно заболел. Ему было очень плохо, сильно лихорадило. Я насмотрелся в больнице на заключенных на пороге смерти и понимал, что он не выживет. У нас не было лекарств, я никак не мог ему помочь».

Зигги вспоминал, что незадолго до смерти Текеля кто-то умудрился пронести контрабандой кусочек вонючего сыра в деревянном коробке размером с половину сигарной пачки: «Это был сыр бедняков, он кишел червями. Снаружи он напоминал печенье, а внутри был белым, червяки превратили его в кашицу. Любители такого сыра говорили: “О, червяки – значит, хороший сыр, зрелый”. Ну да, зрелый. В общем, кто-то принес коробок с сыром больничному старосте, и Текель его унюхал. Он знал, что умирает, и настаивал, чтобы я урвал ему кусочек. Но съесть этот сыр, не запив его водой, было невозможно».

Вода из-под крана в Освенциме была отвратительной и даже ядовитой[19].

Зигги вспоминал, что в водостоке собиралась дождевая вода, так что наутро после дождя узники предпочитали лизать водосточную трубу, а не пить из-под крана. Но Текель умирал, и Зигги не мог отказать умирающему другу. «Я понимал, что он долго не протянет, и принес ему воды из-под крана и кусочек этого вонючего сыра. Он прожил еще два дня».

Зигберт подружился с другим заключенным – польским евреем по имени Макс, который тоже работал в лазарете. «В какой-то момент я умирал от двусторонней пневмонии, – вспоминал Зигги. – Меня сжигала лихорадка, я стонал, умоляя дать мне попить. В то время в комнате, кроме меня, был только Макс. Он не мог вынести моих стонов и вышел за дверь». Потом какой-то уборщик из числа заключенных зашел с керамической миской, полной темно-коричневой жидкости, и поставил ее на верхнюю полку шкафа. Когда он вышел, Зигберт с трудом взобрался на стул и снял миску. Жидкость на вид была похожа на эрзац-кофе, который давали узникам по утрам. Когда Макс вернулся и увидел, что его приятель собирается выпить, он подбежал к Зигберту и толкнул его. Миска вылетела у Зигберта из рук, а сам он упал.

«Это лизол![20] – закричал Макс. – Ты умрешь, если это выпьешь!»

Через несколько дней к Зигберту начали возвращаться силы, и его вновь направили работать в лазарет.

«С той поры у меня всегда было вдоволь прокисшего супа и черствого хлеба, – рассказывал он. – Как так получилось? Просто капо забирали еду у заключенных, которые были уже на пороге смерти и не могли больше есть, и выменивали ее на товары. Я никогда не крал еду у заключенных, но у меня всегда было на что выменять у капо еду или кусочек мыла, чтобы привести себя в порядок».

Заключенные были постоянно грязными. От всех чудовищно воняло. В коже заводились черви. Душа для заключенных предусмотрено не было, но, когда шел дождь, Зигберт выходил наружу и старался хоть как-то помыться, чтобы избежать судьбы многих других – медленной, болезненной смерти от разложения и гниения заживо.

Рассказывая Нартелям о своих друзьях в лагере, Зигберт вспомнил о пареньке из его блока 9, часто говорившем о своей матери, с которой его разлучили сразу по прибытии. Однажды мальчик выглянул из окна блока 9 и увидел, как его мать ведут в блок 10 – тот самый, экспериментальный. «Это моя мама!» – сказал он Зигберту.

«Кто-то сумел передать маме этого мальчика записку, чтобы она посмотрела в окно и увидела своего сына, – говорил Зигберт. – Каждый день он смотрел на нее из своего окна, а она на него – из своего. Это были горькие взгляды. Однажды женщина не подошла к окну. Мальчик несколько дней еще продолжал смотреть в свое окно, но я понимал, что она уже мертва. Насколько я знал, ни одна женщина не выбралась оттуда живой».

Зигберт не мог спокойно смотреть на горе мальчика и решил сочинить для него утешительную историю.

«Знаешь, – сказал он мальчику, – я видел, как твоя мать выходила из блока 10. Я видел, как она шла обратно в женский блок. На ней было то же платье, в котором она пришла. Она выглядела неплохо – разве что чуть похудела, ну буквально на пару килограммов».

«Это невозможно, – ответил мальчик. – Я не сводил глаз с ее окна. Как же так вышло, что ты ее видел, а я нет?»

«А тебя тогда не было. Это было во время поверки».

«А! – обрадованно сказал мальчик. – Значит, я был на поверке».

«Вот именно, – произнес Зигги, – на поверке. Она вышла с десятком других женщин».

Итак, еще один мальчик, такой же, как он, никогда не увидит свою мать.

«Я живо представляю его сейчас, – сказал Зигберт Нартелям, – вижу, как он стоит у окна и дышит на стекло, чтобы почетче разглядеть свою мать. Вскоре после этого мальчика забрали на отбраковку. Он не вернулся».

Через два месяца работы в лазарете Зигберту приказали ассистировать во время операции хирургу из числа заключенных. Фурункул размером с яблоко образовался у пациента под мышкой, и врач оперировал пациента в полном сознании: ни эфира, ни других анестетиков не было. Зигберту пришлось держать беднягу, когда доктор начал резать. Кровь и гной брызнули из разреза, пациент закричал. Зигберт упал в обморок.

«Да кто ты, – закричал врач, – медбрат или сапожник?»

Время Зигберта в больнице подошло к концу, так что для выживания требовалось придумать какой-то новый навык. На следующий день Зигберт услышал, как эсэсовцы обсуждают грядущую перевозку молодых узников из Буны-Моновица в главный лагерь Освенцим, где их будут учить на плотников[21]. Зигберт вернулся в свой барак и спросил старших товарищей, не вызваться ли ему добровольцем.

«В Освенциме никого ничему не обучают, – сказали ему, – там только газовые камеры. Тебе не выжить. Лучше уж беги и прыгай на колючую проволоку под напряжением, это не так болезненно, как то, что произойдет с тобой в главном лагере».

«Мне не нравились разговоры о том, что живыми оттуда не возвращаются, – сказал Зигги, – и я не хотел это слышать. Хотя разумом я понимал, что мне не выжить, Всемогущий Господь подсказал мне двигаться дальше. И я пошел вразрез с мнением остальных».

В лазарете Зигберт познакомился с доктором из заключенных, бывшим жителем Кельна, которого описывал как «отчасти философа». Зигберт пересказал ему то, что говорили эсэсовцы об обучении плотницкому делу в главном лагере, и спросил его мнения.

«Я не могу сказать тебе, что делать, – ответил доктор. – Там может оказаться так же плохо или еще хуже».

«Мне кажется, в Буне я долго не протяну», – пояснил Зигберт.

«Ты умный юноша, – сказал доктор. – Следуй своим инстинктам».

Этот совет Зигги будет помнить до конца своих дней.

«Выбор» в Освенциме всегда был для узников тяжелой дилеммой. С одной стороны, выбор, сделанный на основании надежной информации, мог спасти жизнь – например, если кто-нибудь говорил: «Не ходи мимо этого капо, он садист». С другой стороны, проверить саму надежность информации не было никакой возможности. «Правильный» выбор мог оказаться ничем не лучше любого другого – стать «выбором без выбора», между плохим и худшим[22]. В день отъезда Зигберт сделал выбор и объявил эсэсовцам, что хочет учиться плотницкому делу. На дороге стояли два грузовика.

«Выбирай», – сказали ему. Один грузовик следовал в Биркенау, второй – в главный лагерь. При этом никаких опознавательных знаков не было, никто не знал, какая машина куда поедет и какой будет судьба пассажиров каждого из грузовиков. В одном грузовике он увидел пять мертвых тел, в другом – несколько еле живых заключенных. Зигберт выбрал грузовик с трупами, машина тронулась и направилась в главный лагерь Освенцима. Впоследствии он узнал, что второй грузовик привез полуживых заключенных в Биркенау прямиком в газовые камеры.

Слева от входа в главный лагерь Зигберт заметил оркестр из заключенных, игравший популярную польку: Roll out the barrel, we’ll have a barrel of fun…[23] Грузовик въехал в лагерь.

В окнах барака справа Зигберт увидел молодых женщин.

«Это был блок 24, – рассказывал он Нартелям, – здесь находился бордель: женщины предназначались для эсэсовцев. Тех, кто находился в блоке 24 в течение шести или восьми месяцев, увозили неизвестно куда, а на их место брали новых молодых девушек».

За блоком 24 стояло другое здание – как затем выяснил Зигберт, блок исполнения наказаний. «Там вешали людей, – сказал он. – Таким образом, попадая в Освенцим, вы в первую очередь видели оркестр, бордель и виселицы».

В грузовике он подслушал разговоры эсэсовцев о том, что хорошо бы найти опытную прачку, чтобы стирать им белье. «Ой, да я же много лет работал в прачечной», – солгал семнадцатилетний подросток, придумав очередное объяснение того, как он приобрел свои рабочие навыки. Ему поверили, и некоторое время он стирал белье, пока не выяснилось, что он совершенно не умеет этого делать. «Да ведь я не стиркой занимался, – объяснил Зигберт эсэсовцам, – а горячей водой». И следующие несколько месяцев он подбрасывал лопатой уголь в шесть печей, где нагревалась вода для стирки.

В тот день, когда Зигги излагал свою историю родителям Лотара, снежная буря за окнами их дома нанесла почти семьдесят сантиметров снега на Нью-Йорк, похоронила под снегом автомобили и тротуары, пройти по улицам было невозможно. Из окна их гостиной Зигги видел, как снежное одеяло покрыло Игл-авеню. Через дорогу подход к аптеке скрылся под сугробами. Он приехал к Нартелям на одном из последних поездов метро перед тем, как мэр распорядился его закрыть, и теперь должен был остаться на ночь. Кэти Нартель готовила обед, а он продолжал вспоминать.

Заключенных, рассказывал он, заставляли стоять голыми на морозе, подчас по нескольку часов, пока врачи осматривали их, решая, кто будет жить, а кто умрет. Некоторые узники бегали на месте, доказывая, что у них еще остались силы. Тех, кого обрекали на смерть, выстраивали в шеренгу на узкой аллее, которая соединяла первый и второй блоки. Там как раз и находилась прачечная для заключенных, где Зигги работал в ночную смену. Прачечная была комнатой с двумя окнами с видом на аллею, где размещалось несколько труб и угольных печей[24]. По этой аллее эсэсовцы гнали узников на смерть в газовые камеры. Зигги рассказывал, как однажды он вместе еще с двумя работниками прачечной подождали, пока эсэсовцы окажутся на другом конце аллеи, высунулись в окна и втащили в прачечную всех подростков, каких смогли. Однажды самого Зигберта приговорили к смерти и поставили вместе с остальными в шеренгу ожидать смерти в газовой камере. Охранники подтолкнули шеренгу вперед, и Зигберта спасли товарищи, втянувшие его в то же окно.

Однако работа в прачечной, как и все остальные, не могла длиться долго, и вскоре Зигберта вновь отправили работать на открытом воздухе под дождем и в холод. Когда в Освенциме шел дождь, спускался туман, и в один особенно дождливый день, чтобы никто из бригады Зигберта не попытался бежать, скрывшись в тумане, охранники отвели всех узников в ближайший амбар. Один из охранников был хорошо известен заключенным как запойный пьяница.

«Как приготовить венгерский гуляш? – завопил он. – Кто мне скажет?»

Один заключенный стал отвечать, называя помидоры и другие ингредиенты. Охранник встал, подошел к нему и ударил по лицу прикладом винтовки, отчего тот чуть не упал. «Ты забыл лук, – сказал охранник. Потом он обратился к остальным: – Кто умеет петь? – крикнул он. – Кто умеет петь, еврейские выродки?» Все они были голодны и умирали, никому петь не хотелось, но Зигберт посчитал, что безумец может убить их всех, если они откажутся петь. Он встал, топнул ногой, отбил быстрый ритм и запел: Roll out the barrel, we’ll have a barrel of fun… Охранник хлопнул в ладоши и стал отбивать тот же ритм сапогом. Когда Зигберт закончил, охранник протянул ему кусок черствого хлеба.

«Лишний кусок хлеба показался мне самым изысканным ужином с филе-миньон, – рассказывал Зигберт, – но что было бы, если бы ему не понравилось мое пение? Никогда не угадаешь, спасают тебя твои действия или губят».

В СС проводился план под названием Vernichtung durch Arbeit, «уничтожение посредством работы»: узников заставляли выполнять бессмысленные, но мучительные работы. Например, им нужно было брать тридцатикилограммовые камни, перебегать с ними с одного места на другое, бережно складировать, а потом переносить те же камни обратно туда же, где они их взяли.

«Они хотели, чтобы мы умирали от истощения, – пояснял Зигберт, – или от голода. Настоящей еды не было. Мы получали по миске вонючего супа из гнилых картофельных очистков и протухшей капусты, которой пропах весь лагерь». Порой предоставлялась возможность украсть еду. Однажды старшина поручил Зигберту заботиться о четырех кроликах, которых он откармливал для рождественского ужина. «Если они умрут, умрешь ты», – пригрозил он. Потом он подписал бумагу, в которой Зигберту разрешалось посещать свинарник в офицерской части лагеря и брать оттуда корм для кроликов.

Зигберт знал, что корм для свиней был лучше, чем то, что давали заключенным. Из старого жестяного листа он смастерил лоток, который положил сантиметров на пять выше дна ведра. Он вошел в загон, собрал корм для свиней и засыпал его на дно ведра. Это он съест позже. Затем он накрыл корм лотком, добавил еще сантиметров на пять корма для кроликов и вышел. Его остановил капитан СС с кнутом в руке. Зигберт предъявил свой пропуск. Капитан посмотрел на бумагу, а потом на полное ведро. Сколько могут съесть четыре кролика? Кнутом он стал шевелить в ведре. Если бы эсэсовец нашел второе дно и разоблачил попытку Зигберта украсть свиной корм, то Зигберта либо избили бы кнутом, либо сразу же застрелили.

В это время мимо на велосипеде проезжала женщина из СС.

«В лагере была только одна симпатичная эсэсовка, – пояснял Зигги, – и у нее была очень сексуальная манера отклоняться назад на седле велосипеда, так что все сразу оборачивались на нее. Так поступил и тот эсэсовец. Он посмотрел на нее и сделал мне знак проходить. Эта эсэсовка спасла мне жизнь дважды: один раз – тогда. Во второй раз я попался с рукавицами, которые украл со склада. За это я должен был получить двадцать пять ударов кнутом, что наверняка бы меня убило, учитывая мою тогдашнюю слабость. Охранник уже записывал мой номер для отчета, и тут на велосипеде мимо проехала та самая эсэсовка. Он отвлекся, пытаясь одновременно пялиться на красотку и записывать мой номер».

На следующий день на поверке охранники стали зачитывать номера узников, приговоренных к отправке в блок исправления наказаний. Зигберт услышал, как начали выкликать его номер: «Один, ноль, четыре…» Все цифры были правильные – кроме последней.

«Господи, спасибо, что она проехала мимо», – подумал он.

Иногда их с Лотаром в составе рабочих бригад отправляли за пределы лагеря, где можно было встретить польское гражданское население: у тех были товары на обмен. «Не хочу, чтобы у вас создалось впечатление, что у нас там был универмаг, – пояснил Зигберт, – но порой мы могли кое-что предложить. Например, однажды я выменял часы на отрез шелка[25]. Я вернулся в лагерь, обернув этот отрез вокруг тела под тюремной робой. Но я понимал, что будет обыск: у ворот всегда стоял эсэсовец, который хватал то одного, то другого в поисках контрабанды. Я решил, что, если я в него врежусь, он меня ударит, но, наверное, не станет обыскивать мою одежду. Откуда у меня в голове взялась эта идея, знает только Всевышний».

Зигберт знал этого охранника, Освальда Кадука, по предыдущим эпизодам. Однажды Кадук заставил Зигберта смотреть, как он избивает Лотара, друга Зигберта. Из всех безжалостных людей, которые мучили и истязали узников Освенцима, Кадук был одним из худших. На Франкфуртском суде над военными преступниками, проходившем в 1963–1965 годах, Кадук показал, что был сыном кузнеца и с детства стремился доказать, что он «истинный» немец, демонстрируя свою жесткость[26].

«В этого-то убийцу, Кадука, я и решил врезаться, чтобы он меня ударил, – рассказывал Зигберт Нартелям. – Мы вошли в лагерь шеренгой по восемь человек. Когда я приблизился к Кадуку, то толкнул его плечом. Он сразу же ударил меня кулаком в лицо – и, разумеется, не стал обыскивать».

Оказавшись в бараке, Зигберт стал лихорадочно искать тайник, куда можно было бы спрятать отрез шелка. Он заглянул в замочную скважину, чтобы убедиться, что поблизости нет охранников, и увидел, как к бараку приближается эсэсовец. Рядом с бараком стоял чан с кипящим супом, предназначенным для эсэсовцев. Не раздумывая ни секунды, Зигберт выбежал из барака и погрузил шелк в этот суп, обжег руки, а затем ринулся обратно, пряча руки за спиной.

«Когда офицер получил свой суп, то обнаружил там отрез шелка, – рассказывал Зигберт. – Этот нацистский убийца стал осматриваться, пытаясь понять, кто же его туда положил; когда он остановил взгляд на мне, я вел себя спокойно. К счастью, он не стал приглядываться: если бы он увидел мои обожженные руки, то сразу бы все понял. Вот такие мгновенные решения мне приходилось принимать каждый день – просто чтобы остаться в живых».

«Я был шлеппером. – Зигберт использовал тут слово из идиша, означающее носильщика или посыльного. – Я носил все, что от меня требовали: мешки с цементом, арматуру. Но даже если ты был полезен нацистам, они все равно могли в любой момент послать тебя на смерть. Каждый день проводилась отбраковка, каждый день они решали, жить тебе или умереть, и что можно было сделать для спасения собственной жизни? Надавать себе по щекам, чтобы они выглядели румяными и здоровыми? Никогда нельзя было узнать, что тебе поможет. Не помогало быть профессором, юристом, интеллектуалом. У узников была поговорка: “Все умники попадают в печь”. Никак нельзя было определить, кого оставят в живых, а кого убьют. Например, один капо избивал всех рыжеволосых. Другие капо ополчались на слишком высоких, на гомосексуалов[27], на людей с физическими недостатками. Никаких общих принципов их поведения не было. Все это было просто невероятно».

«Сейчас я иногда вспоминаю весь этот голод, – говорил Зигги, – и думаю: это был не я. Меня там не было. Этого не могло случиться со мной».

В Освенциме голод был постоянно пульсирующей, нарывающей болью, которая порой доводила узников до безумия[28]. Заключенным полагалась одна миска отвратительного супа в день – менее 700 калорий. Хлеб был на вес золота, он был редок и драгоценен. Зигберт отмечал, что его ноги каждый день становились все тоньше, руки напоминали какие-то палки, а штаны болтались все свободнее. Голод был таким невыносимым, что он готов был есть все, что найдет.

«Помню, как-то раз я ел горчицу», – говорил Зигберт, рассказывая Нартелям об одном летнем дне в Освенциме.

К тому времени он не ел несколько дней. За одним из заборов Освенцима находились офицерские казармы. На расстоянии он видел, как эсэсовцы устроили пикник вместе со своими семьями.

«Дети эсэсовцев ели и танцевали, а еврейские дети в этом же лагере горели в печах, – вспоминал он. – Запах горелого мяса чувствовался почти повсюду, хотя многое зависело от ветра. Наверное, две трети времени запах чувствовался, и мне сложно его описать, потому что другого такого не существует. С чем его сравнить? Вы когда-нибудь видели, как горят люди? Вряд ли – и вряд ли захотите. Но так и было, это был не страшный сон, а реальность… Один из эсэсовцев бросил через забор бумажный стаканчик с горчицей, – рассказывал Зигберт. – Я был так голоден, что всю горчицу съел. Мне было очень плохо, но я съел ее всю… Хочу вам кое-что рассказать о голоде, – продолжал он. – По воскресеньям днем мы могли немного отдохнуть от рабочих нарядов – и тогда мы часами говорили о еде. Чехи рассказывали, как дома добавляли сливы или бекон к картошке. Греки возмущались: нет, добавлять нужно оливки! Поговорив о еде в течение часа, ты чувствовал себя так, будто бы действительно поел[29]. Вот такими мы были голодными. Мы ели все, что могли, и каким-то образом выживали. Для вас горчица – это просто горчица. В Освенциме горчица была самостоятельной пищей».

В Освенциме все приобретало искаженное и трагическое значение, не только горчица. Даже дождь, поддерживающий жизнь на земле, в Освенциме нес смерть. Дождь проникал повсюду, вымачивая одежду, одеяла и деревянные доски крыш бараков. «Что можно поделать, если из одежды у тебя только мокрая и ветхая лагерная роба? Можно снять ее для просушки, но тогда замерзнешь до смерти. Или можно оставить ее на себе, но тогда можно заработать пневмонию и от нее умереть. Нельзя было понять, что правильно, а что нет, – объяснял Зигги. – Не знаю, как я пережил все это. Мы прошли через множество ужасных вещей».

Благоприятствовала выживанию в Освенциме работа на складах снабжения, которые узники прозвали «Канадой» – страной, которую они представляли себе настоящим Эльдорадо. В складах «Канады» сортировали и хранили одежду, обувь, чемоданы и другие вещи, конфискованные у новоприбывших заключенных. Одновременно в «Канаде» работало от 1000 до 1600 заключенных. Их задачей была сортировка десятков тысяч чемоданов и другого багажа. Часы, браслеты, деньги, шариковые ручки, безопасные бритвы, ножницы, карманные фонарики, кольца и другие ценные вещи клали в деревянные ящики, которые затем запечатывались и отправлялись в штаб-квартиру нацистов в Берлине.

Назначение в «Канаду» было настоящей наградой: оно означало возможность работать в помещении и при случае «организовать», то есть украсть, ювелирные изделия, лекарства и другие вещи, найденные в конфискованной нацистами одежде. Одним из узников, направленных на работу в «Канаду», был сын Нартелей Лотар. К этому времени Зигберт уже сознавал, насколько важны для выживания в Освенциме приятельские отношения, хотя местные условия и не благоприятствовали дружбе. В мире, управляемом страхом и подозрениями, мало что способно было вызвать доверие или приязнь между узниками. Постоянные перепалки и подозрения были обычным делом, а инстинкт самосохранения перевешивал порывы великодушия или доверия.

Однако если суровые обстоятельства вынуждали одних заключенных не доверять никому, то другие только укрепляли связи друг с другом. Найти человека, которому можно было доверять, значило обрести союзника в поисках пищи или других необходимых для выживания действиях. Лотар очень ценил умение Зигберта решать проблемы, а Зигберт восхищался спокойствием и знаниями Лотара. Когда Лотара назначили на работу в «Канаду», первым делом он подумал о том, как бы заполучить туда и Зигберта, и у него появился план.

«Один из работников склада умер, – рассказывал Зигберт Нартелям, – и Лотар, рискуя собственной жизнью, дал мне номер мертвого заключенного и подделал записи. Вот как ваш сын помог мне получить работу на складе».

Зигберт и Лотар сортировали одежду, делили пищу, выносили наружу ювелирные изделия и другие ценные вещи в пустых роликах туалетной бумаги, чтобы продать на черном рынке лагеря, и сохраняли дружбу, которая позволяла им не сойти с ума.

«Обеспечив мне эту работу, он спас мне жизнь», – сказал Зигберт родителям Лотара.

«Хвала Богу», – ответили они и заплакали, услышав о бесчисленных страданиях, выпавших на долю их сына и Зигберта.

Заключенные проводили четкую границу между «организацией» – кражей у нацистов – и кражей друг у друга. Если один узник крал еду у другого, в иерархии заключенных он считался виновным в убийстве. Если человек крал у другого хлеб, его могли забить до смерти свои же сокамерники[30]. Напротив, «организация», то есть обкрадывание нацистов, считалась вполне приличной, и любой, кто мог это устроить и не попасться, пользовался всеобщим уважением. Возможности для «организации» в Освенциме были больше, чем в других лагерях, потому что евреям, отправленным сюда, говорили, что их переселяют, так что ценные вещи, необходимые для начала новой жизни на востоке, нужно взять с собой. По прибытии все сразу конфисковывалось.

Любой, кого ловили на краже со складов «Канады», сталкивался с самыми серьезными последствиями, но, несмотря на постоянный бдительный контроль охраны, возможности для «организации» представлялись нередко. Украденные сокровища узники обменивали у эсэсовцев и вольных работников на различные товары: алкоголь, сигареты, еду, мыло, пару обуви получше. Обычная стоимость этих товаров была значительно ниже тех, которые узникам приходилось на них обменивать. Одна из заключенных вспоминала, что в женском лагере за яблоко нужно было отдать кольцо с бриллиантом. Узники часто тратили свою добычу со складов на подкуп охраны; с ее помощью можно было получить назначение на более легкую работу или добиться приоритетной медицинской помощи в лазарете. Коррупция доходила до самого верхнего уровня: золотом и деньгами можно было даже добиться отмены смертных приговоров.

В одной гигантской куче одежды Зигберт нашел вещи, помеченные именами своих родственников Зоммерфельдов, бежавших в конце 1930-х годов из Германии в Нидерланды. «Все они с детства ставили на одежду метки с личными данными, – рассказывал Зигберт Нартелям, – имена, даты и места рождения, как американские родители ставят метки на одежду детей, которых отправляют в летние лагеря. Шанс, что я найду в такой огромной куче именно их одежду, составлял один на миллион».

Нацистские солдаты поймали Зоммерфельдов в Нидерландах и депортировали в Освенцим, и теперь Зигберт нашел все, что осталось от его двоюродных братьев и сестер, – несколько рубашек и жилеток.

Весной 1944 года, когда Зигберт уже год находился в Освенциме, над лагерем стали летать американские самолеты. К тому времени союзники контролировали небо над Европой, и 15-я воздушная армия США совершала из Южной Италии налеты на промышленные комплексы оси в Центральной и Восточной Европе. Впервые Освенцим и железнодорожные пути к нему оказались под авиаударами бомбардировщиков союзников. Беглецы, спасшиеся из лагеря, детально описали войскам союзников географическое положение лагеря, а также ужасы газовых камер и крематориев. На основании этих свидетельств Совет по делам военных беженцев и другие почтенные организации неоднократно требовали от Министерства обороны США начать бомбить Освенцим и остановить бойню, но получали отказ: армейские чины поясняли, что бомбардировка концлагерей отвлекает от более насущной цели победы в войне.

С июля по октябрь 1944 года 2700 бомбардировщиков выполняли тактические миссии в окрестностях Освенцима. В воскресенье 20 августа 127 бомбардировщиков Flying Fortress, сопровождаемые сотней истребителей Mustang, сбросили 1336 пятисотфунтовых фугасных бомб на производственные мощности Освенцима (менее чем в восьми километрах от газовых камер), но на сами газовые камеры бомбы не сбрасывались и никаких мер по предотвращению убийств евреев в лагере не принималось[31].

«Ни разу, – говорил Зигберт, – они даже не попытались сбросить бомбы на крематории, или газовые камеры, или железнодорожные ветки, по которым людей подвозили на смерть. Когда нацисты слышали приближение самолетов, они выпускали искусственные клубы дыма, чтобы окутать ими фабрики по производству оружия. По ошибке американцы как-то сбросили рядом с нами три или четыре бомбы, убив довольно много эсэсовцев, но это было именно по ошибке. Для уничтожения газовых камер так и не было принято никаких мер. Другие эсэсовцы знали, что конец войны близок, и видели бы вы, как они вдруг начали вести себя как наши лучшие друзья. Когда взрывались бомбы, они звали нас: “Товарищи, пойдемте с нами в укрытие!” Да уж конечно, теперь мы были для них товарищами – а за три часа до того они бы с радостью нас убили. Но теперь американцы выигрывали войну, и уже немцам предстояло оказаться в заключении. Так что теперь они называли нас “товарищами”, как если бы это помогло им добиться снисхождения. Честно говоря, мы молились, чтобы американцы разбомбили нас всех, но больше бомбы на Освенцим не сбрасывали – ни намеренно, ни случайно. На следующий день эсэсовцы вернулись к привычным отбраковкам и убийствам».

Война между Германией и Советским Союзом стала крупнейшим и самым кровавым противостоянием в военной истории. Из семидесяти миллионов жертв Второй мировой войны на Восточный фронт пришлось более тридцати миллионов. К началу 1945 года большая часть немецкой Восточной Пруссии перешла под контроль советских войск, и Третий рейх оказался на грани поражения.

17 января 1945 года советские войска вошли в Варшаву; казалось, до вторжения в Германию оставалось несколько дней. Готовясь к входу войск и стремясь к тому, чтобы не допустить попадания в руки врага свидетелей нацистских преступлений, лагерные власти эвакуировали своих жертв из Освенцима и других концентрационных лагерей, погнав их в места заключения, расположенные в глубине Германии и Австрии. Немецкое руководство продолжало проводить марши смерти даже в мае, за несколько дней до конца войны.

В ночь перед тем, как начались марши смерти из Освенцима, пока остальные узники спали, Зигберт, Лотар и четверо других заключенных выползли наружу и спрятались в грязи под бараком. Закутавшись в одеяла, они смотрели на отдаленные пожары и решали, что делать дальше. Ходили слухи, что немцы собираются взорвать лагерь, чтобы не оставлять свидетельства своих преступлений. Один из узников сказал, что «здоровых» заключенных, то есть тех, кто в принципе мог ходить, на рассвете погонят неведомо куда. Второй отметил, что спрятаться под бараком в принципе невозможно. Кто знает, сколько они протянут на жутком морозе? Все согласились, что лучше попытаться изыскать возможности для побега на марше, чем замерзнуть до смерти, пытаясь спрятаться. Они вползли обратно в барак и стали ждать утра.

18 января 1945 года охранники Освенцима выстроили узников перед воротами с надписью ARBEIT MACHT FREI («Работа освобождает»). Около 60 тысяч узников[32] было отправлено из лагерной системы Освенцима в Польше в лагеря Флоссенбург, Заксенхаузен, Гросс-Розен, Бухенвальд, Берген-Бельзен, Дахау и Маутхаузен. Узников выстроили в шеренги по пять человек, и по зимним дорогам в жуткий мороз и снег потянулись длинные процессии несчастных, умирающих людей. Остановившихся расстреливали выстрелом в шею сзади. Тех, кто падал от истощения, охранники просто оставляли умирать на дороге. Узники слышали выстрелы из винтовок и спустя мгновения спотыкались о трупы. Охранники схватили Зигберта и Лотара и приказали им отволакивать трупы на обочину дороги и забрасывать снегом.

Во время остановки несколько узников попытались убежать. Зигберт видел, как один из них вбежал в курятник на расположенной рядом ферме. Услышав кудахтанье, фермер вышел из своего дома с ружьем и застрелил беглеца, пытавшегося спрятаться в соломе и перьях.

Через четыре или пять дней узники и их охранники прибыли в Гляйвиц[33] в Польше.

«Тогда я не знал, – рассказывал Зигберт, – что Гляйвиц был важным железнодорожным узлом: сюда прибывали поезда со всей Польши, из Германии и Чехословакии. Мы шли примерно с четырех часов утра и наконец дошли туда. Мы проходили мимо каких-то открытых вагонов для скота. Открылись двери только что приехавшего поезда, и я увидел картину, которая теперь преследует меня всю жизнь. В вагоне стояли люди, на плечах у них были одеяла, они напоминали сгрудившиеся живые скелеты. В вагонах лежали груды тел, и охранники приказали этим живым трупам выбросить их. Мы привыкли каждое утро видеть мертвецов, которые не смогли пережить ночь, и это уже было достаточно ужасно. Но то, как эти скелеты в одеялах выбрасывали трупы из вагонов для скота, запало мне в душу навсегда. Я не забуду этого зрелища до самой смерти. Потом охранники погрузили нас в один из открытых вагонов, и мы двинулись на поезде через Чехословакию… Чехи были к нам добры, – продолжал Зигберт. – Они бросали в наши вагоны хлеб, лук, картошку или что-нибудь еще, даже несмотря на то, что эсэсовцы стреляли по ним из вагонов. Я поймал кусок хлеба, но, конечно, ко мне подступили другие узники. Я разломил хлеб пополам и подбросил одну половинку в воздух, чтобы они начали драться за нее. Вторую часть куска я оставил в куртке и потом поделился ею с Лотаром. У меня очень болели ноги от многодневного стояния, так что в какой-то момент я сполз на пол, чтобы отдохнуть. И тут внезапно какой-то парень вдвое меня больше сел мне на голову, пригвоздив меня к полу. Он сидел у меня на голове и шее, я кричал и пытался столкнуть с себя его тяжелое тело, но он не обращал внимания. Как и все, он был истощен и теперь увидел нечто, на что можно сесть. К счастью, мне удалось выбраться из-под него».

Поезд наконец прибыл на станцию, хотя никто и не знал, на какую именно. Охранники выгнали всех из вагонов, и снова начался пеший марш. Зигберт и Лотар полезли в карманы курток, вынули оттуда по щепотке сахара, зачерпнули другой рукой по пригоршне снега и посыпали сахаром.

«В Освенциме сахар был только у эсэсовцев, в нормальных условиях узники получить его не могли, – пояснял Зигберт, – но в последнюю ночь, когда пошли слухи о марше, началась паника. Заключенные взломали дверь склада с припасами рядом с кухней. Одни украли оттуда обувь, другие – какую-то одежду, а мы с Лотаром зачерпнули себе сахара. Никаких мешков или пакетов у нас не было, так что мы засыпали его в швы тюремных роб. Во время марша мы зачерпнули горсть снега, посыпали ее сахаром и назвали полученное лакомство шербетом. Я сказал Лотару: “Если мы выживем, нашим любимым блюдом будет снег с сахаром – и еще все, что можно будет съесть”».

Через день пути Лотар уже не мог идти дальше. В изнеможении он остановился, готовясь умереть, и отбросил одеяло и ржавую банку мясных консервов, которую они «организовали» перед маршем. Зигберт увидел, как к ним из конца шеренги приближаются эсэсовцы с винтовками. Прежде чем они начали стрелять по Лотару, Зигберт быстро повернулся, наклонился к Лотару и велел тому облокотиться на него. Зигберт с трудом поднялся и пошел, спотыкаясь под весом друга.

С ними поравнялись двое других узников. Зигберт узнал в них христиан, которые всегда восхищались его умением устраивать дела.

«Сегодня мы собираемся сбежать, – прошептали они Зигберту, – и мы хотим, чтобы ты пошел с нами. Ты говоришь по-польски лучше поляков. Идем с нами. Убежим вместе. Мы не предлагали этого никому, только тебе».

Зигберт отрицательно покачал головой и кивком указал на Лотара, которого фактически нес на спине: «Это мой друг, и он хромает. Если я его оставлю, через час его пристрелят».

«Ты должен думать о себе», – сказали они.

Зигберт снова покачал головой: «Он мой лучший друг, и он спас мне жизнь. Я не могу его бросить».

Двое христиан отошли.

Сзади подошли два других узника. Зигберт помнил и их: в Освенциме он видел, как Лотар учил их делать шкафчики и драпировки для офицеров СС. Умение делать мебель позволяло рассчитывать на лучшее обращение со стороны эсэсовцев, которые постоянно искали возможности получше обставить свои квартиры.

«Держись, Лотар», – прошептали они, похлопав его по плечу, и прошли вперед.

Их равнодушие к Лотару неприятно поразило Зигберта. Лотар научил их навыкам, которые, по сути, спасли им жизнь, а сейчас они ничего не сделали, чтобы ему помочь. Неужели все, что они могли, – это похлопать его по плечу?

«Я хочу сказать, – объяснял Зигберт Нартелям, – что я не герой, но как эти двое могли просто пройти мимо? Лотар помог им выжить – так же, как он помог мне попасть на склад “Канады”, а теперь, когда он был в беде, они просто обходят его и ничего не делают? Им было просто плевать. Я был в совершенной ярости».

От веса Лотара хлипкие деревянные туфли Зигберта стали совсем разваливаться, тонкие шнурки перестали держаться, так что туфли свободно ходили по всей ноге. Носков заключенным не выдавали – только небольшую тряпку, которая не полностью обматывала ноги, так что через нее в ногу легко могла попасть заноза из деревянной обуви, что привело бы к заражению и нагноению, а истощенный организм едва ли смог бы противостоять инфекции. В Освенциме Зигберт видел возможные последствия занозы: нога могла так нагноиться, что в ней образовывалась сквозная дыра. Медицинское название этого типа разложения ткани – флегмона, а некоторые узники называли его «черной плесенью». В Освенциме умирали не только от голода и пыток; иногда здесь гнили заживо.

«Обувь делалась из дешевого материала, подошвы и каблуки были деревянными, но очень хлипкими, часто они быстро разваливались на части, – рассказывал Зигберт, – мне нужно было придумать, чем же их скрепить. Я думал надергать ниток из куртки и связать их вместе, но из моего рубища невозможно было что-либо надергать. Вокруг нас не было ничего, кроме снега, но как-то раз я увидел небольшое деревце. В Освенциме запрещалось иметь нож или вилку, но мало-помалу камнем можно было наточить и ложку. У меня была такая ложка для супа, я подполз к деревцу и снял с него кору – тонкими, с мой палец полосками. Полоски я сунул в карман, чтобы растопить наледь. Я немного помял их, чтобы быстрее согреть, а потом связал две из них вместе и обвязал ими свою обувь».

Он поднялся и осторожно пошел. Полоски коры держались. Он вознес благодарственную молитву: лишь Всевышний мог вложить ему в голову такую идею, которая спасла ему жизнь.

Как-то вечером охранники остановили шеренгу и приказали узникам ложиться спать в снегу, в то время как сами расположились в амбаре, согретом присутствием коров и лошадей. Зигберт и Лотар подползли к двери амбара, надеясь, что им достанется немного тепла, и прижались друг к другу под единственным ветхим одеялом. Зигберт увидел, как сбоку от амбара от большой кучи соломы, смешанной с коровьим и лошадиным навозом, поднимается пар. Он вспомнил, как в детстве читал где-то, что во время Первой мировой войны немцы рыли ямы в таких кучах соломы и навоза и помещали туда по плечи обмороженных солдат: это работало лучше алкоголя.

«Видишь пар от дерьма? – прошептал он Лотару. – Как только стемнеет, переползаем туда».

Через час два друга переползли ближе к куче навоза, что хоть как-то их согрело. В проталине они нашли одуванчики, оторвали цветы, съели стебли, их стошнило, но они пережили еще одну ночь на марше смерти из Освенцима.

Через десять дней после выхода из Освенцима, 30 января 1945 года, Зигберт, Лотар и остальные узники, пошатываясь, вошли в ворота концентрационного лагеря Маутхаузен в Австрии[34]. В путь отправлялось почти 6000 человек; в живых оставалось менее 1600.

На узкой тропинке между бараком и забором Зигберт, Лотар и другие узники обнаружили паропровод и сгрудились поближе к теплу. Неподалеку на двух мусорных баках стоял молодой заключенный, смотря в окно барака. Один из баков упал, оттуда выпала гнилая капустная кочерыжка. Зигберт подобрал ее, разломил надвое и дал одну половинку Лотару. Они попытались прожевать кочерыжку, но она насквозь закоченела, так что замороженной кочерыжкой они воспользовались как пакетом со льдом, приложив ее ко лбу, чтобы снизить жар, который одолевал их в течение всего марша смерти.

«Наш отдых длился недолго, – вспоминал Зигберт. – Охранники с автоматами завели нас в бетонное помещение с трубами на потолке и захлопнули дверь. Тогда я вознес свои последние молитвы, потому что был уверен, что это газовая камера, и решил: “Вот и все, нам не выбраться отсюда”. Люди распростерлись на полу, плача или крича от ужаса. Мы лежали там целую вечность. И тут из труб стала течь холодная вода. Не ядовитый газ, а всего лишь вода. Никто не может себе представить, какое облегчение в тот момент мы испытали. Потом они выгнали нас из душа. Все мы были больны и истощены, а они заставили нас бежать голышом большое расстояние морозной ночью, с деревянной обувью в руках. Затем, приставив нам к головам автоматы, они загнали нас в деревянный барак».

Зигберт, Лотар и несколько других узников, выживших в марше смерти, попадали на пол барака.

«Лотар, – слабым голосом сказал Зигберт, чувствуя, как его покидают последние силы, – когда тебя спросят, что ты умеешь, скажи, что ты металлист или инструментальщик, – что угодно, чтобы тебя могли использовать в военной промышленности. Не забудь».

«Да-да, – пробормотал Лотар сквозь пелену жара, голода и истощения, – я так им и скажу».

«Я снова и снова повторял ему, что именно нужно говорить, – объяснял Зигберт Нартелям. – Я сказал, что им нужны металлисты. Если говорить, что ты металлист, тебя не убьют. Он ответил: да, да, да, я так и скажу, я так и скажу – и не сказал! Он этого не сказал! Немцы отправили его в Эбензее – одну из худших зон Маутхаузена».

Так восемнадцатилетний Зигберт потерял из виду лучшего друга, понятия не имея о том, выживет ли кто-либо из них, и если да, то смогут ли они друг друга когда-нибудь отыскать.

Эсэсовцы отправили Зигберта работать в главном лагере Маутхаузена – стаскивать трупы в братские могилы. Через неделю немцы на поверке приказали инструментальщикам сделать шаг вперед. Зигберт поднял руку – и его на грузовике увезли в Мельк и отправили работать на автобусный завод, переоборудованный в оружейный.

«Здесь эсэсовцы относились к нам чуть лучше, – вспоминал он, – может быть, дело было в том, что завод находился недалеко от Вены, и когда мы шли на работу, то нас могли видеть жители города».

Такое обращение долго не продлилось. В начале марта 1945 года, за несколько дней до девятнадцатого дня рождения Зигберта, один капо приказал ему принести горячей воды с плиты на дальнем краю фабрики. Зигберт осторожно налил ведро и принес его обратно, не пролив ни капли, но такой тщательности не хватило, чтобы удовлетворить капо.

«Ты принес воду недостаточно быстро», – сказал капо и ударил его дубинкой по лицу. Зигберт упал на пол. У него затек глаз, а на щеке появился огромный синяк.

В тот же день, узнав, что с востока надвигаются русские солдаты, немцы погнали всех на второй марш смерти. «Немцы погнали нас в новый марш смерти, – пояснял Зигберт, – на сей раз из Мелька в Маутхаузен. Туда, по слухам, направлялись американцы».

В путь отправилось около 2000 человек, включая узников из мелких лагерей. Сто и более человек погибали каждый день от болезней, недоедания или германской пули. Через две недели Зигберт остался единственным немецкоязычным евреем в строю. «Был еще один, – вспоминал он, – человек с каким-то англоязычным именем вроде Гарри Леви или Гарри Левина, но как-то ночью эсэсовцы затолкали его в амбар и заставили разуться и танцевать, пока он не упал в обморок. Потом его высекли, заставили подняться и танцевать снова. Каждый раз, когда он падал в обморок, его пороли, пока он наконец не умер».

Двигались медленно. Когда Зигберт и оставшиеся в живых узники наконец дошли до Маутхаузена, его отправили в барак делить койку с четырьмя другими заключенными. Все они сразу же отключились в изнеможении, и на следующее утро Зигберт, проснувшись, обнаружил, что один из его соседей во сне умер. На следующую ночь умер еще один, потом еще один – и в итоге Зигберт остался на кровати в одиночестве. Он разместил трупы рядом с собой, чтобы казалось, будто люди спят, так что, когда раздавали пайки, ему доставалось больше черствого хлеба. Но смрад мертвых тел наполнял комнату. Один эсэсовец зашел, потянул носом и велел Зигберту открыть окно.

«Потом офицер заявил нам: “Чистота – это очень важно. Я сейчас собираюсь в город, чтобы достать лошадь. Вечером у нас будет мясо с картошкой”. Зачем он это сказал? Он уже знал, что американцы совсем близко, и хотел, чтобы у него были свидетели, хотел прикрыть себе задницу, извините за выражение. Он был неглуп. Теперь, если бы его поймали, он мог бы сказать: “Эй, слушайте, я купил им лошадь, я купил им продукты – и вы считаете меня бесчеловечным?” Потому-то он и купил ту лошадь».

Зигберт перевел для сокамерников с немецкого на польский обещание офицера достать мясо и картошку, но эта новость не вызвала особого энтузиазма: люди были уже скорее мертвы, чем живы.

«Ни у кого уже не оставалось никаких чувств, – сказал Зигберт. – Но этот офицер действительно отправился на ферму и купил там лошадь, которую забил фермер. Потом жена фермера смешала лошадиное мясо с картошкой и приготовила рагу. Я, конечно, понимал, что есть его не стоит. Наши истощенные организмы просто не смогли бы переварить такую пищу. Она была ядом. Те, кто решились попробовать кушанье, умерли».

На следующее утро Зигберт медленно поднялся и выглянул из окна барака. Немцев не было, а на холме вдалеке он увидел солдата в форме, какая ему раньше не встречалась. Потом Зигберт увидел, как американские танки и бронетранспортеры проламывают ворота Маутхаузена. Узники медленно выходили из бараков, постепенно двигаясь навстречу американцам, с ними, спотыкаясь, шел и Зигберт. Американский солдат посмотрел на него с бессмысленным выражением лица: никто из воинов-освободителей не знал, как реагировать на этих ходячих скелетов. Он открыл ранец и вынул оттуда пачку крекеров. Тут же крекеры расхватали более сильные узники, а Зигберт с пустыми руками поплелся в барак[35].

В последние дни войны узники Маутхаузена сформировали Международный комитет, который принял на себя руководство лагерем с 5 мая 1945 года, когда туда пришли американские освободители. Комитет без раздумий взял правосудие в свои руки.

Они оцепили лагерь и казнили всех охранников и эсэсовцев, не успевших скрыться. За ночь члены комитета убили восемь капо и шесть эсэсовцев.

Несколько узников из Польши и России, входивших в комитет, подошли к Зигберту и сказали: «Мы взяли того капо, который бил тебя шлангом. Ты должен помочь нам его убить».

Зигберт прошел в соседний барак, где увидел капо, истекающего кровью от уже полученных побоев. Какой-то бывший узник вручил Зигберту деревянную ножку от сломанной табуретки и жестом показал, что наступила его очередь.

«Я ударил его один раз, – вспоминал Зигберт, – но я был так слаб, что я мог сделать одним ударом? Ничего. А вот другие сделали то, что сделали. Я не могу их обвинять, но я не одобряю ни мести, ни убийств, и я никогда никого не убивал».

В первый день свободы узники сразу же бросились искать в лагере еду. Но все, что удалось найти, – мешки с сушеным кормом для животных на складе. «Они съели этот корм и запили водой, – сказал Зигги. – Большая ошибка. Из-за воды у них раздуло желудки, и некоторые заключенные умерли. Я выбрался наружу и на дороге нашел пачку макарон, которые съел сырыми. Это была моя первая пища на свободе».

На момент освобождения от девятнадцатилетнего Зигберта оставались кожа да кости, он весил килограммов сорок и умирал от измождения, недоедания и пневмонии.

«Я плакал, – сказал он Нартелям. – Не о себе. Я плакал об остальных, которых даже пища не смогла спасти от смерти»[36].

4

Освобождение

Армия США эвакуировала спасенных узников из Маутхаузена и отправила некоторых из них на восстановление в госпиталь Красного Креста в австрийском Линце. Здесь Зигберт и Лотар воссоединились: волею судеб они попали в один и тот же госпиталь. Лотар показал Зигберту газетную вырезку со своей фотографией, сделанной в день освобождения лагеря Эбензее. У одного из первых американских солдат, вступивших в этот филиал Маутхаузена, был фотоаппарат Kodak, и он сфотографировал Лотара – тонкого как прутик и одетого в одно лишь полотенце. Когда солдат вернулся домой, он продал этот снимок в газету New York Post, где его напечатали на первой странице. Так родители Лотара и узнали, что их сын пережил Холокост: они увидели фотографию на первой странице газеты. Он был уже взрослым, но выглядел как ребенок, сильно исхудал и съежился. Лотар до конца жизни носил в своем бумажнике эту газетную вырезку.

Зигберт и Лотар провели в госпитале Красного Креста два месяца. Как только они в достаточной степени набрались сил, то отправились работать в службу контрразведки армии США, действовавшую в Австрии и Баварии и имевшую штаб-квартиру в Линце. Они вызвались работать без оплаты, чтобы выказать благодарность своим освободителям и помочь в поиске нацистов – своих бывших угнетателей. Лотару досталась офисная должность в штаб-квартире службы.

Зигги же должен был собирать информацию обо всех, кто мог предстать перед судом за военные преступления. Он опрашивал жителей города, чиновников Линца и спасенных узников из ближайших лагерей для перемещенных лиц. По результатам этих опросов он составлял списки потенциальных нацистских преступников.

Несмотря на молодость Зигберта и отсутствие у него опыта, в контрразведке Зигберта считали идеальным следователем, поскольку он имел склонность к нестандартному решению проблем и свободно говорил на английском. В Освенциме он также выучил достаточно слов, чтобы кое-как объясняться на польском и русском, а спустя год работы приемлемо говорил и на английском. Большая часть из около двух тысяч нацистских преступников, обвиненных в военных преступлениях с 1945 по 1949 год, были арестованы в первые месяцы после войны, когда многие бывшие функционеры из числа начальства концлагерей и партийные бонзы все еще прятались в ближайших лесах и городах. В это время руководство контрразведки дало 21-летнему Зигберту право производить аресты по собственной инициативе.

«В Линце было больше нацистских преступников на квадратный километр, чем в любом другом городе Европы, – рассказывал Зигги Нартелям, – но несложно было отличить преступников от обычных людей[37]. Я ничего не боялся, но после того, как я пережил Освенцим, не собирался погибать в процессе поимки нацистских военных преступников. Поэтому я получил разрешение набрать себе вооруженную группу поддержки и взял туда трех неевреев: двух американцев и русского». Команде Зигберта выдали джип и отправили на охоту. «Отправляемся на охоту за нацистами!» – объявил Зигберт подчиненным.

В это время местные жители имели основания сотрудничать с размещенными в их городах войсками союзников. В обмен на важную информацию о возможных военных преступниках на некоторые детали прошлого мирных горожан можно было закрыть глаза. Например, если человек работал мелким чиновником в местном нацистском правительстве или ходили слухи о том, что он был поставщиком питания или товаров в концентрационные лагеря, американские оккупационные власти готовы были забыть об этом в обмен на помощь в поисках высокопоставленных нацистских преступников.

Один из местных жителей указал контрразведчикам возможную ниточку. Он рассказал о состоятельной паре, прежде жившей в роскошных апартаментах на главной улице. Они могли скрывать что-то, о чем хотела бы узнать контрразведка. «Он тут местная знаменитость, – пояснил обратившийся. – Чемпион по велоспорту».

Предъявив хозяину дома удостоверения, выданные американской армией, Зигберт и его команда вошли в квартиру, и четверо офицеров начали проводить тщательный обыск.

«Это была роскошная двухуровневая квартира, – рассказывал Зигберт, – с дорогой мебелью. Не каждый мог позволить себе жить здесь. Откуда у этого парня такое великолепное жилище? Он явно был не так прост. Мы провели в квартире два часа. Самым интересным, что мы нашли, оказались восемнадцать секундомеров, что подтверждало информацию нашего источника: этот человек был по меньшей мере полупрофессиональным спортсменом. А если так, то у него могли быть какие-то письма, связывавшие его с большими людьми».

Зигберт и его команда, проведя в тридцатиградусную жару два часа за обыском, очень устали. Они стали спускаться по лестнице и уже было сели в джип, как ему вдруг что-то пришло в голову.

«Я хочу вернуться в квартиру», – заявил он.

«Ты с ума сошел? – спросил его коллега. – Мы обыскали каждый дюйм».

«Но один дюйм мы не тронули», – сказал Зигги.

«Это какой?» – спросил другой следователь.

«Неважно, – сказал Зигберт, – поезжайте. Я потом вернусь пешком».

В самых дорогих квартирах в городе был камин, отделанный черепицей. Зигберт вспомнил, что видел пепел в камине квартиры, которую они только что обшарили.

«На дворе июль, – подумал он. – Кто в здравом уме будет разжигать камин в июле?»

Вернувшись в квартиру, он закатал рукава, запустил руки в пепел и вынул оттуда пачку полусгоревших писем и фотографий. Он предположил, что хозяева попытались сжечь их, узнав, что контрразведка проводит обыски, но не успели довести дело до конца. Среди обугленных документов были почетные грамоты, врученные некоему герру Аульбреку за велогонки и подписанные элитными офицерами из ближнего круга Гитлера. На одной из фотографий был изображен привлекательный мужчина в униформе СС, и Зигберт узнал его: это был охранник из Маутхаузена.

После такого открытия стоило вновь посетить некоторые окрестные лавки. Кто-то явно должен был что-то знать о загадочном герре Аульбреке.

Зигберт стал исследовать каждую дверь обоих фасадов дома. Через окно магазина одежды он увидел, как портной переделывает мужскую куртку. Он вошел в магазин и увидел женщину с ребенком, которая явно собиралась эту куртку забрать. Приглядевшись, Зигберт заметил, что портной спарывает с рукавов нацистские знаки отличия. Посмотрев на женщину, Зигберт узнал ее: он только что видел ее на фотографиях в квартире, которую она оставила.

«Где ваш муж?» – спросил он спокойно.

«Ой, я не знаю, – ответила женщина. – Наверное, он уехал в деревню».

(«Если бы она сказала, что он в России, я бы прекратил расспросы, – рассказывал Зигберт Нартелям, – ведь в этом случае он был бы либо в тюрьме, либо в могиле. Но когда она сказала, что не знает, где он, я насторожился».)

«Мадам, – сказал он, – я только что из вашей квартиры. Восемнадцать секундомеров – это нормально для Линца? Например, у вашего соседа тоже есть восемнадцать секундомеров? Или хотя бы пятнадцать? Или десять?»

«Ну, очень может быть, – ответила женщина. – Хотите, чтобы я сходила с вами к соседям?»

«Нет, думаю, в этом нет нужды. И вот почему. Я нашел письма, где вашего мужа поздравляли с результатами в велогонках разные важные люди. Кстати, я заметил, что ваш муж ни разу не занимал первого места. Он всегда приходил вторым. Но второе место – это не так плохо», – с улыбкой сказал он, намекая на то, что иногда лучше смириться, если понимаешь, что выиграть нельзя. Женщина согласилась и поделилась информацией о своем муже, а впоследствии еще и о трех бывших нацистских офицерах. Команда Зигберта арестовала их всех и доставила в контрразведку.

Большинство уцелевших высокопоставленных нацистов бежали в Южную Америку и другие укромные уголки земного шара. Однако один местный источник намекнул, что по меньшей мере один крупный нацист все еще скрывается под Линцем, и дал Зигберту название одной деревушки.

Чтобы добыть разведывательные данные у жителей деревушки, контрразведка устроила так, что к Зигберту и его команде перешла бакалейная лавка, прежде принадлежавшая члену нацистской партии. Никто из четырех ничего не знал о бакалейном деле, но ход себя оправдал. Уже через несколько дней контрразведчики стали частью повседневной жизни деревни и ее обитателей.

«Мы добились расположения местных жителей, оказывая им услуги, когда они что-то у нас покупали, – объяснял Зигберт. – В то время еду покупали по продуктовым карточкам. Если мы взвешивали человеку, например, на четверть фунта больше масла, чем разрешалось по карточке, он мог рассказать то, о чем мы бы иначе не узнали».

Покупатели вовсю сплетничали о своих соседях, и контрразведчики под прикрытием были поражены, узнав, что в деревушке с населением в девятьсот человек почти все были членами нацистской партии. Одна женщина по фамилии Кесслер ходила в бакалейную лавку регулярно. Добившись ее расположения с помощью довесков к продуктам, контрразведчики узнали, что они с мужем разочаровались в нацистской партии после того, как ее муж потерял ногу во время бесполезных, по их мнению, воинских учений. Зигберт и товарищи признались ей, что работают на контрразведку, и спросили, не может ли она предоставить им какую-либо информацию. Фрау Кесслер в ответ прошептала, что через дорогу от них в соседней деревушке Вольфхаузен живет высокопоставленный нацист.

О Гансе Геббельсе было мало что известно, кроме того, что он был младшим братом Йозефа Геббельса – покойного рейхсминистра пропаганды и одного из самых ревностных сторонников Гитлера. Во время Первой мировой войны Ганс служил в артиллерии. Он вступил в НСДАП в 1929 году и добился высоких постов: например, был главным по пропаганде во время оккупации нацистами Франции. Была известна и другая деталь, которая оказала решающее влияние на поиски. Как и у печально знаменитого старшего брата, у Ганса была от рождения изуродована стопа.

Зигберт и его команда вплотную занялись фермой. Они приезжали туда в любое время дня и ночи, но так и не могли никого застать. Они продолжали наблюдение по ночам и в сильный дождь, и со временем их терпение было вознаграждено. На ферму приехал автомобиль с человеком, совпадавшим по описанию с Гансом Геббельсом: низкого роста, с орлиным носом, сильно хромавший. Контрразведчики бросились на него, заковали в наручники и доставили в бюро для допроса.

Когда личность Ганса Геббельса была установлена, контрразведка выдала его французам, которые судили его за преступления, совершенные на французской территории, и приговорили к пожизненному заключению в лагере для интернированных, где он и умер в 1947 году.

В лагерях Зигберт был свидетелем множества преступлений, и его вера подверглась суровому испытанию, но, как он утверждал, ни разу не пошатнулась.

«Существует ли Бог? В Освенциме этот вопрос был очень важным, – пояснял Зигберт Нартелям. – Ответа не знал никто. Одни говорили, что Бога, возможно, никогда не было. Другие – что он существовал, но отстранился от земных дел. Третьи полагали, что, возможно, он просто перестал обращать на нас внимание и хочет, чтобы мы погибли. Охранники любили смеяться над нами, и у них был такой садистский обычай. В лагере была линия, которую узникам запрещалось пересекать. Охранник зажигал сигарету, делал пару затяжек и бросал сигарету по другую сторону этой линии. Если вы курите, то знаете, каково обходиться без табака долгое время. Некоторые заключенные пытались достать эту сигарету, и тогда охранник пристреливал их и писал в отчете, что пресек попытку к бегству. Один из таких охранников, убив очередного курильщика, посмотрел на меня и спросил: Wo ist dein Gott jetzt? («Ну и где теперь твой Бог?») Ответ стал для меня очевиден во время одного из заданий, которое я выполнял для контрразведки. Мне нужно было полететь куда-то на самолете. Я летел впервые в жизни, а день выдался облачный и дождливый. Самолет взлетел, прошел через облака и оказался выше их – и засияло солнце. Я увидел, что над облаками стоит ясный день, и это убедило меня в том, что Всевышний всегда здесь. Кто-то говорит, что он умер, но это не так. Всевышний говорил мне: “Я здесь, в вышине. Не отчаивайся. Иногда между нами проходит темная туча вроде Гитлера, но знай, что я все равно здесь”. В это мгновение я убедился, что он никогда не оставлял меня».

В ноябре 1947 года в благодарность почти за два года работы на контрразведку 21-летний Зигберт получил бесплатный билет на лайнер «Марин Флетчер», отправлявшийся из немецкого Бремерхафена в Нью-Йорк[38]. 12 декабря он прибыл в Америку в поисках работы и новой жизни.

5

Галстуки и лампочки любви

Зигберт рассказывал свою трагическую историю несколько часов. Когда он закончил, Джейкоб Нартель с радостью сделал телефонный звонок и устроил Зигберта на его первую работу в Америке. По диагонали через дорогу от дома Нартелей в Бронксе была аптека, которую в декабре 1947 года совсем занесло снежной бурей, и Зигберта наняли разгребать проход к ней за два доллара в день. На следующий день он нашел двух мальчиков, которые согласились махать лопатой за пятьдесят центов. Доллар выручки без лишних усилий! К концу месяца он заработал свои первые двадцать долларов в Америке.

Следующую работу он получил благодаря двум братьям по фамилии Фрид, с которыми подружился на рейсе из Германии. Старший брат устроил его на фабрику по производству кожаных изделий в центре Манхэттена. За 28 с половиной долларов в неделю Зигги стоял у длинной деревянной скамьи с тридцатью другими работниками, нанося клей на текстильную подкладку и скрепляя подкладку с внутренней стороной кожаных сумок и ранцев.

«Уверяю вас, – вспоминал он пятьдесят лет спустя, – сейчас бы там нужно было работать в маске. Воняло просто невыносимо. Грязная была работенка». Каждое утро рабочие поднимались по темной деревянной лестнице, которая вела на чердак во всю длину здания, и занимали свои места у скамьи. На одном конце мастерской был застекленный офис, откуда владелец мистер Шеффер следил, кто работает, а кто нет, а заодно беседовал по телефону с клиентами и подрядчиками, одновременно заполняя бумаги. Всем приходилось носить обувь на толстой подошве, чтобы не посадить занозу, ступая по деревянному полу. Ночью, когда все смены уходили домой, пожилой чернокожий мужчина мыл туалеты.

«Давайте я буду мыть туалеты, – предложил Зигберт боссу, – и я помою ваш офис бесплатно». Эта работа позволила бы ему получать еще полтора доллара в неделю. Но мистер Шеффер покачал головой. «Это не для тебя, – сказал он. – Это работа для цветных».

«Это закон такой? – спросил в ответ Зигберт. – Сначала дайте мне шанс, а потом решите, стоит ли меня оставлять». Ему в голову пришла мысль. Он закатал рукава, словно бы собираясь сразу же и приступить, и как бы случайно обнажил номер, вытатуированный у него на руке: 104732. В те послевоенные годы любой знал, что значит номер концентрационного лагеря. Шеффер, скорее всего, понимал, что Зигберт пытается таким образом на него надавить, но заметил он и готовность молодого человека к дополнительной работе. Он разрешил ему мыть туалеты, что довело недельный заработок Зигберта до 30 долларов.

Примерно в то же время Зигберт Вильциг принял стратегическое решение изменить свое имя на Зигги Б. Вильциг, которое казалось ему не таким европейским. Из экономии он решил съехаться с сестрой Дженни. В поисках лучшей работы он убедил ее познакомить его с миссис Фридман – ее начальницей на заводе по производству галстуков-бабочек.

«Сколько вы получаете у Шеффера?» – спросила миссис Фридман.

«Тридцать шесть долларов в неделю, – ответил Зигги, прибавив 20 %, – и за меньшее работать не согласен».

У миссис Фридман были проблемы с ногами, которые все время приходилось перевязывать, но ум она сохранила здравый и сразу могла распознать хорошего работника. Она предложила ему гарантированные 36 долларов плюс комиссию за каждую готовую дюжину бабочек. Зигги ушел с кожаной фабрики Шеффера и начал работать на фабрике галстуков-бабочек миссис Фридман. Каждое утро он пешком шел от квартиры Дженни на Лоример-стрит в Бруклине на фабрику Фридман и поднимался по лестнице. Над его рабочим местом у верстака с потолка свисал резиновый шланг, наполняя комнату клубами химического дыма. Зигги садился на табуретку, вдыхая канцерогенный дым. Одной рукой он брал шланг и раскачивал его туда-сюда над галстуками, чтобы они размягчились. Другой рукой он проводил над галстуками утюгом, чтобы разровнять складки. В сборочной комнате не хватало свежего воздуха, а от химической вони страдали все. Не то в шутку, не то всерьез рабочие громко обсуждали свою общую судьбу, продолжая машинально работать с галстуками.

«Кому это нужно? – сказал один из них. – Здесь пахнет просто отвратительно, я не могу дышать».

«На что ты жалуешься? – спросил другой. – Посмотри лучше на него: бедный мальчик, через что ему пришлось пройти!»

Все согласились, что Зигги досталось больше всех. Сам он тем временем занимался своими делами – утюжил галстуки и дышал через рот. Он смотрел на ряды галстуков, верстаков и химических шлангов, а потом на женщин, сидевших за деревянными столами.

«Если бы моя мама была жива, – подумал он, – я бы не хотел, чтобы она работала на такой жуткой фабрике».

Зигги стремился найти работу получше и вскоре нашел – благодаря своему младшему брату Эрвину. В 1942 году пятнадцатилетний Эрвин бежал из квартиры их семьи в Берлине, надеясь попасть в Швейцарию. Его поймали и отправили в Латвию – в рижское гетто. 13 октября 1944 года советская армия освободила гетто, и 1 мая 1945 года Эрвин вместе с рядом других бывших узников был отправлен в Швецию на судне шведского Красного Креста. Через Aufbau – газету немецкоязычных евреев, разыскивающих родственников[39], Эрвин смог установить контакт с Зигбертом и третьим их уцелевшим братом Джо. Зигберт и Джо устроили Эрвину эмиграцию в Америку, где он нашел работу в оптовой компании по торговле одеждой Brooklyn Master Craft Necktie Company на Корт-стрит в Бруклине.

Мистер Глейзер, начальник Эрвина, оценил Зигги и нанял его коммивояжером по продаже галстуков. Зигги ушел с фабрики миссис Фридман и легко овладел ремеслом коммивояжера, которое отлично соответствовало его природным склонностям и умению рассказывать истории. Важнее всего было то, что он получал комиссионные с каждой продажи. Зигги позвонил своему другу Лотару Нартельски, который к тому времени уже получил свои иммиграционные документы, стал Ларри Нартелем и жил с родителями в Бронксе. Зигги убедил мистера Глейзера нанять и Ларри коммивояжером для Master Craft.

Зигги и Ларри скинулись, купили «додж» 1947 года выпуска и тронулись в путь с целым чемоданом галстуков. У них было три варианта: одни галстуки стоили доллар, другие – полтора, а третьи, особенно искусно сшитые и тщательно отделанные, – целых два доллара. Они выехали из Нью-Йорка, подальше от его потогонных мастерских и мерзких запахов, и попали в настоящий рай. Двое друзей ездили по маленьким городкам запада Пенсильвании, Западной Виргинии, Кентукки и Огайо. Зигги был главным из них: он определял, куда они поедут, с кем будут разговаривать, совершенствовал манеру продажи и открывал для себя Америку. Зигги полностью контролировал поездку вплоть до вопросов личной гигиены. Если ему казалось, что у Ларри изо рта плохо пахнет, он доставал из кармана мятный леденец. «Иди почисти зубы, – говорил он Ларри. – У тебя изо рта воняет, всю сделку испортишь».

Они ехали по шахтерским городкам Аппалачских гор, где царил профсоюзный лидер Джон Льюис, который смог добиться высоких заработков для членов своего профсоюза, буквально катком уничтожив своих оппонентов, включая правительство Соединенных Штатов. Буквально за несколько дней до того, как «додж» Зигги и Ларри оказался в этой части страны, Льюис призвал к общенациональной забастовке. Из-за этого у большинства жителей региона не хватало денег даже на еду, а не то что на модные галстуки. За первую неделю на дороге Зигги и Ларри заработали меньше сотни долларов. Этого едва хватило на бензин и еду.

После нескольких звонков в Нью-Йорк Зигги добавил к ассортименту мужские спортивные майки и женские стеганые халаты, но и это не помогло. Проблема была не только в том, что продажи шли плохо: Зигги и Ларри говорили с сильным немецким акцентом, и как только владельцы магазинов понимали, что перед ними европейские евреи, то сразу объявляли, что ничего покупать у них не будут. К лету 1949 года казалось, что дорожное предприятие себя не оправдало, но тут Зигги и Ларри доехали до дома брата Ларри, Вернера, во Флинте, штат Мичиган.

«Я знаю одну компанию, – сказал Вернер. – Она называется National Pictures, но при этом она местная, а не общенациональная и не занимается кино или картинами. Они отправляют коммивояжеров ходить от двери до двери с товарами из их каталога. Можно не заниматься этим целый день. Просто скажите им, что вы переезжаете сюда, и они вас мало-помалу обучат. Будете продавать, например, одеяла или такие маленькие лампочки, которые крепятся к телеприемникам».

В компании было пятьдесят сотрудников, которые зарабатывали по 75 долларов в неделю плюс комиссионные. В то время это было целым состоянием, зато им приходилось закрывать глаза на то, что они делали.

«95 % товаров продавались беднякам, которые могли бы купить те же товары дешевле в магазине, – вспоминал Зигги, – но у них не было денег заплатить сразу. Мы продавали им лампу, покрывало, постельное белье или что-то в этом духе – и они платили в рассрочку, по доллару-два в неделю. Покупать у нас было удобно, но прежде всего нам нужно было, так сказать, вставить ногу в дверной проем. Можно было не пытаться предлагать холодильник, кресло-качалку или кровать – нужно было предложение, которое откроет перед тобой дверь. Поэтому мы продавали такой странный предмет, который выглядел как цветочный горшок, только с проводами. Внутри была одноваттная лампочка, которая якобы была полезна для зрения, если смотришь телевизор. Конечно, это была ложь. Поскольку она была очень тусклой, мы называли ее лампочкой любви. Компания закупала их по три доллара за штуку, а мы продавали ее за 12 долларов 95 центов. Нам нужно было также говорить, что лампочки сделаны инвалидами войны, что тоже было неправдой. После же того как они покупали лампочку любви, вы могли уже продать им и швейную машину или другой дорогой товар из каталога».

Однажды ночью Зигги и Ларри ехали в машине по Мичиган-авеню в детройтском квартале красных фонарей. Солнце уже село, и в середине августа создалось ощущение Рождества: маленькие красные лампочки светили изо всех стеклянных витрин вдоль улицы. Двадцатичетырехлетнему Зигберту еще не доводилось видеть женщин в тонких халатиках, выставляющих себя в окнах. Может быть, они купят лампочки любви? Он подошел к полуобнаженной темнокожей женщине, стоявшей в открытой витрине.

«Я хочу вам кое-что показать», – сказал он, роясь в сумке.

«Я хочу показать тебе кое-что получше», – ответила она, принимая призывную позу.

Зигги осмотрелся на улице и поразился многонациональности бизнеса, который процветал на Мичиган-авеню. Здесь были люди всех цветов кожи, как если бы никакой дискриминации не существовало. Он был в восхищении. В детстве, еще до переезда в Америку, единственным темнокожим, которого он видел, был огромный силач из берлинского цирка, который, по мнению маленького Зигберта, был трехметрового роста. Темнокожие все еще составляли для него загадку.

На следующий день мистер Фокс, региональный менеджер National Pictures, отвез их к первому пункту назначения. «Сейчас я покажу вам, как надо продавать», – сказал он. Он подошел вместе с ними к первому дому на улице и постучал в дверь. Им открыла полная темнокожая женщина, рядом с которой стояла ее симпатичная шестнадцатилетняя дочка. «Ну и что у нас сегодня на обед? – громко спросил Фокс и шлепнул обеих по заднице. Повернувшись к двум молодым коммивояжерам, он провозгласил: – Вот так с ними и надо!»

Зигги не пришлось по вкусу вульгарное поведение босса. «Я лучше умру, чем буду продавать вот так», – сказал он Фоксу, тем самым положив конец своей карьере и карьере Ларри в National Pictures.

Зигги навсегда останется благодарен Ларри за то, что тот спас ему жизнь в Освенциме, но их деловые отношения оказались неудачными. Двое друзей простились, и Зигги вернулся в квартиру своей сестры в Пассаике, штат Нью-Джерси. Он продолжал время от времени звонить Ларри, но настало время выбирать свою дорогу.

Он переехал в квартиру в трех домах от дома сестры, состоявшую из маленькой кухоньки и жилой комнаты. Большую часть кухни занимала металлическая ванна. Накрыв ванну деревянной доской, Зигги мог устроить себе единственный в квартире стол. Туалет был в коридоре этажом выше. Он платил за квартиру 26 долларов 50 центов в месяц, а еще за пять долларов купил себе подержанную односпальную кровать и деревянный платяной шкаф.

Как-то раз, окинув взглядом свою крошечную квартирку, он назвал свои бытовые условия «малоэффективной эффективностью», что было еще довольно сдержанной характеристикой убожества этого жилья.

6

Тайный брак

В том же 1950 году бизнесмен Джером Сисселман перевез семью в большой комфортабельный дом в Ньюарке, штат Нью-Джерси. Его дочь Наоми всего за два семестра стала лучшей ученицей года в школе Виквахик, к огорчению одноклассников, учившихся в Ньюарке гораздо дольше. Помимо других достижений, Наоми была круглой отличницей и настолько овладела ивритом, что могла учить детей в местной синагоге.

Джером и его жена Лоррейн родились в США в 1903 году. Джером преуспевал на рынке недвижимости Нью-Джерси и со временем стал владельцем промышленного парка, нескольких больших кладбищ (христианских и еврейских) и сотен акров земли в Медоулендсе, всего в получасе езды от Нью-Йорка. Лоррейн страдала меланхолией[40] и порой впадала в кататонический ступор – смотрела и говорила в пустоту. Иногда Наоми удавалось приводить мать в чувство, предлагая ей что-нибудь приготовить. Лоррейн великолепно делала кугель – пудинг из яичной лапши; кишкес – фаршированные говяжьи внутренности; латкес – картофельные оладьи; а также другие калорийные блюда еврейской кухни, благодаря которым Наоми была довольно полной в период своего обучения в школе.

Сисселманы были ортодоксальными евреями; они опасались, что их дети могут ассимилироваться и вступить в брак с представителями иной веры, так что тщательно следили за их выбором друзей. Джером основал в Ньюарке ешиву – ортодоксальную иудейскую школу – и в целом не считал, что девочкам нужно получать светское высшее образование. «Это бессмысленно, – говорил он Наоми. – Лучше выйди замуж». Наоми предложила отцу такое условие: если она окончит школу Виквахик в первой десятке, он разрешит ей поступать в колледж. Она кончила девятой и поступила в Учительский колледж Монтклера в Нью-Джерси.

До кампуса колледжа можно было быстро доехать на автобусе от Клифтона, где старшая сестра Наоми Гарриет жила с мужем и детьми. Однажды летом 1953 года у Гарриет были какие-то дела, и она попросила Наоми посидеть с детьми. Уезжая из дома, Гарриет вручила Наоми список того, что нужно было купить у Морриса Вейнера, местного торговца овощами и фруктами. Через некоторое время Моррис подъехал на грузовике к их дому. Она подождала, пока он выйдет из кабины, и подала ему список. Моррис был уверен, что знает всех в округе, и удивился новому лицу. Он осмотрел ее с ног до головы.

«Ты выглядишь калле мойд, – сказал он, использовав выражение, которое на идише обозначает девушку на выданье. – Могу я дать твой номер моему знакомому, очень привлекательному парню? Он тоже из моих покупателей». Его фруктово-овощная лавка процветала.

«Только ты должна знать вот что: этот молодой человек – беженец».

Наоми пожала плечами и только спросила: «Он еврей?»

Моррис утвердительно кивнул.

«Ну так что? – спросила она. – Какая тогда разница, из какой он страны?»

Она была уверена, что раз молодой человек еврей, то родители не будут возражать против свиданий, и согласилась познакомиться.

После этого Моррис поговорил с Зигги, который в то время жил в Пассаике – городке неподалеку. Моррис рассказал ему о красоте Наоми и дал два номера телефона: один – самой Наоми, а второй – другой молодой девушки, работавшей секретаршей в юридической конторе. Когда Зигги и Наоми лучше узнали друг друга, Зигги стал поддразнивать ее, утверждая, что сохранил и второй номер – «на всякий случай».

На первом свидании Зигги пошутил, что у него нет машины за пять тысяч долларов, так что он приехал за ней на автобусе за 45 тысяч долларов. Наоми понравился парень с чувством юмора.

«Мы сразу понравились друг другу, – вспоминала она. – Он жил в Америке уже шесть лет и сказал, что больше всего ему во мне понравилось то, что я напоминала ему европеек. Американские женщины казались ему слишком фривольными, а я была взрослой и приземленной. Это пришлось ему по душе».

Они составляли необычную пару: Наоми была богатой, образованной, из большой семьи. Зигги был беден, вынужден был покинуть школу в четырнадцать лет и потерял большую часть семьи во время Холокоста. Но Наоми считала его необычным, чувствительным и независимым человеком, который мог понять ее собственную независимую натуру и не был, по крайней мере в то время, ограничен строгими правилами ортодоксального иудаизма, в рамках которых прошло ее детство. Она выяснила также, что ее новый друг имел предпринимательскую жилку и только что начал свое дело вместе с другим беженцем, Ирвингом Кемплером: они производили кошельки для мелочи и продавали их на фабрики по производству бумажников и сумочек. Она решила, что на ее родителей такой амбициозный молодой человек произведет хорошее впечатление.

Но родители пришли в ужас. Мысль о том, что их дочь встречается с беженцем – человеком без средств, без образования, сомнительного происхождения, – была для них невыносима. Может быть, он сошел с ума от побоев в лагере. Может быть, его подвергали ужасным медицинским экспериментам, и теперь он не сможет иметь детей. Дядя и тетя Наоми подлили масла в огонь, уверяя, что их знакомые знали семью Вильциг в Германии и говорили, что Зигги уже был женат и ушел от жены. Эти слухи были ложными, зато они подтверждали мнение Сисселманов о том, что Зигги недостаточно хорош для их дочери.

Через шесть месяцев после первого свидания с Наоми Зигги пригласил ее родителей с ними в кино и по дороге домой попросил руки их дочери.

«Нет!» – единодушно ответили оба, и мать Наоми объявила, что отныне Зигги закрыт даже вход в их дом.

Через несколько дней Зигги сказал Наоми: «Наша единственная надежда – пожениться тайно».

Наоми согласилась, и после череды мелких неприятностей – потерянные анализы крови, отсутствующий свидетель – они стояли в суде Пассаика, штат Нью-Джерси, перед единственным судьей, работавшим в канун нового, 1954 года. Зигги вынул из кармана ермолку – шапочку, которую носят религиозные евреи.

«Это гражданская церемония», – предупредил судья.

Зигги воздел указательный палец: «Я женюсь, я еврей, и я надеваю ермолку». Церемония продлилась всего несколько минут, затем Наоми позвонила отцу и объявила, что они с Зигги только что поженились. Джером был в ярости.

«Так-то я воспитал дочь! – заорал он в трубку. – Чтобы она не уважала родителей и наши еврейские традиции?»

«Но ты меня заставил, – ответила Наоми, – ты запретил нам сделать то, что обычно делают влюбленные пары».

«Ты беременна?» – требовательно спросил Джером.

«Нет, я не беременна, – ответила Наоми. – Мы даже не собираемся жить вместе, пока не встанем под хупой». Имелся в виду балдахин, под которым стоит пара иудеев во время традиционной религиозной брачной церемонии. Зигги и Наоми еще не прикасались друг к другу. Оба они хотели сначала пройти религиозную церемонию, чтобы упрочить свой союз.

Наоми молча ждала, пока отец перестанет орать в трубку. Зигги стоял рядом, не в силах как-то помочь. Наконец тирады Джерома закончились.

«Приходи домой, – сказал он Наоми. – Я улажу это с твоей матерью».

Однако все пошло не так, как нужно. Через три недели Зигги пришел в дом Сисселманов на шестнадцатилетие младшей сестры Наоми, Рейчел. Он позвонил в дверной звонок. Дверь открыла мать Наоми, Лоррейн. Увидев Зигги, она бросилась на него и ударила по лицу.

«Пошел вон! – закричала она. – Я не хочу тебя видеть!»

Ее схватил за руку один из гостей – раввин Гринстейн.

«Что вы делаете, миссис Сисселман! – сказал он. – Этот человек пережил Холокост. Вы должны его пригласить».

«Мне плевать! – визжала Лоррейн. – Выгоните его из моего дома!»

Вмешалась еще одна сестра Наоми – Соня: «Мама, оставь их в покое. Они уже женаты». Для Лоррейн Сисселман эта новость стала громом среди ясного неба.

«Ты шлюха!» – закричала она на Наоми и велела ей убираться из дома.

Наоми переехала к своей сестре Гарриет. Как-то вечером, почти два месяца спустя, зазвонил телефон. Это был отец.

«Можешь прийти в микве? – спросил он, подразумевая ритуальное омовение, которое совершают иудейки перед вступлением в брак. – На следующей неделе ты выходишь замуж».

Официальный прием состоялся 14 марта 1954 года в ресторане «Маленькая Венгрия» на Хьюстон-стрит в деловой части Манхэттена. За 12 долларов 95 центов на человека ресторан предоставил кошерное меню, пластмассовые цветы, аккордеониста и фотографа. Празднование вышло довольно неловким, потому что дядюшки и тетушки Наоми отказались разговаривать с Зигги, его сестрой Дженни, братом Эрвином и другими иммигрантами – родственниками Зигги, сидевшими на своей половине комнаты. Мать Наоми была в ярости. Родня, привыкшая к приступам Лоррейн, успокоила ее: разве не лучше, говорили они, обрести сына, чем потерять дочь? Наконец она сдалась. В доме Сисселманов было шесть спален. Зигги и Наоми сослали на чердак.

Только после свадьбы Зигги смог спокойно разговаривать с Наоми о своем прошлом. Он показал ей фотографии, которые его сестра Дженни сохранила от их прежней жизни в Кроянке. На одной фотографии шестилетний Зигберт стоял с огромным картонным кульком с него размером, полным фруктов и конфет. В то время родители часто дарили детям такие кульки перед первым походом в школу.

Но это были счастливые дни детства. А вот другие воспоминания из детства Зигги были не такими радужными. Он рассказывал Наоми, что часто играл с двумя мальчиками из христианской семьи Кронау, жившей по соседству. Те дразнили его за еврейство, а в 1936 году, когда фрау Кронау узнала, что вскоре всех евреев, включая Вильцигов, повяжут и вышлют, она начала «занимать» деньги у матери Зигги. Обе женщины прекрасно знали, что может случиться, если мать Зигги откажется предоставить ссуду. Если в то время нееврей доносил на еврея в гестапо по любому, даже самому надуманному поводу, это могло привести к аресту или чему похуже. Фрау Кронау понимала, что София Вильциг не будет настаивать на возврате долга, и продолжала систематически «брать взаймы».

«У мамы не было выбора, приходилось давать ей деньги, – говорил Зигги Наоми, – но она все же попросила кое-что взамен. У семьи Кронау была ферма примерно в 130 километрах от Берлина. Мама попросила фрау Кронау, чтобы, если дела для евреев пойдут совсем плохо, она приютила двух младших детей – меня и моего брата Эрвина – и спрятала на своей ферме. Фрау Кронау ничего не ответила насчет этого, зато вот что она сказала: “Полицейские все равно за вами придут, это просто вопрос времени. Оставь открытой заднюю дверь дома, чтобы я забрала твою шубу. Зачем она полиции?” Клянусь Богом, именно это она и сказала… У нас был еще один сосед, – продолжал Зигги, – польский крестьянин по фамилии Струцкий. Прежде чем уехать в Берлин, моя семья пряталась у него на ферме. Однажды он отвел отца в амбар и показал ему топор для забоя свиней. Струцкий сказал: “Если хочешь, прежде чем вас поймают, замучают и убьют, я могу отрубить головы всей вашей семье – одному за другим. Они даже ничего не почувствуют”. Отец ответил: “Наверное, это не очень хорошая идея”… Важно понимать, – сказал Зигги, – что Струцкий вовсе не был злодеем. Свое предложение он воспринимал как одолжение. В то время вообще было трудно понять разницу между хорошими и плохими людьми».

Зигги рассказал Наоми и еще одну историю из своего детства.

«У мамы была сестра Бетти, она жила на ферме с мужем, другими сестрами и их мужьями. Мои братья и сестры часто жили у них в двух комнатах для гостей».

Ночью 9 ноября 1938 года нацистские бандиты устроили погром. По всей Германии и Австрии они разрушили почти двести синагог, разгромили более 8000 еврейских магазинов, разбили в них окна и отправили десятки тысяч евреев в концентрационные лагеря. Эта трагедия получила название Kristallnacht – «Хрустальная ночь». На следующий день тетя Зигги, Бетти, и ее семья узнали, что эсэсовцы движутся к ним, чтобы арестовать всех мужчин-евреев. Муж Бетти и мужья ее сестер бежали в поля и укрылись в стогах сена. В ту же ночь эсэсовцы действительно появились и потребовали открыть, куда делись все мужчины. Бетти отказалась.

«Один из эсэсовцев нашел в доме у тети Бетти большую дубовую палку, – рассказывал Зигги Наоми. – Может быть, ее муж гнал этой палкой скот на продажу. Офицер схватил палку и ударил ее по голове. Удар был так силен, что у нее в голове образовалось отверстие в два пальца шириной, но она по-прежнему не выдавала место схрона. Обыскав всю ферму, нацисты все же нашли мужчин в стогах сена и отправили в концентрационный лагерь Заксенхаузен. Один из соседей сжалился над Бетти и забинтовал ее рану. Он укрыл ее какими-то одеялами и в ту же ночь тайно вывез ее на конной повозке в городок под Берлином».

В Берлине Бетти нашла дом, где жили Вильциги. Зигфрид с матерью упаковывали ткани, когда пришла Бетти. Зигберт повернулся к входу и посмотрел на незнакомую ему женщину. «Чем могу помочь?» – спросил он. Он видел ее буквально в том же году, когда приезжал в гости, но женщина была сильно избита, у нее заплыли глаза – и он не признал родную тетку.

«Такой ужасной была наша жизнь», – сказал Зигги Наоми. Слушая рассказы мужа о детстве, та пришла в настоящий ужас.

Она сказала, что очень гордится тем, как он строит в Америке новую жизнь, и всегда будет его поддерживать. Он обнял ее и пообещал, что они будут жить долго и счастливо, но поставил одно условие, попросив отказаться от любых денег ее семьи. Его достижения должны быть его собственными. Наоми согласилась и бросила колледж, чтобы стать бухгалтером: дохода Зигберта семье в то время не хватало. Наоми оказалась любящей, жизнерадостной супругой, она содержала дом в чистоте и строго соблюдала кошерность пищи. Она утешала его, когда он просыпался от ночных кошмаров, и впервые с тех пор, как Ларри Нартель спас ему жизнь в Освенциме, Зигги обрел лучшего друга.

Наоми родила первого ребенка в 1956 году и назвала его Айвеном. Следуя традиции ашкеназских евреев давать детям еврейское имя в честь умерших родственников, Наоми и Зигги дали сыну еврейское имя Ицхак в честь убитого отца Зигги Исидора – его еврейским именем было Ицхак. Следующие дети Наоми и Зигги, Шерри и Алан, а также впоследствии их внуки тоже получали еврейские имена в честь членов семьи, погибших во время Холокоста или переживших его, но скончавшихся впоследствии. Эта традиция накладывала на детей ответственность – жить праведной жизнью во имя усопших, не забывать о Холокосте и хранить память и имена тех, кто погиб в этой катастрофе[41].

Для выжившего – и особенно для Зигги, почти все родственники которого были уничтожены, – самым большим нахесом (слово на идише, обозначающее счастье и удовлетворение) было рождение здорового еврейского мальчика, который носит его фамилию.

В начале 1950-х годов в США открыто действовали 57 антисемитских организаций, издававших такие сеющие ненависть газетенки, как The American Nationalist, The Cross and the Flag, Thunderbolt, The Defender и Common Sense, общим тиражом 90 000 экземпляров в неделю[42]. «Евреи – вот корень всех проблем, всех конфликтов, всех потрясений современного мира», – утверждалось в памфлете «Еврейский вопрос» (The Jewish Problem), опубликованном в газете Huron Church News в 1957 году[43]. Предубеждения не всегда были выражены настолько явно. Например, если в рекламе курорта говорилось «поблизости расположена церковь», тем самым передавалось зашифрованное сообщение: отдыхающим еврейского происхождения здесь не рады.

Дело было не в обычном снобизме, а в глубоко укоренившемся отвращении к людям, которые, по мнению обывателей, были продуктом дегенеративной, нехристианской истории. Католикам в катехизисе до сих пор сообщали, что евреи распяли Христа, а на некоторых общественных зданиях сельского Юга были установлены таблички: «ЕВРЕИ И СОБАКИ НЕ ДОПУСКАЮТСЯ». Антисемитизм мешал бизнесменам еврейского происхождения пробиться в высшие деловые круги, а еврейским семьям – в престижные жилые районы.

Вот один из наиболее явственных примеров дискриминации в жилищном вопросе: процветавшая мичиганская ассоциация собственников жилья Grosse Point Property Owners Association даже нанимала частных детективов, чтобы следить за будущими покупателями: в случае если те оказывались евреями, следовало письмо с вежливым, но твердым отказом.

Более хитрый и тонкий вариант антисемитизма подразумевал признание евреев, но вместе с тем ограничивал их участие в юриспруденции, медицине, нефтегазовой промышленности, банковском деле и других отраслях экономики. Например, еще в 1960-х годах евреи занимали лишь около 1 % высоких должностей в финансовой сфере, телекоммуникациях, тяжелой промышленности, транспортной и коммунальной отраслях[44].

В крупнейших банках Филадельфии лишь шесть сотрудников из тысячи были евреями, а в высшем руководстве не было ни одного еврея[45]. Хотя в 1965 году в Ватикане объявили, что евреев больше не следует считать ответственными за смерть Христа[46], а еврейские организации вели бесконечные кампании против дискриминации в бизнесе и общественных институтах, самые престижные нью-йоркские клубы – Links, Knickerbocker, New York Athletic – продолжали не допускать евреев в число своих членов. Антисемиты были повсюду, и они были готовы любой ценой ставить на место таких амбициозных иммигрантов, как Зигги.

7

«Закрой эту чертову сделку»

В 1950-х годах послевоенная Америка была полна предпринимательской энергии. После многих лет продовольственных пайков американцы амбициозно и жадно стремились взять все от наступившего мира. Среди тех, кто хотел наилучшим образом распорядиться возможностями послевоенной Америки, были Эрни Вахтель и его жена Роуз – будущие лучшие друзья Зигги. Эрни и Роуз жили в пригороде Ньюарка, штат Нью-Джерси, где было обширное еврейское население, действовало несколько синагог, а также – самое важное для будущего их детей – школа Виквахик. К счастью для Вахтелей, им удалось бежать из Австрии еще в 1938 году, прежде чем началось самое худшее. Для них, как и для других иммигрантов, приехавших в поисках американской мечты, хорошее образование было необходимым условием успеха.

На доходы от бизнеса по оформлению витрин Эрни приобрел трехэтажный кирпичный дом совсем рядом со школой, чтобы его дети могли ходить туда пешком и тем самым приблизиться к исполнению своей мечты. При домах в районе Ньюарка, где жили Вахтели, были передний и задний дворики, но расстояния между домами были очень малы. Спальня Вахтелей выходила окном на двухэтажный дом пожилой пары, которая незадолго до описываемого времени сдала верхний этаж семье из трех человек. Как-то летом Эрни услышал, как кто-то высоким голосом поет на втором этаже соседнего дома. «Да заткнитесь уже!» – закричал он из собственного окна после особенно продолжительного пассажа. Со временем Вахтели познакомились с новыми соседями Вильцигами. Мало-помалу, несмотря на прискорбное обыкновение Зигги петь в душе, они стали друзьями.

Их дружба укрепилась в 1958 году, когда Роуз и Наоми в одном и том же месяце родили дочерей. Наоми и Зигги дали дочери английское имя Шерри и еврейское имя Ципора – в честь убитой матери Зигги Софи, также носившей еврейское имя Ципора. Шерри родилась раньше срока и весила меньше полутора килограммов. Неонатология в то время еще не творила чудес, и в большинстве больниц в то время уход за недоношенными детьми находился на зачаточном уровне.

Дочь Зигги была маленькой и слабой, и врачи давали ей лишь пятидесятипроцентные шансы на выживание. Она выжила, но Зигги, видевший смерть множества детей в лагерях, всю жизнь тревожился за ее здоровье и безопасность.

К этому времени Зигги перешел на другую работу – на сей раз он продавал модные блокноты с отрывными листами в кожаном переплете. Он ездил туда-сюда по Восточному побережью – от города к городу, от колледжа к колледжу, эдакий еврейский вариант Вилли Ломана из пьесы Артура Миллера «Смерть коммивояжера». Приходилось носить тяжелые чемоданы с образцами, отчего у него болели плечи и кровили костяшки пальцев. Отец Наоми возражал против работы Зигги: как коммивояжер, он проводил большую часть времени в дороге, вдали от семьи с маленькими детьми. Чтобы успокоить тестя, а заодно и избавиться от надоевших тяжелых поездок, Зигги устроился работать в Nieswand and Son – компанию по производству мебели на заказ в Хиллсайде, штат Нью-Джерси. В шоуруме компании на Монтгомери-стрит были представлены образцы столов, стульев, кушеток и шкафов, а сзади располагался небольшой офис самого мистера Нисванда.

«Отправляйтесь в отпуск», – сказал Зигги боссу через некоторое время. Нисванд уже несколько лет не покидал рабочего места, но тут доверился своему новому продавцу – энергичному, с быстрой речью – и уехал отдыхать в Европу. Когда через три недели Нисванд вернулся, то обнаружил, что продажи благодаря Зигги резко выросли. Нисванд назначил его менеджером по продажам и снова уехал в отпуск. За три года Зигги удалось утроить прибыль, и Нисванд повысил его до главного управляющего.

«Зигги рассказал мне одну историю из своей работы главным управляющим, – вспоминал Боб Маргулис, в 1980-х годах бывший одним из юридических советников Зигги. – Эту историю я всегда рассказываю, когда преподаю бизнес-стратегию студентам колледжей. Если продавец в торговом зале был слишком нетороплив с покупателем, Зигги тут же оказывался рядом и делал вид, что очищает пепельницу. Это был сигнал от него: “Заканчивай. Закрой эту чертову сделку”».

Джерому Сисселману, тестю Зигги, принадлежали два кладбища в Клифтоне, штат Нью-Джерси: Мемориальное кладбище царя Соломона для иудейских клиентов и Мемориальное кладбище Крестхейвен для неевреев. Оба кладбища предлагали участки для захоронений, бронзовые таблички и гранитные надгробия. В 1963 году по новому законодательству кладбищам запретили продавать участки, таблички и надгробия одному и тому же покупателю. Этот закон был принят после публикации книги «Американский образ смерти» (The American Way of Death) писательницы и активистки Джессики Митфорд. Книга разоблачала директоров кладбищ, которые, пользуясь беспомощностью убитых горем семейств, взвинчивали для них невероятные цены на похоронные услуги и сопутствующие товары. Книга Митфорд стала бестселлером и сигналом к вмешательству государства. В результате принятия закона Сисселману пришлось разделить бизнес на два: собственно кладбищенский и специализирующийся на продаже памятников.

«Предоставьте это мне», – сказал ему Зигги.

Зигги ушел от Нисванда и в течение недели открыл для тестя фирму «Бронзовые и гранитные памятники» рядом с Мемориальным кладбищем царя Соломона. Юридически это были разные компании, но любой человек, решивший купить участок на кладбище, неизбежно проезжал мимо офиса по продаже памятников. Как и в случае с мебельным бизнесом, всего за несколько недель Зигги наладил бойкую торговлю.

В свободное время он изучал фондовый рынок и на деньги, заработанные продажей бронзовых мемориальных табличек и гранитных надгробий, в небольших количествах покупал акции. Одним из его приобретений стали бумаги небольшой канадской нефтяной компании Wilshire Oil Company of Texas на Американской фондовой бирже. Эти активы казались безопасными и к тому же продавались по доступным ценам.

Когда Наоми узнала, что ее муж постоянно покупает акции Wilshire, то упрекнула мужа: «Опять акции? Нам едва хватает на оплату счетов, а ты опять покупаешь акции?»

Зигги извинился, но приобретать акции не перестал.

В том же году Зигги и Наоми посетили вечеринку в честь отъезда местного раввина. Еврейская пресса прозвала Гарри Шрейнера «перелетным раввином» за частую смену мест службы: в середине 1950-х годов он был раввином общины американских евреев в Париже, а затем в Корее. Ненадолго вернувшись домой, теперь он улетал служить раввином в войска во Вьетнаме. Члены местной общины устроили прощальный ужин, который, наряду с городской еврейской элитой, посетили и Вильциги. «Зигги не интересовали обычные приемы, – отмечал его сосед Эрни Вахтель, – но он любил вращаться в высших кругах».

Среди гостей на прощальном ужине Шрейнера был бизнесмен по имени Сол Даймонд – высокий, изысканный мужчина 78 лет, один из крупнейших предпринимателей Ньюарка. В 1920-х годах Даймонд работал на фондовой бирже Нью-Йорка, а уволившись, воспользовался хорошим знакомством с рынком, чтобы стать крупным акционером ряда компаний, в том числе сырьевых. Одной из его самых необычных компаний была корпорация Diamond Boning Corporation в Норт-Арлингтоне, штат Нью-Джерси. Эта компания производила металлические полоски-«косточки», придававшие форму бюстгальтерам и корсетам. С середины 1940-х годов лидером в производстве женского белья была компания Frederick’s of Hollywood: именно их белье носила Бетти Пейдж[47], а также другие иконы пинапа того времени. Даймонд был одним из ведущих поставщиков этой фирмы. Однако он не хвастался успехами фирмы, вел себя скромно, одевался без лишнего пафоса и ездил на двадцатилетнем «кадиллаке». «Машина ведь еще работает, – объяснял он партнерам по бизнесу. – К чему же ее менять?» Один из коллег Даймонда охарактеризовал его как «скромного мультимиллионера, который не пытался попасть на телевидение, на радио или в газеты. Он просто накапливал активы».

Помимо управления своим эклектичным портфолио, элегантный седовласый Даймонд был решительным сторонником прогрессивных идей. В 1956 году он отказался от планов по постройке мебельного комбината в Монтгомери, штат Алабама, в знак протеста против ареста Мартина Лютера Кинга и других активистов за организацию автобусного бойкота. По мнению Даймонда, перенос нового комбината в другой штат был пусть и небольшим, но важным жестом поддержки достойного начинания.

Даймонд был ростом под два метра. Когда Зигги Вильциг, чей рост составлял около 160 сантиметров, встречал таких высоких людей, то приветствовал их стандартным образом. Пожимая руку, он поднимал голову и, глядя снизу вверх, говорил: «Когда-то я был таким же высоким, как вы, но во время войны служил в Восьмой армии Монтгомери[48], и там меня заставляли носить тяжелые рюкзаки в пятидесятиградусную жару. От этого я уменьшился до 160 сантиметров», – и горбился, показывая, каково было носить полный армейский рюкзак.

«У Зигги всегда была наготове шутка, чтобы расположить людей к себе, – вспоминал Эрни Вахтель. – Он никогда не служил в британской армии и никогда не был высокого роста, но дело было не в этом. Он умел смешить людей – и им это нравилось».

Зигги и Сол Даймонд поговорили друг с другом и в течение вечера обнаружили, что оба владеют акциями Wilshire Oil Company of Texas. Даймонд почувствовал за забавными репликами собеседника острый ум и признался Зигги, что его беспокоит недооценка компанией собственного потенциала. Несколько сделок могли привести к существенному увеличению выручки компании Wilshire, если только у руля будет стоять достаточно компетентный человек. Среди благоприятных возможностей были приобретение нефте– и газоносных участков в Юте и Канзасе, производство асфальта и нефтепродуктов в Оклахоме, покупка новых скважин в Нью-Мексико и на Техасском выступе[49] и переговоры по поводу еще семидесяти объектов по всей стране.

Но у компании хватало проблем. Новые скважины не могли выйти на желаемый уровень добычи, инженеры не справлялись с недавно открытым способом добычи нефти – гидроразрывом пласта, а совет директоров только что приобрел новый участок земли под бурение без документов о праве собственности. Компания испытывала трудности, ей нужен был свежий взгляд и харизматичный руководитель. Даймонд объяснял, что мог бы сам взять власть в свои руки, но ему было уже под восемьдесят, и рисковать сердечным приступом, который случился у его брата в результате подобных корпоративных баталий, ему совершенно не хотелось. Может быть, Зигги хотел бы стать новым руководителем?

Зигги пришел в восторг от этого предложения. Его деловой опыт до того ограничивался продажами, что серьезно сказывалось на его доходах. Если он возглавит нефтяную компанию, то перейдет в совершенно иную лигу, где можно будет заработать серьезные деньги. При этом он ничего не знал ни о природных ресурсах, ни о корпоративных финансах, ни о захвате компаний, но на предложение Сола Даймонда согласился не раздумывая. До конца вечеринки двое мужчин просидели в углу, формулируя идеи и обсуждая стратегии, а Даймонд попыхивал сигарой. В течение следующих нескольких недель, закончив работу в Bronze and Granite Memorials, Зигги ехал домой к Даймонду в Натли, штат Нью-Джерси, где они целый вечер строили планы. Иногда они встречались в конторе брокерской фирмы Edwards and Hanley, где следили за биржевыми новостями и обсуждали тактику.

«Даймонд увидел в Зигги человека, который готов ради своих амбиций идти до самого конца, – рассказывал Ирвин Уотчмен, биржевой маклер, сопровождавший их сделки в Edwards and Hanley. – Сол сказал, что окажет Зигги финансовую поддержку и покроет затраты на юристов и другие расходы, если Зигги возьмется сбросить с поста тогдашнего президента Wilshire Роберта Рида. Зигги с энтузиазмом взялся за задачу, увидев возможность доказать миру, что он знает о бизнесе больше, чем думают окружающие».

После встреч с Даймондом Зигги возвращался домой окрыленным. Он диктовал анализ годовых отчетов Wilshire своей жене Наоми, отмечая случаи, когда совет директоров действовал вразрез с определенным протоколом или допускал ошибки в итоговых документах. Наоми напечатала эти заметки, которые затем были отправлены в совет директоров Wilshire в Оклахома-Сити и юридическим представителям компании – нью-йоркской фирме Sullivan and Cromwell. Критика, содержавшаяся в этих письмах, была настолько серьезной, что члены совета директоров и юристы обеспокоились не на шутку.

Тем временем Зигги продолжал покупать акции Wilshire на все деньги, которые мог себе позволить представитель среднего класса.

«Я не понимала, как это может изменить нашу жизнь, – говорила Наоми, вспоминая о других акциях, которые приобретал ее муж, и о прочих его карьерных шагах. – Но вот что получилось в результате».

8

Зигги и Голиаф

Всемогущая нефтяная индустрия Америки появилась на свет в июне 1870 года, когда один из первопроходцев в этой отрасли Джон Рокфеллер создал компанию Standard Oil, быстро ставшую крупнейшим переработчиком и перевозчиком нефти и керосина в стране. К концу 1870-х годов компания Рокфеллера производила уже более трехсот продуктов на основе нефти: деготь, краску, вазелиновое масло, жевательную резинку. Standard Oil очищала более 90 % всей сырой нефти США.

Деловые методы Рокфеллера вызывали серьезные споры. Компания без раздумий атаковала конкурентов, продавала свою продукцию по цене значительно ниже рыночной и предлагала тайные скидки железнодорожным компаниям за то, что они будут отдавать предпочтение их товарам. Журналисты и политики нападали на Рокфеллера за его хищнические повадки, и к 1880 году, согласно сообщению в газете New York World, Standard Oil была «самой жестокой, хитрой, беспощадной и загребущей монополией в мировой истории». Два года спустя Рокфеллер основал трест Standard Oil Trust – монолитный зонтичный бренд, вместивший в себя более сорока компаний. Трест быстро стал самым крупным, самым богатым и самым опасным бизнесом мира.

Основатель этого беспощадного монстра Джон Рокфеллер был исправным прихожанином баптистской церкви на Эри-стрит, где даже преподавал в воскресной школе. Религия направляла все его поступки, а нефть, как он считал, имела божественное предназначение. Богатства недр, по его мнению, должны были помочь воздвигнуть Царство Божие на земле. Нефть была «благословенным даром великого Создателя» и «благословением… для человечества». В деле добычи и очистки нефти Рокфеллер видел даже духовную составляющую. «Весь этот процесс, – говорил он, – кажется чудом». Рокфеллер был не одинок в своей оценке нефти как Божьего дара, посредством которого в мире реализуется Божий промысел. «В Петролии, – писал репортер New York Times Уильям Уайт в 1865 году, – церковь, в которую все верят, – это моторное отделение; колокольня – буровая вышка, Библия – скважина, а проповедник – двухдюймовая труба с пухлыми губами, которая “выносит из сокровищницы своей новое и старое”[50] в форме двухсот баррелей сырой нефти в день»[51].

Содружество религии и нефти только сделалось более прочным после Первой мировой войны, когда нефтяные бароны-баптисты основали ряд христианских организаций, таких как Бэйлорский университет, которые должны были укрепить веру в Писание и Бога. «Профессор, преподающий геологию, – ручался Сэмюел Палмер Брукс, – будет разбираться не только в твердости камней, но и в твердыне вечной»[52]. Один из выпускников университета Сид Ричардсон стал нефтяным магнатом, миллионером и ревностным сторонником евангелиста Билли Грэма. Ричардсон и другие нефтяные кланы – например, Ханты и Летурно – финансировали фильмы Грэма «Мистер Техас» (Mr. Texas, 1951) и «Ойлтаун, США» (Oiltown, U.S.A, 1953). В обоих фильмах рассказывалось о разорившихся бизнесменах, нашедших спасение в объединении Христа и капитализма. В 1960 году компания Грэма World Wide Pictures объявила, что благодаря этим двум фильмам миллионы любителей кино приняли Иисуса как своего спасителя.

Другие поборники христианства с Юго-Запада, такие как Орал Робертс и Чарльз Фуллер, спонсировали на нефтяные доходы миссионерские организации. Орал Робертс, один из первых телеевангелистов, в 1965 году на пожертвования основал университет Орала Робертса. Фуллер свои нефтяные деньги потратил на создание Теологической семинарии Фуллера, которая стала центром «нового евангелического» движения. Словно бы объявляя о цели основания компании, Фуллер назвал ее Providential Oil – «Нефть как провидение».

Ричардсон, Ханты и Летурно – все эти христиане доминировали в американской нефтяной промышленности с первых ее лет и тщательно оберегали свою гегемонию. «Грубо говоря, это была сеть для своих», – говорил Брюс Уэллс, исполнительный директор Американского общества истории нефти и газа в Вашингтоне.

В 1879 году конкурентам Джона Рокфеллера и его компании Standard Oil удалось поколебать его монополию на транспортировку нефти, построив нефтепровод Tidewater. Конкуренты Рокфеллера платили работникам огромные суммы за укладку чугунных труб диаметром шесть дюймов и длиной восемнадцать футов. Работали в основном ночью, чтобы не привлекать внимания шпионов Standard Оil. К маю того же года трубопровод достиг 110 миль и вел из нефтеносных районов Пенсильвании на восток через Аллеганы к Ридингской железной дороге.

Первая поставка «нестандартной нефти» в Байонн, штат Нью-Джерси, произошла 3 июня. Когда рабочие открыли клапан, нефтепровод Tidewater стал пропускать 250 галлонов нефти в час, что уничтожило монополию Рокфеллера на транспортировку нефти и открыло дверь для независимых производителей.

К тридцати пяти годам техасец Джордж Макрис имел лишь скромное дело по производству сигарных коробок, а попасть в нефтегазовую отрасль он мог только мечтать. Тем временем с 1900 по 1910 год число зарегистрированных машин с бензиновым двигателем выросло с восьми тысяч почти до миллиона. Почувствовав момент, Джордж вместе со старшим братом Виктором, владельцем автомастерской, стали торговать бензином. Свои доходы они вложили в одну из первых сетей бензозаправок на юге страны. В 1914 году у них было уже достаточно капитала для основания компании Wilshire Oil Company of Texas, занимавшейся добычей и очисткой нефти на небольших участках земли в Техасе, Нью-Мексико, Вайоминге и Калифорнии. Компания неплохо зарабатывала, и в 1952 году Макрис ушел на пенсию и стал жить в своем калифорнийском доме в Палм-Спрингс. В том же году он умер от сердечного приступа. Через два года его вдова Эльсинора вышла замуж за другого техасского нефтепромышленника и продала большую часть своей доли в Wilshire.

Новым владельцем Wilshire Oil Company of Texas стала канадская фирма Britalta Petroleums, основанная в 1948 году. Президент Britalta Роберт Рид, трудолюбивый нефтяник, увидел в Wilshire значительный потенциал. Однако бизнес в Канаде приковывал все его внимание, так что у него почти не было времени следить за тем, что происходит в Штатах. В результате нефтегазодобыча Wilshire замедлилась. Помимо других мер по сокращению расходов совет директоров Wilshire распорядился закрыть техасский офис компании в Мидленде и уволил нескольких сотрудников.

Деятельность Wilshire затруднялась также замысловатой цепочкой слияний и поглощений, которые последовали после отхода от дел Джорджа Макриса. К концу 1950-х годов счета были в полном беспорядке, так что никто даже не мог четко ответить, владеет ли Wilshire той или иной собственностью. Даже те сотрудники, которые действительно стремились разобраться в ситуации, чувствовали себя в растерянности из-за сложной истории компании[53].

Из-за неряшливой бухгалтерии и ленивого управления будущее Wilshire выглядело крайне сомнительно. Инвестиционная стратегия компании тоже оказалась рискованной. В начале 1958 года совет директоров одобрил покупку участка в 11 тысяч акров в округе Эдди, штат Нью-Мексико. Гидродинамические исследования проводились 31 день и принесли лишь восемь баррелей нефти. Руководство решило, что больше нефти там нет, и закрыло скважину. Через две недели на том же участке провели исследования второй скважины. Она тоже не показала достаточного потенциала для коммерческого производства нефти или газа и была заброшена. В отчете компании Britalta за 1958 год не содержалось ни слова одобрения в адрес американского филиала. «На данный момент, – писал президент компании Роберт Рид, – нет возможности отчитаться о существенном объеме коммерческой добычи». Эта ситуация не менялась в течение следующих шести лет.

Чтобы заполучить контроль над Wilshire Oil Company of Texas, Зигги нужно было купить большой пакет акций компании. У него самого было недостаточно денег для этого, так что он несколько лет агрессивно убеждал всех подряд – родственников, друзей и знакомых – купить акции Wilshire и присоединиться к его инвесторской группе.

Он зашел к своим лучшим друзьям Вахтелям и сел с ними поговорить на кухне, где у Роуз всегда были припасены для гостей кофе, кошерный пирог и миска с орешками. Зигги изложил свое предложение. Если они согласны купить вместе с ним акции Wilshire, то со временем они смогут обрести контроль над компанией, улучшить качество управления и начать приносить значительную прибыль акционерам. В изложении Зигги все это выглядело крайне разумно, и Вахтели достали чековую книжку. Такой уж был у Зигги дар: он мог убедить кого угодно в чем угодно. Его талант к продажам прямо-таки гипнотизировал собеседников.

«Зигги нельзя было отказать, – вспоминал Эрни Вахтель. – Люди стекались к нему, как пчелы на мед. Он приковывал своими словами все внимание, заставляя верить всему, что он говорил. В итоге я купил несколько акций по семь долларов за штуку, так же поступил и мой отец. Значительно позже мой зять и его брат тоже серьезно вложились в компанию – и всем нам удалось получить неплохой доход. Всех нас убедил Зигги благодаря своему дару красноречия. Иначе мы бы и не задумались о приобретении акций. Да кто вообще слышал про Wilshire Oil Company of Texas?»

«Сначала, – рассказывал свояк Зигги Милтон Донненберг, тоже купивший несколько акций, – Зигги был кроток как ягненок и легко ладил со всеми. По мере того как он все больше узнавал о мире бизнеса, он становился все убедительнее. И чем больше у него было дел, тем лучше становилась его речь. В ней появлялись шекспировские интонации, и вы слушали даже помимо своей воли».

К зиме 1964 года Зигги и его небольшая группа инвесторов наконец накопили достаточно акций, и теперь он уже мог лично обратиться к совету директоров Wilshire и оценить их реакцию на предложение о поглощении. Он собрал небольшую сумку, поехал в аэропорт Ла-Гуардия и сел на рейс компании Eastern Airlines до Оклахома-Сити в штате Оклахома, где находилась штаб-квартира Wilshire. Самолет приземлился в международном аэропорту имени Уилла Роджерса, Зигги быстро забрал сумку и проехал на такси семь миль до делового центра Оклахома-Сити. Офис Wilshire Oil Company of Texas занимал один этаж небоскреба Petroleum Club Building. Группа инвесторов во главе с Зигги обладала 17 % акций и представляла собой потенциальную угрозу совету директоров Wilshire, но будущее кампании по захвату власти зависело от его действий в ближайший час.

До встречи с советом директоров Wilshire он попросил портье указать ему туалет. Там он поправил галстук, вымыл руки и лицо и провел пальцами по шевелюре, чтобы прическа казалась повыше. Иногда Зигги говорили, что он похож на Тайрона Пауэра – бесшабашного и привлекательного голливудского актера, и Зигги старался усилить это сходство, зачесывая волосы как можно выше. Когда он закончил приготовления, портье провел его в конференц-зал, где уже общались между собой члены совета директоров. Поскольку Wilshire была американской нефтяной компанией 1960-х годов, излишне было и говорить, что все члены совета директоров были пожилыми белыми христианами. Зигги был еврейским Давидом в индустрии, где преобладали христианские Голиафы, и было ясно, что его попытка внедриться в нефтегазовую отрасль не будет встречена благосклонно. Он вошел в зал заседаний и пожал всем руки. К делу он приступил почти сразу.

«Джентльмены, – сказал он, – я вас долго не задержу».

Он говорил четко и ясно. Ни он, ни его инвестиционная группа – неплохое название для десятка друзей и родственников, которых он уговорил купить акции, – не собирались держаться в стороне, но и не хотели вести себя враждебно. Руководству не о чем было беспокоиться. Причина, по которой он хотел с ним встретиться, – сообщить о том, что он намерен помочь Wilshire получить финансовую выгоду – как для самой корпорации, так и для него лично. Если же у них есть сомнения по поводу его способностей, связанные с отсутствием опыта в индустрии, достаточно посмотреть на послужной список его дорогого друга и партнера Сола Даймонда, чьи достижения на Уолл-стрит и в области развития ряда бизнесов должны служить подтверждением, что коалиция Вильциг – Даймонд обладает достаточным потенциалом, чтобы вписать в историю компании новую главу и принести ей значительные доходы.

Зигги тщательно выбирал момент. Он снял пиджак и закатал рукав. Директора с недоумением смотрели друг на друга. Что за игру он тут ведет? Затем, обнажив вытатуированный на руке номер, он пустился в описания, что пережил в Освенциме.

«Джентльмены, – заключил он, – вам нужен человек со звериными инстинктами, способный выжить в самое тяжелое время, человек без страха перед невзгодами, человек, которого не напугают самые тяжелые обстоятельства. Всевышний дал мне второй шанс в жизни, и он дал мне умение наживать большое состояние. Мы с партнерами с нетерпением ждем возможности с вами поработать».

Он надел пиджак, попрощался и вышел.

Впоследствии один из присутствовавших, дружески настроенный к Зигги, рассказал тому, что случилось после его выхода из зала. Члены совета директоров недоверчиво качали головами, нервно смеялись и говорили о полном отсутствии у этого Вильцига опыта в нефтяной промышленности. Один из директоров наконец спросил: «Что это вообще за жиденок?»[54]

Такие оскорбления обычно только вдохновляли Зигги на дальнейшие свершения. Он пережил Освенцим не для того, чтобы кучка антисемитов встала на его пути к успеху в Америке.

Зигги вернулся в Нью-Джерси и снова начал стучаться в двери семьи, друзей и деловых партнеров. В течение нескольких месяцев его группа приобрела столько акций, что совет директоров Wilshire больше не мог его игнорировать. Представитель юридической компании Sullivan and Cromwell Боб Макдональд от имени клиента – Wilshire Oil – позвонил Зигги и сделал ему предложение: если коалиция Вильцига – Даймонда пообещает прекратить захват, они получат два места в совете директоров.

Это было только начало.

Еще недавно Зигги был новичком в бизнесе и продавал галстуки и безделушки. Теперь же он готов был проникнуть в лоно одной из самых антисемитских отраслей промышленности в Америке. В 1960-х годах только один еврей занимал серьезное положение в нефтегазовой индустрии. Это был Леон Хесс, построивший крупнейший в мире нефтеперерабатывающий завод на острове Санта-Крус в составе Американских Виргинских островов. В 1963 году его компания Hess Oil and Chemical вышла на биржу. В том же году Хесс встречался с Зигги и посоветовал ему даже не пытаться войти в нефтедобывающий бизнес. «Они там не любят евреев, – сказал он. – Они сделают все, чтобы тебя остановить».

Зигги посчитал, что Хесс хотел таким образом избавиться от потенциального конкурента, особенно такого перспективного и агрессивного, как Зигги. Но если у Хесса получилось с нефтью, почему это не получится у него?

«Потребовалось несколько лет, – вспоминал он впоследствии. – Кто может, нося имя Зигги, заявлять о покупке нефтяной компании? Либо мешуга [“сумасшедший” на идише], либо гений, вдохновленный Всевышним. Люди из руководства Wilshire утверждали, что я никогда не заполучу их акций. Но у меня получилось. Я купил сначала пять процентов, потом еще пять процентов, и еще, и еще».

К концу 1964 года Зигги и его группа инвесторов довели свою долю акций Wilshire почти до 20 %, что обеспечило им сильную позицию на переговорах с директорами. В соответствии с нормами Государственной комиссии по ценным бумагам и фондовому рынку они прошли регистрацию, тем самым фактически публично сообщив о своих планах и послав четкий сигнал совету директоров Wilshire, что миноритарная доля их не устроит[55].

Почувствовав угрозу захвата власти группой Вильцига, совет директоров Wilshire попытался умилостивить их, предложив увеличение мест в совете с двух до четырех.

Зигги изучил текущие методы работы компании, спланировал радикальный их пересмотр и направил свои рекомендации совету директоров. Те были впечатлены. Поняв, что Зигги может стать для компании скорее активом, чем угрозой, они поделились представленными планами с Бобом Макдональдом, юридическим советником из Sullivan and Cromwell. Макдональд был весьма уважаемым экспертом по банковскому праву и налогам, одним из главных разработчиков Кодекса законов о налогообложении 1954 года. Макдональд изучил предложения Зигги и сопоставил их с тем, что делал прежний совет директоров Wilshire. Планы Зигги были более рискованными, но иначе, как заключил Макдональд, компания просто потонула бы в собственной тупости.

«Пусть работает», – сказал Макдональд директорам.

И Зигги приступил к внедрению новых проектов и бурению новых скважин. Он изо всех сил старался вести себя как «оператор» – этим словом в нефтепромышленном жаргоне называют управленца, лично наблюдающего за бурением и повседневной добычей нефти и газа. Впрочем, не совсем понятно, насколько часто он на самом деле посещал места добычи. Имена операторов оставались в документах, и Зигги играл свою роль не без пижонства. Например, он купил огромные участки необработанной земли по доллару за акр – «козьи пастбища», просто чтобы поразить инвесторов площадями, которые находятся в собственности компании.

«Несколько раз он приносил домой контрольные пробирки с нефтью, – вспоминал его сын Айвен, – и показывал мне, насколько чистая нефть извлекается из новых скважин Wilshire. Образцы были золотистого цвета и просвечивали на воздухе. Я очень удивился, потому что думал, что нефть должна быть угольно-черной, как в фильмах. Не знаю, сколько раз он действительно бывал на скважинах, но уверен, что он хотел впечатлить сотрудников, доказать им, что он командный игрок и работает так же много, как они сами, не боясь запачкать руки».

В свой первый год Зигги запустил бурение одиннадцати поисково-разведочных скважин. Скважина «забуривалась», после чего отслеживались результаты. Если скважина давала удовлетворительные объемы нефти и газа на разумной глубине, инженеры Wilshire рекомендовали инвестировать в нее далее. Решение Зигги о дальнейших инвестициях было основано на его оценках не только отчетов инженеров, но и их самих.

«Отец никогда не учился геологии, – рассказывала Шерри Вильциг, которая со временем возглавила компанию. – Достоинства решения определялись оценкой способностей и характера людей. На изучение потенциальных партнеров по сделке он тратил столько же времени, сколько и на изучение самой сделки».

В 1965 году президент Wilshire Роберт Рид скоропостижно скончался от сердечного приступа, и совет стал искать нового главу. Вместо того чтобы выбрать кого-то из старожилов, совет остановился на кандидатуре Зигги: тот стал новым президентом и исполнительным директором. Вскоре совет выбрал его и своим председателем. Восхождение Зигги получилось удивительно быстрым: прошло всего три года после его знакомства с Солом Даймондом и всего год – после первой встречи с советом директоров Wilshire.

«Мне говорили, что с Wilshire у меня ничего не получится, – рассказывал впоследствии Зигги журналисту, – что я так и останусь паршивой овцой. Против меня играли три фактора: я был евреем, я был беженцем, я был новичком в индустрии. Когда совет забыл о былых различиях и согласился выбрать меня, это был один из величайших моментов в моей жизни»[56].

Вскоре после того, как Зигги назначили новым президентом, председателем совета директоров и исполнительным директором Wilshire, он провел первую годовую встречу акционеров. Несколько сотен акционеров, маклеров и потенциальных инвесторов прибыли из Калифорнии, Флориды, Техаса и с Северо-Востока в конференц-зал, который Зигги снял в одном из лучших отелей штата. Они сразу же наполнили тарелки сэндвичами, салатами и другими деликатесами из Greenspan’s – легендарного кошерного магазина деликатесов в Нью-Джерси. Айвен, старший сын Зигги, затем вспоминал, что в детстве тоже был на этом собрании и с удивлением взирал на людей в огромных шляпах, спрашивая себя, откуда взялись все эти ковбои.

Слушатели в переполненном зале внимали геологам и специалистам по добыче нефти, которые с диаграммами и фотографиями объясняли, где сейчас Wilshire проводит буровые работы, что они ищут и когда предполагают это найти. До и после формальной части собрания Зигги ходил по залу, пожимая руки и лично делая все для того, чтобы никто не чувствовал себя здесь лишним.

Его послание акционерам отличалось крайним оптимизмом: инженеры верят в успешное будущее Wilshire, у компании отличный потенциал, и, если пока этот потенциал не приносит большого дохода, Wilshire имеет в собственности множество участков, готовых для разработки и добычи. Новые технологии активно внедряются, возможностей в нефтяной отрасли предостаточно, и сейчас, когда к власти в компании пришли компетентные люди, будущее будет светло и прекрасно. Акционеры уловили и подтекст, не особенно и скрывавшийся: прежние члены совета директоров – пожилые люди, которым не хватало решимости и свежего взгляда, чтобы извлечь максимум из потенциала компании, – тянули ее назад.

«Их средний возраст – между восемьюдесятью и могилой», – бросил однажды Зигги.

Когда в 1965 году 39-летний Зигги Вильциг стал президентом Wilshire, чистый убыток компании составлял почти полмиллиона долларов при валовом доходе 1,3 миллиона долларов. Несмотря на искушение компенсировать убытки, продав перспективную собственность, Зигги сумел убедить акционеров подождать и дать новой команде шанс исправить дело. Как скаковая лошадь, устремляющаяся в открывшийся коридор и выходящая на первое место, Зигги улучил момент и ринулся вперед, приведя Wilshire к крупнейшей прибыли в истории компании. К 1966 году оставшимся представителям оппозиции в совете директоров пришлось признать, что их странноватый президент-еврей с чудным акцентом обладал замечательными способностями.

«Нацеленность вашего руководства на удержание и развитие активов – естественный результат новой философии компании, – писал он в первом послании президента акционерам в 1966 году. – Наши планы на будущее амбициозны».

Первым решение Зигги на посту президента Wilshire стало сокращение операционных издержек. Затем он убедил совет директоров в необходимости диверсификации активов компании, чтобы доходы зависели не только от новых газовых и нефтяных скважин. При поддержке совета в 1966 году он приобрел две компании: Brooklyn Tire and Oil Corporation, занимавшуюся поставкой шин, батареек и продуктов очистки нефти, и Eastern Radio Corporation, продававшую и отгружавшую электронные схемы из девяти складских центров по всему северо-востоку страны. Автозапчасти были естественным продолжением нефтегазового бизнеса; заполучив Brooklyn Tire, Wilshire смогла запустить линейку продукции под собственным брендом. Покупка Eastern Radio тоже была вполне разумным решением, поскольку в электронных компонентах нуждалась почти любая отрасль американской промышленности. Eastern Radio продавала конденсаторы, транзисторы и микросхемы – компоненты, необходимые для производства чего угодно – от радиоприемников и телевизоров до самолетов и ракет. Зигги сократил список поставщиков Eastern Radio до лучших американских производителей: Texas Instruments, Hewlett-Packard и RCA.

«Наша отрасль – наименее яркий и привлекательный аспект электронной промышленности, – говорил он журналисту, имея в виду механистичность упаковки и логистики компонентов, – но лишена рисков, с которыми сопряжены производство и разработка. Вместе с тем она имеет все возможности для расширения, если у вас наилучший продукт и достаточно денег для роста».

В 1967 году приобретение компаний Brooklyn Tire и Eastern Radio позволило Wilshire впервые в истории компании выплатить дивиденды в размере 4 %.

Однако в конце концов покупка Brooklyn Tire принесла разочарование. Завод располагался в криминальном районе, постоянные кражи со складов сокращали доходы, так что в итоге шинную компанию пришлось продать. Однако к концу 1968 года под руководством Зигги выручка Wilshire повысилась почти до восьми миллионов долларов, а чистая прибыль составила примерно полмиллиона. В 1969 году он приобрел еще одну компанию по продаже электроники – Electrical Supply Corps в Кембридже, штат Массачусетс, и выручка Wilshire продолжила расти. Продажи газа постоянно увеличивались, бурились новые скважины, так что по окончании года совет директоров второй раз подряд объявил о четырехпроцентных дивидендах.

Вскоре большинство крупнейших нефтяных компаний узнало о росте Wilshire, поскольку компания сотрудничала при бурении новых скважин с Amerada Hess, Standard Oil, Phillips Petroleum и другими ключевыми игроками индустрии. Даже миллиардеры братья Кох вели дела с Wilshire, транспортируя нефть компании по всей стране. Акционеры были в восторге. В годовом отчете за 1960 год Wilshire объявила о еще большей выручке: почти девять миллионов долларов, чистая прибыль – 700 000, но Зигги считал, что этого все еще недостаточно.

«Хотя все эти достижения очень отрадны, – писал он в послании акционерам, – ваше руководство не удовлетворено, поскольку потенциал роста компании все еще не реализован полностью». Энергия и амбиции Зигги были безграничны, но для дальнейшего роста Wilshire требовался устойчивый приток капитала.

«Почему бы не купить банк? – предложил Боб Макдональд из Sullivan and Cromwell. – У банков всегда достаточно капитала».

9

Дойная корова

Каждый день Зигги внимательно читал газеты в поисках банка, который можно захватить, чтобы получить доступ к средствам для финансирования роста Wilshire Oil Company of Texas.

«На самом деле мне нужен именно WASP-банк», – признался он как-то своей секретарше Лайзе Роуч.

«А что такое WASP-банк?» – спросила она.

«WASP-банк – это банк, большинство клиентов которого – White Anglo-Saxon Protestants, белые англосаксонские протестанты. Они кладут в банк все свои деньги и никогда их не снимают. А евреи то положат деньги, то снимут, то положат, то снимут…»

Хотя WASP-банк был бы идеален, для целей Зигги подошел бы любой солидный банк, над которым можно было бы получить контроль. Его внимание привлекла статья о Trust Company of New Jersey (TCNJ) – коммерческом банке среднего уровня, числящемся в NASDAQ[57]. Он получил копии годовых отчетов банка и убедился, что тот во многом походил на Wilshire: имел большой потенциал, но управлялся советом директоров с устаревшими взглядами.

Юридический советник Зигги Боб Макдональд предупредил его, что в банковском деле евреев не больше, чем в нефтяной промышленности, так что совет директоров TCNJ вряд ли примет его попытки проложить себе дорогу в этот бизнес с распростертыми объятиями. Предубеждение могло оказаться еще сильнее того, с которым Зигги столкнулся в Wilshire. Но Зигги лишь отмахнулся от сомнений Макдональда. Антисемитизм никогда не останавливал его раньше, не остановит и сейчас.

Коммерческие банки появились в Средние века. Это старейшие и самые могущественные финансовые учреждения в мире. В наши дни коммерческие банки, помимо прочего, принимают вклады, выдают ссуды и кредиты для бизнеса и играют ключевую роль в развитии национальной экономики. В 1960-х годах, когда у Зигги впервые появился интерес к банковской отрасли, в США было около 12 тысяч коммерческих банков. Их активы составляли примерно треть долларовых активов всех финансовых учреждений США вместе взятых. Евреев в банковском деле почти не было, если не считать основанных ими нескольких коммерческих банков.

«Вряд ли еще какая-то индустрия в нашей стране, – отмечал в 1974 году сенатор Уильям Проксмайр, бывший тогда главой Банковского комитета Сената, – так непреклонно и сурово отказывала евреям в руководящих и влиятельных должностях, как банковское дело»[58]. Только в 1980-х годах, когда банки обнаружили, что теперь нужно выдерживать конкуренцию и на международных рынках, их политика найма изменилась. Исследование двадцати пяти крупнейших банков США, проведенное в 1970-х годах Американским еврейским комитетом, показало, что из 377 топ-менеджеров еврей только один, из 3027 менеджеров среднего звена евреев 38, а из 491 низшего сотрудника нашлось 26 евреев. «Убеждение в том, что евреи контролируют банки и газеты страны, – писал Стивен Айзекс, автор книги «Евреи и американская политика» (Jews and American Politics), – один из самых укоренившихся мифов»[59].

В Trust Company of New Jersey Зигги нашел яркий пример банка без евреев. Основатель компании Уильям Геппенгеймер родился 27 марта 1860 года в Нью-Йорке. Его родители, иммигранты из Германии, переехали в Джерси-Сити, когда ему было четыре. Он изучал право в Колумбийском и Гарвардском университетах и получил право практики в Нью-Йорке и Нью-Джерси. Геппенгеймер присоединился к Демократической партии, поддерживал руководство Джерси-Сити, а за службу в Национальной гвардии получил право именоваться генералом. Он почти не проявлял антисемитизма, столь характерного для банковской индустрии, но о немецких аристократах, входивших в совет директоров его компании, нельзя было сказать того же.

В марте 1896 года Геппенгеймер и три его партнера получили разрешение на право ведения операций от главного комиссара по банковскому делу и страхованию и учредили компанию People’s Safe Deposit and Trust Company of Jersey City. Банк открылся в апреле и изначально делил трехэтажное здание на Сентрал-авеню со страховой фирмой. Было установлено окошко кассира, а недорогой контрольный сейф служил хранилищем наличности и бухгалтерских книг. Дела у банка шли неплохо, и совет директоров открыл еще два дополнительных отделения в соседних городах штата Нью-Джерси.

В 1899 году, когда Геппенгеймер и партнеры объявили о планах открытия филиала в Хобокене, они зашли в тупик. Хобокен был родным городом банка Hudson City Savings Bank, а федеральное правительство незадолго до того приняло закон о том, что банки не имеют право открывать свои филиалы в городах, где уже есть штаб-квартира конкурирующего банка. Но Геппенгеймер и его команда были искушенными дельцами и умели обходить ограничения, так что вместо того, чтобы назвать хобокенский офис «филиалом», они учредили совершенно новую организацию – Трастовую компанию Нью-Джерси.

Трастовые компании отличаются от банков по своим функциям. Основной функцией треста было и остается управление инвестиционными портфелями клиента. Считалось, что в банке нельзя получить опыт подобного управления. Федеральное правительство приняло меры предосторожности, чтобы коммерческие банки не предлагали услуги трастовых компаний: если банк не ограничивал свою деятельность приемом вкладов и сбережений и выдачей кредитов, его ожидали штрафы.

Однако зона пересечения областей деятельности трастовых компаний и банков всегда была серой, так что Геппенгеймер и партнеры, зарегистрировав свою компанию как трастовую и предлагая соответствующие услуги, в результате смогли обойти правительственные ограничения и открыть филиал в Хобокене. Затем они открыли еще несколько дочерних компаний в Нью-Джерси: Трастовую компанию Бергена и Лафайетта в 1902 году, Банковскую и трастовую компанию Гринвилла в 1909 году и Трастовую компанию Картерета в 1911 году.

В 1912 году постоянно расширяющемуся предприятию Геппенгеймера потребовалась новая штаб-квартира. Руководство купило участок на углу Сентрал-авеню и Боуэр-стрит в Джерси-Сити, построило впечатляющее здание в стиле неоклассицизма с мраморными колоннами и полом и на следующий год открыло его для бизнеса. К тому времени законодательные власти Нью-Джерси признали неэффективность антифилиальных ограничений и пересмотрели соответствующие документы, разрешив трастовым компаниям консолидироваться и становиться коммерческими банками. Группа Геппенгеймера быстро объединила свои многочисленные учреждения под зонтиком Trust Company of New Jersey, превратилась в коммерческий банк и выбрала в качестве штаб-квартиры хобокенский филиал – здание с впечатляющим фасадом в античном стиле.

К 1920 году TCNJ стал самым растущим коммерческим банком Нью-Джерси, так что вскоре Геппенгеймеру потребовалась штаб-квартира еще больше. В этом году началось строительство одиннадцатиэтажного треугольного монолитного здания в стиле итальянского Возрождения из боттичинского мрамора на Джорнал-сквер в Джерси-Сити, на пересечении Берген-авеню и Сип-авеню. Кассовые окна, балюстрады и винтовые лестницы были сделаны из красного дерева и отделаны бронзой. Завершение строительства и церемония открытия состоялись в 1927 году.

В мае 1945 года – в том самом месяце, когда 11-я бронетанковая дивизия 3-й армии США освободила Зигберта Вильцига из концентрационного лагеря Маутхаузен, – у TCNJ было уже одиннадцать офисов, в компании работали 283 сотрудника, а суммарные активы превышали 100 миллионов долларов. К 1946 году компания управляла почти сотней тысяч сберегательных счетов. Каждый седьмой житель округа Гудзон имел счет в TCNJ. В том же году президент компании Джозеф Парр объявил, что TCNJ наконец удалось получить членство в Федеральной резервной системе – своего рода правительственный знак качества, присуждаемый банкам за финансовую стабильность, разумное руководство и достаточный капитал для удовлетворения потребностей общества.

Как и в совете директоров Wilshire до прихода туда Зигги, в совете директоров TCNJ никогда не было ни одного еврея. Табличка в вестибюле штаб-квартиры банка содержала имена представителей совета директоров: Армбрустер, Де Грофф, Мел, Шлемм, Шмидт, Шредер и Шуманн. «По-моему, за семьдесят лет они не взяли ни одного еврея на работу даже кассиром, – рассказывал Зигги в интервью. – Хотите знать, насколько немецким был этот банк? 14 июня 1940 года, когда два сотрудника банка услышали, что нацисты оккупировали Париж, они завели нацистские песни и принялись танцевать прямо в штаб-квартире. Германия для них была превыше всего»[60].

Чем больше Зигги изучал сложное налоговое законодательство США, тем больше преимуществ он видел в обретении Wilshire контроля над Trust Company of New Jersey. Если Wilshire получал 80 % и более акций банка, то Wilshire и TCNJ могли подать документы на совместный налоговый вычет: в этом случае банк имел право «перенаправить» федеральные налоговые платежи в Wilshire. Вместо того чтобы выписать чек в пользу Службы по внутреннему налогообложению и заплатить налог на доходы банка, TCNJ имел право выписать чек на ту же сумму компании Wilshire. Такое перенаправление налоговых платежей было полностью законным и обеспечило бы Wilshire достаточными средствами для финансирования роста[61]. Банк мог, по ласковому выражению Зигги, стать для Wilshire «дойной коровой», снабжая компанию устойчивыми и крупными потоками денег для развития – открытия новых скважин, распространения на новые территории, увеличения доходности, а следовательно, снижения вероятности враждебного захвата. Договор с TCNJ мог открыть настоящую золотую жилу. Чтобы бурить новые скважины и расширяться, другим нефтяным компаниям приходилось постоянно привлекать деньги от внешних инвесторов через сложные схемы ограниченных партнерских соглашений. Этот процесс занимал много времени и был весьма рискованным: если бы нефтяная компания не преуспела, любой из подобных внешних инвесторов мог подать иск. Получая средства от собственной дочерней компании, Wilshire могла фактически избежать подобных рисков. Кроме того, существовал и мотив прибыли: без внешних инвесторов ею ни с кем не нужно было делиться.

На то, чтобы приобрести достаточно акций TCNJ, чтобы консолидировать налоговые вычеты обеих компаний, у Wilshire ушло бы несколько лет, но усилия могли бы оправдаться многократно. Поэтому захват контроля над TCNJ стал для Зигги задачей номер один.

«Зигги подошел к вопросу атаки на TCNJ необычным образом, – сказал Эдвард Дэвин, бывший исполнительный вице-президент TCNJ. – Он сделал тендерное предложение непосредственно акционерам, минуя совет директоров». Тендерные предложения – это приглашения, обычно печатаемые в рекламных отделах газет, со стороны потенциального покупателя, которые обращены всем акционерам публичной корпорации, продать свои акции по определенной цене в определенный временной промежуток. В то время дающий объявление о тендерном предложении связывался с акционерами непосредственно и не был обязан консультироваться с советом директоров компании, который мог бы одобрить или не одобрить такое предложение.

Дон Бреннер, прежде бывший помощником Леона Хесса из Hess Oil and Chemical, вступил в совет директоров TCNJ в 1968 году. «Когда Зигги пытался получить контроль над банком, – вспоминал Бреннер, – доступных акций почти не было. Большей их частью владели человек десять. Зигги собирал акции по мелочи, стоило им появиться на рынке. Совет директоров заметил это и задался вопросом: что это за Вильциг такой, который скупает наши акции? Большинство директоров в том совете были настоящие немцы нацистского типа – высокие, толстые, истинные арийцы, все в возрасте от семидесяти лет, тесно связанные многолетними личными отношениями. И вот они обеспокоились из-за возможного захвата – и кем, каким-то евреем! Мой отец в то время был крупнейшим акционером. Вместе с парой других членов совета они решили выдавить Зигги». Когда в январе 1968 года отец Бреннера умер, Зигги посетил дом покойного с соболезнованиями. Дон унаследовал акции отца, и Зигги решил, что молодой человек прислушается к аргументам, если сочтет их стоящими.

«Ваш банк – настоящая катастрофа, – сказал Зигги. – У вас устаревший сервис, устаревшие филиалы. Да, он все еще приносит немного денег. Но другие члены совета совершенно не хотят инвестировать в модернизацию филиалов. Единственное, что им нравится, – так это собирать дивиденды. У них всего тринадцать филиалов и нет планов роста. Вам не выжить».

Зигги рассчитывал, что молодость Бреннера позволит ему выйти из-под влияния других директоров и продать Зигги акции.

Как обычно, Зигги закатал рукав и показал Бреннеру свой лагерный номер. Но, прежде чем он собрался заявить, что его никому не напугать, Бреннер отвел его руку в сторону.

«Нацисты не сломили тебя, я понял. Только не пытайся сейчас сломить меня. Если я пойду с тобой, то только по собственному желанию».

Зигги не привык к таким отповедям, но он понимал, что дела все равно складываются в его пользу, так что решил просто подождать. Бреннер кивнул: «Хорошо, я продам тебе мои акции. Но если в совете директоров об этом узнают, меня оттуда просто вышвырнут. Так что обойдемся без шума».

«Когда в совете все же узнали, – вспоминал затем Бреннер, – это не пришлось по душе никому. Но мне было плевать. Зигги был прав: банк стоял на грани катастрофы».

В то время ревизором TCNJ был Эд Дэвин, молодой человек с большими амбициями.

«Трастовая компания была банком старой школы, – говорил он, – и, хотя совет относился ко мне хорошо, я все равно собирался перейти в какую-нибудь другую, более прогрессивную компанию – пока не познакомился с Зигги». На первой же неделе, когда Зигги оказался в штаб-квартире TCNJ, он зашел в кабинет Дэвина, представился и сказал: «Я много знаю о тебе. Я знаю, что ты много работаешь, и не хочу, чтобы ты тревожился за свое будущее. Я собираюсь заполучить контроль над этим банком, но на тебе это отразится только в лучшую сторону». Он ясно дал понять, что будет лоялен Дэвину, если Дэвин будет лоялен ему.

Другие сотрудники допустили ошибку, попытавшись изобразить лояльность. Никто не был уверен в том, получится ли у Зигги обрести контроль над банком, и некоторые работники решили сделать ставку на него, начав поливать грязью текущих руководителей.

«Он был слишком умен для этого, – говорил Дэвин. – Зигги понимал, что если эти люди готовы поливать грязью руководителей, которые все еще работали в банке, то и о нем после прихода к власти будут отзываться так же».

К октябрю 1969 года Wilshire получила уже 25 % акций TCNJ с правом голоса[62]. В том году Зигги сделал предложение акционерам TCNJ: две с половиной обычные акции Wilshire в обмен на каждую акцию банка. Это помогло заполучить еще 18 %, так что доля Wilshire теперь составляла 43 %: еще немного, и компания стала бы мажоритарным акционером банка. В 1970 году компании Wilshire все же удалось получить более половины акций банка, что позволило обрести большинство голосов в совете.

Финансовый репортер Newark News писал: «Динамичный житель Клифтона снова являет собой чистый пример того, что может произойти только в Америке; у него большие планы по расширению 75-летнего банка из Джерси-Сити».

В 1920-х годах TCNJ был вторым банком штата; в 1967 году он переместился на двадцать первое место.

Контраст между Зигги и Отто Вайнертом был разительным. Президент TCNJ Отто Вайнерт-младший был ветераном банковского дела, банкиром старой школы, удовлетворенным текущим положением дел. Зигги использовал свое растущее влияние, чтобы в обход Вайнерта убедить совет директоров начать модернизацию и решительную перестройку всех тринадцати филиалов компании.

«Мы увидели компанию прекрасно организованную, но не вполне идущую в ногу со временем, – тактично поведал Зигги репортерам, – и решили полностью реализовать ее потенциал, связанный с близостью к Нью-Йорку и Уолл-стрит». Зигги тщательно избегал открыто критиковать пассивный подход Вайнерта к бизнесу. В статье, размещенной в Newark News, говорилось, что «изначально некоторые директора были против его прихода к власти в банке». Статья, однако, умалчивала о том, что эти «некоторые директора» нашептывали друг другу те же оскорбления, которым Зигги подвергался во время прихода в Wilshire Oil Company of Texas. «За моей спиной, – признался он одному журналисту, – половина совета директоров банка именовала меня “маленьким еврейским выродком”».

Тем не менее совет директоров TCNJ пришел в итоге к тому же выводу, что и совет Wilshire: у этого странного Зигги есть природные способности к ведению дел, несмотря на отсутствие должного образования и даже еврейство. Совет осознал, что если поставить его во главе компании, то можно будет со спокойной совестью выйти на пенсию и наслаждаться невиданными дивидендами. Этот человек действительно хотел развивать и расширять банк и понимал, что обязанность бизнеса – увеличивать доходность для акционеров. 1 января 1971 года директора избрали его председателем совета, а в мае того же года Зигги стал и исполнительным директором.

«Несмотря на все антисемитские оскорбления, – рассказывал Зигги репортеру, – после прихода к власти я никого за них не уволил».

В возрасте сорока четырех лет Зигги стал самым молодым из всех председателей правления и исполнительных директоров крупных банков штата.

Зигги понимал, что буквально штурмом взял, казалось бы, надежно защищенную со всех сторон от евреев отрасль экономики, но размахивать красными флагами было бы уже слишком: узнав, что банком теперь управляет он, вкладчики-юдофобы могли бы перевести свой капитал в другой банк. Нужно было защитить состояние банка, и он назначил его президентом Тома Линча. Линч был ирландцем и католиком, ему доводилось работать юридическим советником уже покойного в то время губернатора Нью-Джерси Гарри Мура. Линч также был вице-президентом Торговой палаты Джерси-Сити, где и располагался банк. Поставив у руля такого заслуженного католика, Зигги смог не только успокоить клиентов банка, с подозрением относившихся к евреям, но и выиграть время для того, чтобы познакомиться с сотрудниками, завоевать их доверие и научиться управлять банком.

Целью Зигги и компании Wilshire, как и прежде, было полное овладение TCNJ, и в декабре 1971 года он попросил своих юридических советников из фирмы Sullivan and Cromwell подготовить бумаги для запроса у Федеральной резервной системы разрешения приобрести недостающие акции банка.

Однако время было выбрано для этого на редкость неудачное.

C 1950 по 1969 год, когда Германия и Япония оправились от последствий Второй мировой войны, доля Америки в мировой экономике значительно сократилась, а внутренняя экономическая картина уже была не самой радужной из-за войны во Вьетнаме. Рос государственный долг, все больше становилось безработных, а цена золота в 1969 году упала вдвое по сравнению с ценами 1960 года. Снизилась покупательная способность доллара, резко выросли цены на еду, и общественное мнение требовало от президента Никсона вмешаться в экономику, прежде чем наступит хроническая инфляция.

Днем 13 августа 1971 года, в пятницу, Ричард Никсон тайно встретился с высокопоставленными чиновниками из Белого дома и казначейства, в том числе с главой ФРС Артуром Бернсом, будущим секретарем казначейства Джоном Конналли и тогдашним заместителем секретаря по международной финансовой политике Полом Волкером. Они обсуждали, что делать в сложившейся ситуации. К концу дня президент принял решение.

«Час настал, – объявил Никсон американскому народу по телевидению во время прямой трансляции из Белого дома. – Пришло время решительных действий, пора остановить порочный круг растущих цен и расходов». Он объявил о решении приостановить конвертируемость доллара в золото, заморозить все цены и зарплаты в Соединенных Штатах на три ближайшие месяца и ввести пошлину 10 % на все импортные товары.

«Я рассчитываю на добровольное сотрудничество всех американцев, – сказал он, – каждый из вас – работники, работодатели, клиенты – должен приложить все усилия, чтобы эта заморозка прошла успешно. Вместе мы переломим хребет инфляции».

В числе принимаемых срочных мер Федеральная резервная система объявила и о следующей: любая небанковская компания (включая Wilshire), владеющая или управляющая банком, должна зарегистрироваться в Федеральной резервной системе до 31 декабря 1971 года. Целью заявлялся запрет рискованных инвестиций, «несовместимых с интересами благоразумных банков».

Регуляторы начали массовую переоценку банковской отрасли Америки. Любая небанковская компания, уличенная в управлении хотя бы одним банком, должна была от него избавиться или платить ежедневные штрафы, пока не подчинится. Если же и это не убеждало компании продать свои банки, американское правительство грозилось закрыть их силой. Намерения ФРС были объявлены и напечатаны в газетах.

The Sunday Record

Округ Берген, Нью-Джерси, 30 января 1972 года

ФРС собирается подвергнуть регулированию холдинговые компании

Федеральная резервная система объявила о своем намерении «подвергнуть регулированию» холдинговые компании, проведя регистрацию всех значительных корпоративных держателей акций банков. Это решение было принято после того, как выяснилось, что компании, обычно не воспринимаемые как банковские, владеют большими пакетами акций банков… По новым правилам ФРС даже компания с одним банком… должна заявить, будет ли она избавляться от своих банковских акций или отказываться от запрещенных внешних операций.

Если бы значимость этого объявления была ясна Зигги с самого начала (или если бы ФРС не дала холдинговым компаниям на исполнение решения целых десять лет), он принял бы более решительные меры. По всей видимости, из-за того, что и в Wilshire, и в TCNJ дела шли так хорошо, директивы ФРС показались ему направленными не на его компанию, а на других.

«Думаю, к нам это не относится», – сказал он репортеру.

Как можно было возражать против того, как он обеспечивал рост своих компаний? Достаточно было посмотреть на результаты. Его неустанные усилия по развитию Wilshire привели к продлению аренды участков, появлению новых скважин и увеличению доходов. Прибыль Wilshire в 1971 году составила 13 миллионов – на 38 % больше, чем в предыдущем году.

Зигги практически не обратил внимания на заявление ФРС и подал заявку банковскому комиссару Нью-Джерси на формальное одобрение слияния TCNJ и Wilshire Oil Company of Texas. Комиссар без промедления одобрил сделку, и следующим шагом было получение в ФРС разрешения на приобретение оставшихся акций банка. Wilshire подала заявку, и в июле 1972 года пришел ответ от ФРС.

The Herald-News

28 июля 1972 года

Совет управляющих ФРС приказывает Wilshire отказаться от банковских активов

ВАШИНГТОН. Вчера Совет управляющих Федеральной резервной системы постановил, что компания Wilshire Oil… должна либо отказаться от деятельности в нефтяной и иных отраслях, либо продать свою долю в Трастовой компании Нью-Джерси – банке из Джерси-Сити. Отклоняя заявку Wilshire на приобретение остальных акций банка, Совет управляющих ФРС заявил, что небанковские операции компании несовместимы с осмотрительным ведением банковского дела. Совет постановил, что Wilshire Oil должна отказаться от нефтяного и иных бизнесов, если намерена сохранять долю в банке, или же продать долю в Трастовой компании, если решит продолжать вести небанковский бизнес. Зигги Вильциг, президент Wilshire, объявил, что компания подаст апелляцию на решение. Он сообщил, что рассуждения Совета управляющих ФРС совершенно неверны и неприемлемы.

Крайним сроком, назначенным ФРС для разделения TCNJ и Wilshire, стало 31 декабря 1980 года: восемь лет – более чем достаточно, чтобы найти решение. Так Зигги и подумал.

Тем временем у Wilshire были доли в 700 скважинах и 80 тысяч акров нефтеносных земель. В результате 1973 год стал самым успешным в истории компании. Доходы выросли на невероятные 75 % и превысили 22 миллиона, а чистая прибыль – и вовсе на 240 % и составила почти 4 миллиона. Неслучайным было то, что все три ключевых подразделения Wilshire – нефтегазовое, электронное и банковское – относились к ведущим отраслям американской экономики.

В 1973 году нефтяное эмбарго, наложенное арабскими странами, отрезало США от поставок импортной нефти, что внесло нестабильность в экономику. Потребность в энергии с внутреннего рынка стала для Wilshire неожиданной удачей, и нужда в «дойной корове» проявлялась как никогда.

Чтобы начать выкачивать деньги из TCNJ, компании Wilshire требовалось 80 % всех акций банка. В этот момент порог был бы достигнут, две компании могли бы запросить консолидированный налоговый вычет, после чего деньги потекли бы в Wilshire рекой. Устав ждать официального разрешения от ФРС, Зигги решил забежать вперед и стал приобретать все больше и больше внешних акций банка.

«Готово! – написал он наконец на листе календаря за пятницу, 19 января 1973 года. – 87 % TCNJ!»

«Зигги Вильциг – возможно, наилучший пример воплощения современной американской мечты, – писали в газете Electronic Buyers’ News. – Все, что для нее нужно, – это смелость, стойкость, мозги, усердие и правильные решения»[63]. Если бы Зигги имел возможность исправить статью, то, возможно, добавил бы сюда «хуцпе [“дерзость” на идише], противостоять правительству».

В январе 1974 года совет директоров TCNJ избрал Зигги новым президентом банка.

Айвен Вильциг вспоминал: «К нему начали относиться как к королю, особенно когда он уселся на трон как Wilshire, нефтегазовой компании, торгуемой на Американской фондовой бирже, так и TCNJ, универсального коммерческого банка из NASDAQ. После всего трагического прошлого, после Холокоста он мог бы стать суперзвездой Уолл-стрит, будучи президентом, председателем правления и исполнительным директором любой из этих компаний. Но завладеть обеими? Это было что-то неслыханное».

Конкуренция за клиентов банков в Нью-Джерси была очень серьезной: там было столько банков, что на каждом углу перекрестка мог стоять свой банк – и это не было преувеличением. Но Зигги считал, что TCNJ может предложить клиентам больше, чем любой другой конкурент, а сами клиенты так ценили оказываемое им внимание, что прозвали Trust Company of New Jersey «банком Зигги». Банковское дело в TCNJ не вырождалось в клинические процедуры внесения и снятия наличных, а оставалось встречей соседей и друзей в самой приятной атмосфере. «Другие банки дают за доллар сто центов, как и мой, – говорил Зигги, – и их доллары такие же зеленые. Единственное различие между моим банком и другими – уникальный клиентский сервис».

Зигги потратил огромные суммы на то, чтобы превратить устаревшие неуклюжие филиалы банка – некоторые из них были открыты в том же 1896 году, что и сам банк, – в современные клиентоориентированные банковские центры. К декабрю 1974 года закончилось переоборудование филиала в Юнион-Сити, начатое ранее в том же году. Демонтированы были металлические прутья, отделявшие операционистов от клиентов. Ушли в прошлое холодные безликие скамьи и столы – их сменили комфортабельные стулья с обивкой и плюшевые ковры. Столы ломились от кошерных пончиков и свежесваренного горячего кофе. Было праздничное время, и в воздухе парили яркие гелиевые шары, на которых были написаны поздравления с Рождеством и Ханукой, хотя Юнион-Сити вовсе не был центром еврейской общины: здесь преобладали кубинцы – по количеству кубинского населения город уступал лишь Гаване. Для этой части штата приготовления могли показаться избыточными (в Юнион-Сити привыкли считать каждое пенни), но атмосфера праздника имела большее значение, чем размеры счетов клиентов. У Зигги был личный водитель и личное парковочное место в каждом филиале TCNJ; место отмечалось табличкой: «ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО ДЛЯ ПРЕЗИДЕНТА БАНКА». Он прибыл в филиал в Юнион-Сити, и охранник открыл перед ним дверь. Зигги поздоровался с ним, обратившись по имени. Помещение было переполнено. Осмотрев его, он подошел, чтобы послушать, как женщина разговаривает с молодым операционистом. Женщина указывала пальцем на свою сберегательную книжку и что-то очень эмоционально говорила. Операционист кивал головой и одновременно под столом нажимал кнопку вызова менеджера. Наконец тот подошел.

«Что случилось?» – спросил он.

Операционист объяснил, что возникла проблема со счетом Christmas Club[64]: женщина пришла снять свои сбережения, но ожидала, что на счете окажется больше денег.

Женщина указала на число внизу страницы и на ломаном английском стала объяснять: «У меня не хватает денег, чтобы купить семье рождественские подарки. Я прочитала в газете, что если я вступлю в программу Christmas Club и буду откладывать каждую неделю по пять долларов, то у меня будет четыреста долларов. Но сейчас их только двести шестьдесят, и я не знаю, что делать». Она обхватила голову руками.

Менеджер изучил сберегательную книжку женщины. Он сказал: «Чтобы получить четыреста долларов, вам надо было начать откладывать в январе. А вы начали в июне. Все ваши проценты учтены. Прошу прощения, но сумма верная».

Зигги выступил вперед и твердо отодвинул менеджера в сторону, протягивая женщине руку: «Здравствуйте, мадам! Меня зовут мистер Вильциг, я президент этого банка. Вот моя визитная карточка».

Зигги взял ее сберегательную книжку и притворился, что тщательно изучает цифры, а потом осторожно вернул ее клиентке. «Простите, мадам, это наша ошибка. Мы неправильно подсчитали проценты. В итоге должно было получиться четыреста долларов. Вы можете купить все свои подарки. Не расстраивайтесь».

Женщина обняла его. Подмигнув и коротко кивнув менеджеру, Зигги приказал выдать ей деньги. Затем Зигги пожелал женщине счастливого Рождества и перешел к следующему клиенту. TCNJ был не единственным банком в городе. У клиентов был выбор, и нельзя было наказывать клиентку за то, что она чего-то недопоняла в правилах. Зачем давать ей повод уйти в другой банк? Он хотел, чтобы все его клиенты были довольны.

«Мой отец считал своих сотрудников членами семьи и требовал, чтобы они относились к клиентам банка как к членам семьи», – говорил его сын Айвен.

Щедрость Зигги распространялась не только на клиентов банка. Когда Айвену досталась роль книготорговца Аврама в школьной постановке «Скрипача на крыше», Зигги оплатил роскошную вечеринку всем актерам и обслуживающему персоналу. История Тевье – бедного еврея, пытающегося сохранить свою семью и традиции в царской России 1905 года, – отзывалась в душе Зигги, и его восхищение постановкой выразилось в десятках пицц и торте с глазурованным скрипачом на покрытой шоколадом крыше.

Вечеринка длилась до утра, участники постановки распевали под аккомпанемент гитары и мандолины, а Зигги поразил подростков своей энергичной трактовкой главной темы мюзикла – If I Were a Rich Man («Если бы я был богат»).

В последующие годы бродвейская мелодия, воспевающая мечты о богатстве, стала его гимном, которым он отмечал счастливые события в жизни. Каждый раз, когда открывался новый филиал банка, когда удавалось заполучить нового важного клиента, когда один из его детей приносил домой аттестат с отличными оценками, Зигги внезапно превращался в главного героя мюзикла, Тевье, радостно танцевал, щелкал пальцами и распевал с закрытыми глазами: If I were a rich man, daidle deedle daidle dum.

«Представьте себе в роли Тевье Дж. Р. Юинга, – писал один репортер, имея в виду эгоцентричного нефтяного барона в популярнейшем телесериале «Даллас». – В него и превращался Зигги Вильциг»[65].

«У него был прекрасный голос, – рассказывал Айвен, – он мог петь как профессиональный певец, но при этом пел он в самое неподходящее время и в любом месте: в ресторанах и на людях, танцуя в проходах, забыв обо всех вокруг. Весь мир был для него сценой».

Зигги любил петь мелодии из бродвейских мюзиклов. Каждый день он переходил от If Ever I Would Leave You из «Камелота» к Try to Remember из «Фантастикс», от What Kind of Fool Am I из «Остановите Землю – я сойду» к своей любимой песне Impossible Dream из «Человека из Ла-Манчи». А «Марию» из «Вестсайдской истории» он пел так часто, что некоторые думали, что так зовут его жену. Он часто казался в большей степени артистом, чем банкиром. «Из-за его выходок на публике первые несколько раз мы просто смеялись, – вспоминал Айвен, – но через какое-то время мы привыкли и уже просто подпевали. Нас порой спрашивали: “Ваш отец – владелец этого ресторана?” А мы отвечали: “Нет, он просто счастлив оттого, что жив”. Наши собеседники думали, что он сошел с ума, и смеялись над ним, но ему было плевать. У него была толстая кожа, и мы гордились, что наш отец может так искренне радоваться и не заботиться из-за того, что подумают о нем другие».

Когда Зигги был в особенно хорошем настроении, он устраивал еще более странное шоу: щелкнув каблуками, он выбрасывал вверх правую руку и кричал нацистское приветствие с тем же воодушевлением, с каким желал знакомым доброго дня, чем приводил в крайнее смятение всех, кто был в этот момент в комнате. Он словно бы говорил: «Иди ты к черту, Адольф, вместе с твоим дьявольским планом. Все пошло немного не так, как ты думал, да? Мы, евреи, не только все еще живы – мы счастливы, мы здоровы, и у нас все еще осталось чувство юмора, несмотря на все, что ты сделал, чтобы стереть нас с лица земли».

10

Банк, у которого есть сердце

К 1975 году добиться встречи с донкихотствующим, напевающим мелодии из мюзиклов, изображающим знаменитых нацистов президентом, председателем правления и исполнительным директором TCNJ стало очень трудно. Тем, кто желал поговорить с Зигги о ссудах, закладных, операциях с собственностью, инвестициях и других финансовых делах, нужно было ждать по месяцу. Такая популярность имела три основные причины.

Во-первых, Зигги был единственным человеком, пережившим Холокост и сумевшим добиться столь высокого положения в нефтяной и банковской индустрии, и многие представители еврейской общины – особенно те, кто сам прошел через Холокост, – чрезвычайно им гордились, твердо верили в его деловые качества и обращались к нему по всем своим финансовым вопросам. Во-вторых, Зигги стремился установить личные взаимоотношения практически со всеми крупными клиентами своего банка. Наконец, в-третьих, он всегда находил в своем загруженном расписании время на то, чтобы предоставить своим клиентам, крупным и мелким, бесплатные рекомендации по инвестированию. В результате, хотя 1970-е годы были для большинства банков эрой высокой инфляции и низкой прибыли, TCNJ продолжал расти.

В 1970-х годах все банки США можно было разделить на три основных типа: несколько гигантов, таких как Chase и Citibank; средние региональные банки, такие как Nassau Trust Company, State Bank of Albany и TCNJ; а также семейные банки, настолько мелкие, что их даже вывели из-под контроля Федеральной резервной системы. Ради дальнейшего развития TCNJ Зигги поставил себе задачу стать лучшим региональным банком в Нью-Джерси. Для начала он придумал слоган, которым мог бы гордиться любой: «Банк, у которого есть сердце с 1896 года». Он даже разработал логотип – два переплетенных красных сердца. Вскоре слоган и логотип оказались на рекламных полосах газет и журналов Нью-Джерси и на билбордах вдоль Гарден-Стейт-парквэй и магистрали Нью-Джерси[66].

Затем Зигги создал две команды по расширению TCNJ на весь штат Нью-Джерси. Пока одна команда занималась заменой устаревшей мебели и предметов интерьера в старых филиалах, другая разъезжала по северной части штата в поисках подходящих мест для новых филиалов. Открытие каждого филиала праздновалось с размахом, характерным скорее для национального праздника. Торжества были тематическими – например, фестиваль русалок или техасского барбекю. На церемонии перерезания ленточки филиала в Клифтоне Зигги махал толпе рукой с водительского сиденья старинной пожарной машины. Для церемонии открытия филиала в Пассаике он заказал постройку реплики пиратского корабля. В Эдисоне он появился на подножке крытого вагона времен Дикого Запада. Столы на каждом из таких празднеств ломились от еды: пирамиды бейглов, подносы с копченым лососем и белой рыбой, тарелки сэндвичей с пастрами, говяжьей солониной и индейкой. На одном столе всегда лежала только отборная кошерная еда для клиентов из числа ортодоксальных иудеев.

«Господи, – воскликнул один из покупателей. – Такого стола в банке я еще не видел!»

«Что же вы думаете, я буду открываться так же, как другие банки, – ответил Зигги, – дешевыми претцелями с подливкой? Вот моя визитная карточка. Если вам что-то понадобится, звоните мне напрямую».

«Мой отец ненавидел выражение “бесплатный сыр бывает только в мышеловке”, – отмечал его сын Айвен. – Как будто бы нельзя быть хорошим человеком, не рассчитывая получить что-то взамен. Он любил устраивать бесплатные – и при этом роскошные – обеды и пригоршнями раздавать подарки любому встречному – без всякой задней мысли. Конечно, при этом он надеялся, что о его щедрости вспомнят, когда впоследствии всем этим людям понадобятся банковские услуги».

Пакеты с подарками ждали всех, кто приходил на обед по случаю открытия нового филиала TCNJ. Даже те, кто не был клиентом банка, а просто проходил неподалеку, уходили с карманными календариками, дневниками, брелками для ключей, ручками и ярко-желтой ярдовой линейкой, которая торчала из подарочного пакета и привлекала всеобщее внимание к отпечатанному на ней названию банка. Этот подарок был довольно дорогим, но полностью оправдывал свою цену, поскольку теперь в доме клиента навсегда обосновывалась реклама банка.

«Открытия филиалов TCNJ всегда были примечательны, – вспоминал Стив Ландау, бывший вице-президент. – Развлекались все».

Ко всем клиентам в TCNJ относились с уважением, какая бы ни была сумма у них на счете. Зигги приветствовал каждого с теплотой добродушного дядюшки, вручая всем по красному с золотой каемкой эмалированному значку с двумя сердцами и беседуя с посетителями так же, как с членами собственной семьи.

«Почти все разговоры отец пересыпал выражениями на идише, даже разговаривая с гоями, – вспоминал Айвен. – И потом он вдруг вспоминал, что его собеседник – не еврей, так что надо бы объяснить на английском, что он только что сказал. Забавно получалось: гои учили слова на идише, хотя пришли за снижением ставки кредита или повышением процента по вкладу».

Зигги относился к своим сотрудникам с той же теплотой, что и к клиентам, так что подчиненные оставались лояльными к нему и к банку. В какой-то момент в банке было трое руководителей отделений, проработавших в компании более пятидесяти лет: Эд Дэвин, Айрин Миллер и Джон Белл.

«Он искренне заботился о своих сотрудниках, – говорил Боб Маккарти, бывший главой отдела кадров в TCNJ и одним из ближайших советников Зигги. – У одной женщины со второго этажа было раздражение глаза. Зигги заметил это, когда проходил мимо, и немедленно отправил ее на машине с собственным водителем к специалисту, объявив, что о стоимости услуги можно не думать. Неудивительно, что у нас была едва ли не наименьшая текучка среди всех банков штата».

Антониетта Оливо, с девятнадцати лет работавшая в клиентской службе TCNJ, вспомнила другой случай проявления щедрости Зигги: «Однажды был мой день рождения. Я бежала, чтобы не опоздать к боссу, который предложил отвезти меня на обед. Я завернула за угол и буквально влетела в мистера В., который широко мне улыбнулся и сказал: “Вот это мне нравится! Бегом-бегом-бегом! И куда же вы сегодня бежите?” Я объяснила, что у меня день рождения. Он ответил: “Тогда у меня кое-что для вас есть, только не для рабочего времени”. Через два часа его водитель завез мне бутылку шампанского и передал: “От мистера В. – когда придете домой”».

Сердце Зигги было открыто для всех сотрудников, клиентов, друзей и знакомых – как будто ему нечем было заняться, он тратил многие часы, а порой даже дни и недели на помощь другим в ущерб бизнесу и собственной семье. Даже в разгар противостояния с Федеральной резервной системой он не отказывался от помощи тем, кто в ней нуждался. В любое время суток, хоть в два часа ночи, он готов был уделить время кому угодно, выступая как советник по брачным делам, бизнес-консультант или посредник в семейных неурядицах. Он буквально бросал все, чтобы помочь уладить семейные проблемы других.

«Клиенты шли к нему с любыми проблемами, – вспоминал его сын Алан. – Например, ссорились отцы и дети, и единственным человеком, которому можно было доверить посредничество, оказывался Зигги Вильциг. Неудивительно, что он придумал для банка эмблему в виде двух сердец».

«Мама обижалась на то, что он так много времени проводил с другими, а семье уделял меньше внимания, – вспоминала его дочь Шерри, – но сам он считал, что, выжив в лагере, он просто обязан заботиться о других. Это придавало смысл и значение его жизни».

Во время одного собеседования молодая женщина спросила Зигги: «На что вы обращаете внимание, подбирая новых сотрудников?»

«Не обязательно ходить, говорить или думать быстрее меня, но вы должны ходить, говорить и думать быстрее обычного. Если вы не готовы к этому, вы к нам не впишетесь».

«Допустим, – спросила девушка, – у меня есть образование в области изящных искусств и религии. Каковы шансы на то, что вы меня примете на работу?»

«В лучшем случае пятьдесят процентов, – без промедления ответил Зигги. – Я готов сразу взять на работу любого выпускника юридического факультета или школы бизнеса, но в вашем случае мне надо убедиться, что вы не хотите у нас пересидеть и не уйдете при первой возможности, когда представится более подходящая работа. Я хочу, чтобы вы честно сказали мне: “Мистер Вильциг, я о вас наслышана, мне нравится то, что о вас рассказывают, и я хочу у вас работать. Скажите, пожалуйста, какие курсы мне нужно пройти, чтобы получить работу в TCNJ?”»

«Он считал, что должен лично собеседовать каждого кандидата на административную должность в банке, и это может показаться определенной слабостью, – говорил Фил Купперман, консультант TCNJ из аудиторской компании Arthur Andersen, – даже с операционистами, переходившими на офисную работу, он беседовал сам. Впрочем, такое внимание льстило людям, и они его обожествляли. Он лояльно относился к сотрудникам, и многие считали его своим кумиром».

«В последние годы, когда он, например, продавал Wilshire Electronics, – вспоминала Шерри, – он отказывался подписывать бумаги, пока не убедился, что новые владельцы не собираются увольнять никого из прежних сотрудников, что те не потеряют работу. В итоге переговоры шли дольше, но он хотел позаботиться о своих людях».

Помимо собеседований со всеми кандидатами на трудоустройство, Зигги произносил приветственные речи, когда банк посещали школьные экскурсии. К зданию подъезжали большие желтые автобусы, и он сопровождал школьников и студентов, показывал им хранилище, рассказывал, как работает банк, предупреждал о необходимости разумных трат и накоплений. Перед тем как школьники уходили, он заходил в кассу, доставал оттуда пачку долларовых бумажек и вручал по доллару каждому ребенку, видя в них будущих вкладчиков.

Личные собеседования с кандидатами на низшие должности, экскурсии для двенадцатилеток, стол для клиентов с пирожными и кофе – конкуренты смеялись над таким старомодным ведением дел. Когда председатель Первого банка Джерси, одного из крупнейших коммерческих банков в штате, узнал, что TCNJ продлевает часы работы, он только фыркнул: «Плохая идея. Так поздно к вам придет разве что какое-нибудь отребье». Характерен резкий ответ Зигги. «Это не отребье, – заявил он, подняв для важности указательный палец. – Это такие же люди и ценные клиенты, как и все». Он беспредельно уважал всех, кому не так повезло в жизни, как ему самому[67].

Столь же беспредельной была его любовь к Государству Израиль.

11

«Я по-прежнему В Освенциме»

29 июня 1975 года более восьмисот гостей в лучших вечерних костюмах собрались в большом бальном зале нью-йоркского отеля Waldorf Astoria на торжественный обед, устроенный Государством Израиль в честь Зигги Вильцига. Это мероприятие задумывалось для сбора средств в пользу государственной корпорации Israel Bonds[68].

На прием собрались сливки общества Нью-Джерси. Лимузины подкатывали к позолоченному входу в отель, выполненному в стиле ар-деко. Швейцары в ливреях приветствовали гостей и направляли их в главный бальный зал на третьем этаже, где первые лица города и штата уже общались с лидерами бизнеса и общественного мнения Нью-Джерси. Губернатор Брендан Бирн беседовал с банковским комиссаром Ричардом Шаубом, а члены Конгресса Доминик Дэниелс и Роберт Роу рассказывали случаи из мира вашингтонской политики. Артур Эйзенштейн, директор образовательных программ Еврейского общинного центра Джерси-Сити, принимал визитку у клиента TCNJ Доминика Марино, президента компании Matco Transport.

Зигги сновал от стола к столу: приветствовал гостей, проверял, все ли расположились с комфортом, и останавливался пожать руки Фенуику Хиллу Гарви, исполнительному вице-президенту John J. Ryan Investment Bankers, и Рою Веледесу-младшему, вице-президенту Manufacturers Hanover Trust. Веледес, нееврей и известный банкир, уважал Зигги за то, сколько барьеров тому пришлось преодолеть, чтобы преуспеть в тщательно огороженном мире банковского дела.

Присутствовали и выжившие узники Освенцима, в том числе Ларри Нартель, глава департамента закупок TCNJ, и Джозеф Букет, крупный девелопер. У топ-менеджеров компаний Зигги были собственные столы в передней части зала, причем организованные так, чтобы представители TCNJ могли общаться с представителями Wilshire Oil Company. Играл оркестр из десяти человек, танцевали пары.

Гости занимали места в большом бальном зале отеля почти за сотней столов. На одном конце зала приподнятую сцену украшали шесть американских и шесть израильских флагов. Перед флагштоками стояло два стола для выступающих и самых почетных гостей общей длиной почти двадцать метров. Столы были накрыты белыми льняными скатертями, на них стоял уотерфордский хрусталь и лиможский фарфор. На подиуме между двумя длинными столами стоял председательствующий Томас Линч, ожидая наступления тишины. Справа от него в тщательно подогнанном смокинге сидел виновник торжества Зигги Вильциг. Наконец все замолчали.

«Человек, еще в юности прошедший ужасы Освенцима и Маутхаузена, – начал Линч, – затем служивший в контрразведке армии США, ныне, в возрасте сорока девяти лет, ставший почетным гостем этого вечера, Зигги Вильциг – самый молодой председатель правления и президент крупного банка в истории Нью-Джерси, а также председатель правления и президент Wilshire Oil Company of Texas. Он умеет обращать все в золото, как царь Мидас: при нем выручка нефтяной компании выросла за десять лет с миллиона долларов до тридцати миллионов, а активы банка со 180 миллионов до 316 миллионов».

Последовало еще несколько фраз, после чего Линч сел, а к микрофону вышел бывший губернатор Нью-Джерси Роберт Мейнер.

«То, как ему удается управлять многоликой финансовой империей и по-прежнему выделять время на благотворительную и общественную деятельность, просто феноменально», – воскликнул Мейнер.

Зигги входил, в частности, в советы директоров таких организаций, как National Israel Bonds Cabinet, конгрегации Adas Israel, академии Hillel, центра ухода за пожилыми людьми Daughters of Miriam в Клифтоне, Еврейской больницы и реабилитационного центра в Нью-Джерси. Неудивительно, что две организации из вышеперечисленных занимались уходом за пожилыми людьми и охраной их здоровья. Зигги потерял обоих родителей в юном возрасте: он никак не мог предотвратить их убийство. Сейчас, обретя власть и деньги, он стремился помочь как можно большему количеству пожилых людей.

Мейнер сел, и заместитель посла Израиля Мордехай Шалев вызвал Зигги на подиум и вручил ему медаль премьер-министра. Премьер-министр Израиля Ицхак Рабин должен был присутствовать лично, но напряженная ситуация в стране из-за конфликта с арабами не позволила ему прилететь в США. Г-н Шалев зачитал в микрофон надпись на медали: «Другу Израиля за многолетнюю гуманитарную деятельность и защиту мира». Гости поднялись на ноги и зааплодировали. Одни скандировали его имя, другие кричали «Браво!». Зигги помолчал и оглядел огромный бальный зал. В помещении установилась торжественная тишина, и все сели. Он поправил микрофон и начал благодарить – сначала принимающую сторону, выражая свою любовь к Израилю, а затем семью, друзей и сотрудников за преданность и поддержку. Затем он попросил присутствующих встать для минуты молчания.

«Мы встаем, – пояснил он, – в память о миллионах евреев, погибших во время Холокоста, и о множестве праведных неевреев, погибших вместе с ними. В особенности мы хотим почтить память более миллиона убитых еврейских детей, большинству из которых не было и двенадцати». В зале воцарилась тишина. Через некоторое время он пригласил всех садиться.

«Я до сих пор не свободен, – признался он в микрофон. – Я по-прежнему в Освенциме».

По залу пробежал холодок, но те, кто был знаком с Зигги, не удивились его признанию. Зигги пытался избавиться от своих демонов, являя их миру. Однако вечер задумывался как праздничный, а не траурный, и он старался выдержать в своем выступлении баланс, уместным образом добавляя в него юмор и поэзию.

«Как можно понять весь этот ужас? – спрашивал он присутствующих. – Лично я никогда не отказывался от веры во Всевышнего. Пусть он сотворил крыс, ядовитых змей и нацистов, но создал он и прекрасных птиц, бабочек – а также величайшее чудо для всех евреев: Израиль, родину еврейского народа».

Когда он закончил, гости встали и зааплодировали Зигги – нефтянику, банкиру, филантропу, предпринимателю, сделавшему головокружительную карьеру, иконе борьбы за гражданские права, лидеру еврейского сообщества, а прежде всего – выжившему узнику концлагерей. Он поблагодарил аудиторию, спустился с подиума, взял под руку Наоми, сделал знак осветителям, и они, как Фред Астер и Джинджер Роджерс, закружились в венском вальсе. Свет был потушен, и зал освещали лишь свечи на зеркальных стенах и обеденных столах. Он кружил жену то влево, то вправо, расставив руки и демонстрируя собравшимся, что умеет двигаться не только по залам заседаний. Как много времени прошло с начала их совместной жизни, когда во время отпуска с детьми – Айвеном и Шерри – им приходилось спать с ними в одном номере дешевого мотеля. Если он и скучал по тем временам, то не так уж сильно. Настоящее было прекрасно, а будущее еще великолепнее.

События развивались так быстро, его восхождение на вершину бизнеса было таким стремительным, что никому и в голову не пришло увидеть какую-то иронию в том, что высшая гражданская награда Израиля вручается человеку, который ни разу в жизни в этой стране не бывал.

Все его дети со временем посетили Землю обетованную, но поддержка, оказываемая Зигги Государству Израиль, выражалась иначе. Например, каждый раз, когда друг Зигги или член его семьи женился, праздновал юбилей или день рождения или, ко всеобщему сожалению, покидал этот мир, он через Еврейский национальный фонд жертвовал Израилю деревья – восемнадцать или более. В еврейской традиции числа обозначаются буквами. «Хай», ивритское слово, которое переводится и как «жизнь», и как «восемнадцать», имеет то же числовое значение. В честь мелких клиентов или не самых важных поводов он жертвовал восемнадцать деревьев; в честь важных событий или близких друзей – 180 деревьев. Ради самых близких друзей и самых важных событий он отправлял 360 деревьев – и так далее. За долгие годы он засадил деревьями множество акров земли, но сам всегда находил причину в Израиль не ехать.

«Если мы поедем в Израиль, – говорил он своей семье, – сначала нам нужно будет поехать в Освенцим и Маутхаузен, но эта поездка будет слишком уж долгой. Поэтому нам нужно либо разбить путешествие надвое, либо подождать, пока у меня образуется достаточно времени». Скоординироваться по расписанию с семьей у него никогда не получалось, так что, несмотря на все усилия, поездка в Израиль так и не состоялась.

Были и другие причины, по которым он не мог отправиться в Святую землю, и первой среди них было неверие в то, что кто-то, кроме него, сможет справиться с форс-мажором на работе: ограбление банка, подделка чека, мошенничество с кредитными картами, отмывание денег, коррупция кредитных специалистов – банковское дело изобиловало рисками, и каждый из таких рисков был угрозой благосостоянию как его собственному, так и других акционеров TCNJ. В деле борьбы с кризисом он доверял только себе, так что близость к офису была ему необходима. Отель Kutsher’s Hotel в горах Катскилл был приемлемым вариантом: всего два часа до Нью-Джерси на машине. Майами-Бич был в трех часах лёта. В Израиль же, напротив, нужно было лететь двенадцать часов – совершенно неподходящий вариант для быстрой реакции на возможные непредвиденные обстоятельства, которые могли бы возникнуть в банке.

Другой причиной, по которой он так и не поехал в Израиль, было то, что, согласно его собственному толкованию положений ортодоксального иудаизма, еврей, направляющийся в Землю обетованную, не должен вести себя там как турист. Он должен остаться там навсегда – Израиль должен стать его домом. А Зигги, несмотря на беспредельную любовь к этой стране, считал, что он еще слишком молод для выхода на пенсию и переезда.

Мероприятие в Waldorf Astoria имело большой успех. Гости достали чековые книжки из бумажников и карманов пиджаков, и к концу вечера для Israel Bonds было собрано более 2,5 миллиона долларов – рекордная сумма за все двадцать пять лет существования организации.

12

Вест-Пойнт

Несмотря на угрозы со стороны Федеральной резервной системы, Зигги упорно занимался своим делом. Невзирая на необходимость тратить время и деньги на борьбу с ФРС, TCNJ оказался в числе трехсот крупнейших по депозитам банков Америки, а приток налоговых средств из TCNJ в Wilshire помог нефтегазовой компании приобрести новые участки и расширить операции по бурению. Время для экспансии было подобрано как нельзя лучше. В связи с энергетическим кризисом значительно вырос спрос на нефть с внутреннего рынка, и выручка Wilshire била рекорд за рекордом, что, в свою очередь, привело к новому неожиданному успеху: в середине 1970-х годов компанию пригласили разместиться на Нью-Йоркской фондовой бирже – более престижной, чем Американская фондовая биржа, где акции компании торговались ранее.

Зигги был в наилучшем расположении духа, когда однажды утром в вестибюле отделения на Джорнал-сквер он увидел молодого человека в армейской форме и ермолке.

Ермолки можно было часто встретить в филиалах TCNJ, поскольку большинство ортодоксальных евреев, живущих на севере Нью-Джерси, предпочитали банк Зигги. Но верующий в армейской форме – это было нечто неожиданное.

В середине 1970-х годов майор Уильям Шварц был ведущим офтальмологом Военной академии США в Вест-Пойнте – легендарного кампуса, расположенного на берегу реки Гудзон милях в пятидесяти от Нью-Йорка. Конкурс в это эксклюзивное военное учебное заведение был огромным, его престиж был очень высок. Из 1300 кадетов Вест-Пойнта многие попали туда по рекомендации членов Конгресса. Каждую пятницу по вечерам Билли, его жена Дебби и сорок других членов небольшой еврейской общины Вест-Пойнта собирались в кабинете химии на субботние службы. Билли играл в общине активную роль и построил первую сукку – временную палатку, укрытую ветками и листьями, которую ставят в честь осеннего урожая. Когда жена Билли забеременела, он собрался покинуть армию и открыть частную практику. Это требовало больше денег, чем мог позволить его скромный доход. Кто-то предложил Билли обратиться к Зигги за кредитом.

«В итоге мы проговорили столько часов, – вспоминал Зигги, – что Зигги послал кого-то за кошерным пирогом. Он рассказал мне о своем опыте Холокоста и о том, что, по его мнению, он спасся только для того, чтобы поведать людям, через что он прошел». Они договорились о кредите, и Билли вернулся в Вест-Пойнт.

Одним из пациентов Билли был майор Гарольд Уинтон, заведующий кафедрой истории в военной академии. Вторая мировая война активно изучалась молодыми офицерами, но, как Уинтон признался Билли, факультативу по истории Холокоста, который велся на его кафедре, не хватало яркости и связи с реальностью, так что он задумался о том, чтобы пригласить кого-то из переживших катастрофу. Билли предположил, что Зигги будет идеальным кандидатом, и Уинтон согласился: Зигги должен был стать первой жертвой Холокоста, приглашенной выступать в Вест-Пойнте.

Вест-Пойнт, или Военная академия США, был образовательной площадкой для высшего эшелона американского офицерства. Академия была основана в 1802 году, ее окончили Дуглас Макартур, Джордж Паттон, Омар Брэдли, Александр Хейг, Норман Шварцкопф, президенты Грант и Эйзенхауэр, многие обладатели стипендии Родса, главы государств, послы, губернаторы, члены кабинета министров. Американцы – возможно, в том числе и выпускники Вест-Пойнта – освободили его из концентрационного лагеря Маутхаузен, и если случится новый Холокост, то именно эти люди будут с ним бороться.

Более двух сотен кадетов и представителей офицерского состава 9 декабря 1975 года пришли в аудиторию Вест-Пойнта послушать Зигги. За кафедрой установили подставку. Зигги встал на нее и поправил микрофон, выгадывая время, чтобы изучить своих слушателей в военной форме. В переднем ряду сидела его семья.

«Когда я был ребенком, – начал Зигги, – то приучился бояться людей в форме. Но получить приглашение выступать здесь, перед вами, – большая честь для меня. Однажды кто-то из вас может стать президентом Соединенных Штатов. И вам нужно знать, через что прошли евреи во время Холокоста, чтобы не допустить его повторения».

Свою речь Зигги сопровождал показом фотографий. Учащиеся в Вест-Пойнте привыкли к изображениям ужасов войны. На занятиях по военному делу они часами смотрели кинопленки и анализировали ущерб, наносимый различными типами оружия: вот так выглядит человек, в которого попала ручная граната, а вот так – жертва минометного огня. Однако мало кто в этой аудитории когда-либо видел фотографии, которые показывал в тот вечер Зигги: груды истощенных тел высотой с дом; горы человеческих волос, очков и ботинок; смотрящие в объектив ходячие скелеты, готовые умереть. Вот что происходило с нами, говорил он. Вот так мы выглядели. Вот что они делали с евреями и другими так называемыми врагами.

«Почему мир оставался в стороне и ничего не делал? – спросил он в тот вечер кадетов. – Был ли это какой-то заговор молчания? Со всем возможным уважением к собравшимся здесь неевреям, нельзя ли предположить заговор среди тех, кто верил, что евреи убили Иисуса? В прошлом году в New York Times были опубликованы воспоминания одного американского капитана авиации. Он поклялся хранить тайну, поклялся не признаваться в том, что правительство знало о лагерях. Но правительство знало. Еще в 1943 году».

Он процитировал слова конгрессмена от Нью-Джерси Роберта Кина, который 19 марта 1943 года объявил в Конгрессе, что если США и Англия не предпримут немедленных действий, то кровь миллионов еврейских мужчин, женщин и детей будет на их руках. «Два миллиона уже убиты, – сказал Кин, – и убийства продолжаются»[69]. К тому времени, когда Кин делал свое заявление, Зигги уже месяц был в Освенциме[70].

После этого Зигги напомнил, что в 1932 году, когда Гитлер был избран канцлером Германии, у него почти не имелось ни денег, ни ресурсов. Если бы в тот момент страны Запада чуть больше обеспокоились растущей угрозой европейскому еврейству, Холокост можно было предотвратить.

«Во время Хрустальной ночи 1938 года, – сказал он, вспоминая ту ночь, когда был схвачен его брат Джо, – были арестованы 77 тысяч евреев, а от 10 до 12 тысяч были убиты – и в New York Post событию посвятили ровно один столбец. Западные страны не сделали ничего. Позволю себе порекомендовать вам документальный сериал “Мир в войне”[71]. В нем есть интервью, взятое в 1973 году у бывшего британского офицера. Журналист спросил: “Свидетельства массовых убийств уже существовали. Почему вы не стали бомбить Освенцим? Самолеты летали уже на расстоянии пары миль от лагеря”.– “Понимаете, – отвечал офицер, – мы слышали эти истории про евреев. Но мы им не верили”.– “Но почему?” – спросил журналист. “Видите ли, – сказал офицер, – должен вам сказать вот что: поймите меня правильно, я не антисемит, среди моих знакомых много евреев… Но евреи имеют склонность все сильно преувеличивать. Сначала нам нужно было разобраться с нацистами”. Именно так он и сказал… Но когда приходило время лететь домой после бомбардировок, – продолжал Зигги, – и нужно было избавиться от оставшихся бомб, они сбрасывали их не на Освенцим, а в океан. Если бы только они бомбили лагерь, можно себе представить, сколько сотен, тысяч жизней можно было бы спасти!.. Вдобавок ко всему, – отметил он, – после войны правительство Германии так и не принесло извинений. Вместо этого они предложили выжившим узникам вроде меня один доллар двадцать пять центов за каждый день мучений и голода. Один доллар двадцать пять центов за каждый день, что я провел в Освенциме, за каждый день, когда мучились мои тело и разум, и ни цента тем, кто был убит, включая и пятьдесят девять членов моей собственной семьи. Нацисты убили шесть миллионов евреев, миллион детей младше четырнадцати лет, миллионы христиан – и теперь, почти пятьдесят лет спустя, это все, что они предлагают? Я не потратил ничего из этих кровавых денег. Я отдал все на благотворительность».

Младший сын Зигги, Алан, запомнил это выступление в Вест-Пойнте. Даже тогда, в десять лет, он понимал: есть что-то необычное в том, что множество солдат в форме с иголочки сидят по стойке «смирно» – и по их лицам текут слезы.

«Нет ничего дурного в том, чтобы проявить немного чувств, – сказал в заключение Зигги. – Благодарю вас от всего сердца».

Аудитория отреагировала на выступление десятиминутной овацией стоя. После речи к Зигги подошла группа кадетов-евреев. Один из них сказал: «Здесь очень большое значение имеют модели. У нас тут есть модели мостов, модели с входом и выходом, но мы никогда не представляли себе модель Холокоста – пока сюда не пришли вы. Трудно признать, – добавил кадет сквозь слезы, – но я впервые в жизни чувствую себя в такой же мере евреем, что и американцем».

В New York Times сообщили, что выступление Зигги было «ярким» и личным[72].

«Я встречался с четырьмя американскими президентами, – говорил Зигги журналисту через двадцать пять лет после своей речи в Вест-Пойнте. – С Картером, Рейганом, Бушем и Клинтоном. Если бы меня спросили, как я себя при этом чувствовал, я бы, конечно, ответил, что это была большая честь. Но ничто не сравнится с тем, что произошло в Вест-Пойнте. Пригласив меня на это выступление, Военная академия США сделала многое для того, чтобы сохранить память о шести миллионах евреев, погибших во время Холокоста».

Воспоминания о приеме, оказанном ему в Вест-Пойнте, были еще свежи, когда он через неделю после выступления смотрел в окно у себя в кабинете в штаб-квартире TCNJ в Джерси-Сити. С одиннадцатого этажа Зигги мог увидеть через реку Гудзон большую часть Манхэттена, в том числе Уолл-стрит и башни-близнецы Всемирного торгового центра.

Он поднес к уху телефонную трубку. Звонил губернатор Нью-Джерси Брендан Бирн. Помимо других достижений, Зигги стал влиятельным лицом в политических кругах, и знакомство с ним могло оказать положительное воздействие на карьеру многих политиков. Он любил говорить своей семье, что если бы родился в США, то выставил бы свою кандидатуру на должность президента. Но раз он родился не в Америке, ему оставалось одно – помогать в предвыборных кампаниях тем, кто разделял его взгляды, боролся с антисемитизмом, поддерживал Израиль и активно отстаивал право жертв Холокоста на компенсацию.

Как клиенты и друзья Зигги обычно покупали те акции, которые он расхваливал, так многие представители еврейской общины Нью-Джерси жертвовали средства на кампании политиков, которых он поддерживал, и голосовали в соответствии с его рекомендациями. Отделения его банка располагались в пяти округах штата, что способствовало его знакомству с большинством местных кандидатов. Тем политикам, которых он больше всего уважал, и доставались голоса евреев Нью-Джерси. Всем, кто баллотировался на пост мэра, губернатора, конгрессмена, сенатора или президента, лучше было иметь Зигги и его последователей на своей стороне. Эти голоса помогли выиграть выборы губернаторам Роберту Мейнеру, Томасу Кину, Джеймсу Флорио, ряду других произраильских политиков, таких как конгрессмены Фрэнк Гварини и Роберт Менендес, а также звонившему в тот день губернатору Нью-Джерси Брендану Бирну.

«Чтобы остаться политиком в Нью-Джерси, – сказал однажды Бирн подчиненным, – нужно иметь дело с Зигги»[73].

Бирн понимал, насколько политически влиятелен Зигги. Он сам был переизбран на новый срок с его помощью и теперь звонил, чтобы выразить подобающее уважение и предложить Зигги престижную должность по его вкусу – например, попечителя Колледжа медицины и стоматологии Нью-Джерси или главы совета директоров магистрали Нью-Джерси, что подразумевало достойную оплату в обмен всего лишь на посещение нескольких совещаний в год.

«Эти комитеты меня не интересуют, – сказал Зигги, – да и деньги тоже. – Я хочу стать первым евреем в Консультативном комитете по вопросам банковской деятельности Нью-Джерси».

Бирн удовлетворил его желание, и это назначение стало для Зигги очередным подтверждением того, что Гитлер проиграл кампанию по стиранию еврейства с лица земли и что евреи не только избежали уничтожения, но и сами уничтожают препятствия, существовавшие долгие годы[74].

13

Суперпродавец

Норман Бикофф вырос в Пассаике, штат Нью-Джерси. Он жил недалеко от дома Дженни, сестры Зигги, и относился к Зигги как к дяде. Семья Нормана постоянно приглашала Зигги на обед и на встречи выживших жертв Холокоста.

«Тогда я был еще ребенком, – вспоминал Норман, – и помню, насколько странными были эти встречи. Это были как бы вечеринки, но не совсем вечеринки, все говорили приглушенными голосами. Потом я понял, что они обсуждали, кто выжил, кто погиб, кто смог уехать в Америку, а кому не повезло».

Отец Нормана был агентом по торговле недвижимостью и передал свое ремесло сыну. Норман, как настоящее дитя шестидесятых, решил приспособить свои навыки для помощи беднякам из глубинки. В 1974 году он нашел здание, отчужденное за долги, и решил переоборудовать его под жилье с низкой арендной платой. Чтобы найти средства на реконструкцию, он обращался в банки. Когда банкиры спрашивали его, кто будет жить в квартирах, он откровенно отвечал: «В основном чернокожие». Банкиры качали головами и выставляли его за дверь.

Родители Нормана посоветовали сыну поговорить с Зигги. Норман купил костюм из ткани в тонкую полоску, подготовил финансовый план реконструкции объекта и пришел на встречу в TCNJ. Зигги ворвался в комнату, посмотрел на Нормана и сразу же перешел к делу. «Итак, ты купил себе модный костюм и думаешь, что теперь стал большой шишкой? – После чего, хмыкнув, сказал: – А теперь расскажи мне о проекте».

«Я показал ему цифры, – рассказывал Норман. – Зигги внимательно смотрел мне в глаза, как будто бы что-то хотел там найти. Потом он поднял трубку, с кем-то поговорил и приказал: “Переведи пятьдесят тысяч на счет Нормана Бикоффа”. Вот и все! Я только собирался начинать бизнес, но он почти не раздумывал».

Когда в следующий раз у Нормана появился проект, требовавший финансирования, он пришел в штаб-квартиру TCNJ и стал ждать рядом с кабинетом председателя правления. Когда Зигги вышел с совещания, Норман ринулся к нему и объяснил суть своей новой затеи.

«Много времени это не заняло, – вспоминал Бикофф. – Зигги посмотрел прямо мне в глаза, задал пару вопросов, я дал верные ответы – и через секунду он сказал: “Кредит твой”. Потом он поднял трубку, с кем-то поговорил и приказал: “Переведи сто тысяч на счет Нормана Бикоффа”. Потом он передал мне трубку и сказал: “Смотри, парень на проводе – мой ипотечный специалист. Теперь ты будешь иметь дело с ним. Перестань за мной бегать”. После чего он бросил: Zei gezundt – фразу на идише, которая значит “будь здоров и прощай”, и вышел».

Резкие выходы – что из комнаты, что из телефонного разговора – были очень характерны для Зигги. Каждый день ему приходилось за долю секунды принимать сотни решений, ворочая миллионами долларов. У него не было времени на многословные вежливые излияния, так что порой он даже не прощался ни с кем, включая жену и детей. Очень часто люди обнаруживали, что разговаривают с пустотой, и, только услышав короткие гудки, понимали, что Зигги давно повесил трубку.

«Может быть, он помог мне с кредитами, потому что мои родители хорошо отнеслись к нему, когда он только начинал, – предполагал Норман. – Они ведь не знали, что когда-нибудь он станет богатым и влиятельным. В то время он был лишь бедным беженцем со странным акцентом. Помощь ему была со стороны моих родителей чистым хэсэдом [“великодушие” на иврите]. Но теперь, когда он управлял банком, не дай бог вам было не исполнить его инструкций. Он посчитал бы вас нелояльным и тут же постарался бы отделаться. Лояльность очень много для него значила. Он даже вписывал ее в документы по кредиту: все счета я должен был держать у него. Он далеко не всегда был мягким и пушистым, но благодаря ему я смог помочь бедным с жильем».

Лучшие свои выступления Зигги приберегал для успешных врачей и стоматологов, у которых были средства на то, чтобы сделать значительные инвестиции, но которые ничего не знали о ведении бизнеса. Айвен Вильциг вспоминал, как отец нередко, проходя мимо него по дороге на встречу, отмечал: «Очередной глупый доктор явился за советом».

«Он знал, что они вовсе не глупы, – пояснял Айвен. – Он беспредельно уважал врачей-профессионалов. Но о бизнесе большинство из них понятия не имели».

Типичным был разговор с врачом-кардиологом из Нью-Джерси, уже получавшим кредит в TCNJ, а теперь искавшим совета по поводу своих капиталовложений.

Зигги принял доктора и его жену в конференц-зале на 11-м этаже. По такому случаю Зигги, чтобы впечатлить зажиточного доктора, заказал шеф-повару банка Эрику приготовить свежего лосося, купленного тем же утром на Фултонском рыбном рынке. TCNJ был единственным в Нью-Джерси банком, имевшим кошерную кухню с собственным шеф-поваром.

После прекрасного обеда Зигги ознакомился с содержимым инвестиционного портфеля доктора.

«Возможно, в хирургии вы и гений, – сказал он, – но в бизнесе вы, похоже, просто идиот. Вы же зарабатываете кучу денег, зачем вам эти мусорные акции? Schmuck! Я прописываю вам финансовую клизму. Избавьтесь от этого дерьма и купите акции действительно хороших компаний!.. И вот еще что, – добавил он, указывая на бумаги доктора. – У вас множество личных текущих и сберегательных счетов в девяти различных банках. И поэтому вас считают мелкой рыбкой во всех этих девяти банках. А если вы переведете все свои счета в мой банк, вы станете крупной рыбой».

«Но мой главный бизнес-счет и так у вас, – ответил доктор. – Проблема в том, что вы находитесь в пяти милях от нашего дома. Удобных филиалов вашего банка рядом с нами нет. Поэтому личные счета моих жены и дочери заведены в банке в двух домах от нас».

Зигги пристально посмотрел на него и повысил голос: «А что, мой банк был так же неудобен, когда вы брали у нас взаймы? Он был так же неудобен, когда в другом банке вам предлагали ссуду под три процента, а я – под один?»

Тут доктор уже съежился, поник головой и стал чувствовать себя самым неблагодарным мерзавцем. «Нет, Зигги, вы правы», – ответил он, но яростная тирада на этом не прервалась.

«А теперь покажите мне, какие проценты вы платите по кредитам в других банках, – потребовал Зигги, – и я предложу вам меньшие по любому из них».

«Насколько меньшие?» – спросил врач.

«Schmuck! Меньшие – значит меньшие! – вспылил Зигги. – Какая разница? У вас уже двадцать лет счет в том другом банке, и они недостаточно вас ценят. А со мной вы ведете дела десять минут, и я уже беру с вас меньше!»

«Но они платят больше по сберегательному счету», – сказал доктор.

«Отлично, я буду платить больше», – согласился Зигги.

«Насколько больше?» – спросил доктор.

«Вы что, невежда? Больше – значит больше! Вы выигрываете в тот самый момент, как доверите мне свои деньги! Вот что вам нужно сделать. Вы заберете из других банков все до последнего цента – и немедленно, если не раньше! И переведете все свои счета сюда.

Ох, простите, – с сарказмом добавил Зигги. – Мы же расположены слишком далеко, да? – продолжил он и надавил еще: – Я СЕЙЧАС ПОШЛЮ БРОНИРОВАННЫЙ АВТОМОБИЛЬ, ЧТОБЫ ДОСТАВИТЬ ВСЕ СРЕДСТВА ИЗ ВАШЕГО ОФИСА!»

И он так и сделал.

Клиент был поражен высокими процентными ставками и не мог понять, как вообще банк в таких условиях что-то зарабатывает.

«Зигги, – спросил он, – но как вы можете позволить себе предоставить мне такие особые условия?»

Зигги улыбнулся и искренне ответил: «Я знаю, что в эти выходные вы собираетесь играть в гольф в загородном клубе со всеми своими успешными друзьями. После игры, когда вы будете расслабляться в парной и кто-то из соседей пожалуется, что ему не нравятся ставки в его банке или банк отказал ему в выгодном кредите, вы же понимаете, что вы скажете? Вы тут же скажете: “Чарли, вы должны немедленно позвонить моему другу Зигги, председателю совета директоров моего банка. Он всегда утверждает мои кредиты”. И знаете, что ответит ваш друг? “Как, председатель совета директоров вашего банка лично утверждает ваши кредиты? Где его номер? Я уже звоню!”.. Вот почему я предоставляю вам эти особые условия, – сказал Зигги. – Вы станете моим послом доброй воли у всех ваших друзей. Вы будете приводить ко мне по меньшей мере одного нового клиента в месяц, и так я компенсирую себе убытки, на которые иду ради вас».

Такой сценарий разговора с крупными клиентами повторялся у Зигги по три-четыре раза на дню и почти ежедневно, годами, причем даже старший сын Айвен долго не мог понять, как банк отца получает прибыль.

«Если отец брал меньшие проценты по кредитам, чем в других банках, – признавался он, – и платил больше процентов по сберегательным счетам, чем в других банках, то как TCNJ вообще зарабатывал деньги? Мой отец был кем-то вроде Эдди Антара, владельца сети электроники Crazy Eddie, который постоянно хвастался по телевизору: “У нас безумно низкие цены!” – и уверял, что купить дешевле, чем у них, невозможно. Но когда я понял, что стратегия отца заключалась в обхаживании одних клиентов ради создания постоянного притока других клиентов по их рекомендациям, то осознал, что в его безумии есть метод. В Гарвардской школе бизнеса такому не учат, – добавил Айвен, посещавший сотни подобных встреч в конференц-зале отца. – Мой отец умел мыслить, не ограничиваясь заданными рамками, в те времена, когда это выражение еще не придумали».

Зигги был не единственным владельцем TCNJ – акционеров были тысячи, но, как крупнейший акционер и председатель совета директоров, он имел крупные карты в игре с клиентами. Стоматологу с женой, которые сомневались, переносить ли свой инвестиционный портфель и трастовые счета в TCNJ, Зигги объявил: «Так вы говорите, что вас устраивает текущий банк, потому что вы лично знакомы с его президентом? Тогда у меня для вас вот какая новость. Тот парень, президент другого банка, – он просто наемный служащий. Его могут завтра же уволить. Или он может сам уйти, если в третьем банке ему предложат больше. И с чем вы тогда останетесь? Но здесь с вами этого не случится, потому что я не просто сотрудник банка. Я его владелец! Я никуда не ухожу и каждый заработанный цент трачу на покупку новых акций. И посмотрите, как хороши у нас дела. Судите сами».

Из внутреннего кармана пиджака Зигги достал квартальный отчет. Пиджак Зигги напоминал передвижной офис: его карманы постоянно оттопыривались. Он указал на отчет и назвал недавние показатели прибыли банка.

«Лжецы могут приводить цифры, – заявил он, подняв палец для убедительности. – Но цифры никогда не лгут! Тот гигантский банк, с которым вы работаете сейчас, выдает огромные рискованные кредиты иностранным государствам, счет идет на сотни миллионов. Если хотя бы по двум из этих кредитов не будет выплат, уже завтра банка не станет. Напротив, наш банк не работает с заграничными кредитами. Наша клиентская база находится главным образом в Нью-Джерси и Нью-Йорке, а не за границей. Вот почему вести дела с нами не так рискованно».

Тут жена стоматолога уже начала толкать мужа локтем под ребра: «Дорогой, сделай так, как говорит Зигги. Это очень разумно».

Но это было только начало. Зигги еще выжидал.

«Куда вы ездите с мужем в отпуск?» – спросил он невинным тоном.

«Каждое лето мы проводим две недели в Сен-Тропе», – отвечала жена стоматолога с удовлетворенным кивком.

«А как насчет того, чтобы проводить там не две недели, а четыре? – спросил Зигги. – Скажите мужу, чтобы он обратил внимание, а то вы останетесь вообще без Сен-Тропе».

«Как? Без Сен-Тропе? О господи! – заволновалась женщина. – Но что же нам делать?»

Зигги изучил их акционный портфель и почесал подбородок.

«Ну что ж, раз вы спросили, – сказал он, барабаня по столу пальцами и изображая глубокую задумчивость, – я не финансовый аналитик, но трачу свое время на то, чтобы дать вам хороший совет. А знаете, сколько стоит мое время? Десять тысяч долларов в час! Хоть кто-то из президентов этих огромных банков снизойдет до того, чтобы встретиться с вами и рассказать, что покупать, а что продавать? Нет! Они даже не знают о вашем существовании – и не узнают о том, если вы, не дай бог, умрете. Таких стоматологов у них сотни. Почему они должны беспокоиться о вас? Среди их клиентов – General Motors и IBM. Для них вы – никто. Но для меня вы – General Motors! Для меня вы – IBM, ВЫ – МОЙ САМЫЙ ВАЖНЫЙ КЛИЕНТ!»

«Но что… что вы советуете?» – спросил стоматолог. Он потел, тяжело дышал и изо всех сил навалился на край длинного стола из красного дерева в поисках опоры.

«Что ж, – спокойно сказал Зигги, – юридически я не могу советовать вам купить акции TCNJ или Wilshire, но могу сообщить, что их купил я, их купили мои дети, их купили все мои друзья. Но я не говорю вам, что должны делать вы. Вы решаете это сами», – и он часто замигал, как будто на него напал нервный тик.

«Может быть, купить что-то еще?» – спросил стоматолог, яростно записывая все в блокнот.

«Что ж, я вижу, у вас нет акций энергетических и строительных компаний. В первой отрасли мне нравится Selas[75], а в строительной – Jacobs Engineering».

Если эти компании подходили Зигги, то подходили и стоматологу, который к тому же был готов на все, чтобы его перестали запугивать. Инвестиционные и трастовые счета были успешно перенесены в банк Зигги. Встреча закончилась.

Эффективным способом нарастить кредитный портфель банка было убедить клиентов в необходимости брать в кредит больше денег, чем они собирались. Например, один клиент, обратившийся за ссудой, производил и поставлял запчасти для механизмов. Из отчетов кредитных специалистов Зигги уже знал, сколько тот собирается взять в кредит, и на встрече сразу приступил к делу.

«Почему вы хотите взять взаймы только пятьсот тысяч долларов? – спросил он. – Я понимаю, что вам нужны деньги на расширение бизнеса, но ведь вы владеете землей, вы владеете инвентарем, вы владеете механизмами – почему не запросить больше?»

«Но зачем брать в кредит больше, чем мне сейчас нужно?» – спросил клиент.

«Потому что все может измениться в любой момент, – сказал Зигги. – Что будет, если стоимость сырья неожиданно вырастет? Вам придется бросить все и бежать ко мне за новым займом. И кто сказал, что ФРС не повысит процентную ставку? Берите больше сейчас, пока проценты низкие. В вашей заявке сказано, что в этом году вы заработали пять миллионов и планируете расширять бизнес в ближайшие пять лет. Если это правда, то, вероятно, вскоре вам понадобится очередной кредит. В результате вам придется платить дополнительные проценты по второму кредиту – может быть, и по третьему. Вы сэкономите целое состояние, если возьмете больше сейчас. Это обойдется вам куда дешевле, чем постоянно ко мне бегать. Не глупите!»

Хотя аргументы Зигги казались очень убедительными, клиент не торопился занимать больше денег. «У одной моей компании недостаточно обеспечения, чтобы взять себе кредит больше, – объяснял он. – Я уже беру максимум, который могу себе позволить».

«Об этом не беспокойтесь, – продолжал убеждать его Зигги. – У вас две компании: одна производит, другая распространяет. Их вместе будет достаточно для обеспечения кредита. Таким образом, ваш второй бизнес даст дополнительное обеспечение, чтобы наш кредитный отдел одобрил вам больший кредит».

На самом же деле одобрение ссуды кредитным отделом было даже не очень-то нужно. Если Зигги хотел, чтобы у него взяли кредит, он этого добивался.

«Но так оба моих бизнеса ставятся под удар, – возразил клиент. – А я этого не хочу».

«Мы с вами знаем, что в обеих компаниях дела обстоят хорошо, – твердо ответил Зигги, – так что отчего вы беспокоитесь? Я предлагаю вам немыслимо выгодную сделку. Нужно быть сумасшедшим, чтобы не согласиться».

Но клиент все еще пребывал в нерешительности.

«Нет, – сказал он наконец. – Отец всегда предостерегал меня против объединения бизнесов».

«Это имело смысл тогда, – сказал Зигги, – когда оба ваших бизнеса были мелкими. Но теперь это необходимо, ведь вы берете кредит на несколько миллионов».

«Хорошо, – сказал покупатель. – Теперь я понимаю вашу позицию и согласен».

«Кроме того, – добавил Зигги, – мне понадобится дополнительное обеспечение в виде закладной на ваш дом».

«Что? – закричал покупатель. – Мой дом? Я не отдам вам свой дом».

«Но почему?» – спросил Зигги с невинным видом.

«Жена меня убьет!»

«Отлично! – взорвался Зигги. – ТОГДА ИДИТЕ И ВОЗЬМИТЕ ССУДУ У СВОЕЙ ЖЕНЫ! ИЛИ ИДИТЕ В ДРУГОЙ БАНК! Это жена дает вам кредит, – рявкнул он, – или все-таки я? Это она ведет бизнес или вы? Если вы не уверены, что сможете выплатить кредит, то, наверное, вы солгали мне, когда утверждали, что ваши дела идут хорошо. Вы мне солгали? – спросил Зигги, поднимаясь со стула. Температура воздуха комнаты поднималась вместе с ним. – Вы солгали моему кредитному отделу? Как я могу с уверенностью ссудить вам хоть что-то?»

«Зигги, – клиент ловил воздух ртом, как будто в комнате стало труднее дышать, – я очень ценю все, что вы говорите, но давайте будем разумными людьми».

Теперь клиент должен был представить себе, как переносит все свои счета в другой банк. Несомненно, этот банк тоже потребует обеспечение. Кроме того, сотрудник кредитного отдела другого банка наверняка захочет узнать, почему TCNJ отказал клиенту в кредите. Если кредит не одобрили в банке, где клиент обслуживался много лет, то кто вообще согласиться ссудить ему деньги?

Зигги читал мысли своего клиента, как открытую книгу, и тут же поспешил вселить в него уверенность.

«Я читал ваши документы, – сказал он, одобрительно кивая. – У вас не будет ни малейших проблем с выплатой кредита. Я знаю, что ваши дела идут хорошо. Но что будет, если ревизоры скажут мне, что они считают кредит слишком рискованным? Что будет, если они заявят мне, что ваш бизнес имеет сезонный и слишком непредсказуемый характер? Если вы дадите мне вторую закладную на дом, мне будет чем им ответить. Вот что я им скажу: “Я знаю этого парня! Он отличный заемщик. Что с того, что его доходы немного повышаются или понижаются от квартала к кварталу? Это блестящий бизнесмен. Он успешен и постоянно растет – и, кстати, у меня есть вторая закладная на его дом! Так что кредит полностью безопасен”».

Зигги обнял покупателя за плечи. «Вот как я сумею убедить ревизоров, что не допустил ошибку, предоставив вам кредит, – сказал он, – и вот почему вам имеет смысл взять кредит побольше, перенести обеспечение на две компании, выдать мне вторую закладную на дом и подписать личную гарантию, если ревизоры все-таки попытаются доставить нам неприятности и начнут интересоваться».

Клиент уже думал, что на него и так надавили слишком сильно, как тут открылись новые факты. Он даже моргнул от неожиданности: «Личная гарантия? Зигги, вы не говорили ничего о личной гарантии. Я думал, мы уже договорились об условиях».

Зигги пожал плечами и поднял руки ладонями вверх: «А в чем проблема? Конечно, нужно подписать личную гарантию. На кредиты такого размера клиенты всегда подписывают личную гарантию».

Все оставшиеся у клиента крупицы здравого смысла вопили, что нужно бежать, а то будет еще хуже. Но куда ему идти? При всех ограничениях Зигги был лучшим вариантом для развития бизнеса. Но с логической точки зрения сделка становилась все безумнее с каждым новым условием.

«Зигги, – взмолился покупатель, – вы просите меня поставить на кон все, что у меня есть. Если с кредитом что-то случится, вы подадите в суд и заберете мой дом».

Зигги откинул голову, приняв оскорбленный вид: «Вы действительно думаете, что я так поступлю? Подам на вас в суд? Да что с этого толку? Отобрать дом за долги? Мы тут так бизнес не ведем. Помните, мы – БАНК, У КОТОРОГО ЕСТЬ СЕРДЦЕ! Это наш девиз, и мы живем в соответствии с ним. Не беспокойтесь. Личная гарантия – это всего лишь формальность. Мои крупнейшие клиенты всегда подписывают личные гарантии. Если Вильфы и Гальперны, две богатейших семьи в Нью-Джерси, готовы были подписать личные гарантии при определенных сделках, то, может, и вам стоит, нет?»

Клиент, польщенный тем, что его возвели до уровня самых успешных бизнесменов штата, наконец кивнул, и сделку скрепили рукопожатием. В документы внесли многочисленные новые условия: кредит увеличился с 500 000 до 1,5 миллиона долларов; клиент предоставлял дополнительное обеспечение за счет своей второй компании, вторую закладную на дом и личную гарантию. Когда заемщик дал Зигги все, что тот хотел, Зигги захотел сделать так, чтоб, уходя, клиент ощутил себя победителем. Он взял трубку и позвонил сыну: «Айвен, я посылаю к тебе в офис своего самого важного клиента. Устрой ему лучшие места на любые спортивные мероприятия, какие он только захочет. Никаких ограничений».

Повесив трубку и обернувшись к клиенту, он сообщил: «Я собираюсь основательно о вас позаботиться. Я лично вручу вам депозитарные сертификаты. Покажите мне документы о процентах, которые платил вам по депозитам ваш предыдущий банк, и я заплачу вам больше. И разве я не лучший банкир, какого вы когда-либо встречали? Теперь вы понимаете, что значит иметь дело с банковским гением. Отныне вы в нашем ВИП-списке. Спуститесь к моему сыну и заберите билеты».

Больше всего от готовности Зигги одобрять рискованные кредиты выигрывало еврейское сообщество.

«Когда я переехал в Пассаик, ортодоксальная община была очень маленькой, – вспоминал раввин Геши Гирт из иешивы К’Тана. – Мистер Вильциг очень помог нам вырасти. Я обычно шел прямо к нему, он выслушивал и делал все возможное, чтобы нам помочь. Он поворачивался к кому-нибудь еще из присутствующих в офисе и говорил: “Нацисты пытались уничтожить нас. Им это не удалось. Мы возродимся, и вот человек, который поможет нам. Дайте ему все, чего он хочет”. Это означало большой риск, ведь у нас не было денег. Однажды нам потребовалось несколько сотен тысяч на постройку микве – помещения для ритуального омовения. Он пригласил меня домой и разговаривал со мной не о кредите, а о Холокосте. Было ясно, что он до сих пор в ярости от того, что ему пришлось пережить в лагерях. Когда он рассказывал об этом, то буквально закипал. Но в конце он сделал акцент на возрождении еврейского народа. На следующей неделе мы получили деньги. Без каких-либо вопросов».

Микве и другие здания и сооружения превратили Пассаик в отличное место проживания для ортодоксальных иудеев. Зигги считал, что риск при одобрении кредитов на такие проекты значительно перекрывается его удовлетворением от помощи евреям в их финансовых и религиозных делах.

Умение Зигги установить контакт с клиентами было связано как с его умением продать себя, так и с общим качеством его советов. Его манеры и способность вести переговоры производили невероятное впечатление. Он доминировал в разговоре, рассказывая яркие истории, приковывавшие внимание собеседника, и приводя неопровержимые аргументы – и все это на головокружительной скорости. Если Зигги и Наоми приглашали друзей на обед, никому и слова вставить не удавалось. Обеды с Зигги превращались в один бесконечный монолог, и то, что Зигги забирал себе монополию на беседы, не оставляло Наоми возможностей показать, что она и сама обладает существенным даром красноречия.

«У меня была операция, и один из директоров банка пришел меня проведать, – вспоминала Наоми. – В конце визита он сказал: “Вы очень интересный человек, а ведь я раньше даже и не слышал, как вы говорите”. А ведь мы много раз ужинали с ним и его женой. Просто говорил всегда Зигги».

Сложившаяся в Нью-Джерси община выживших жертв Холокоста считала Зигги героем, который выбился в люди и собственным примером показывал, что евреи живучи, сильны и умны. Он заботился об их деньгах как о своих собственных, и они доверяли средства TCNJ. Строители и девелоперы – Гальперны, Вильфы, Пантиреры, Цукерманы, Букеты, Кушнеры, Капланы, Померанцы, Остеры, Фишеры, Сарна и многие другие – хранили деньги у Зигги. Община в Нью-Джерси гордилась тем, что один из них – глава банка, с которым все они ведут дела.

«Он по-особенному относился к выжившим в Холокосте – не так, как к остальным, – говорил Фил Купперман, один из ближайших бизнес-консультантов Зигги. – Время шло, эти люди становились все более успешны, они брали у Зигги все большие и большие ссуды, что способствовало и его собственному успеху».

Еврейские миллиардеры, родившиеся уже в Америке, в том числе Саймоны и Лефраки, тоже вели с ним дела и сдавали ему в аренду площади для открытия филиалов TCNJ в собственных торговых центрах. Кроме того, с ним охотно сотрудничали мелкие бизнесмены всех религий и национальностей, и, если они оставались верны банку и вели все дела именно с ним, Зигги относился к ним так же, как к родной семье. Если TCNJ открывал новый филиал, для чего нужно было восемь столов и двадцать стульев, заказ доставался мебельной компании из числа клиентов Зигги. Если клиент Зигги попадал в ДТП, Зигги отправлял его в мастерскую, принадлежавшую еще кому-то из его клиентов. Если владельцу бизнеса требовались товары для офиса, Зигги рекомендовал поставщика, имевшего счет в TCNJ. Он модернизировал финансовые дела своих клиентов, снабжал их нужными знакомствами, позволявшими расширять сеть деловых контактов, подбрасывал им новые заказы и делал все возможное, чтобы быть полезным, – ради того, чтобы все банковские услуги им оказывал только он. Единственным основанием для его благодеяний была нерассуждающая, непреклонная, полная лояльность клиента. Если он начинал подозревать, что у клиента есть счет, сколь угодно маленький, в другом банке, то разделывался с этим личным оскорблением самым впечатляющим образом.

«Покажите, пожалуйста, свой кошелек», – сказал как-то раз Зигги клиенту, пришедшему в конференц-зал обсудить условия очередного кредита.

«Зачем вам мой кошелек?» – спросил тот.

«Неважно. Просто дайте посмотреть».

Клиент протянул свой кошелек. Зигги открыл его и достал кредитные и банковские карточки. Он отделил карточки других банков, взял пару ножниц с ближайшего стола, разрезал карточки пополам и бросил ошметки на стол.

«Вы с ума сошли? – закричал клиент. – Поверить не могу, что вы так поступили!»

«Нет, – ответил Зигги, – это вы с ума сошли – открыть банковский счет в другом месте!» И он начал приводить такие убедительные аргументы, что не было сомнений в том, кто тут прав. Клиент замялся и замямлил, изыскивая слабые оправдания тому, как эти карточки вообще оказались в его кошельке.

«Я… я забыл о них, – сказал он. – У нас с женой был там старый счет, когда мы только поженились. Я не веду с ними особых дел. Это просто для удобства – мы по дороге на работу проходим мимо их банкомата…»

«Мне плевать! – закричал Зигги. – Через двадцать четыре часа я пришлю вам кредитную и дебетовую карту нашего банка. Вы мне солгали! Вы говорили, что все ваши деньги в моем банке! Откуда у вас эти карточки?! Выведите деньги оттуда! Немедленно!»

«Хорошо, хорошо, – промямлил клиент, – но у меня вопрос. Два дня назад по телефону вы предложили мне более низкую процентную ставку по кредиту, чем в моем нынешнем банке. Разве не нужно получить одобрение в вашем кредитном отделе?»

«Я и есть кредитный отдел! – взорвался Зигги. – Если вы получите условия хоть на цент хуже, чем я обещал, вы можете послать меня ко всем чертям и оставить свои счета там, где они есть. Так что, по рукам?»

«Да, – кивнул клиент. – Я вам верю».

«Отлично! – сказал Зигги, кивая и улыбаясь. – А теперь убирайтесь отсюда побыстрее, пока я не передумал».

«Хорошо, но не забудьте, – добавил клиент, – что касается закладной, вы обещали отказаться от регистрационных и операционных пошлин, так ведь?»

Зигги вскипел: «Да, я так и сказал. Читайте по губам. Я – отказываюсь – от – пошлин».

«Но откуда сотрудник кредитного отдела узнает, что вы согласились отказаться от пошлин?»

К этому моменту Зигги уже начал стучать ногой по паркету. «Я напишу это на бумаге», – ответил он, скрывая негодование.

«А помните ли вы, – осторожно спросил клиент, – что мы договорились о том, что и мой шурин получит те же условия?»

Зигги посмотрел на клиента немигающим взором. «Вы знаете, – сказал он, слегка приподнимаясь в кресле, – есть люди, которые завидуют моему успеху. Есть и те, кому я не нравлюсь из-за своей религии. Но вы не найдете ни единого человека в мире, который обвинил бы Зигги в том, что он не держит слова. Я хозяин своему слову».

Тут сонная артерия на шее Зигги начала яростно пульсировать, а лицо опасно побагровело. Он приблизился к клиенту на шаг и заговорил спокойным, сдержанным тоном: «Когда вы просите меня о чем-нибудь и я подаю вам руку – мы договорились, – сказал он. – Я никогда не скажу: “Ой, я вас неправильно понял” или: “Ой, я не понял, что вы сказали”. Понимаете, – сказал он, подходя вплотную к клиенту, – я, может, и говорю с акцентом, – и тут последовала реплика, обладающая скоростью и силой пушечного ядра, – НО НЕ СЛУШАЮ С АКЦЕНТОМ!»

14

Вот это атлет!

Зигги был не только первоклассным горлопаном, но и великолепным рассказчиком, шутником и просто обаятельным человеком.

Вот пример: из жилетного кармана его костюма-тройки в тонкую полоску всегда свисала цепочка золотых часов. На цепочке висел искусно выполненный золотой брелок в виде ключа, и Зигги сознательно приоткрывал карман, не застегивая пиджак. Этот блестящий брелок привлекал всеобщее внимание, как сверкающий крючок, пляшущий перед глазами любопытной рыбы.

«Что это?» – спросил один клиент.

«А, это? – отвечал он спокойно. – Это мой ключ от общества Phi Beta Kappa[76]. Я получил его в Оксфорде».

«Вы учились в Оксфорде?» – воскликнул клиент.

«Нет, я сначала окончил Кембридж, а в Оксфорде уже писал диссертацию. Год в Принстоне, два года в Гарварде, потом перевелся в Кембридж – и уже тогда переехал в Оксфорд писать диссертацию».

«Можете написать рекомендательное письмо в Гарвард для моего сына? Он хочет туда поступать».

«Schmuck, я вас просто дурачил. Я был в Освенциме и даже среднюю школу не окончил».

Он постоянно стремился впечатлить потенциальных клиентов, заставить их думать, что они имеют дело с уникальным банкиром, каких больше не встретишь в этой стране, и каждая из историй Зигги оказывалась еще более безумной и захватывающей, чем предыдущая, а его чувство юмора было беспредельным. На одном ужине Зигги привлек общее внимание, проводя пальцами по своей роскошной гриве волос и одновременно напевая рекламную песенку Brylcream – популярного крема для волос, с помощью которого можно было откинуть волосы назад и зафиксировать их. Brylcream – a little dab’ll do ya, – пел он так, чтобы все слышали. Одна из присутствовавших дам проглотила наживку и похвалила его роскошную шевелюру. Зигги в ответ наморщил лоб и стал изучать ее собственную прическу, как будто оценивая произведение искусства.

«Знаете, – сказал он с деланой безмятежностью, – у меня есть сеть эксклюзивных салонов красоты. Дайте-ка взглянуть. Повернитесь, пожалуйста. Гм-м. Мадам, вы прекрасны. Но я могу сделать вас вдвое прекраснее, – сказал он, запустив пальцы ей в волосы и хлопоча, как Видал Сассун над клиенткой: он взбивал ей волосы, наводя красоту, как будто освобождая волосы дамы от многолетнего воздействия фена и лака для волос. – Да. Я уберу немного вот тут и немного тут. Дорогая моя, я могу сделать вас на десять лет моложе».

«Да что вы! – У женщины аж дух захватило от такой удачи. – Можно к вам записаться?»

«Записаться! – воскликнул Зигги, закатив глаза от такого оскорбления мастерству. – О боже, нет! Мы расписаны на два года вперед!»

И он бросился прочь, якобы смертельно обиженный. Эти его трюки были так тщательно продуманы, что ничего не подозревавшие слушатели легко принимали все за чистую монету. Да и как могут не быть правдой заявления, сделанные с такой убежденностью?

Обаянию Зигги невозможно было противостоять. Как-то в вестибюле банка он встретил пожилую женщину, инстинктивно почувствовал необходимость проявить великодушие и вступил с ней в разговор, подбежав и восторженно провозгласив: «Мадам! Как вы элегантны! Вы выглядите великолепно! Ваша шляпа так сочетается с платьем, а платье с туфлями – вы просто кинозвезда!»

Обратившись к сопровождавшему ее пожилому, хорошо одетому мужчине, он заметил: «А вы, мой друг, настоящий джентльмен и знаток женщин – сразу виден ваш прекрасный вкус».

Пожилая дама, возможно, много лет не слышала таких комплиментов и вскоре, услышав все, что хотел ей сообщить Зигги, выразила пожелания, чтобы банк Зигги стал ее душеприказчиком, доверительным собственником множества ее банковских счетов и главным консультантом по инвестиционному портфелю.

Это было настоящее волшебство, на которое у Зигги ушло буквально несколько минут.

Если Зигги понимал, что клиент интересуется спортом, – например, замечал подписанную фотографию знаменитого квотербека[77] на стене офиса клиента, – его творческая энергия получала новый импульс.

«О, я вижу, вы поклонник футбола, – заметил он однажды клиенту, навестив того в офисе его фирмы по торговле недвижимостью. – Giants в этом сезоне очень хороши!»

Зигги не интересовался спортом и понятия не имел о текущих успехах Giants.

«О, вы увлекаетесь футболом?» – спросил удивленный клиент.

«Вы смеетесь? – сказал Зигги, принимая уязвленный вид. – Я не пропускаю игр. В команде колледжа я был квотербеком. Никто не отдавал больше передач, чем я. У меня была лучшая рука в лиге. А потом – вот это колено», – сказал он, потирая место воображаемой травмы и качая головой, словно сожалея о загубленной блестящей карьере.

«Какая жалость», – посочувствовал клиент.

«Не жалейте меня, я пошутил, – признался Зигги. – В Освенциме не было футбольной команды».

«О боже, вы были в Освенциме?» – спросил клиент.

«Был? – произнес Зигги и закатал рукав. – Много вы знаете президентов банков вот с такой татуировкой на руке?»

В офисе другого клиента Зигги обратил внимание на фотографию подростка в плавках.

«Я вижу, ваш сын – пловец», – сказал он.

«Да, чемпион штата на стометровке», – с гордостью ответил клиент.

«Фантастика! Я не очень любил плавать, но если говорить о прыжках в воду, то я был лучше всех. В колледже я специализировался на тройном сальто назад. Но после травмы уже ничего не могу», – пожаловался Зигги, потирая какую-то точку на спине с такой убедительностью, что клиент сочувственно кивнул.

«Вам и сейчас больно?» – забеспокоился клиент.

«Вовсе нет, я вас просто разыграл, – признался Зигги. – Я и плавать-то не умею – в Освенциме не было сборной по прыжкам в воду».

«Вы были в Освенциме?» – ахнул собеседник.

«Был?» – сказал Зигги и снова закатал рукав, обнажив вытатуированный на руке лагерный номер. Затем он припомнил несколько историй из своего лагерного прошлого.

Большинство других дельцов стремились расположить к себе постоянных клиентов, прощупывая возможное родство: «О, ваши родители тоже переехали из Италии?» У Зигги же почти не осталось родственников еще до переезда в Америку, так что он ломал лед, выдумывая безумные спортивные истории – что угодно, чтобы установить шутливые, дружеские отношения, а затем резко ознакомить клиентов с теми ужасами, что он сам испытал в лагере.

Когда Айвен был еще маленьким, он заметил татуировку на руке отца.

«Что это?» – спросил мальчик.

«Это мой телефонный номер, – ответил Зигги. – У меня очень плохая память, так что я решил его вытатуировать, чтобы запомнить». Так он защищал сына от ужасной правды: в конце концов, зачем отец стал бы лгать ребенку?

То же желание Зигги защитить детей от суровой реальности Холокоста проявилось и в другом случае. Айвен вспомнил, как в школе его одноклассники хвастались подвигами отцов во время Второй мировой войны.

«Мой отец был ефрейтором в армии», – сказал один мальчик.

«А мой отец был рядовым авиации первого класса», – сказал второй.

«Да? – сказал третий. – А мой папа был капралом на флоте».

«Айвен, – спросил один из мальчиков, – а твой отец чем занимался на войне? В каком роде войск он служил?»

«Я не знаю, – сознался Айвен. – Надо его спросить».

Услышав вопрос сына, Зигги призадумался. Конечно, не следовало вынуждать сына рассказывать невинным детям правду о тех годах, что отец провел в концлагерях. И он сказал Айвену: «Когда завтра пойдешь в школу, расскажи им, что твой отец был лейтенантом французского флота». Выдумка ничем не уступала в смелости остальным его вымыслам и вызвала зависть одноклассников Айвена: звание лейтенанта было выше, чем звания их отцов.

Небылицы Зигги всегда преподносились с той же уверенностью, с которой Зигги брался за все подряд. Это подтвердилось однажды, когда Айвен решил сыграть с отцом в гольф. Собственно, никто из них ничего о гольфе не знал. Большинство других американских банкиров играли в гольф и были членами по меньшей мере одного загородного клуба. В таких клубах скреплялось большинство сделок с серьезными клиентами, но Зигги от членства отказывался. Зачем тратить целый день на закрытие одной сделки на поле для гольфа, если за то же время в офисе он сможет закрыть десяток сделок? Кроме того, загородные клубы в Нью-Джерси не подавали кошерную еду, а по субботам он не водил машину, так что и смысла вступать не было. Впрочем, в клубе Kutsher’s Hotel and Country Club под Нью-Йорком было и кошерное меню, и поле для гольфа.

«Однажды, когда мы отдыхали там, – вспоминал Айвен, – я спросил отца, не попробует ли он сыграть со мной в гольф, и он согласился со словами: “Да что тут сложного? Берешь клюшку и бьешь по мячу”».

Отец и сын переоделись в шорты и кроссовки, взяли напрокат клюшки и пошли к ближайшей метке для мяча. Там они нашли два набора мячей: два больших красных мяча на расстоянии примерно восемь футов друг от друга, между которыми находилась метка для мяча, а примерно через двадцать футов – два уложенных таким же образом больших синих мяча. Никаких пояснительных табличек не было, но Зигги и Айвен решили, что красные мячи – это маркеры для начинающих, ведь они на двадцать футов ближе к метке, а синие – для профессиональных гольфистов. Поскольку они были новичками, то решили стартовать с красных отметок. На самом деле красные мячи были отметками для женщин, а синие – для мужчин, так что они ошиблись с самого начала.

На поле в отдалении они увидели флажок над лункой. Кроме того, можно было различить фигурки других гольфистов рядом с лункой, которые уже заканчивали свой подход.

Зигги и Айвен были убеждены, что новички никогда не смогут так сильно ударить по мячу, чтобы он улетел настолько далеко, и решили немного потренироваться, быстро нанося удары один за другим, как они несколько раз уже делали на тренировочной площадке.

Ррраз! И Зигги отправил мяч на грин.

Ррраз! И Айвен сделал то же самое. Отец и сын нанесли еще по нескольку ударов; мячи полетели к лунке.

Сначала гольфисты у лунки не поверили своим глазам. Затем они стали прыгать и размахивать руками. Зигги и Айвен помахали им в ответ на то, что считали знаком дружеского приветствия со стороны других гольфистов, после чего снова принялись отправлять мячи к лунке. Крики стали еще громче. Зигги и Айвен начали вслушиваться и наконец различили слова: «Идиоты! Вы что, полоумные? Хватит! Свалите уже с поля!»

Кто же знал, что нужно сначала подождать, пока другие игроки закончат с лункой, и уже затем наносить удар? Вызвав такой переполох, отец и сын решили, что с них хватит, и ушли обедать. Так закончился эксперимент семейства Вильциг с гольфом.

Зигги вообще часто изображал из себя эксперта в областях, о которых не имел ни малейшего представления.

«Если он видел кого-то верхом на лошади, – вспоминал Айвен, – то начинал кричать: “Сиди прямо! Держи вожжи крепко! Ослабь их, переходя на галоп!” А ведь отец никогда в жизни не садился на лошадь, но он был так убедителен, что всадник обычно благодарил его, на что отец отвечал: “Без проблем. Когда-нибудь я выучу тебя держаться в седле, сколько времени бы это ни заняло!” Почему у него было такое странное чувство юмора? Потому что он пережил самое страшное время в истории, – объяснял Айвен, – и занимал свое место в череде великих еврейских комиков, которые верили, что смех способен противостоять страху и исцелять раны».

15

Что хочу – то и делаю

Если о спорте Зигги ничего не знал, то его познания в области бизнеса были действительно энциклопедическими, и новым клиентам TCNJ его советы приносили значительную пользу. Он посещал их бизнес-объекты, анализировал методы работы, находил точки роста и охотно делился своим мнением.

«Я вижу, все ваши сотрудники днем убегают на обед, – сказал он однажды владельцу типографии. – Знаете, что после этого происходит? Половина из них ждет, когда освободятся столы, потом они едят, потом тратят еще какое-то время на оплату, потом, может быть, звонят девушке или парню… Все это приводит к тому, что они поздно возвращаются на работу. Смотрите, у вас тут есть свободное помещение. Если превратить его в столовую, то работники останутся под вашим контролем. Вы сможете продавать им обед дешевле и лучше, а они будут возвращаться к работе вовремя… Следующее, что вам стоит сделать, – продолжил Зигги. – Я заметил, что у вас один человек складывает листы, другой их скрепляет, а третий склеивает. Но все эти задачи может выполнять один человек – нужно просто реорганизовать сборочную линию».

Через полгода этот клиент перезвонил: «Зигги, я сделал все так, как вы сказали, и теперь у нас производительность выросла на 20 %. Вы просто гений!»

Зигги мог консультировать по самым разным темам, поскольку обладал таким опытом, какого не было у большинства остальных банкиров. Он работал на кожзаводе и фабрике по производству галстуков-бабочек, продавал как коммивояжер галстуки и блокноты на пружине, производил кошельки, развивал бизнес по продаже мебели, управлял компанией по производству и установке надгробий, купил и продал шинную компанию и компанию, торгующую электроникой, вдохнул новую жизнь в нефтегазовую корпорацию – словом, занимался всем подряд и хранил каждую деталь всех этих отраслей в базе данных своей невероятной памяти.

Для человека, окончившего только начальную школу, у Зигги была поразительная способность понимать сложные финансовые расчеты и претворять их в жизнь. Он был нацеленным на успех самоучкой; он рассматривал препятствия с необычных углов и находил новые, неожиданные способы их преодоления. После этого он обращался к самым доверенным своим помощникам, обладавшим тем формальным образованием, которого ему недоставало, для реализации своих планов.

«Я прихожу в ужас, даже когда просто думаю о том, что он прямо в процессе работы изучил все инвестиционные инструменты своего банка, – призналась его дочь Шерри. – Человеку, который никогда не пытался получить образование в области бизнеса, возможно, трудно понять, насколько это поразительно – самому изучить многочисленные сложные предметы и стать не просто надежным попечителем денег других людей, но превратиться в одного из лучших в этом ремесле. Только подумайте, сколько всего вам нужно изучить в школе бизнеса: финансы, бухгалтерию, инвестиции в недвижимость, управление рисками, инвестиционные технологии, операции – а ведь отец даже школьную математику не изучал! Как ему удалось управлять сразу тремя крупными компаниями: нефтяной корпорацией, коммерческим банком и компанией по торговле электроникой? Примерно как если бы кто-то стал хирургом, не оканчивая медицинского университета, или отправил космический корабль на Луну, не зная физики».

Зигги прекрасно понимал сырьевой, валютный, фондовый рынки, рынок облигаций, мировую экономику, а также корпоративное право, корпоративные налоги и бухгалтерию – и отлично разбирался в других специализированных областях знаний.

«У Зигги была такая фраза, – вспоминал Дэн Каплан, партнер-аудитор в Arthur Andersen – в то время одной из ведущих аудиторских фирм страны, обслуживавшей Wilshire и TCNJ более двадцати лет. – Он говорил, что для него CPA (Certified Public Accountant – сертифицированный аудитор) – это Cleaning, Pressing и Alterations (чистка, глажка и перекройка). Тем самым он подчеркивал, что в финансах он якобы разбирался так же, как в портняжном деле, то есть никак. Однако он мог часами обсуждать бухгалтерские и налоговые вопросы со мной и моими партнерами, и 90 % того, что он говорил, было совершенно верно».

Чтобы впечатлить своих самых важных клиентов, Зигги приглашал их в престижный закрытый ресторан Marco Polo Club, расположенный в отеле Waldorf Astoria, наилучшем из всех нью-йоркских отелей в стиле ар-деко. Чтобы стать членом этого эксклюзивного клуба, требовалось заполнить множество заявок, получить ряд рекомендаций и пройти несколько собеседований. Среди клиентов были звезды Голливуда, главы государств, промышленные бароны и высший эшелон нью-йоркского общества. Все они пользовались тайным входом в клуб с Лексингтон-авеню, чтобы не быть застигнутыми фотографами. Эти важные персоны могли всецело рассчитывать на то, что руководство клуба не выдаст их присутствия. Клиенты Зигги, естественно, были впечатлены, увидев знакомые лица и отметив услужливость персонала при появлении Зигги.

«Луи, – сказал он метрдотелю, – ты знаешь, я соблюдаю кашрут. Ты уверен, что суп не на свином бульоне и там нет креветок?»

Если он готов был поставить под сомнение творения лучших шеф-поваров Нью-Йорка, то только в окружении знаменитых неевреев и в присутствии одного из важнейших клиентов TCNJ. Была некая ирония в том, что он позволял себе это после концлагерей, где вынужден был питаться отвратительным супом и гнилыми очистками.

Каждый день за завтраком и по дороге в офис, куда его вез шофер, Зигги успевал проштудировать Wall Street Journal, New York Times и два журнала: Newsweek и Time. На основе того, что он узнавал из этих четырех изданий, а также из телевизионных новостей и кредитных рейтингов Moody’s и Standard & Poor’s, он раздавал указания брокерам, какие акции и облигации нужно купить или продать.

В течение дня секретарь постоянно приносил ему бумагу с ценами заявки, продажи и закрытия для двадцати его главнейших акций[78]. Целыми днями он висел на телефоне, инструктируя брокеров по поводу того, что купить или продать, вплоть до четырех часов дня, когда биржи закрывались. Одна удачная операция перед самым закрытием могла превратить убыточный день в доходный, и можно было только пожалеть того, кто посмеет отвлечь его до четырех часов.

«Не сейчас! Рынки еще не закрылись! Оставьте меня в покое! Приходите позже!» – рычал он на сотрудников, которые входили в его кабинет без предупреждения, а если они не уходили тотчас, то порой даже бросался в них бумагами со своего стола красного дерева.

«В кабинете у Зигги была небольшая деревянная телефонная будка, которой он пользовался для личных конфиденциальных звонков, – вспоминал юрист Боб Маргулис, занимавшийся поиском арендуемых помещений для филиалов банка. – Весь смысл такой будки заключался в том, чтобы никто не мог подслушать, как он покупает и продает акции и облигации на несколько миллионов долларов. Но он так громко кричал, что его слышно было и за закрытой дверью. Это было очень смешно».

«Он был, конечно, уникальной фигурой, – говорил Брюс Шоулсон, юрист из Lowenstein Sandler – фирмы, которая много лет вела юридические дела банка. – Иногда он мог быть крайне несдержанным. Помнится, однажды наша фирма устроила обед для клиентов и руководства. Зигги никогда не переставал искать новую клиентуру, и на обеде оказался один джентльмен еврейского происхождения, владелец успешного бизнеса, который держал деньги в банке, управляемом неевреями. И вот люди стоят, беседуют – и тут совершенно неожиданно в зале раздается громкий крик: “ВЫ ДЕРЖИТЕ ДЕНЬГИ У ГОЕВ?! У НЕЕВРЕЕВ?! ХВАТИТ! А ТО У МЕНЯ СЕРДЕЧНЫЙ ПРИСТУП БУДЕТ!” У всех челюсти так и отвисли».

Зигги был известен подобными припадками, спекулирующими на классическом еврейском чувстве вины.

Шоулсон вспоминал, как однажды, когда он сидел у Зигги в кабинете, один из директоров банка упомянул, что собирается сделать что-то по собственной инициативе. «Зигги начал выть, как банши, – рассказывал Шоулсон. – Он подбежал к окну – а дело было на одиннадцатом этаже – и завопил: “Ты что, хочешь меня убить? ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ Я ВЫПРЫГНУЛ ИЗ ОКНА И РАЗБИЛСЯ НАСМЕРТЬ?!” Он орал изо всех сил. Окно было раскрыто нараспашку, и в комнату задувал ветер. Я видел, как злосчастный директор бледнеет».

Джон Мендик, работавший в 1980-х годах в ипотечном отделе TCNJ, запомнил, как Зигги объяснял свои гневные тирады. Однажды, заработавшись допоздна и понимая, что шофер босса уже уехал домой, Мендик предложил подбросить Зигги домой. Незадолго до того Зигги наорал на Мендика, так что тот решил, что его скоро уволят. Посмотрев на босса, сидевшего на пассажирском сиденье, и взвесив последствия вопроса, который Зигги мог бы расценить как слишком дерзкий, Мендик все же рискнул и спросил: «Босс, а почему вы все время кричите на людей – например, на меня?»

Зигги как ни в чем не бывало ответил: «Потому что я забочусь о вас. Когда я перестаю орать на кого-то из подчиненных, это значит, что я поставил на нем крест, и он не задержится в моем банке надолго. Но в тебе я вижу кое-что. Я кричу, потому что у тебя есть будущее в моем банке, и я хочу тебя мотивировать».

Президенты других банков кричали в гневе, собираясь уволить сотрудника. Громоподобные вспышки Зигги означали, что ему не все равно. Мендик мог не беспокоиться насчет работы – по меньшей мере временно.

Подобные моменты были очень характерны для жизни Зигги Вильцига как на работе, так и дома. На людях он мог рассыпаться в комплиментах и даже проявлять подобострастие к людям, которые могли оказаться полезными для развития Wilshire Oil Company или TCNJ, но с глазу на глаз Зигги часто бушевал. Каким бы образованным ни был оппонент, Зигги всегда готов был словесно уничтожить его, если он не был согласен с точкой зрения Зигги. Почти каждого человека Зигги оценивал кратко: «Ну и schmuck!» Это слово на идише означало глупого или презренного человека. Но в лексиконе Зигги оно было не оскорблением, а инструкцией: оно было призвано дать людям понять, насколько неполноценны их мнения по сравнению с его собственным. Однако слово Schmuck! он произносил с таким убеждением, что не все понимали, что их называют так для их же блага.

«Я так привык к фразе Зигги “Schmuck! Ты правда окончил Гарвард?”, – говорил действительно окончивший Гарвардскую школу права Джо Стейнберг, – что начал уже думать, что меня на самом деле зовут Шмук Стейнберг».

Стейнберг был крайне уважаемым партнером в юридической фирме Lowenstein Sandler, и ругательства Зигги в его адрес были шуткой: у них были тесные и продуктивные рабочие отношения. Однако Зигги считал «шмуком» практически любого, кто не следовал его советам и не понимал, как повезло тем, кому Зигги вообще эти советы дает.

«Дело в том, – говорил Стейнберг, – что его советы почти всегда были верными. Следуя им, вы зарабатывали деньги. Что оставалось покупателям, кроме как выслушать крики и оскорбления и признаться, что зря они не прислушивались к ним раньше?»

Schmuck – не единственный ярлык, которым Зигги снабжал людей. Оценивая работу сотрудников, например, он делил их на «рабочих лошадок» и «скакунов». Рабочими лошадками он называл тех, кто делал минимум работы, действовал каждый день по одному и тому же шаблону и редко предлагал хорошие идеи. Скакунами же были люди с потенциалом, проявлявшие инициативу, амбиции и способность не ограничиваться простым исполнением служебного долга. Скакуны могли рассчитывать на безоблачное будущее в банке – они получали постоянные прибавки к зарплате и повышения по службе. «Конечно, любому бизнесу требуются и рабочие лошадки, – объяснял он детям. – Всем нужны люди, которые будут делать основную работу. Но нет смысла тратить драгоценное время, пытаясь превратить рабочую лошадку в скакуна».

Сотрудники банка понимали, что Зигги постоянно оценивает их, и старались изо всех сил. Однако порой было трудно понять, в каком случае требуется проявить больше инициативы, а в каком воздержаться от нее. Как-то раз сотрудник кредитного отдела зашел к нему в офис и сказал: «Зигги, один из наших клиентов открывает бизнес по импорту-экспорту на острове Аруба в Карибском море. Ему нужно финансирование для расширения. Я думаю, стоит предоставить ему ссуду».

«НИ ЗА ЧТО, ЧЕРТ ПОБЕРИ! – возопил Зигги. – На этих островах не только суровая и непредсказуемая погода – у них коррумпированные правительства, которые могут по собственной воле творить с местным бизнесом все, что угодно».

«Но, Зигги, – опрометчиво начал настаивать сотрудник кредитного отдела, – этот клиент знает, что его просьба не относится к сфере наших рыночных интересов, что TCNJ обычно не выдает подобные кредиты, так что банк может запросить повышенную процентную ставку и большие пошлины…»

«НИ ЗА КАКИЕ КОВРИЖКИ! – вновь закричал Зигги. – Я никогда не выдам кредит никому с карибского острова. Один ураган – и весь остров под водой и без электричества».

Сотрудник продолжал убеждать, что привело к печальному финалу. «Зигги, – сказал он серьезно. – Вы ведь знаете этого клиента. Он держит в нашем банке кучу денег…»

«МНЕ ПЛЕВАТЬ! – прогремел Зигги. – НЕ О ЧЕМ СПОРИТЬ! А ТЕПЕРЬ ПРОВАЛИВАЙ ОТСЮДА К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ, А ТО Я ВЫЗОВУ ПОЛИЦИЮ И ТЕБЯ АРЕСТУЮТ!»

Кредитный специалист пулей вылетел из кабинета – только пятки засверкали.

На другом совещании по кредитам один из сотрудников высказался в пользу потенциального заемщика на основании оценки, проведенной его сыном.

«Сыном?! – воскликнул Зигги. – Этот сын – опасный дурак. Schmuck. Раскинь мозгами. Он работает с отцом всего два года. Какое значение могут иметь его слова?»

«Ну, – сказал кредитный специалист, – активы его компаний имеют общее обеспечение, так что я полагаю, что мы защищены достаточно и выдать ссуду будет безопасно…»

«Полагаю?! Кому интересно, что ты полагаешь! Не строй из себя юриста! – гаркнул Зигги. – Передай заявку на рассмотрение нашим законникам».

«Зигги, я занимаюсь этим много лет, – осмелился ответить кредитный специалист. – Я посчитал, что могу сэкономить банку несколько тысяч долларов на юристов».

«Конечно – только это выльется в миллионный иск! – рявкнул Зигги. – Передай заявку юристу, мать твою!»

«Я понимаю вашу озабоченность, – ответил сотрудник, – но нужно принять во внимание еще кое-что. Сын заемщика привел нам многообещающие цифры роста компании за следующий год…»

«Многообещающие?! Что это за мешуга? – сказал Зигги, употребив слово, означающее на идише чепуху. – Какая разница, какие цифры они намерены показать через год? Вернись к документам и посмотри их показатели за последние три года. Пока ты не изучишь финансовые показатели по меньшей мере за этот период, нельзя принять информированное решение. Для такого вывода не надо быть гением».

«Хорошо, – уступил в конце концов кредитный специалист, – возможно, вы правы. Я запрошу в его бухгалтерии необходимые документы».

«Вот именно, а то что хочу – то и делаю, – сказал Зигги, улыбаясь и кивая. – Тебе повезло, что ты мне нравишься, а не то я бы тебя уволил».

Зигги мог отчитывать не только сотрудников, но и почти любого клиента, решившего не пользоваться его советом. Bist du meshugah?! – кричал он на идише на клиентов-евреев. Ради неевреев он готов был перейти на английский: «Вы с ума сошли?!» Иногда его оскорбительные реплики бывали забавными. «Не знаю, каким образом такой-то мог совершить такую смехотворную инвестицию, – говаривал он. – Если он такой серьезный бизнесмен, как его угораздило купить такую дрянь? Ну ладно, со всеми бывает. Даже умные цыплята гадят на собственные перья!» – заключал он свои рассуждения старинной еврейской пословицей.

Остроты Зигги были хорошо известны его семье и руководству компании, но те, кто знал его лучше всех, понимали, что юмор мало помогал в избавлении от кошмаров прошлого. Лучше всех его знал раввин Леон Кац. Раввин Кац был из тех старорежимных восточноевропейских праведников, которые ревностно изучали Ветхий Завет и могли при любом удобном случае его цитировать. В конгрегации «Адас Исраэль» все считали раввина Каца настоящим mensch – это слово на идише значило гораздо больше, чем его прямой перевод «мужчина». В еврейской культуре mensch – это человек праведной жизни, альтруист-бессребреник, достойный доверия и подражания.

«Зигги часто звонил, чтобы узнать, дома ли раввин, – рассказывала Ривка, жена раввина Каца, – и потом всегда заходил. Они просили меня удалиться, чтобы обсудить личные вопросы. Они разговаривали обо всем подряд».

Раввин Кац был для Зигги психотерапевтом и доверенным лицом – единственным человеком, которому Зигги мог рассказать о ночных кошмарах и жутких воспоминаниях. Зигги и раввин Кац часами разговаривали о значении жизни, о роли в ней зла, а также о любых деловых проблемах, беспокоивших Зигги в тот момент. Оба они видели, как умирают дети. Один из сыновей раввина погиб в огне в тринадцать лет, а его старшая дочь умерла от инфаркта. Для Зигги и раввина Каца существовала одна и та же экзистенциальная дилемма: как увязать существование благодетельного Бога с гибелью более миллиона детей во время Холокоста.

«Почему ты никогда не ходишь в синагогу в шабат?» – спросил однажды Зигги его младший сын Алан.

«У меня сложные отношения с Господом, – ответил Зигги. – Я хожу в синагогу на все еврейские праздники и воздаю там хвалу Всевышнему. Без воли Всевышнего такой коротышка, как я, не мог бы пережить Холокост. Но я не хожу в синагогу каждую неделю. Мне сложно быть благодарным за убийство полутора миллионов детей-евреев, за убийство невинных детей – моих семилетнего племянника и двухлетней племянницы. Кроме того, – продолжал он, – я воспринимаю заповедь Всевышнего об отдыхе на седьмой день буквально. Этот день нужен мне, чтобы перезарядить батарею на следующую неделю».

Чтобы избежать ужасных воспоминаний об Освенциме, Зигги старался ценить моменты красоты – на еврейской свадьбе, в отпуске в горах или на пляже или в командировке в величественном Biltmore Hotel в Финиксе, штат Аризона.

Помимо того что Biltmore Hotel был одним из самых известных и престижных отелей в США – здесь Мэрилин Монро фотографировали в бассейне, а Ирвинг Берлин написал многие из своих шлягеров, – при гостинице были разбиты уникальные и изысканные цветочные сады. Иногда Зигги нужно было присутствовать в Финиксе на совещаниях по кредитам или другим вопросам, связанным с деятельностью TCNJ, и в этих случаях он предпочитал останавливаться в Biltmore Hotel именно ради садов. Тридцать девять акров подстриженных деревьев и сезонных растений смягчали сердце и душу и вселяли спокойствие, помогавшее хоть ненадолго рассеять чудовищные кошмары.

«Чтобы ухаживать за цветами, у них в штате было пятьдесят четыре садовника, – рассказывал он. – Каждый день я вновь проживаю Освенцим, но если кто-нибудь гуляет со мной по этим садам, то видит меня совершенно другим. Зачем я любуюсь цветами? Чтобы забыть об Освенциме. Чтобы забыть Освенцим, нужна подлинная красота – чудесный сад или рождение нового еврейского ребенка. Поэтому, если я приезжаю в Biltmore Hotel на три-четыре дня, для меня это эквивалентно отпуску на три-четыре недели. Это ощущение остается со мной надолго».

Именно для борьбы с кошмарами Освенцима Зигги стал отпетым трудоголиком – таким, которого может вылечить только работа, еще больше работы. Журналисты видели его достижения, но мало кто понимал, с какими демонами ему приходилось бороться и какое воздействие они оказывали на его семейную жизнь. «Неослабевающий идеализм позволяет ему жить полной жизнью… Кажется, на нем почти не осталось ни психологических, ни физических шрамов», – написал один наивный журналист, не ведая об ужасах, из-за которых Зигги предпочитал работать допоздна и нагружать себя огромным количеством задач.

У Зигги часто случались сильные головные боли, с которыми он ничего не мог поделать. Безрецептурные лекарства никак не помогали. Облегчить боль мог лишь барбитурат фиоринал, который он принимал, чтобы, не отвлекаясь на болезнь, погружаться в работу.

«Хочешь знать, почему я так много работаю? – спросил он своего помощника уже в 1990-х годах. – Все началось, когда я был еще подростком в Берлине, и евреев принуждали к рабскому труду. Мы работали больше, чем неевреи, потому что мы боялись больше, чем неевреи. Когда эсэсовцы пришли за нами, офицеры вермахта, отвечавшие за наш завод, сказали: “Пусть они остаются. Они работают лучше остальных. Они работают больше, они умнее – давайте оставим их на заводе”. А если мы работали хуже, они грозили отправить нас “на восток”. Они не говорили о концентрационных лагерях, но мы, конечно, все понимали».

«Так много работаю» – то есть на максимальной скорости и с максимальным объемом. Например, не было случая, чтобы он просто говорил по телефону. Он расхаживал по комнате, выкрикивая указания; за ним бежали секретари, придерживая провод над головами, чтобы тот не разметал бумаги с его массивного письменного стола. Он разговаривал всем телом, как это делают ярмарочные зазывалы. Рот, руки и ноги двигались так, что речь становилась не только слышна, но и видна. Его голос гремел, как пушечные выстрелы, а припадки гнева далеко не всегда были забавными. Один из таких эпизодов вспоминал Эхаб Зиед, шофер египетского происхождения, возивший Зигги на протяжении почти двадцати лет: «Мистер Вильциг фанатически ненавидел бананы с малейшими пятнышками. Однажды он позвонил мне в районе полуночи и заорал в трубку: “Приезжай! Немедленно приезжай!” Я жил всего в миле, поэтому быстро завел лимузин и помчался к нему – подумал, что, может быть, ему очень плохо. Я приехал – и он указал на банан, который купил другой шофер. “Только посмотри, что купил мне этот парень!” – кричал он. Я посмотрел: на кожуре было несколько пятнышек – он перезрел. “Убери его отсюда!” Всего несколько точек или пятнышек на банане – и он уже выходил из себя».

Банан с коричневыми точками казался ему гнилым и напоминал о прогнившей пище в Освенциме, но понять это могли лишь самые близкие люди. Другие свидетели его гневных тирад просто считали его психически неуравновешенным.

Состояние, известное как посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), не входило в «Руководство по диагностике и статистическому учету психических расстройств» Американской ассоциации психиатров до 1980 года, но и после этого поведение людей, переживших Холокост, не давало возможности для эффективной постановки диагноза. Говорить Зигги о том, что у него, возможно, наблюдается психическое расстройство, было бессмысленно: в его глазах все психиатры были просто жуликами. По его мнению, люди были психически здоровы или больны лишь на основании его собственных диагнозов. Например, если посетитель его офиса дергался, заикался или переминался с ноги на ногу, этого было достаточно, чтобы Зигги счел такого человека психически больным. Der Мensch ist leider nicht normal, «к сожалению, этот человек ненормален», – шептал он по-немецки Айвену или Шерри, после чего вставал и, глядя на часы, объявлял посетителю: «Нам нужно уходить. У меня только что спустило колесо в машине, его надо заменить. Удачи вам во всех начинаниях. Спасибо, что пришли». И выбегал из кабинета.

Зигги не требовался психиатр, чтобы решить, кто тут полоумный. Сам же он, разумеется, считал себя психически здоровым и сильным – человеком, который не стал прыгать на колючую проволоку под напряжением, чтобы покончить с собой. Странности его поведения были привилегией человека, которого не удалось уничтожить даже эсэсовцам. «Каждый день, пока я жив, – часто говорил он, – это еще один день, в который Гитлер не смог меня убить».

А если уж его не убил Гитлер, то какие шансы могли быть у Федеральной резервной системы?

16

«Шмуки» из правительства

В журнале New Jersey Business писали: «Вильциг – единственная в мире жертва Холокоста, возглавившая и крупный банк Нью-Джерси, и нефтяную компанию, торгуемую на Нью-Йоркской фондовой бирже»[79]. По всем разумным оценкам, он принимал активное участие в росте американской экономики, но в ФРС так не думали. Там его считали ренегатом, которого следует вывести на чистую воду.

И наоборот, Зигги считал представителей регулирующих органов «шмуками» из правительства, которые даже не представляют, о чем они говорят. Они могли сколько угодно настаивать на том, чтобы он отказался от одной из компаний, которым принес успех, но он не собирался этого делать. По крайней мере – без борьбы.

«В Зигги глубоко укоренилась ненависть к властям, – отмечал бывший директор банка Дон Бреннер, – что, несомненно, объяснялось его лагерным опытом. Он не терпел, когда кто-нибудь командовал ему, что делать. Эта неприязнь была глубокой и очевидной для всех».

Мысль о том, что американское правительство может разрушить его успех в бизнесе, пришла Зигги в голову во время одного из его еженедельных визитов в филиалы банка в декабре 1974 года. От поездок в холодную погоду у него разыгрался артрит в руках, последствие давнего изнуряющего труда и лагерных морозов. Тем не менее он всегда с нетерпением ждал этих выездов в филиалы; ему нравилось видеть изумление на лицах клиентов, когда он представлялся: «Как поживаете? Я президент банка»; а затем он вручал подарки в коробочках в форме сердечек, отражавших девиз TCNJ – «Банк с сердцем»: хрустальные блюдечки для конфет, деревянные шкатулочки для ювелирных изделий, а для детей – леденцы и шоколадки в форме сердца.

Компания Зигги стала одним из крупнейших банков в штате Нью-Джерси крайне старомодным способом – посредством внутреннего роста: по одному клиенту за раз, по одному филиалу за раз. Зигги не нравилось то, как вели себя банки-конкуренты, расширявшиеся посредством слияний и поглощений, как если бы купить результаты чьего-то упорного труда было тем же самым, что проделать ту же работу самостоятельно. А как же личные отношения с клиентами – где место для них при таком безличном подходе? А без личных отношений с банкиром что остановит крупных клиентов от вывода денег при первой возможности? Если вкладчики не будут знать никого в собственном банке и не смогут обратиться к конкретному человеку в случае кризиса, то какой смысл им проявлять лояльность? При любом удобном случае они перейдут в другой банк, а для Зигги потеря даже одного крупного вкладчика означала катастрофу. Он любил говаривать: «Лучшее в новом бизнесе – это сохранение старого». Привлечение новых клиентов было необходимо для роста банка, но гораздо важнее было не терять существующих.

«Потеряв прежних лояльных клиентов, – объяснял он сотрудникам банка, – вы не сможете это компенсировать. Если от вас уйдет клиент на тридцать миллионов долларов, вам придется взамен найти тридцать клиентов на миллион долларов каждый».

Зигги полностью посвящал себя обеспечению лояльности клиентов: он ездил туда и сюда, пожимал руки, вручал подарки, слушал жалобы клиентов и предлагал решения их проблем.

Однако все эти действия ни в коей мере не умиротворяли Федеральную резервную систему, и регулятор не соглашался разрешить Зигги оставить обе компании. Зигги предстояло как следует напрячь извилины его незаурядного мозга, чтобы решить проблему. Результатом этого стало решение еще более дикое, чем даже все его предыдущие ходы.

Он подаст в суд на Федеральную резервную систему.

Остановился ли он хотя бы осмыслить то, что пришло ему в голову? Вероятней всего, никакого осмысления и не требовалось. Там, где другие шли, он бежал, и иногда идеи приходили к нему так быстро, что сложно было понять, какое полушарие мозга сейчас работает, почему и как именно оно это делает. Импульсивное решение подать в суд на Федеральную резервную систему – центральную банковскую систему Соединенных Штатов, члены совета директоров которой назначались президентом и утверждались Конгрессом для надзора за финансами самой могущественной нации в мире, – было иррациональным, безумным, но при этом очень характерным для Зигги шагом. Сотрудники ФРС осмелились сказать ему в лицо, что для интересов американского народа необходимо, чтобы он избавился от одной из двух своих компаний, что одновременный контроль за нефтяной корпорацией и коммерческим банком вызывает конфликт интересов и представляет риск для общества. Зигги никак не мог с этим согласиться и, подавая в суд на ФРС, наживал себе могущественного врага.

Новый председатель Совета управляющих Федеральной резервной системы «Большой Пол» Волкер (его рост составлял 204 см) родился в 1927 году в семье германских эмигрантов. Он вырос в Нью-Джерси, в двадцать два года с отличием окончил Принстонский университет, через два года получил степень магистра политэкономии в Гарварде и в двадцать пять лет стал работать в Федеральном резервном банке Нью-Йорка. В 1957 году его переманил банк Chase Manhattan. Через пять лет Министерство финансов пригласило его на должность директора финансово-аналитического отделения. С 1969 по 1974 год Волкер был заместителем министра финансов по валютным вопросам, а затем с 1975 по 1979 год – президентом Федерального резервного банка Нью-Йорка.

Назначение Волкера новым главой Федеральной резервной системы было воспринято в прессе с большим энтузиазмом: «Наконец-то серьезный кандидат!» Вскоре он объявил о намерении положить конец беспрестанной инфляции. Экономический крах 1970-х годов он объяснял недостаточной зарегулированностью финансового сектора – так он сделает и через тридцать лет в ответ на финансовый кризис 2008 года. Память о Великой депрессии витала над случаями объединения коммерческих компаний с банками, и банк TCNJ в собственности у Wilshire воплощал собой все, с чем Волкер намеревался беспощадно сражаться.

«ФРС угрожала Зигги, – вспоминал Фил Купперман, – и Зигги в ответ заявил, что решать должен суд. Он готов был бороться вплоть до Верховного суда. Справедливо было бы сказать, что у ФРС были и другие средства регулирования финансовых дел Вильцига и что, по его мнению, центральный банк пытался потушить огонь слишком длинным пожарным шлангом. Он готов был оспаривать законность их требований».

Как и другие федеральные ведомства, облеченные властью, Федеральная резервная система предпочитала быстрые решения: стоило Зигги просто согласиться – вопрос был бы урегулирован и все разошлись бы довольными. Он больше не мог бы управлять обеими компаниями, а выбрал бы одну из них, но остался бы богатым и уважаемым человеком. Но Зигги не мог позволить Большому Полу или кому угодно другому отобрать у него любую из двух его корпораций. Он должен был победить, но в этой войне не мог бы сражаться в одиночку даже и его блестящий ум. Тут нужен был влиятельный союзник, так что он снял телефонную трубку и позвонил знаменитому специалисту в области банковского права из Sullivan and Cromwell – Роджину Коэну.

В 1972 году, через два года после своего появления в фирме Sullivan and Cromwell, Роджин Коэн стал главным юридическим консультантом Зигги в его борьбе с ФРС. Вскоре в Financial Times Коэна будут называть «одним из ведущих игроков на Уолл-стрит», а Wall Street Journal признает его «ведущим в стране специалистом по банковскому праву». Звонок от знаменитого юриста был единственной возможной для Зигги причиной прервать деловую встречу. Когда двое этих коротышек куда-то шли вместе, на них было сфокусировано всеобщее внимание. Рост Коэна составлял 167 сантиметров – лишь немногим больше, чем у Зигги. Кроме того, Коэн был самым умным из знакомых Зигги. «Он весит не больше пятидесяти килограммов, – говорил Зигги, – но сорок из них приходится на мозги».

У Коэна была непревзойденная способность объяснять сложнейшие принципы права и банковского дела понятными словами, и не только Зигги восхищался этим великолепным мастером своего дела. «Когда я работал в Вашингтоне, – говорил Роберт Стил, член совета директоров банка Wells Fargo и бывший высокопоставленный сотрудник Министерства финансов, – Родж всегда мог изложить взвешенный взгляд на ситуацию, отражавший такие глубокие познания, каких не найдешь и у пятерых других специалистов вместе взятых».

В декабре 1974 года Коэн получил уведомление, что ФРС собирается осуществить свою угрозу и заставить Зигги Вильцига отказаться от контроля над одной из двух компаний. «Уведомление поступило по телефону от заместителя генерального юридического советника ФРС, – вспоминал Коэн. – Трубку взял старший партнер нашей фирмы. Сразу же он известил меня, и мы позвонили мистеру Вильцигу».

Зигги, Коэн и их команда юристов отправились в Вашингтон на встречу с представителями Федеральной резервной системы. Сотрудники ФРС сели с одной стороны длинного стола заседаний; Зигги, Коэн и их помощники – с другой. Федералы процитировали Закон о банковских холдинговых компаниях (БХК), который запрещал небанковским компаниям владеть или управлять коммерческим банком. Смысл Закона о БХК, по их мнению, заключался в том, что такой нефтяник, как мистер Вильциг, ничего не понимал в банковском деле и что его рискованные бурильные операции ставили под угрозу средства клиентов банка.

«Мистер Вильциг, – сказали представители ФРС, – мы уведомили почти четыреста материнских компаний по всей стране о том, что они должны избавиться от принадлежащих им банков. Ваша компания Wilshire – единственный камень преткновения. Настало время и вам подчиниться – иначе неизбежны последствия». Они выложили на стол бумаги для подписи и стали ждать ответа.

Зигги снова, как и много раз до того, закатал рукав белой рубашки и указал на вытатуированный у него на руке номер узника Освенцима.

«Последним, кто мне угрожал, был Гитлер, – сказал он. – И больше никто не будет этого делать!»

Он расправил рукав, надел пиджак, собрал бумаги и ушел.

В офисе Зигги на одиннадцатом этаже штаб-квартиры TCNJ бурлила жизнь, как в военном штабе. Руководители совещались по поводу того, как вести дело против ФРС, предлагали различные варианты тактики, указывали на слабые и сильные стороны противника. Если Зигги был главнокомандующим в этой битве, то знаменитый банковский юрист Роджин Коэн был министром обороны.

«Мы предупреждали его, – вспоминал Коэн, – что в ФРС вряд ли обрадуются поданному иску, пусть и абсолютно легальному. Но он выслушал и ответил: “Я прошел через худшие, гораздо худшие времена. Мы наверняка победим”. Это был смелый шаг. Никто не подает в суд на правительство США. Насколько я знаю, до того никто даже и не пытался. Но это его не останавливало. Зигги был из тех, кто, глядя на Гималаи, говорит: “Я могу взобраться на них”».

Первым шагом команды Wilshire, как подсказал им Коэн, должно было стать знакомство с главным оружием ФРС – Законом о банковских холдинговых компаниях 1956 года и поправкой к нему, принятой в 1970 году.

Банковские холдинговые компании (БХК) делились на две категории: банковские организации, желавшие расширить свой бизнес за пределы штата, и небанковские компании, такие как Wilshire или розничный гигант Sears, Roebuck and Company, владевшие банками или контролировавшие их. В 1940-х годах федеральное законодательство не налагало ограничений на такие расширения, что вызвало рост числа БХК.

Все изменилось в 1950-х годах, когда Transamerica Corporation стала воплощением всего, что воспринималось как опасная концентрация экономической власти в одних руках. Transamerica Corporation контролировала, помимо прочего, отделения Bank of America в Аризоне, Калифорнии, Неваде, Орегоне и штате Вашингтон, а также несколько небанковских предприятий: страховые фирмы, компании, занимавшиеся недвижимостью и нефтью, рыбокомбинат, металлургический завод, компанию морских грузоперевозок и компанию такси. Обеспокоенность чрезмерным контролем Transamerica Corporation за финансовыми ресурсами по всей стране привела к ограничительным мерам. В результате был принят Закон о банковских холдинговых компаниях (БХК), задуманный для разделения банковских и небанковских интересов и вынуждавший материнские компании сделать выбор: отказаться либо от банковского, либо от небанковского бизнеса.

Сначала Закон о БХК применялся лишь к материнским компаниям с двумя и более банками, поскольку один банк не считался достаточно серьезной опасностью. Когда в 1956 году был принят Закон о БХК, в стране было всего 117 компаний, владевших одним банком, и их общие активы составляли 11 миллиардов долларов. А вот в 1969 году таких компаний стало более 890, а их общие активы превысили 181 миллиард долларов – более 40 % всех банковских депозитов США. Эти операции с одним банком были настолько привлекательны, что еще более тридцати крупных коммерческих банков объявили о планах создания собственных холдинговых компаний с одним банком.

«Закон был принят, потому что компании расширялись, – пояснял Алекс Пол, занимавшийся до 1972 года в Федеральной резервной системе заявками на слияния и поглощения. – Например, клиенты путешествовали, так почему бы не создать для них турагентство? Клиенты брали машины напрокат – не открыть ли прокатное бюро? Да и зачем останавливаться на легковушках? Клиенты перевозят свои товары – можно сдавать напрокат и грузовики, и самолеты. Ну и наконец, почему бы тогда уж не оказывать и банковские услуги?»

ФРС приступила к делу, и ее руководители обратились к президенту Никсону, не желавшему выпускать БХК из-под контроля.

«Банковское дело не должно доминировать над коммерцией или подчиняться ей, – заявил Никсон прессе в марте 1969 года. – Чтобы защитить конкуренцию и разделение экономических сил, я выступаю за распространение федерального регулирующего закона на холдинговые компании с одним банком и советую Конгрессу принять быстрые и решительные меры».

«Решительные меры» явились в виде поправки 1970 года к Закону о БХК, где определение холдинговой компании было изменено: не два банка и более, а один банк и более. Теперь под ударом оказалась и компания Wilshire со своим банком. Вопрос состоял лишь в том, действительно ли Зигги «контролировал» TCNJ до поправки 1970 года. В этом случае отношения Wilshire и TCNJ связывались остаточными правами[80], и компания могла продолжать владеть банком.

«Мы намерены утверждать, – заявил Роджин Коэн своей группе, – что Wilshire приобрела контролирующее положение в Трастовой компании Нью-Джерси до принятия поправки к Закону о БХК, а следовательно, требование ФРС о разделении компаний безосновательно. Wilshire купила достаточную долю акций TCNJ и уже много лет управляет банком на основании исходного закона». И Зигги, и остальные слушатели признали, что план Коэна основан на мудром расчете.

Однако Федеральная резервная система была другого мнения.

Sullivan and Cromwell изложили свои аргументы чиновникам ФРС осенью 1975 года, но не смогли убедить их в том, что компания Wilshire установила контроль над банком до поправки 1970 года. Они ответили, что Зигги и его команда до поправки хотя и обрели в TCNJ определенное положение, но его нельзя назвать контролем[81].

Коэн расценивал ситуацию по-другому. Независимо от того, каким количеством акций банка завладела компания Wilshire и когда это произошло, Зигги, по словам Коэна, по сути направлял развитие компании своими действиями. В соответствии с Законом о БХК, если человек обладал достаточной властью для принятия решений по операциям компании и его приказы подлежали безусловному выполнению, его следовало считать «контролирующим» компанию, даже если он не обладал контрольным пакетом акций. Под это определение подпадал статус Зигги в TCNJ.

«Я посещал банк в конце 1960-х годов, – вспоминал Алекс Пол, – и видел, что любые указания Зигги безоговорочно выполнялись. Заявки на крупный кредит обычно выносятся на обсуждение совета директоров. Но Зигги достаточно было сказать совету: “Я знаю Чарли, он мне нравится, я уверен в ссуде”, – и совет одобрял кредит на основании этой оценки. Это и есть контроль».

Однако к аргументам Коэна чиновники Федеральной резервной системы не спешили прислушиваться – их решение осталось неизменным. Хотя нельзя было отрицать то, что Зигги действительно контролировал дела своего банка, а аргументы представлял главный специалист по банковскому делу в стране Роджин Коэн, ФРС твердо отстаивала мнение, что Зигги не имел контроля над своим собственным банком.

Война с Федеральной резервной системой была неизбежна, и причиной войны, по мнению Зигги, было отнюдь не желание президента Никсона «сломать спину инфляции». Настоящей причиной был антисемитизм. По мнению Зигги, ФРС задалась целью наказать его, еврея, за захват коммерческого банка. В доказательство Зигги приводил своему сыну Айвену в пример историю Сола Стейнберга. Этот тридцатилетний предприниматель в 1969 году попытался прийти к власти в Chemical Bank – шестом по величине коммерческом банке в Америке. Это был смелый, достойный самого Зигги ход для молодого еврея без опыта в банковском деле. Стейнберг сделал себе состояние еще до того, основав фирму Leasco Data Processing Equipment Corporation, которая сдавала в аренду компьютеры IBM дешевле, чем сама компания IBM.

Leasco вышла на биржу в 1965 году, а в 1968 году приобрела Reliance Insurance Company – страховую компанию со 150-летней историей и большим капиталом – как раз то, что было нужно Стейнбергу для захвата Chemical. Но попытка провалилась, и причина, по мнению Зигги, была столь же очевидна, сколь и знакома: Стейнберг был евреем, и банковская отрасль США с ее известным антисемитизмом не позволила бы ему получить контроль над шестым банком страны, как не позволяла Зигги, еврею, установить власть одновременно над банком и нефтяной компанией. Когда Зигги спросили, действительно ли Федеральная резервная система намеренно борется с евреями, он немедленно ответил: «Еще бы».

«Он был уверен в этом, как ни в чем другом, – рассказывал его сын Айвен. – Достаточно было просто посмотреть на то, какое малое количество евреев представлено в банковской и нефтяной отраслях. С его стороны это вовсе не было паранойей. Это была констатация факта, который приводил его в ярость».

Вне зависимости от того, насколько оправданными были подозрения Зигги, ему предстояло либо подчиниться требованию ФРС о разделе компаний, либо иметь дело с последствиями.

«Мы назначаем крайний срок, – предупредили Зигги регуляторы. – Избавьтесь либо от банка, либо от нефтяной компании. Это нужно сделать к 31 декабря 1980 года – или мы сделаем это за вас».

Угрозы со стороны ФРС не испугали Зигги. В выпуске Forbes за 31 января 1983 года была опубликована статья, в которой объяснялось все. Она заканчивалась словами: «Что вообще такое ФРС, если ты пережил гестапо?»[82]

17

Полуночные расчеты

Зигги проиграл первый раунд противостояния с Федеральной резервной системой, когда суды решили, что компания Wilshire не обладала контролем над TCNJ до принятия поправки к Закону о БХК в 1970 году. Однако Вильцигу удавалось много лет удерживать обе компании: его правовой отдел ухитрялся оттягивать разделение компаний, насколько это вообще было возможным. Расчет был прост: чем дольше законникам удастся откладывать разделение Wilshire и TCNJ, тем дольше Зигги сможет перенаправлять налоговые деньги из TCNJ в Wilshire. Юристы постоянно выставляли на рассмотрение ФРС новые аргументы, в соответствии с которыми Wilshire выполняла бы требования ФРС, но четкого предложения так и не сделали.

Меж тем время шло, часы тикали: предстояло либо оформить разделение до 31 декабря 1980 года, либо иметь дело с серьезными последствиями. Поверенный Зигги, Роджин Коэн, высказал идею, в соответствии с которой Wilshire Oil все-таки могла подпасть под исключение и тем самым продолжила бы получать налоговые средства TCNJ. Для этого нужно было доказать, что TCNJ не является «банком» в понимании самой Федеральной резервной системы.

Согласно Закону о БХК, банком считалась организация, занимавшаяся одновременно обслуживанием вкладчиков – выдачей им средств по требованию – и обеспечением коммерческих ссуд. Коэн отметил, что если бы Зигги смог найти способ либо избавить банк от «вкладов до востребования», либо перестать выдавать кредиты юридическим лицам, то TCNJ больше нельзя было считать банком по Закону о БХК и его деньги могли бы продолжать пополнять кассу Wilshire.

Зигги одобрил идею, и 5 ноября 1980 года совет директоров TCNJ издал циркуляр, информирующий вкладчиков о том, что оставляет за собой право требовать уведомления за две недели, прежде чем выдавать средства со счета. В теории это значило, что теперь клиенты не могли снимать средства «по первому требованию»; тем самым нарушалось одно из определений банка в Законе о БХК.

Чтобы уверить клиентов в том, что новое условие на самом деле не повлияет на возможность клиентов снимать деньги по первому требованию, циркуляр гласил, что «Трастовая компания ни разу не пользовалась правом требовать уведомления и не имеет намерения впредь требовать подобные уведомления для счетов любого типа».

Когда в начале декабря в ФРС прослышали об этом циркуляре, то заклеймили его как очевидную попытку избежать выполнения их требований: подчинение приказу ФРС о разделении компаний подразумевало, что компании Wilshire требовалось немедленно избавиться от банка, а не рассылать клиентам письма, утверждавшие, что банк – это и не банк вовсе.

1 апреля 1981 года Федеральная резервная система издала Заключительное решение и постановление, в котором говорилось, что Wilshire не выполнила требование о разделении с TCNJ. Таким образом, нефтегазовая компания нарушила Закон о БХК и должна немедленно передать свои акции банка в трастовый фонд, возглавляемый Ричардом Хьюзом, бывшим губернатором Нью-Джерси. В соответствии с тем же приказом Зигги должен был немедленно подать в отставку с постов президента и председателя правления Wilshire, а компания должна была выплачивать по тысяче долларов в день, пока не выполнит требований ФРС. Зигги был в восторге и даже сплясал на столе. «Я буду с удовольствием платить сколько угодно времени, – признался он своему вице-президенту Эду Дэвину. – Почему бы и не заплатить тысячу долларов в день, если Wilshire выкачивает из TCNJ куда больше налоговых денег?»

Но победу праздновать пришлось недолго. Из ФРС пришло следующее письмо, где говорилось, что выкачивать налоговые деньги из TCNJ компании Wilshire больше не удастся.

Словно бы для того, чтобы приободрить 27 000 акционеров Wilshire и доказать, что, несмотря на постановление, все идет хорошо, в ежегодном послании акционерам подчеркивались хорошие новости. Новый президент Джейкоб Шмидт и новый председатель совета директоров Нэйтан Уайт объявили о продаже Wilshire Electronics за невероятные 13 миллионов долларов корпорации Marshall Industries. Marshall Industries, компания по распространению электроники с Западного побережья, не поскупилась, чтобы присоединить активную на Восточном побережье Wilshire Electronics и тем самым распространить свое влияние на всю страну. В результате сделки, как говорилось в письме Шмидта и Уайта, выручка нефтяной компании увеличилась на 36 %.

Далее, чуть ли не в качестве постскриптума, в письме упоминалось о подаче апелляции на подробно освещенное в прессе поражение в суде против Федеральной резервной системы. Пояснялось, что в случае проигрыша и апелляции «две компании будут управляться раздельно: мистер Вильциг останется председателем правления и президентом Трастовой компании Нью-Джерси, а мистер Нэйтан Уайт, директор Wilshire на протяжении последних тринадцати лет, станет председателем правления и исполнительным директором Wilshire».

Апелляция была выдвинута 26 октября 1981 года. 31 декабря 1981 года третий Апелляционный суд вынес решение против апелляции, но юристы Зигги были готовы к этому, уже разработав новый план торможения окончательного решения.

«В ФРС полагали, что Зигги придется либо закрыть банк, либо его продать, – говорил Джефф Паркер, помощник Роджина Коэна в судебном процессе Зигги против Федеральной резервной системы. – Нашей же стратегией было затягивать дело как можно дольше, чтобы ему не приходилось делать ни того ни другого». Юристы потребовали выдачи запретительного постановления, которое не дало бы ФРС принять дальнейшие меры против Wilshire. Верховный суд США выдал запретительное постановление на основании предположения, что за дополнительное время TCNJ сможет найти кого-нибудь, кто занялся бы коммерческими ссудами банка. Помимо этого, Паркер и его команда попросили Верховный суд издать приказ об истребовании дела – правовой механизм, позволявший Верховному суду забирать на рассмотрение дела из низших инстанций. Все это имело целью затягивание процесса, поскольку Верховный суд редко отменял постановления других судов, но такие действия показывали, что Зигги был решительно настроен пройти через все инстанции вплоть до Верховного суда[83].

Хотя суд согласился с запретительным постановлением, но назначил крайний срок удовлетворения требований – полночь 3 февраля 1982 года. Часы шли: у Wilshire было всего несколько недель на то, чтобы TCNJ перестал выдавать коммерческие кредиты.

Зигги очень боялся лишиться коммерческих ссуд TCNJ. Он неустанно работал в течение пятнадцати лет, чтобы создать кредитный портфель банка, ныне превышавший сотню миллионов долларов. Но был ли у него выбор? Чтобы оставить у себя обе компании, TCNJ должен был перестать быть коммерческим банком, а следовательно, нужно было найти другой банк, который согласится принять на себя коммерческие кредиты TCNJ.

Очевидным вариантом был Manufacturers Hanover Trust. Manny Hanny, как многие называли этот банк, на протяжении многих лет был корреспондентским банком[84] TCNJ, да и Роджин Коэн, юридический советник TCNJ, был многолетним юридическим советником Manny Hanny. К тому же Чарли Френч, исполнительный вице-президент и руководитель кредитного отдела TCNJ, прежде работал в Manny Hanny и сохранил тесные связи с топ-менеджментом Manny Hanny. Словом, отношения между TCNJ и Manny Hanny были наилучшими, и все, кто работал на последнем рубеже обороны, чтобы сохранить Wilshire и TCNJ в связке, были убеждены, что сделка с Manny Hanny – верное решение. Между банками участились телефонные звонки, и вскоре сделка была уже фактически оформлена – нужно было только получить официальное утверждение со стороны руководства Manny Hanny.

Для закрытия сделки нужно было перевезти сотни тысяч страниц сопроводительной документации по коммерческим кредитам из TCNJ в манхэттенский офис Manny Hanny до полуночи 3 февраля. TCNJ арендовал целый автопарк грузовиков, и менеджеры банка выстроились в настоящий конвейер, передавая друг другу ящики и коробки с документами и сгружая их в прибывшие машины. Ранним вечером 3 февраля фургоны были заполнены, заперты на замок и отправлены. Теперь нужно было только, чтобы из Manny Hanny до полуночи успели позвонить руководству Wilshire-TCNJ с подтверждением сделки.

В офисе Зигги все были полны энтузиазма. «Настроение царило самое радостное, – вспоминала Шерри, дочь Зигги. – Нам удалось сохранить то, над чем так усердно работал мой отец. После нескольких лет борьбы, после множества попыток исполнить требования ФРС мы наконец чувствовали себя победителями: нам удалось взять верх, и наши компании оставят в покое».

Зигги жил ради подобных моментов, когда предельный риск наконец оправдывался. Победа над ФРС на ее же поле значила не просто решение банковской проблемы: это была победа темной лошадки над фаворитом, доказательство того, что Всевышний может творить чудеса.

«Мы весь день занимались организацией трансфера, – рассказывала Шерри, – но к половине одиннадцатого, за полтора часа до наступления полуночи, звонка еще не было. Потом до полуночи остался час, потом – сорок пять минут. Все начали затихать, настроение стало меняться, как в ожидании отсрочки казни. Часы все тикали».

Оставалось десять минут до полуночи, девять минут до полуночи… четыре минуты до полуночи, три минуты после полуночи… наступила и прошла полночь. Звонка не было. Сделка не состоялась. «От нервозности мы перешли к панике, а затем к шоку, – признавалась Шерри, – от полной победы к полному поражению».

Если в этот поздний час на улицах под окнами банка ездили машины, то никто в офисе их не слышал. Все сидели, сгорбившись в своих креслах, слишком оглушенные, чтобы слышать и чувствовать что-то, кроме изнеможения и поражения.

«Господи, поверить не могу! – сказала Шерри. – Что произошло, черт возьми?!»

И действительно, что произошло? Согласно Б. Дж. Дуэку, партнеру в юридической фирме Sullivan and Cromwell, логическое объяснение состояло в том, что менеджеров Manny Hanny заставили передумать – возможно, из ФРС поступил звонок, требовавший отказаться от сделки.

Какова бы ни была причина, единственная надежда Зигги на сохранение обеих компаний в эту полночь умерла.

«Это была не вина Manufacturers Hanover, – говорил Дуэк. – Они бы предпочли завершить сделку. В конце концов, они были корреспондентским банком TCNJ и предпочли бы оказать тем дополнительные услуги. У меня нет сомнений, что ФРС четко дала понять: “Мы не хотим, чтобы вы соглашались”».

И руководители Manny Hanny решили не выдавать кредиты, раз федералы пригрозили поместить эти кредиты в список проблемных. Можно ли доказать, что так и было? Что дело в давлении сверху? Конечно, в ФРС этого не признают.

«Проведем такую параллель, – объяснял Дуэк. – Вот у нас идет игра в карты, и команда Зигги собрала выигрышную комбинацию, заручившись согласием Manny Hanny взять на себя коммерческие ссуды. И тут появляется ФРС, как бог из машины, и просто прекращает игру. “Но мы сделали все, о чем вы просили”, – сказали мы. И что же они ответили? “Вы бы выиграли эту партию у кого угодно. Но вам противостоим мы, Федеральная резервная система, и мы утверждаем, что вы попираете закон. Нам не нравится, как мистер Вильциг ведет дела. У него было десять лет на то, чтобы внести необходимые изменения, но он так этого и не сделал”. Это было возмутительно, совершенно несправедливо. Мы победили – и тут появилось правительство и украло нашу победу».

Теперь с требованием о разделении ничего нельзя было поделать, и к концу февраля 1982 года TCNJ и Wilshire пришлось разорвать отношения.

«Реакция моего отца на плохие новости была всегда одинаковой, – отмечал Айвен, – а именно: “Еще не все кончено”. Непреодолимая сила, будь то нацисты или Федеральная резервная система, могла отправить его в нокдаун, но он, как боксер-чемпион, всегда вставал на ноги и искал способ победить. Никто не мог лишить его характерной для выжившего узника концлагеря силы сражаться».

«Зигги был в первую очередь безнадежным оптимистом, – говорил Роджин Коэн. – Это была одна из лучших его черт. Зигги сказал: “Ну хорошо, мы не можем сохранить обе компании вместе. Но у нас есть варианты. Мы можем попытаться как-то изменить ситуацию в будущем и вернуть Wilshire в банковское дело. Кроме того, может, и в Конгрессе что-то изменится”. Для Зигги все неудачи были делом временным. Нужно было просто продолжать двигаться и смотреть в будущее».

В процессе образования новой акционерной компании Зигги получил ту же долю, что и другие акционеры: за каждую тысячу акций Wilshire он получил 111 акций TCNJ. В результате, как крупнейший акционер Wilshire, он стал и крупнейшим акционером TCNJ. Все, чего он достиг, в известном смысле делалось для детей, которые уже давно жили своей жизнью. Но теперь для сыновей Айвена и Алана и дочери Шерри настало время более глубоко заняться сохранением и упрочением его достижений. Он выстроил настоящую империю, взяв две компании в период их застоя, и если бы никто из его наследников не пошел по его стопам, то это стало бы для него настоящей трагедией.

Старшему сыну Зигги, Айвену, в это время было двадцать семь лет. Он окончил Пенсильванский университет и получил степень в области права в Юридической школе Бенджамина Кардосо – по мнению Зигги, с такими знаниями можно было уже и возглавить компанию. Но когда Зигги предложил сыну заменить его на посту главу Wilshire Oil Company, тот отказался.

«Но почему? – требовательно спросил Зигги. – Кто в здравом уме не захочет стать президентом, председателем правления и исполнительным директором нефтяной компании, торгуемой на Нью-Йоркской фондовой бирже? Кому не захочется такого влияния и власти? Большие выгоды, большие деньги, большие возможности, много путешествий…»

«Ни за какие деньги, – сказал Айвен. – Прозябать с картографами и геологами? Нет уж, спасибо».

Но если Айвен не испытывал интереса к этой должности, то кому ее доверить? Младший сын Алан впоследствии, окончив Уортонскую школу бизнеса, в 1987 году поступит на работу в банк, но в 1981 году ему было всего семнадцать – он не был готов. Напротив, среднему ребенку Зигги, дочери Шерри, было двадцать три, и она уже начала знакомиться с деятельностью отца. Во многом Шерри была такой же, как Зигги, – например, почти не уступала ему в аналитических способностях и деловой хватке, – так что с ней у руля Зигги мог сохранить контроль за делами Wilshire.

Последствия такого шага нужно было обдумать. Конечно, если он поставит свою юную и неопытную дочь во главе компании, дальнейших вопросов и давления со стороны ФРС не избежать. Однако это все равно было хорошим решением, поскольку Зигги мог защитить дочь и давать ей советы, оставаясь в тени.

«Поставить Шерри во главе Wilshire было единственной возможностью, – объяснял Роджин Коэн. – Мы не смогли доказать, что Зигги осуществлял контроль над банком до вступления в силу поправки к Закону о БХК. Мы не смогли избавить TCNJ от вкладов до востребования или коммерческих кредитов. Шерри оставалась последним запасным вариантом».

И этот последний запасной вариант позволил Зигги сохранить фактический контроль над обеими своими компаниями. Возобновление контроля над Wilshire через дочь началось с ее обучения при новом президенте компании Нэйтане Уайте – двоюродном брате Наоми, жены Зигги. Когда через год Уайт скончался, Зигги продолжил обучать Шерри под руководством сменившего Уайта на посту Сэма Гальперна – богатого и влиятельного застройщика, тоже из беженцев. После двух лет подготовки Шерри уже могла стать самой молодой руководительницей нефтегазовой компании, торгуемой на Нью-Йоркской фондовой бирже. Зигги уже не мог быть ни президентом, ни председателем правления, ни исполнительным директором Wilshire, но ему удалось выторговать благоприятные условия по соглашению о разделении компаний и занять должность старшего консультанта.

«Я все еще могу делать то же, что и раньше, разве что чеки не подписываю», – похвастался он своему сыну Айвену.

«Я хорошо справлялась с правовыми и акционерными делами Wilshire, – рассказывала впоследствии Шерри, – но на самом деле компанией все равно управлял отец. Он был настоящим экспертом в нефтегазовой области, и все понимали, кто на самом деле тут главный».

Обычно бизнес-консультант просто дает компании советы и помогает ей проводить свои планы. В случае Зигги успешные переговоры с ФРС позволили ему принимать все стратегические, инвестиционные и финансовые решения, и без его благословения в Wilshire не подписывались серьезные документы. Компания была все еще его собственной и управлялась его собственной командой, состоящей из назначенных им же некогда менеджеров, коллег по совету директоров и родственников. И эта команда прислушивалась к нему так же, как раньше, – как если бы он все еще оставался председателем правления, президентом и исполнительным директором.

Такую лояльность Зигги заслужил во многом потому, что всегда искренне заботился о своих сотрудниках. Он очень гордился тем, что TCNJ был едва ли не единственным в стране банком, предлагавшим опционы на покупку акций не только высшему руководству, но и административному персоналу даже без опыта работы – например, секретарям. Опцион на покупку акций – это, проще говоря, право купить определенное количество акций в течение определенного времени по фиксированной цене. Когда акции поднимались выше этой фиксированной цены, сотрудник мог реализовать свое право покупки по цене ниже текущей, тем самым получая доход – по меньшей мере на бумаге.

«Поздравляю вас, – говорил он персоналу. – Вы владеете частью этого банка. Чем лучше вы работаете, тем больше доходы банка. Чем больше доходы банка, тем выше цена наших акций. Чем выше цена акций, тем богаче вы становитесь».

Зигги любил казаться героем в глазах своих сотрудников, и они любили его за личную заботу и внимание, которых заслуживал и стар и млад. Когда Зигги назначил своего друга Ларри Нартеля главой отдела закупок TCNJ, никто не сказал ни слова: все знали, что Ларри спас Зигги жизнь в Освенциме. Ларри был не очень-то амбициозен, и его работу эффективнее выполнял бы кто-нибудь помоложе, но Зигги отказывался лишать Ларри должности на основании возраста.

Было известно, что сотрудников отдела закупок часто подкупают поставщики, и Ларри был единственным человеком, которому Зигги полностью доверял, пусть даже Ларри не так много времени уделял собственно работе. В последующие годы, когда энергия Ларри совсем уже иссякла, некоторые менеджеры возмущались тем, что Зигги его не увольняет. «Вы с ума сошли? – отвечал Зигги. – Кто я, по-вашему, Менгеле – этот нацистский доктор-садист, который решал, кто будет жить, а кто умрет? Пусть Ларри приходит хоть на час в день. Я не уволю его и в сто лет!»

Ларри был не единственным пожилым сотрудником, кого защищал Зигги. «Мы никогда не увольняли человека из-за возраста, – сказал он однажды журналисту. – Если кто-то серьезно заболел и не может работать, тут ничем уже не поможешь – со временем такое случится со всеми нами. Но выгнать человека только за то, что он ходит не очень быстро или тратит на работу чуть больше времени? Никогда!»

Забота о сотрудниках включала также и бонусы в конце года – над ними Зигги работал вместе с дочерью Шерри, хотя формально она и не числилась в банке. Зигги доверял ее суждению в этих вопросах и был уверен, что она не разгласит его личные чувства и мнения о сотрудниках.

«Вот эта живет одна, и у нее больной ребенок, – говорил он ей, – назначь ей дополнительно сто долларов. А этот руководитель отдела? У него всего один коричневый костюм. Добавь и ему сотню. А вон той секретарше точно нужно к стоматологу. Накинь сотку и ей».

«Такая забота о каждом сотруднике была очень человечной, достойной и крайне “неделовой”, – рассказывала Шерри. – Я изучала бизнес в Уортоне, и его метод начисления бонусов был диаметрально противоположен всему, что мне говорили о “деловых” способах оценки производительности труда. Такому уровню заботы о сотрудниках определенно не учат в школах бизнеса».

Потому-то забастовка, устроенная однажды объединившимися в профсоюз сотрудниками TCNJ, стала для Зигги Вильцига болезненным ударом.

18

Забастовка

В 1984 году в США насчитывалось около 13 000 независимых банков[85]. TCNJ был одним из всего лишь десятка банков, охваченных профсоюзным движением, – ничтожный процент по сравнению с другими отраслями промышленности. На тот момент в профсоюзы входили 20 % работающих американцев. Сотрудники банков меньше нуждались в создании профсоюзов, поскольку банковская отрасль не заставляла рисковать собой в той же степени, что более сложные и завязанные на физический труд отрасли, такие как горное дело и транспорт, где использовалось тяжелое оборудование и встречались опасные условия труда. Однако все без исключения работающие стремились к максимальному сроку отпуска, оплате переработок, защите от задержек и сокращений зарплаты и другим благам. Проблемы, подлежащие урегулированию в диалоге между членами профсоюза и руководителями TCNJ, оставались примерно на одном уровне, так что определенная степень конфликта между ними была неизбежна.

Профсоюзные организаторы проникли в TCNJ еще в 1940-х годах, когда у банка было всего двенадцать филиалов. В те дни, когда президент банка постановлял повысить зарплату главам отделений и сотрудников, руководители сначала хватали свою долю, а потом оставляли что-то непосредственным помощникам. Деньги исчезали еще до того, как спускались вниз по лестнице до рядовых сотрудников. Неудивительно, что те возмущались и вызывали представителя профсоюза для улаживания конфликта.

Наличие в банке профсоюза имеет свои плюсы и минусы: плюс был в том, что TCNJ не представлял лакомого кусочка для более крупного банка, поскольку ни одному крупному банку не хотелось, чтобы профсоюз влиял на умы его собственных сотрудников, в профсоюзах не состоявших. Минус же был в том, что Зигги не хотел, чтобы профсоюз пугал потенциальных покупателей, если и когда настанет время продавать банк. Долгие годы TCNJ сохранял хорошие отношения с профсоюзом Local 142. Но в 1983 году Local 142 перешел под контроль более крупной организации – Международного союза офисных и профессиональных сотрудников. Тут-то и начались проблемы.

«Дело было в представителях нового профсоюза», – пояснил Эд Дэвин, исполнительный вице-президент операционного отдела TCNJ и ответственный за связи с профсоюзами. Дэвин много лет работал с профсоюзами и дружил с входившими в них сотрудниками. Он сумел быстро покончить с забастовкой в 1978 году, которая продлилась всего три часа, но новые амбициозные лидеры профсоюза стали настоящей проблемой.

«Это были довольно милые люди, – вспоминал Боб Маккарти, директор банка по персоналу, – но в области экономики они просто требовали достать им звезды с неба: неадекватно большого повышения зарплаты, увеличения отпуска вдвое, продления больничного листа. Они называли это “предложениями профсоюза”». Однако на деле это были именно что требования.

«Не волнуйтесь, – убеждали Зигги Дэвин и Маккарти. – Мы сделали им щедрое предложение, от которого невозможно отказаться».

Но до членов профсоюза предложение просто не дошло. Новые представители так его и не передали, заявив, что члены профсоюза проголосовали против него, и продолжили выжимать из банка неадекватное повышение зарплаты и другие изменения в личных контрактах.

До некоторой степени Зигги сам был виновен в забастовке. Именно он настоял на выпуске ежеквартальных отчетов о доходности, где иллюстрировалось блистательное финансовое положение банка: доходы растут, рыночная стоимость акций растет, да и сам TCNJ – самый быстрорастущий банк в Нью-Джерси. Вполне естественно, что руководители профсоюза, прочитав эти отчеты, решили, что членам союза причитается более солидный кусок пирога. Кроме того, в ежегодном послании Зигги к акционерам обрисовывался образ корпорации, зарабатывающей миллионы, что окончательно убедило представителей профсоюза выступить с требованиями о своей доле.

«Члены профсоюза тоже вносят вклад в ваш успех, – заявили они. – И что они за это получают?»

Для ведения переговоров Зигги пригласил Эрика Шмерца, одного из самых известных в стране специалистов по трудовому праву. Шмерц, декан Юридической школы Университета Хофстра, разрешил множество ожесточенных трудовых диспутов, включая стачки ансамбля кордебалета Радио-сити-мюзик-холла и нью-йоркских таксистов в 1960-х годах. Когда лидеры профсоюза узнали, что переговорами занимается Шмерц, то поняли, что забастовки не избежать, поскольку Шмерц не поддавался на давление профсоюзов раньше и вряд ли поддастся сейчас.

Забастовка членов профсоюза TCNJ означала, что руководству банка приходилось теперь поддерживать всю деятельность всех филиалов банка без большей части сотрудников. Эта малоприятная перспектива заставила менеджеров искать персонал на подмену повсюду. Дэвин и Маккарти обратились за помощью к руководителям отделов. Они проводили набор среди друзей и родственников административного персонала и нанимали временные кадры в местном агентстве по трудоустройству – Commerce and Helpmates. Маккарти созвал совещание менеджеров отдела кадров. «Мы проводим набор», – заявил он и отправил всех искать новый персонал.

Дело было в середине июня 1984 года. Многие потенциальные сотрудники уже имели планы на лето, так что требовались серьезные стимулы, чтобы они решились отменить отпуск и перенести общение с семьями на более позднее время. «Заплатим им вдвойне», – предложил Дэвин, и Зигги согласился: пришла пора срочных и экстраординарных мер.

За первый день забастовки Зигги и его ближайшим помощникам удалось найти шестьдесят человек, включая его жену Наоми и детей, но заместить требовалось триста позиций. Профсоюз получил четкое послание: вы не только воюете, но еще и проигрываете битву.

Для Зигги никогда не имело значения то, были его сотрудники членами профсоюза или нет; все это была его большая расширенная семья, и он старался, чтобы о людях должным образом заботились. Даже свои хорошо известные гневные тирады он никогда не обращал на нижние чины: эту привилегию он оставлял для топ-менеджеров. И тем не менее, при всем его добром отношении к работникам, теперь они маршировали у него под окнами, постоянно распевая: «Раз-два, три-четыре! Меньше Зигги в этом мире!»

Он мог понять людей из рабочего класса, которые хотели большего. В конце концов, все хотят большего. Но он был разочарован отсутствием лояльности с их стороны. Он знал их всех поименно. Он выдавал им автокредиты, закладные и студенческие ссуды на максимально выгодных условиях – и теперь они плюют ему в лицо. Каждый раз, когда им что-то было нужно, он готов был помочь в любую секунду. Он делал для них все – и вот так-то ему отплатили?

Представители профсоюза встретились с Зигги и его командой для обсуждения условий. «Когда дело дошло до переговоров, – вспоминал Маккарти, – мистер Вильциг пришел в невероятное возбуждение. Это был один из самых быстрых умов, которых я только знал. Союз требовал повышения зарплаты на двадцать долларов в неделю каждому члену профсоюза, но мистер Вильциг намного опередил всех. Он уже успел подсчитать, во сколько обойдется банку каждый дополнительный доллар в плане зарплат и бонусов, и его вычисления были точны до последнего цента. Уверен, что дух противоречия только вдохновил его. Он жил ради этого».

Забастовка продлилась три недели. В итоге бастующие поняли, что руководство не сдастся, и соглашение было достигнуто. Зигги мог простить работникам желание получать больше, но их измена очень его разочаровала. Нужно было отдохнуть – уйти в редкий, но очень необходимый сейчас отпуск.

19

«Миллионы на кону!»

В голодные годы, когда Зигги был еще коммивояжером, он вывозил семью на каникулы в Асбери-Парк или Атлантик-Сити. Всего за пригоршню четвертаков его дети могли поиграть в скибол[86] и пинбол и купить столько горячих крендельков и соленых тянучек, сколько могли поглотить их растущие организмы. Когда его личные доходы выросли, он стал возить Наоми с детьми в отель Kutsher’s Country Club and Resort Hotel в городке Монтичелло в горах Катскилл.

«В Kutsher’s мы каждое воскресенье играли в карты, – рассказывал Арни Янг, владевший крупной компанией промышленных инструментов и знавший Зигги с 1960-х годов. – Игра начиналась сразу после завтрака и растягивалась на несколько часов. Будь то семикарточный покер или десятикарточный джин рамми, он играл так, как будто от игры зависела вся его жизнь. Карты приводили его в такое возбуждение, что у него начинала набухать вена на лбу. Это меня беспокоило, и однажды я заговорил с ним по этому поводу, но он в ответ просто заорал: “Ты не понимаешь! Смысл не в четырех долларах!” Дело было не в деньгах, а в стремлении к победе. Потеряв все в лагерях, он стремился к победе в каждой схватке».

Зигги нравилось в Kutsher’s. Ему нравилось сидеть у бассейна и вообще находиться среди других евреев на отдыхе, причем он мог не только расслабиться, но также завести новые знакомства и найти новых клиентов для банка. Он был богат и мог отправиться с семьей на любой курорт в регионе, но почти всегда выбирал Kutsher’s. Grossinger’s в пятнадцати милях к северу предназначался скорее для более религиозного населения. Concord – монструозный отель на 1200 акрах земли [примерно 485 га] с собственной взлетной полосой и почтовым отделением – чаще выбирали более ассимилированные евреи. Зигги же предпочитал Kutsher’s по нескольким причинам. Kutsher’s был семейным отелем и предлагал большое количество спортивных и иных развлечений для детей. Там часто бывали знаменитости из мира шоу-бизнеса: многие начинали свой путь именно в Kutsher’s. В выходные там можно было встретить, к примеру, Вуди Аллена, или Джерри Сайнфелда[87], или же великих музыкантов прошлого – Дюка Эллингтона, Луи Армстронга или Дина Мартина[88]. Еще одним доводом в пользу Kutsher’s было то, что владелец отеля Милтон Катшер обходился с Зигги по-королевски, предоставляя ему специальные ВИП-столики в ресторане и ночном клубе и устраивая для него два личных телефона – в комнате для игры в карты и в бассейне; такой привилегии не удостаивался ни один гость.

«Соединяйте меня сразу же», – приказал Зигги портье.

«Но, мистер Вильциг, – возразил ничего не подозревавший сотрудник, – у нас есть инструкция – никаких звонков…»

«Милтон Катшер разрешил, – поправил его Зигги. – Соединяйте меня сразу же! НА КОНУ СТОЯТ МИЛЛИОНЫ!»

И его стали соединять.

«Продавайте краткосрочные казначейские векселя на пятьдесят миллионов! – кричал он в трубку. – Купите долгосрочные казначейские векселя на сотню миллионов!» Все это время он либо продолжал играть в карты, либо собирал вокруг своего лежака у бассейна толпу завороженных отдыхающих.

«Что это за парень у бассейна с собственным телефоном?» – удивлялись они.

Когда толпа начала расти, Зигги повесил трубку, переключился на собравшихся – и рассказы потекли рекой. Он развлекал отдыхающих историями из жизни довоенной Германии и воспоминаниями о Холокосте. Пять слушателей превратились в десять, затем собралось уже человек двадцать в купальных костюмах и шлепанцах. Все они были словно загипнотизированы энергичным бизнес-магнатом и его темпераментной речью. Kutsher’s был для Зигги не столько местом отдыха, сколько дополнительным офисом и театром одного актера в горах Катскилл.

«Мои дети называли Зигги Человеком-Червяком, – рассказывал Ленни Боксер, известный агент по недвижимости с Манхэттена, тоже часто останавливавшийся в Kutsher’s. – Он спускался к озеру и закидывал удочку. Потом он вытаскивал рыбу, закидывал рыбу обратно – все еще на крючке – и ждал, пока мимо не пройдет какой-нибудь маленький мальчик с отцом. Потом он говорил: “Ну, джентльмен, ты когда-нибудь ловил рыбу?” – и вручал мальчику удочку. Он указывал на озеро и говорил: “Смотри на этот красно-белый поплавок. Когда шарик начнет двигаться, это значит, что рыба клюет. Если шарик пойдет ко дну – рыба уже на крючке. Тогда у тебя отличные шансы ее поймать”. Через минуту поплавок начинал тонуть, и Зигги кричал: “Смотри! Что-то есть! Тяни! Тяни!” Из воды выпрыгивал килограммовый окунь – и мальчик безумно радовался: “Смотри, папа! У меня получилось! Получилось! Я поймал рыбу!” Это очень радовало ребенка».

Зигги тоже приходил в восторг от своей уловки. Счастье ребенка было для него превыше всего – неудивительно, учитывая, какие кошмарные эксперименты ставились над детьми в Освенциме нацистскими чудовищами, именовавшими себя докторами. Любовь Зигги к рыбалке привела к тому, что он превратил ванну своего гостиничного номера в огромный аквариум, и все дети, жившие в отеле, могли зайти и посмотреть на полную ванну окуней, сомов, карпов и щучек. Дети были в восторге, а вот горничные Kutsher’s пугались, обнаруживая в ванне еще трепещущую рыбу. Зигги, впрочем, исправил ситуацию, разрешив горничным забирать его улов домой.

«Видите этого человека? – говорил порой комик Фредди Роман со сцены ночного клуба в Kutsher’s, завидев Зигги в первом ряду. – Это лучший банкир в мире. Вам нужна ипотека? Автокредит? Поговорите с ним. Это настоящий банковский гений».

В зимние каникулы Зигги брал семью в Saxony Hotel в Майами-Бич во Флориде. Saxony, достроенный в 1948 году, был одним из первых отелей класса люкс в Майами, с кондиционированными просторными номерами и полноразмерным бассейном. В 1970-х годах Saxony был также излюбленным отелем религиозных евреев, стремящихся питаться в соответствии с кашрутом. В отеле были «шабатные лифты» (лифты, автоматически останавливавшиеся на каждом этаже в шабат, когда запрещалась любая работа, включая нажатие кнопки электрического лифта). С бортика бассейна гости могли насладиться видом на частный пляж отеля длиной в шестьсот футов – идеальное место для любителей карточных игр.

Доктор Джерри Квинт, кардиохирург из Нью-Йорка, к завсегдатаям не относился. Его младшая дочь Келли участвовала в соревнованиях по фигурному катанию в соседнем отеле Fontainebleau, и Квинт проводил время в Saxony, ожидая, когда у дочери кончится тренировка. Он наблюдал за тем, как шестеро мужчин в шортах и футболках играют в покер. Один из них вышел из-за стола, и Джерри спросил, не может ли он присоединиться. Остальные согласились, и Квинт сел рядом с Зигги.

«Зигги был ужасным игроком в покер, – вспоминал он, – другие читали его как раскрытую книгу. Все они не очень хорошо говорили по-английски, но это не имело никакого значения. Каждый раз, когда у Зигги были очень хорошие карты, он притворялся, что карты у него хуже некуда, – прозрачнее и не придумаешь: “О боже, что за карты!” А когда на руках у него был сплошной мусор, он восклицал: “Вот это карты! Тут-то меня никто не побьет!” Он проиграл кучу денег и был совершенно взбешен».

Игра подошла к концу, и картежники собрались уходить. Доктор Квинт увидел на руке у Зигги лагерный номер. Он знал, что это такое: отчим Квинта тоже прошел через Освенцим, где его жена и пятеро детей погибли в газовых камерах. Квинт осторожно взял руку Зигги и поцеловал номер. Зигги расчувствовался и накрыл руку Квинта своей. Квинт протянул Зигги визитную карточку и сказал: «Если я могу что-то для вас сделать, просто позвоните».

Однажды Зигги пригласил доктора Квинта присоединиться к нему с семьей на обеде в зале отеля. В тот же вечер в Saxony на обеде была еще одна семейная пара: рядом с Вильцигами сидел Эли Визель с женой Мэрион. Зигги перегнулся через спинку стула, завел разговор со знаменитым писателем и обнаружил, что у них много общего. Визеля тоже депортировали в Освенцим, когда ему было шестнадцать; как и Зигги, он тоже солгал охранникам, что ему восемнадцать, и тем самым избежал газовой камеры. Обоих разлучили с семьями сразу после прибытия на отбраковочном пункте в Биркенау. У обоих матерей сразу отправили в газовую камеру, а отцы умерли в лагере.

Во время обеда бывшие узники Освенцима с горечью отмечали новый подъем антисемитизма. Через тридцать лет после окончания войны антисемитизм все еще вызывал страх и трепет: обычным гражданам угрожали в домах, в школах, в автобусах, в самолетах. 1970-е годы были особенно тяжелым десятилетием для израильтян, постоянно имевших дело с трагедиями и вооруженными нападениями.

В 1970 году боевики Народного фронта освобождения Палестины дважды выстрелили из гранатомета по школьному автобусу. Погибло двадцать пять человек, включая девятерых детей. В мае 1972 года три террориста вошли в зал ожидания аэропорта Лод в Тель-Авиве, достали из футляров для скрипки автоматы Sa vz. 58, открыли огонь и убили двадцать шесть человек.

Четыре месяца спустя восемь террористов из «Черного октября» – группировки Организации освобождения Палестины – перелезли через почти что двухметровый забор из проволочной сетки и ворвались в Олимпийскую деревню в Мюнхене. При помощи неонацистов, которые сообщили подробности расположения зданий в деревне, террористы вломились в комнаты, где спали израильские спортсмены. В течение следующих двадцати четырех часов были убиты одиннадцать израильтян. 6 октября 1973 года в Йом Кипур – самый священный день еврейского календаря – коалиция арабских государств во главе с Египтом и Сирией неожиданно напала на занятые Израилем территории. В апреле 1974 года три террориста Народного фронта освобождения Палестины пересекли границу Израиля с Ливаном, ворвались в жилое здание в городе Кирьят-Шмона, открыли огонь и застрелили восемнадцать мирных жителей.

Нападения следовали одно за другим – в гостиницах и на рынках, в автобусах и на шоссе. В марте 1978 года группировка ФАТХ Организации освобождения Палестины захватила автобус на прибрежном шоссе в Израиле. Убиты были 38 человек, в том числе 13 детей. Израильтяне стали выбирать менее оживленные маршруты и оглядываться во все стороны, находясь на улице. Родители учили детей отходить подальше от буханок хлеба, пачек сигарет и всего, что лежит на земле и может быть заминировано. Никто не знал, когда и как будет произведено очередное нападение. Правительство США предупреждало: если вы еврей, если вы президент банка или нефтяной компании, то вы – цель террористов номер один. А Зигги был и тем, и другим, и третьим. Потому-то в те годы он нанимал только тех водителей, кто имел лицензию на ношение оружия.

Не прекращающиеся и через тридцать лет убийства невинных еврейских мужчин, женщин и детей глубоко беспокоили двух выживших узников. Разговор, состоявшийся в тот вечер, был первым из множества, и в последующие месяцы Зигги предстояло выяснить, что Визель уже подобрал для него роль в создании одного из крупнейших в мире мемориалов, посвященных Холокосту.

20

Музей Холокоста

6 марта 1977 года президент Джимми Картер выступил в городском собрании Клинтона, штат Массачусетс. Он заявил, что решением ближневосточного кризиса должно стать создание территории для палестинских беженцев. Это заявление вызвало переполох в Израиле. Выступая перед студентами в Тель-Авиве, премьер-министр Израиля Ицхак Рабин предположил, что слова Картера могут привести к серьезному напряжению в отношениях США и Израиля. Американскому президенту нужно было сделать некий жест примирения, и музей, посвященный Холокосту и организованный в самом Вашингтоне, мог вовремя затормозить окончательный разрыв дружбы между двумя государствами.

1 ноября 1978 года Картер учредил Президентскую комиссию по Холокосту и поставил перед ее председателем Эли Визелем задачу предоставить отчет «по вопросу учреждения соответствующего мемориала в честь погибших во время Холокоста». Майкл Беренбаум, заместитель директора Президентской комиссии, в своем «Отчете перед президентом» за 1979 год писал, что у американцев есть «прямая обязанность» не забывать о Холокосте. Некоторые концентрационные лагеря были освобождены американскими солдатами, многие выжившие узники ныне проживали в Америке, и страна страдала от «катастрофических» последствий безразличного отношения к евреям в Европе. Создание музея позволит правительству США не только почтить память павших, но и «внушить гражданам осторожность, укрепить их решимость и защитить от зла или равнодушия в будущем».

В Президентскую комиссию входили четверо руководителей общин, пять раввинов и другие достойные люди. Ее члены были приведены к присяге 1 февраля 1979 года в Комнате Рузвельта Белого дома. Им предстояло разработать проект самого важного в США здания в память о Холокосте. К этому времени Визель с семьей уже крепко сдружился с Вильцигами. Эли признался Зигги, что ничего не понимает в бизнесе и нуждается в его помощи для сбора средств и руководства комиссией. Когда Визель был назначен президентом Джимми Картером главой Совета по созданию Мемориала Холокоста США, то сразу объявил, что «первым человеком, которого он берет в совет, будет Вильциг»[89].

«Визель проделал отличную работу по повышению репутации музея в глазах общественности, – вспоминал Беренбаум, – но мало что мог сделать в плане финансирования или собственно строительства. Визель попросил Зигги вступить в попечительский совет – Совет по Мемориальному музею Холокоста в США (USHMM) – и заняться финансовыми вопросами. Зигги с его острым умом был приспособлен для этого как нельзя лучше».

Назначение в музейный совет совпало с приглашением на обед с президентом Картером и первой леди в Белом доме. Через тридцать лет после прибытия в Америку бывший нищий беженец Зигги теперь был гостем президента США на официальном обеде.

В процессе создания USHMM страсти просто кипели. Должен ли быть предел в изображении ужасов? Должны ли бунты и вооруженное сопротивление, подобные восстанию в Варшавском гетто, играть ключевую роль в нарративе музея, как в израильском музее Холокоста – Яд ва-Шем? Нужно ли размещать на стенах музея слова Гитлера? Какой исторической последовательности следует придерживаться при изложении истории Холокоста? Включать ли в число экспонатов человеческие волосы или для посетителей это будет уже чересчур? Что говорить о роли США? Должна ли экспозиция ограничиваться лишь ролью США как страны-освободительницы или следует включить и примеры, доказывающие безразличие американцев к уничтожению еврейского населения в Европе?

«Для военного командования США, – говорил историк Дэвид Уайман, – европейские евреи представляли собой чуждую проблему и были нежеланным бременем». Он подчеркивал (как много раз делал и Зигги), что ВВС США «могли полностью уничтожить камеры смерти в Освенциме». Должен ли этот трагический факт найти свое отражение в числе постоянных экспонатов?

Из всех проблем, связанных с наполнением музея, наиболее сложным был вопрос о том, чью память, собственно, следует почтить: только евреев или и других жертв нацистов? Если второе, то кого именно и в каких масштабах?

«Визель больше всего боялся, что музей предаст само еврейство жертв, память о них, – говорил Беренбаум, руководивший планированием в первые годы. – Нужно помнить, что в то время выживших узников беспокоил вопрос не только о том, кого нужно помнить, но и о том, не забудут ли о самом Холокосте. Речь шла не столько о личном бессмертии, сколько о памяти о самом событии. Эти люди некогда лишились всего, что только можно представить, и возможность того, что о геноциде еврейского народа могут забыть, просто сводила их с ума. Если Зигги и проявлял когда-либо агрессию, то можно сказать, что он агрессивно отстаивал сосредоточение музея именно на еврействе жертв Холокоста».

По ключевому вопросу – чью историю должен рассказывать музей – Зигги четко изложил свою позицию перед членами совета. «Худшее, что может произойти, – это сравнение Холокоста с чем-либо еще, – сказал он. – Холокост – это совершенно особенный, уникальный опыт. Конечно, убивали не только евреев. Конечно, мы должны помнить, что на войне погибли миллионы христиан. Но Эли не зря говорит: “Хотя не все жертвы были евреями, все евреи были жертвами”. Вот в чем отличие».

Многие в совете соглашались. Убивали и представителей других этнических групп, но только евреев нацисты стремились полностью истребить. Некоторые члены совета, такие как Ирвинг Гринберг, считали само сравнение уничтожения евреев с любым другим геноцидом «богохульством». Другие возражали. Цыгане – точнее говоря, рома – утверждали, что их тоже убивали не за какие-то проступки с их стороны, а просто по национальному признаку. Единственный представитель народа рома в совете обвинил коллег в «открытом расизме» и «сознательном преуменьшении» страданий рома.

Историк Рауль Хильберг напомнил членам совета, что Холокост, при всей своей уникальности, «имел свою предысторию и предпосылки», и высказался в пользу включения также армянских жертв геноцида 1915 года со стороны турок наряду с неевреями, павшими жертвой нацистов. Еще один член совета, историк Люси Давидович, воспротивилась этому, утверждая, что «никогда прежде одни люди не отказывали другим в фундаментальном праве на жизнь» и что сохранение преимущественно еврейского ядра в составе музея Холокоста необходимо для достижения целей его создания. Председатель совета Майлс Лерман вторил ей, добавляя: «Если присовокупить к Холокосту трагедию армян, то почему тогда уж и не трагедию камбоджийцев? Или трагедию американских индейцев?»

Выжившие узники старели. Они видели, как их ряды редеют день ото дня, и беспокоились за судьбу памяти о Холокосте, особенно учитывая угрозу со стороны «отрицателей» – тех, кто утверждал, что никакого Холокоста на самом деле не было. Потеря акцента на еврействе Холокоста воспринималась многими в совете как первый шаг к его отрицанию.

Все члены совета понимали, что начиная с послевоенных лет отрицателей Холокоста становилось все больше. Тогда французский журналист Морис Бардеш, самопровозглашенный фашист, опубликовал несколько статей, в которых утверждал, что газовые камеры в концентрационных лагерях использовались только для дезинфекции одежды, что фотографии и документы, приводимые как доказательство массовых убийств евреев, сфабрикованы, да и в любом случае евреи заслуживали самого сурового обращения, поскольку были врагами Германии.

Разжигали костер отрицания и другие «ревизионисты», как их иногда называли. Среди них были Пэт Бьюкенен, архиконсервативный журналист; Дэвид Дьюк, ультраправый политик и бывший Великий магистр ку-клукс-клана; Дэвид Ирвинг – английский автор, утверждавший, будто в Освенциме вообще не было газовых камер – только имитации, построенные уже после войны, и что Адольф Гитлер ничего не знал об истреблении евреев, а если бы знал, то воспротивился бы ему.

Зачем же, вопрошали члены совета, строить музей в самом центре мемориального пространства США – рядом с Национальной аллеей, географическим ядром памятников Вашингтона, – как не в качестве страховки от таких вопиющих искажений истории? По словам консервативного раввина Сеймура Зигеля, музей должен был установить «на научной и нерушимой основе историческую правду и дать истинную информацию о событии».

Однако члены совета признавали, что каждый музей дает свое видение истории и собственную интерпретацию событий. Какую же историю будет рассказывать вашингтонский музей? Будет ли это еврейский музей, закрывающий двери в Йом Кипур, или американский музей, остающийся открытым в этот день? Нужно ли сделать акцент на победителях-союзниках или же на еврейском сопротивлении – восстании в Варшавском гетто и создании Государства Израиль? Какие цитаты написать на стенах музейного Зала памяти: библейские («Да благословенна будет память о них») или из дневников очевидцев (как последняя строчка дневника Анны Франк: «Несмотря ни на что, я все еще верю, что в глубине души все люди добры»)? Должна ли архитектура музея быть скромной и легко вписывающейся в общий ансамбль Национальной аллеи или, наоборот, вызывать чувство беспокойства и непринадлежности к местной архитектурной доминанте? Все эти вопросы рождали споры.

Деятельность Зигги в эти беспокойные месяцы хорошо запомнилась Эли Пфефферкорну, который работал плечом к плечу с Визелем. Пфефферкорн несколько месяцев провел в Майданеке и других концентрационных лагерях, затем пережил марш смерти в Терезиенштадт, где был освобожден Красной армией 8 мая 1945 года.

Сначала Пфефферкорн, оставшийся сиротой, отправился в Англию, затем приехал в США, получил степень в области истории в Брауновском университете и стал научным директором USHMM.

«Наблюдать за Зигги было невероятно интересно», – писал Пфефферкорн в своих воспоминаниях, подчеркивая его «компактное телосложение, энергию, которая била через край; шапку кудрявых волос на голове; тщательно пригнанную одежду». Он продолжал: «Визель пригласил Зигги разобраться в фискальной деятельности совета. Понимая насущность ситуации, он выкроил время и, вместо того чтобы руководить повседневными операциями своего банка, приехал в Вашингтон. Стальная решимость, которая, несомненно, и сделала его владельцем и президентом банка, помогла ему и в исследовании структуры совета. Не обращая внимания на глубоко закосневшую бюрократию, он разложил по полочкам деятельность совета и поделился рекомендациями по повышению качества управления»[90].

Когда Визель назначил Зигги главным советником председателя, тот провел исследование методов набора персонала в музей и был поражен. «За тридцать лет в бизнесе, – писал он членам совета, – я никогда не встречал такого отсутствия контроля за наймом». В особенности его возмутило то, что у сотрудников не проверяли рекомендации, не выясняли зарплатные ожидания («в некоторых случаях новые сотрудники получали прибавку к зарплате от 25 % до 90 %») и не проводили достаточной проверки биографии сотрудников. «Да у нас могли бы работать палестинские террористы!» – саркастически восклицал он.

Зигги учредил меры, которые назвал «минимальными для любого ответственного бизнеса или организации»: ввел должностные инструкции, стал собирать детальные резюме всех желающих трудоустроиться в музей, обязал предоставлять рекомендации из двух рабочих источников и отчеты о кредитной истории. Он пояснил членам совета: «Если человек обанкротился или против него открыто судебное дело, мы едва ли возьмем его на работу, где нужно заниматься наличными или чеками».

Однако ответственное отношение к набору персонала никак не помогало защищаться от обвинений со стороны чиновников Белого дома в том, что совет отстаивает «чрезмерно еврейскую» точку зрения на Холокост. Сам совет, по словам чиновников, не был в достаточной мере этнически разнообразным. Ходили слухи, что в Белом доме даже заявили, что в совете «слишком много евреев», после чего вежливо, но твердо попросили Визеля включить в его состав еще одного нееврея – возможно, американца польского происхождения или человека, вообще не имевшего отношения к Холокосту.

Визель созвал срочное совещание ближайших сотрудников и спросил, что, по их мнению, нужно сделать. Как ответить на требования Белого дома? Промышленник Фрэнк Лаутенберг – еврей, будущий сенатор от штата Нью-Джерси – ответил, что, по его мнению, компромисс неизбежен. «Иногда, – сказал он, – ради правого дела можно и продать душу дьяволу».

Согласно воспоминаниям Визеля об этом моменте, Зигги здесь «начинает возмущаться и – к счастью – ставит его [Лаутенберга] на место»[91]. Чем кончится дело, спросил Зигги, если мы поддадимся такому давлению? Сколько неевреев окажутся в числе тех, кто будет определять судьбу памяти еврейского народа?

Разгорелся скандал, все дали волю эмоциям. Различные комитеты, организованные Визелем ранее, оказались, по его словам, «в полном беспорядке»[92].

Затем последовала еще одна неприятная новость. Технические исследования показали, что исторические здания, выделенные Конгрессом для музея, использовать нельзя: они были слишком маленькими, прогнили до основания и не подлежали ремонту. По результатам исследований, их рекомендовалось снести и построить что-то новое. Совет оказался перед малоприятной перспективой начать все с нуля – с нового, причем гораздо более дорогого проекта.

Оставалось все меньше времени до «закатного условия» закона, разрешавшего создание музея: разрешение на строительство будет отозвано, если к закату солнца 7 октября 1985 года в Конгресс не будут предоставлены доказательства продвижения работы по наполнению музея и его финансированию. Однако совет расходился во мнениях по самым ничтожным вопросам, и в конце концов Мика Нафталин, старший политолог Национальной академии наук и впоследствии исполняющий обязанности директора совета, предупредил Визеля, что их успехи в планировании «почти что равны нулю».

Конец 1985 года был самым неудачным временем для остановки в создании музея Холокоста. В том году неонацисты жгли синагоги и оскверняли еврейские кладбища по всей Европе. Отрицатели все увереннее заявляли о том, что обладают «доказательствами» фальсификации Холокоста. А президент Рейган, как если бы всех предыдущих угроз памяти Холокоста было мало, избрал именно этот момент для того, что чиновники Белого дома впоследствии признают «самой серьезной ошибкой за весь его президентский срок», в результате которой все члены совета едва не подали в отставку в знак протеста.

Президент объявил, что во время предстоящего турне по ФРГ посетит военное кладбище Битбург. В Битбурге были похоронены 49 офицеров СС.

21

Неподобающее поведение

В ноябре 1984 года канцлер ФРГ Гельмут Коль посетил Белый дом и предложил президенту Рейгану в знак укрепления дружбы между двумя странами совместно посетить празднование сороковой годовщины Дня Победы в Европе 8 мая 1945 года. Коль знал, что у Рейгана на той же неделе была назначена встреча, и предложил вместе посетить военное кладбище Кольмесхоэ на окраине Битбурга – городка менее чем в часе езды от Бонна. Президент выразил согласие.

В феврале 1985 года заместитель главы администрации Белого дома Майкл Дивер провел инспекцию кладбища. Официально результат инспекции объяснялся тем, что ряды надгробий были покрыты снегом, из-за чего Дивер с помощниками не смогли заметить, что из 2000 могил немецких солдат 49 принадлежали членам СС – элитных подразделений гитлеровских спецслужб. Кладбище с могилами эсэсовцев было самым неподходящим местом для визита американского президента, но Дивер одобрил локацию, после чего Белый дом объявил о планах Рейгана.

Журналисты быстро выяснили, что на кладбище есть и могилы эсэсовцев, и опубликованные по этому поводу статьи вызвали международное негодование. Бывшие узники концлагерей были в ярости, правительственные чиновники протестовали – на Вашингтон излилась целая волна общего гнева. В 1946 году на Нюрнбергском процессе было принято решение о коллективной вине СС за чудовищные военные преступления – а тут президент США собирается официально воздать членам этой организации почести, возложив венки к их могилам.

Государственный секретарь Джордж Шульц – по словам Визеля, «главный гуманист в команде Рейгана» – позвонил послу в Бонне, надеясь, что тому удастся убедить Гельмута Коля отменить визит в Битбург. Но Коль остался непреклонен: в ФРГ близились выборы, и фотография Коля, стоящего вместе с президентом США с непокрытой головой у могил немецких солдат, должна была упрочить его популярность. В ФРГ 1980-х годов обрел новую популярность неонацизм, и консервативные политики, такие как Коль, не могли не воспользоваться возможностью получить важные голоса сторонников правых[93].

Совет USHMM собрался на срочное совещание. Некоторые члены совета предлагали массово подать в отставку в знак протеста, другие призывали проявить терпение.

Сенатор от Нью-Джерси Лаутенберг вновь призвал не раскачивать лодку. Он утверждал, что лучше оставаться в хороших отношениях с президентом. К тому же до запланированного визита оставалось три недели: могло случиться что-то еще, отчего президент передумает.

Эли Визель встретился с Рейганом в Белом доме, умоляя отменить визит. «Люди всего мира, евреи и неевреи, стар и млад, республиканцы и демократы будут единодушно аплодировать такому решению», – сказал Визель.

Печально улыбнувшись, Рейган ответил: «Слишком поздно». Он только что говорил с Колем по телефону, и канцлер настаивал на том, что если посещение Битбурга будет отменено, то это станет для Германии «национальной катастрофой». «Я не откажусь от своих планов, – заявил Коль газете New York Times. – Если мы не поедем в Битбург, если мы не сделаем того, что совместно планировали, это глубоко оскорбит чувства [немецкого] народа».

19 апреля 1985 года Визель прибыл в Белый дом для получения Золотой медали Конгресса США. В своей речи он удивил присутствующих, обратившись к теме запланированного визита в Битбург. «Мистер президент, это место не для вас, – сказал Визель. – Ваше место – рядом с жертвами эсэсовцев. Я умоляю вас придумать что-то еще, найти другой способ, другое место».

В последующие недели 53 сенатора подписали коллективное письмо с просьбой об отмене визита. Почти триста других правительственных чиновников отправили письмо канцлеру Колю, побуждая его отказаться от намерений. Бывший сержант штаба армии США Джим Хайвли в знак протеста вернул свои награды за Вторую мировую войну.

Будущий визит Рейгана отразился и в поп-композициях. Группа The Ramones записала песню My Brain Is Hanging Upside Down: Bonzo Goes to Bitburg («У меня едет крыша, а Бонзо едет в Битбург»), имея в виду фильм «Бонзо пора спать», в котором Рейган снимался вместе с шимпанзе. Фрэнк Заппа выпустил песню Reagan at Bitburg («Рейган в Битбурге») явно сатирического звучания: с тромбонами и ксилофонами.

Президент только усугубил ситуацию, так высказавшись в защиту своего решения: «Они [члены СС] были злодеями: все мы знаем о преследованиях и прочих ужасах. Но на этом кладбище 2000 могил, и средний возраст тех, кто там лежит, – около восемнадцати лет. Я не думаю, что должен стыдиться посещения кладбища: всех этих юношей тоже можно считать жертвами нацизма. Хотя они сражались в немецкой форме, их заставили это сделать, заставили выполнять отвратительные желания нацистов. Они были такими же жертвами, как жертвы концентрационных лагерей».

Ничего более возмутительного Рейган просто не мог сказать. Приравнивание немецких солдат к жертвам Холокоста было, по словам раввина Александра Шиндлера, президента Союза американских еврейских конгрегаций, «неприкрытым оскорблением еврейского народа». Член совета музея Хадасса Розензафт, прошедшая через Освенцим и Берген-Бельзен, в отчаянии позвонила Визелю.

«Как он мог? Как у него такое с языка сорвалось?» – вопрошала она.

За два дня до запланированного визита Рейган сказал заместителю главы своего аппарата: «Я знаю, и вы, и моя жена Нэнси тоже не хотели бы, чтобы я это делал, но… история докажет, что я прав. Если мы не сможем примириться и через сорок лет, мы не сможем сделать это никогда». В программе визита Рейгана было заявлено лишь одно изменение – посещение концлагеря Берген-Бельзен, однако этот жест был явной уступкой общественному мнению, и многие считали, что от него будет только хуже. Менахем Розензафт, сын Хадассы и консультант совета USHMM, назвал программу пребывания президента «частью грязной сделки».

Нужно было надавить на Рейгана и заставить его все же отказаться от своих планов. И Зигги вышел в эфир.

Начиная с 1960-х годов комментатор Барри Фарбер был известен радиослушателям южным тягучим выговором, любовью к деталям и острым умом. Его интервью в прямом эфире нью-йоркской радиостанции WMCA собирали бо́льшую аудиторию, чем любое другое шоу на американском радио.

«Мы приглашали Зигги на мое шоу по ряду вопросов, – вспоминал Фарбер, – и когда нам потребовалось мнение пережившего Холокост, нам снова очень повезло с Зигги».

Интервью вышло в эфир 1 мая 1985 года – менее чем за неделю до запланированного визита Рейгана в Битбург.

«Зигги, – начал Фарбер, – возможно, вы помните, как бывали на моих полуночных эфирах в середине семидесятых. Тогда вы рассказывали, что стали первой жертвой Холокоста, выступавшей перед кадетами Вест-Пойнта».

«Кадеты не поняли меня, – ответил Зигги, – когда я сказал им, что, насколько мне известно, из полутора тысяч учеников моей школы выжил только я. У них не укладывалось в голове, что я попал в те десять процентов немецких евреев, которым удалось выжить во время Холокоста, что эсэсовцы убили пятьдесят девять членов моей семьи, включая трех братьев, сестру, семилетнего племянника и двухлетнюю племянницу».

Затем он обратил внимание на другое. «Это те же самые эсэсовцы, которым на следующей неделе президент Рейган собирается воздать почести. Барри, вы знаете меня уже довольно долго, так что поймете, почему мне не очень хочется говорить о себе сейчас, когда все, что я испытал, отходит на второй план по сравнению с тем, что планирует президент США».

«Простите меня, Зигги, – сказал Фарбер, – я не понимал ваших эмоций».

«Барри, для меня это худший момент со времен освобождения. Нацисты осуществляли жестокие кровавые убийства, а сейчас лидер свободного мира собирается их полностью обелить. Президент не прислушивается даже к членам своей собственной партии. Любой, у кого есть достоинство, выступил против и заявил, что в данном случае президент заблуждается. Во время Холокоста была налажена легализованная система истребления, которая не могла существовать без помощи и активного участия эсэсовцев, похороненных в Битбурге. Прошло уже много лет, и благодаря любви и состраданию моих родственников и друзей мне иногда удается отделаться от этих воспоминаний. Но все, что удалось сделать моим друзьям и родным за тридцать-сорок лет, президент собирается перечеркнуть за один день. Я уже не тот человек, кем был несколько лет назад, когда мы встречались с вами в этой же студии. Каждый день я вновь проживаю свои воспоминания из Освенцима. Я был освобожден из концлагеря Маутхаузен 5 мая 1945 года – в тот же день, когда президент собирается почтить память убийц в Битбурге».

Фарбера не так-то просто было вывести из обычного благодушного расположения духа, но тут и он был поражен. «Зигги, продолжайте, пожалуйста», – сказал он.

«Я пытался повидаться с канцлером Колем, – сказал Зигги, – чтобы убедить его изменить свои планы. Я хотел посоветовать ему отправиться с Рейганом к Могиле Неизвестного Солдата в Мюнхене или к могиле покойного канцлера Аденауэра[94]. Потом у меня возникла другая идея – пусть они поедут воздать почести фельдмаршалу Роммелю, этому солдату из солдат. Роммель, по крайней мере, никого не убивал в газовых камерах. В будущем этот визит президента США запомнят как один из самых мрачных дней в истории свободного мира. Рейган сам не понимает, что делает. Я могу только молиться о том, чтобы это не стало началом чего-то неслыханного. Мне кажется, что сейчас эта опасность страшнее, чем ядерная война. Я голосовал за этого человека, но теперь мне, честно говоря, кажется, что президент сходит с ума – только так можно объяснить его действия. Те, кто осматривал местность, заявили, что не знали о том, что на кладбище есть могилы сорока девяти эсэсовских убийц. Они утверждали, что имена на надгробиях замело снегом. Это прямая ложь. Согласно немецким источникам – открытым, а не моим собственным, – мэр Битбурга и директор кладбища предоставили Диверу список похороненных, где значились и эсэсовские палачи. Но сам президент сказал – цитирую: “Люди, похороненные на этом кладбище, – такие же жертвы, как и жертвы концентрационных лагерей”. Ну и как это понять?»

Фарберу позвонил один из слушателей.

«Я думаю, что скандал вокруг Битбурга со временем затихнет, – сказал собеседник, – зато навсегда останется правдой тот факт, что все байки о Холокосте – это обман, а ваш гость – бессовестный лжец. И доказательства очевидны. Есть, например, аэрофотографии Освенцима, которые делались американской воздушной разведкой с мая 1944 года по январь 1945 года. Подробные снимки так называемых газовых камер и крематория совершенно противоречат тому, что должно было быть заметно на этих фотографиях, если только свидетельства Эли Визеля и таких ребят, как это ваш гость, правдивы».

Фарбер чуть не подпрыгнул в кресле.

«Придержите-ка коней. Друзья, на нашем радио настал великий момент. У нас на проводе один из тех, кто отрицает такое явление, как Холокост, а в нашей студии – выживший узник Освенцима Зигги Вильциг».

«Я все правильно понял? – уточнил Зигги. – Этот джентльмен только что сказал, что Холокоста не было?»

«Да, – ответил Фарбер. – Он утверждает, что фотографии, сделанные американской воздушной разведкой, доказывают, что никакого лагеря смерти не было и что Холокост – это сплошное надувательство».

В разговор вернулся слушатель: «Нет, я не утверждал, что в Освенциме вообще не было лагеря. Конечно же, в Освенциме был концентрационный лагерь. Это четко видно на фотографиях. Однако на них нет, например, никаких горящих ям, где якобы ежедневно сжигались тысячи трупов, как утверждают такие люди, как Эли Визель, еще один бессовестный лжец; никакого дыма или языков пламени, которые якобы постоянно вырывались из трубы крематория…»

Тут вмешался Зигги. Он сказал Фарберу: «Когда я услышал это впервые, то решил, что не понял, что он говорит. А теперь он это повторил».

Звонящий сказал: «И я повторю это снова, если вы…»

«Нет, – ответил Зигги. – Я достаточно отвратительно себя чувствую, услышав это первые два раза».

Зигги трясло от гнева. Может быть, этот человек без лица, который звонит сейчас в студию, безумен? Но в его голосе не было никаких ноток сумасшествия.

Кто бы то ни был, этот человек, скорее всего, привык к привилегиям свободы слова и возможности быть выслушанным, однако по причинам, известным только ему самому, он решил воспользоваться этими привилегиями для публичного отрицания самого страшного момента в истории. Что за личность скрывалась за этим детским лепетом? Если бы звонивший поставил вопрос: «Действительно ли все происходило так, как говорят люди?» – это могло бы вызвать конструктивное обсуждение. Но в голосе этого человека не было и следа неуверенности. Он был исполнен своей правоты и выдвигал обвинения, а этого Зигги вынести уже не мог.

«Ты утверждаешь, что всего этого не было? – вскричал разъяренный Зигги. – Что мои родители не погибли там? Что моего отца не избили до смерти и он не умер на моих руках 8 апреля 1943 года?! Что печи не пылали там уже в тот день, когда я вышел из поезда?!»

«Когда это было?» – требовательно спросил собеседник.

«27 февраля 1943 года», – ответил Зигги.

«Это не может быть правдой, поскольку крематории в феврале 1943 года еще не работали…»

«Ты просто невежда! – заорал Зигги. – ТЫ ОПАСНЫЙ ИДИОТ!» И он сделал знак Фарберу закончить разговор.

«Следующий звонок, – быстро объявил Фарбер. – Ваша очередь».

«Мой вопрос мистеру Вильцигу таков, – сказал следующий звонящий. – Почему президент просто не передумает и не откажется от поездки в Битбург?»

«Первое, что я хочу сказать, – проговорил Зигги, пытаясь успокоиться, – так это то, что меня в числе шести выживших узников избрали для зажжения свечей памяти во время Дня памяти жертв Холокоста в Белом доме[95]. Я стоял менее чем в трех метрах от президента и видел слезы в его глазах. Я уверен, что он не ломал комедию. Это было искреннее чувство. Так почему же он настаивает на поездке в Битбург? Я скажу вам. Экономика дошла до предела, национальный долг очень велик – всего этого он не может изменить, так что я думаю, что президент просто хочет остаться в истории. Он хочет запомниться чем-то революционным. Прибавьте к этому то, что на последних муниципальных выборах канцлер Коль потерял много голосов, а муниципальные выборы в Германии предшествуют парламентским. Битбург – это определяющий для итогов выборов регион. Из десяти девять раз голоса жителей Битбурга были отданы партии-победителю. Господин Коль также видит, что президент не очень разбирается в истории, и хочет этим воспользоваться. Он видит, что президент не знает не только европейской истории, но и граждан своей собственной страны».

У Фарбера снова зазвонил телефон.

«Зигги, – сказал новый слушатель, – я думаю, вы перебарщиваете, вы слишком раздуваете эту историю. Рейган – хороший человек. Он просто ошибся. Вот и все. Никакого заговора не существует. Не приписывайте ему низкие мотивы. То, что вы делаете, не идет на пользу еврейскому народу».

Зигги покачал головой. Радиослушатели ничего не понимали. Они не улавливали связи между «ошибкой» Рейгана и ее последствиями для будущего всего человечества.

«Я искренне надеюсь, что вы правы, а я ошибаюсь, – сказал он собеседнику, – но ваше мнение разделяют немногие. Я считаю президента Рейгана очень хорошим человеком. И если бы он не был таким хорошим человеком, я бы так не расстроился из-за этой трагической ситуации. От дурного человека я бы и не ожидал иного. Но так не ведет себя лидер великой нации. Когда президент заявил, что эсэсовцы, похороненные на этом кладбище, в той же степени жертвы Гитлера, что и узники концентрационных лагерей, когда я это услышал – понимаете, с тех пор это вообще не вопрос веры. То, что сказал президент, ужасно. Будем надеяться, что Всевышний отведет эту черную тучу и вновь засияет солнце. Я очень бы этого хотел».

Это был самый эмоционально заряженный радиоэфир за всю двадцатипятилетнюю радиокарьеру Фарбера.

«Зигги, – сказал он, – что-то скажете напоследок?»

Чем можно завершить столь яркое интервью? Немного помолчав, Зигги ответил: «Когда ты выжил в концлагерях, в отличие от других, трудно уверовать в мудрость Творца. Но я от всего сердца верю в то, что Творец существует. Даже если бы я единственный уцелел во время Холокоста, то все равно верил бы во Всевышнего. Если такой безвестный человек, как я, может заявиться на национальное радио и сказать на всю страну, что президент США ошибается, то Бог должен быть на небесах».

8 мая 1985 года, во время визита Рейгана в Битбург, меры безопасности были многократно усилены. Две тысячи полицейских оцепили три мили дороги от базы ВВС НАТО до кладбища. Когда президент приехал, его уже ожидали режиссер-документалист Майкл Мур и его друг, чьи родители погибли в Освенциме, с плакатом «ОНИ УБИЛИ МОЮ СЕМЬЮ». Неприятную встречу засняли телекамеры в прямом эфире. Рейган провел на кладбище всего восемь минут, но умудрился даже за это время усугубить ситуацию, заявив журналистам: «Сегодня мы можем оплакивать погибших на войне немцев как людей, пострадавших от порочной идеологии». Этими словами Рейган впервые в послевоенной истории оправдал СС в тех самых преступлениях, за которые организация была осуждена на Нюрнбергском трибунале в 1946 году. Одна выжившая узница Освенцима призналась, что слова президента воплотили ее худшие ночные кошмары со времен освобождения: «Это было свидетельством того, что мир ничему не научился, – жаловалась она. – Называть эсэсовцев такими же жертвами, как мы, – уму непостижимо! Принести такую жертву и потом узнать, что все это было напрасно! Просто непростительно».

«Эти несколько шагов президента, – заявил прессе Эли Визель, – стерли сорок лет мировой истории»[96].

Много лет Зигги был востребованным спикером: его буквально заваливали приглашениями выступить на публичных и закрытых мероприятиях – и до Битбурга он не отказывался. У него всегда находилось время рассказать о Холокосте на школьном или университетском выпускном, на лекции для магистров, в еврейском общинном центре. Зигги пользовался любой возможностью для того, чтобы высказать свою основную идею: не молчи, столкнувшись с несправедливостью. А если слышишь, как отрицатели Холокоста распространяют свою пропаганду, будь готов опровергнуть их ложь.

Выступления Зигги всегда будили в слушателях эмоциональный отклик, и этот отклик укреплял его в ощущении значимости собственной роли носителя памяти о Холокосте. «Может быть, у меня и есть кое-какие мозги, но я не гений, – начинал он. – Я человек очень простой. Единственная моя особенность – то, что я смог выжить. Я свободный человек, американский еврей, соблюдаю шабат. У меня отличная память, и я помню о Холокосте все – к большому своему сожалению». И начинали литься воспоминания. Помимо Вест-Пойнта, Зигги читал лекции о Холокосте во множестве престижных университетов, в том числе Брауновском, Пенсильванском и Бостонском.

После фиаско с Битбургом он отказался от публичных выступлений. Да и зачем? Если президент США, самый могущественный человек на планете, оправдывает массовые убийства, совершенные нацистами, то мир сошел с ума, так что Зигги незачем продолжать свидетельствовать.

«Это было бы ужасно, даже если бы он не был президентом, – сказал он как-то газетчику, – но он президент – и дает официальное отпущение грехов самым ужасным убийствам в истории от имени величайшей в мире демократии. Я не злобный человек, я не желаю ему зла. Я даже не ненавижу современных немцев, так с чего бы мне ненавидеть Рейгана? Но зачем мне новые кошмары? Каждый раз, когда я выступаю публично, меня посещают кошмары. Во время кошмара не умираешь, но испытываешь нечто близкое. В моем случае я вижу во сне газовые камеры. Мне снится, как в огне гибнут мои собственные дети. Зачем мне подвергать себя такому?»

Он отклонил приглашения выступить со стороны, в частности, Калифорнийского университета в Беркли, академии ВВС США в Колорадо-Спрингс и школы Тафта в Западном Коннектикуте. Молчание продлилось двенадцать лет.

В 1990-х годах рост числа отрицателей Холокоста вынудил Зигги вернуться к выступлениям, и он вновь принял приглашение произнести речь – на этот раз в День памяти жертв Холокоста в Университете Кина в Юнионе, штат Нью-Джерси.

Йом ха-Шоа ве-ха-гвура, День памяти Катастрофы и героизма, был введен в Израиле в 1953 году. Приказ был подписан тогдашними премьер-министром Давидом Бен-Гурионом и президентом Ицхаком Бен-Цви. Дата праздника должна была совпадать с апрельской годовщиной восстания в Варшавском гетто 1943 года – самым долгим восстанием евреев против нацистских угнетателей. Каждый год в Израиле в День Катастрофы в 10 утра по всей стране звучат сирены в память о погибших. Пешеходы останавливаются, водители глушат моторы своих автомобилей, двери общественных мест закрываются, приспускаются флаги. Вся страна в торжественном молчании останавливается, чтобы почтить память жертв. С 1988 года частью дня памяти стал сбор студентов разных стран в Освенциме, где они участвуют в «Марше жизни», названном так в противоположность маршам смерти и призванном продемонстрировать возрождение мирового еврейства. В США в День Катастрофы проводятся службы, бдения и лекции выживших жерств Холокоста. Выступить во время Недели памяти о Холокосте в апреле 1992 года Центр изучения Холокоста в Университете Кина и пригласил Зигги.

«Мы готовили речь всю ночь, – вспоминала Лайза Голдстейн, многолетний личный секретарь Зигги. – Я помогала ему писать заметки на карточках – резала их и склеивала скотчем. Со времени его последнего выступления прошло уже много лет, так что он заметно нервничал».

В большой аудитории Университета Кина собралось более тысячи студентов и преподавателей. Президент университета доктор Натан Вейсс представил Зигги, и тот взошел на кафедру.

«Мне было бы гораздо спокойнее, – начал он, – говорить о банковском деле и бизнесе. Я в этом довольно хорошо разбираюсь. Но мне придется отбросить свое спокойствие в сторону и снова завести речь на тему, которая для меня одновременно болезненна и священна».

Зигги было уже шестьдесят шесть лет, впрочем, его голос был таким же сильным и уверенным, что и десяток лет назад в Вест-Пойнте, но содержание речи было иным. В Вест-Пойнте он вспоминал о драматичных подробностях своего заключения в Освенциме, но отрицание Холокоста в то время еще не составляло такой серьезной проблемы. Реакцию на него он включил в выступление в Университете Кина впервые.

«У меня прекрасная память, – начал он, возвращаясь к привычным фразам и темам. – Я помню Холокост, и это не доставляет мне удовольствия. Но к этой боли присоединилась новая серьезная беда, все громче заявляющая о себе в нашей стране. Это отрицание Холокоста. Отрицатели спрашивают: “А был ли Холокост?” Мы можем с тем же успехом спросить: “А было ли рабство в Америке?” Как вы бы ответили человеку, который заявил бы: “Никакого рабства в Америке не было. Рабство – это изобретение чернокожих, бьющих на жалость”? Как бы вы ответили человеку, который заявил бы: “Никаких судов Линча куклуксклановцы не проводили”? Полагаю, дорогие студенты, вы бы сразу возразили, услышав подобную ложь… Отрицание Холокоста – это худшее, с чем может столкнуться бывший узник концлагеря. Для человека, который до сих пор слышит в ушах крики детей, кому в кошмарах до сих пор являются дети, которых вырывают из объятий родителей и бросают в печи крематориев, жестокость подобных газетных заявлений со стороны отрицателей…»

Тут он замялся и покрепче ухватился за боковые стенки кафедры: «Да будь они все прокляты! Непристойно отрицать убийство невинных людей. Никогда я не думал, что мне придется поднимать руку и клясться в том, что все сказанное мною – правда…»

В течение следующего часа внимание аудитории было приковано к воспоминаниям о том, что он видел и пережил в Освенциме, рассказам о массовых бойнях и невообразимой жестокости, а затем об освобождении и о том, что делают в Вашингтоне и других местах для защиты памяти о Холокосте от пропаганды отрицателей.

«Мой хороший друг Эли Визель как-то сказал: “Те, кто ничего не делают, выступают на стороне не жертв, а убийц”. Так что идите в ногу с нами, – предупредил он студентов и преподавателей. – Боритесь с этой чумой и ее распространителями – со всеми этими Дэвидами Дьюками, Пэтами Бьюкененами, Роберами Фориссонами, неонацистами и расистами. В Англии Дэвид Ирвинг утверждает в своей книге, что Гитлер до 1 октября 1943 года не знал о том, что миллионы евреев отправляются в газовые камеры[97]. Иными словами, окончательного решения еврейского вопроса не существовало. Итак, никаких газовых камер не было, но что это значит? Что я сам убил всю свою семью? Что этот номер на моей руке не существует? А если такие идеи высказываются сейчас, то что будет, когда мы, выжившие узники, покинем этот мир? Тогда вам, молодым людям, придется нести ответственное и почетное бремя памяти».

Он откинулся назад, поджал губы и поднял палец.

«У меня есть для вас поручение, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы стали моими помощниками. Вы – будущее Америки. – Он указывал на каждого поочередно. – Не говорите себе: “Я католик. Я протестант. Я чернокожий. Я латиноамериканец. Меня это не коснется”. Мы, выжившие узники, помним праведников-неевреев, и я никогда не перестану напоминать о них: о датчанах, которые спасли за одну ночь 95 процентов своего еврейского населения; о голландцах, о югославах, об итальянцах, которым удалось спасти 87 процентов итальянских евреев… Но что в это время делал папа?»

Хотя многие итальянцы внесли свой вклад в дело спасения евреев, уступчивость папы Пия XII нацистам приводила Зигги в возмущение, и он проходился по ней в ходе почти всех своих лекций о Холокосте.

«В детстве, – сказал он собравшимся, – я однажды обманом пробрался в кинотеатр, чтобы посмотреть новостную хронику. И клянусь Всемогущим Богом, что я видел, как папа благословляет германское оружие и дивизии нацистских солдат, отправляющихся на борьбу с большевиками. В Освенциме погибли многие праведные священники и монахини, но, когда после войны папу спросили, что он сделал для спасения евреев, он ответил: “Я молился за них”».

Наряду с критикой Пия XII Зигги расточал похвалы его преемнику Иоанну XXIII, который в 1930-х годах, будучи еще нунцием, всеми способами стремился спасать евреев – в частности, выдавал им свидетельства о крещении и лично пытался освободить евреев даже из концентрационных лагерей. В глазах Зигги папа Иоанн был величайшим из героев.

Среди почетных гостей, приглашенных в президиум, было несколько выживших жертв Холокоста. Зигги указал на Сэма Гальперна – возможно, самого крупномасштабного строителя в истории Нью-Джерси, бывшего узника лагеря Камёнка.

«Этого человека, – сказал Зигги, – спасла семья польских католиков. Мы помним их и всех других праведных неевреев. Я обращаюсь к сидящим здесь студентам-неевреям с призывом помнить о словах Мартина Нимеллера, видного протестантского пастора, который провел много лет в концлагерях. Он говорил: “Когда нацисты пришли за коммунистами, я молчал, ведь я не коммунист. Потом они пришли за социал-демократами, я молчал, ведь я не социал-демократ. Потом они пришли за членами профсоюза, я молчал, я ведь не член профсоюза. Потом они пришли за евреями, я молчал, ведь я не еврей. А потом они пришли за мной, и уже не было никого, кто мог бы протестовать”[98]. Вот почему все зависит от вас – черных и белых, христиан и евреев, ото всех в равной степени. Помогите нам бороться с этими отрицателями, потому что никто не может чувствовать себя в безопасности. Сегодня взялись за евреев. Завтра – за кого-нибудь еще… Посмотрите в окно – там светит солнце. В Освенциме солнца не было никогда. Призываю на вас, молодые люди, Божье благословение: пусть солнце светит вам всегда. И несмотря на все свои кошмары, я не буду отмалчиваться. Спасибо».

Одна из студенток подняла руку: «Мистер Вильциг, можно ли выразить словами ощущения от освобождения?»

«Наверное, нет, – сказал он. – За две недели до освобождения я похудел до сорока килограммов. Я уговаривал себя, что выживу, но, честно говоря, в последние дни перед освобождением мне казалось, что долго я не протяну. Уже после освобождения мы были окружены смертью и умиранием. Мы почти ничего не ощущали. Когда ты уже почти на том свете, а двое твоих соседей мертвы, как тут радоваться? Мы были в оцепенении. Нас нельзя было назвать живыми. Только позже, когда я лежал в больнице и видел доброту американской медсестры или когда солдат предлагал мне шоколадку, пусть даже она была слишком питательной и ее нельзя было есть, до меня начало что-то доходить. Чувство освобождения не было мгновенным. Словно бы внутри и снаружи меня постепенно разливалась теплота».

Поднялась еще одна рука: «Мистер Вильциг, смогли бы вы добиться такого же успеха в бизнесе в какой-либо другой стране мира?»

«Нет, – горячо ответил Зигги. – Такое чудо возможно лишь в Америке. Америка – единственная страна свободы и возможностей».

Руку поднял еще один студент: «Можно ли что-то сделать, чтобы Холокост больше не повторялся?»

«Вот что я вам скажу, – ответил Зигги. – Решительно выступайте против всей этой чепухи от отрицателей Холокоста, которая распространяется по университетским кампусам. Например, один из отрицателей, мистер Бьюкенен, утверждает, что у него имеются доказательства, будто бы в Треблинке, одном из худших лагерей, нельзя было отправить в газовые камеры такое большое количество евреев одновременно. Почему? Потому что, по его словам, наука этого не допускает. Что за наука? Он рассказывает, что много лет назад в Западной Виргинии был взрыв на угольной шахте и, согласно документам, несколько человек, находившихся в тамошних туннелях, задохнулись за сорок пять минут. Когда его приперли к стенке со словами “Что это за документы и что тогда делать с 80 тысячами евреев, уничтоженных в Треблинке?”, он наконец сознался, что прочитал обо всем этом в немецкой неонацистской газете. Бросайте им вызов. Заставляйте их отвечать за свои слова. Это самая эффективная мера».

Четвертый студент спросил: «Если бы вы сейчас могли что-то показать Адольфу Гитлеру, если бы он сейчас был жив, что бы вы показали? Что бы вы ему сказали?»

Зигги улыбнулся и ответил: «Ничто не уязвило бы его больше, чем возрождение израильской нации. Мы пережили его, как пережили Крестовые походы, испанскую инквизицию, Сталина и смертоносных палестинских боевиков. Я показал бы ему прекрасных маленьких еврейских детей, – возможно, в этот момент Зигги думал о своих внуках Джонатане и Джесси, детях Шерри, – и даже говорить бы ничего не стал».

Зигги устроили продолжительную овацию – хлопали от всего сердца. Марта Лестер, штатный юрист банка TCNJ, присутствовала на встрече и впоследствии вспоминала, что слушатели «бывали необычно тихими во время выступления, но аплодисменты потом были оглушительными».

Слушал речь и Рич Фракаро, заведующий оборудованием в штаб-квартире TCNJ. «Больше всего выступление в Университете Кина запомнилось мне тем, как Зигги искренне ему отдавался. Было видно, как его переполняют эмоции. Он хотел дать всем понять: “Никогда не забывайте и не позволяйте забывать остальным”. И ради этого он рассказывал свои потрясающие истории, которые словно приковывали слушателей к месту».

«Сохранение памяти о Холокосте – основная цель Вильцига, – говорилось в статье в журнале Commerce. – Он утверждает, что никогда не устанет напоминать: нельзя забывать о подобных ужасах, иначе они повторятся».

Над камином в офисе Зигги висела мраморная табличка размером четыре на три фута – подарок от жены и детей, – на которой было выгравировано его жизненное кредо: «СВОБОДНЫЕ ЛЮДИ, ЗАБЫВШИЕ О ГОРЬКОМ ПРОШЛОМ, НЕ ЗАСЛУЖИВАЮТ СВЕТЛОГО БУДУЩЕГО».

«Отец не уважал евреев, отказывавшихся говорить о Холокосте, будь они бывшими узниками или нет, – рассказывал его сын Алан. – Помню, как-то к нему приехал торговец алмазами из Израиля. Он собирался заняться недвижимостью, и ему нужно было банковское финансирование. Пока мы с ним ждали отца, он посмотрел на табличку над камином и сказал мне: “Pshah! Незачем помнить о всяких ужасах. Нужно преодолевать и забывать их”. Я встал, вышел в соседнюю комнату, где у отца заканчивалась предыдущая встреча, и пересказал ему, что сказал этот человек. Отец вышел в приемную и сказал ему: “Удачи с проектом” – и вышел. На том все и кончилось».

22

Непрекращающаяся война

«Зигги Вильциг… за два последних десятилетия в одиночку довел капитализацию банка со 180 миллионов долларов до более 2,2 миллиарда, – писал журнал New Jersey Business, – причем только за счет внутреннего роста. [TCNJ] – самый ликвидный банк штата[99]. Он только что показал рекордную выручку девятый год подряд – показатель, недостижимый для всех остальных крупных банков штата. Чрезвычайно высокий коэффициент покрытия капитала позволил ему стать “самым здоровым” банком штата»[100].

При Зигги стоимость акций банка повысилась с 10 долларов за штуку в 1983 году до 150 долларов за акцию в 1992 году после дробления компаний. К осени 1992 года Зигги открыл уже сорок филиалов в восьми округах штата. «План состоит в том, – объяснял он в октябрьском интервью журналу Commerce, – чтобы все филиалы находились не более чем в часе езды от штаб-квартиры Трастовой компании в Джерси-Сити, что позволяет топ-менеджерам банка своевременно реагировать на запросы клиентов. Мы можем приехать к ним в офис и на месте проанализировать их потребности».

Зигги перевел офис Wilshire в штаб-квартиру банка на Джорнал-сквер, что позволяло ему (ныне официальному «старшему консультанту» банка) мгновенно вызывать к себе в офис свою дочь Шерри.

Деловые отношения Шерри с Зигги были самыми тесными из всех троих детей, но при этом и самыми напряженными. В хорошем настроении Зигги выказывал ей свое уважение и относился как к полноценной коллеге. В других случаях он критиковал все подряд, даже ее маникюр. Однако Зигги и Шерри хорошо работалось вместе, и Зигги устраивал покупки и продажи Wilshire через свою дочь, как если бы ничего не изменилось – ничего, кроме надежд Шерри на собственную жизнь.

За десять лет до того, в 1981 году, когда Зигги стал обучать 23-летнюю дочь с прицелом на то, что она в дальнейшем возглавит Wilshire, Шерри показала себя более чем способной выполнять работу – к вящему удовлетворению Зигги. Она проявляла отличные административные способности, и ее устраивало положение фактической заместительницы отца в Wilshirе. Однако порой она все же возмущалась тем, насколько плотно Зигги контролирует ее жизнь, начиная с колледжа. Подростком она очень хотела поступить в Пенсильванский университет в Западной Филадельфии, куда ее приглашали на программу подготовки к магистратуре. Зигги покачал головой и сказал, что университет находится в криминальном районе, где часто фиксируются изнасилования, и что она пойдет в Брауновский университет в более спокойном Провиденсе, штат Род-Айленд.

«Оба моих брата окончили Пенсильванский университет, – возразила она. – Почему мне нельзя?»

«Потому что их не изнасилуют, – сказал Зигги. – Разговор окончен».

Вопрос, где Шерри будет учиться, всплыл как-то вечером на «семейном совете», что, как всем было известно, было эвфемизмом для ситуации, когда Зигги не оставлял камня на камне от одного из детей в присутствии остальных. Спор вяло длился больше часа, пока не произошло обострение.

«Но для меня это важно, – настаивала Шерри. – Ты меня не слушаешь. Почему я не могу…»

Тут Зигги побагровел.

«Я тебя не слушаю? – заорал он. – Как у тебя язык повернулся! Возьми свои слова обратно. Я всегда тебя слушаю. ЭТО ТЫ МЕНЯ ДОПРАШИВАЕШЬ, КАК В ГЕСТАПО!»

Он схватил вазу, словно собираясь разбить ее об пол, к ужасу всех собравшихся. Никто никогда не видел, чтобы Зигги кого-то бил, но именно это и делало его жест таким пугающим. Насладившись произведенным эффектом, Зигги поставил вазу на место.

«Никто из тех, чьим отцом не был бывший узник Холокоста, не может понять подобного, – писал Мелвин Букет – сын Джо Букета, друга Зигги тоже из числа спасшихся узников. – Родители других детей любили их, но никогда не воспринимали их чудом во плоти… Но что же делать с такой космических размеров ответственностью?.. Как можно бунтовать против людей, столько переживших? На что ты можешь жаловаться по сравнению с ними?»[101]

Шерри прочла несколько книг о том, как жертвы Холокоста относились к своим детям, и могла понять причины такого поведения. В 1979 году Хелен Эпстейн, сама дочь выживших узников, опубликовала важную работу «Дети Холокоста» (Children of the Holocaust)[102], куда вошли в том числе и интервью с родителями – бывшими узниками, которые признавались, что ожидают от жизни самого худшего и проявляют чрезмерную заботу о детях. Зигги не ожидал от жизни самого худшего – более того, он даже был оптимистом, но в плане чрезмерной заботы о детях исключением не был, а личные особенности делали чрезмерность этой заботы еще более чрезмерной. Шерри вспоминала, как в университетские годы она однажды вышла из штаб-квартиры TCNJ на Джорнал-сквер, чтобы купить кое-что из одежды, и пообещала отцу, что вернется к определенному времени. По истечении часа Зигги запаниковал. Он преждевременно закончил встречу совета директоров, а самих директоров отправил на поиски дочери. Охранники банка вместе с полицией штата и округа с рациями прочесывали близлежащие магазины одежды, стуча в примерочные и спрашивая: «Вы не Шерри Вильциг?»

Шерри знала, что отец легко переходил к рассмотрению худших сценариев из-за того, чего насмотрелся в Освенциме, но понимание проблем отца не избавляло ее от сложного к ним отношения. Она очень любила отца, но его часто бросало в крайности, что причиняло серьезный вред их отношениям. «Ты меня допрашиваешь, как в гестапо!» – как преданной дочери жить, помня обращенные к ней такие слова?

Однако она стремилась к самостоятельной жизни, была умна и независима и унаследовала от отца отличные аналитические навыки. С самого начала она энергично спорила с ним, предупреждая, что не будет просто подставным лицом на месте руководителя, и юристы Зигги, в числе которых были лучшие специалисты в стране, часто требовали от него прислушаться к ее советам. Это было не так-то просто для человека, воспитанного в старорежимном понимании того, как должны вести себя женщины, знающие свое место, но он умел прислушиваться к людям, которых уважал, и после споров с дочерью часто соглашался с ее мнением.

Для человека, почти никому не доверявшего, было еще важнее то, что на лояльность Шерри можно было твердо рассчитывать. Она воплощала нечто новое для него самого: женщина не менее агрессивная, чем любой мужчина, она любила отца и сделала бы для него все. Но он не отказывался от попыток манипулировать ею.

«Было время, – рассказывала Шерри, – когда Wilshire развивала портфель недвижимости. В результате TCNJ продал компании Wilshire некоторое количество своей собственности. Это был удачный ход для Wilshire, но я, как исполнительный директор, хотела провести комплексную проверку, отправить инспекторов и сделать все то, что обычно делают при покупке собственности. Кто покупает здание, не убедившись, что оно крепко стоит на земле? Отца это не устраивало. Я должна была делать то, что он мне говорит, только потому, что он так говорит. Я – председатель правления и исполнительный директор открытой акционерной компании, а он требует, чтобы я приняла на себя риски, которые могли грозить мне серьезными последствиями. Мне нужно было отстоять свою точку зрения – потому-то мы так часто и ссорились».

Айвен так рассказывал о том, почему отец критиковал Шерри чаще и язвительнее, чем других детей: «Перед ним стояла чрезвычайно умная женщина, которая не хотела мириться с его приобретенными еще в Европе предрассудками и говорила ему в лицо, что считает его двойные стандарты лицемерными. И они начинали ругаться».

Если Зигги не удавалось криком заставить Шерри подписать нужные бумаги, он клал одну руку на сердце, другой протягивал бумаги и говорил: «У меня болит сердце. Подпиши». Дочери оставалось только подчиниться: что еще она могла сделать, памятуя обо всем, через что он прошел?

«Я любила его, мне не хватает его каждый день, – говорила Шерри, – но я сохранила и некоторые болезненные воспоминания».

Зигги Вильциг взял новую высоту в бизнесе, когда порекомендовал совету директоров Wilshire начать приобретать акции Jacobs Engineering Group – гигантской инженерно-строительной компании с Западного побережья, имевшей крупные правительственные контракты на строительство электростанций, мостов, туннелей, плотин и зданий.

«Если говорить об Wilshire, – вспоминал Б. Дж. Дуэк, юрист из бюро Sullivan and Cromwell, – то основным активом компании была значительная доля в Jacobs Engineering. Эта корпорация процветала, и Зигги считал, что нужно покупать все больше акций Jacobs и держать их».

«Отец называл сам себя “орлиным глазом”, – рассказывал Алан Вильциг, – потому что от него ничего не укрывалось, особенно детали финансовых отчетов. Он посмотрел на отчеты Jacobs и спросил себя: “Почему в прошлом году прибыль компании составила всего полтора миллиарда, если у них контракты на 5,4 миллиарда долларов? Гидроэлектростанции и другие гигантские проекты – похоже, они хватаются за большее количество проектов, чем могут себе позволить. Их штаб-квартира стоит сто миллионов долларов, они проводят более изощренные операции, чем большинство других мировых инженерных компаний, – но посмотрите-ка на все эти невыполненные проекты. Что-то здесь не так. Они не успевают за собственным темпом”. Отец догадался, что компания сдерживает рост цен на собственные акции. Но зачем? Потом он понял, что происходит. Джозеф Джейкобс, вышедший на биржу еще в 1970-х годах, собирался вновь сделать компанию частной. И отец вознамерился дать старине Джейкобсу побегать за собственными деньгами».

Джозеф Джейкобс (1916–2004) был сыном ливанского эмигранта, но сделался легендой своей отрасли. Защитив диссертацию в области промышленной химии, он переехал в Калифорнию и в 1947 году основал консалтинговую компанию, в которой был единственным сотрудником. К 1983 году, когда Зигги узнал о его существовании, Джейкобс уже возглавлял Jacobs Engineering, компанию из списка Fortune 500 с многомиллиардным оборотом, торгуемую на Нью-Йоркской фондовой бирже. В том же году президент Рейган наградил Джозефа Джейкобса медалью Гувера за достижения в инженерном деле и служение человечеству. В почтенном основателе Jacobs Engineering Зигги угадывал человека чести, обладающего многими достоинствами, – иными словами, такого же, как он сам. Он также узнал, что Джейкобс был умен и талантлив, а последующее расследование показало, что он выдвинул предложение всем акционерам собственной компании приобрести любые акции по исходной цене за новые ценные бумаги – семь долларов за акцию.

«Отца удивило, что акции такой активной компании продаются так дешево, так что он погрузился в чтение финансовых отчетов, – вспоминал Алан Вильциг. – И не просто отчетов, но каждой сноски в них. Ничто не ускользнуло от его внимания, и в конце концов он понял, что задумал этот лис Джейкобс».

«Он делает то же самое, что сделал бы я на его месте, – сказал Зигги сыну. – Он устраивает все так, чтобы его акции казались мусорным активом. Посмотри, какое аудиторское заключение он получил в каком-то заштатном инвестиционном банке. Он пытается заставить людей поверить, что акции его компании ничего не стоят. Но я-то знаю, что акция стоит семнадцать долларов – ни центом меньше. Джейкобс пытается одурачить инвесторов. Ну что ж, мы не останемся в долгу. Я вижу прибыль не хуже Джейкобса».

Зигги принялся покупать каждую акцию на рынке, предлагая на несколько центов больше, чем основатель компании. Директора Джейкобса изучили изменения в позиции своей компании на рынке и обнаружили, что некий Зигги Вильциг проводит агрессивные покупки. Также выяснилось, что Вильциг известен успешными захватами уязвимых компаний. Директора решили, что настало время встретиться с этим Вильцигом и попытаться оценить исходящую от него угрозу.

Перелет в Пасадену, как и все полеты на самолете, сильно утомил Зигги. Шесть часов в воздухе показались ему просто вечностью. Зигги прибыл в Пасадену, взял такси до штаб-квартиры Jacobs, и встреча прошла примерно так, как он и рассчитывал.

«Я собираюсь выкупить свою компанию, – пояснил Джозеф Джейкобс, – и тут появляетесь вы и покупаете каждую акцию, которую встречаете на рынке».

«И мы оба знаем зачем, – ответил Зигги. – Ваши акции продаются по семь долларов за штуку, в то время как они стоят гораздо больше. Я буду покупать все акции, какие мне попадутся, даже если придется платить больше».

Потом он добавил, словно бы идея пришла ему в голову на ходу: «Может быть, я сделаю собственное тендерное предложение».

В марте 1987 года директора компании попытались утихомирить его, предложив место в совете директоров. Зигги согласился на два места, передав второе директору TCNJ Ларри Коди. Хотя получить два места в совете директоров одной из крупнейших инженерных компаний мира было очень престижно, это ограничивало возможности Зигги покупать или продавать акции Jacobs. В итоге Зигги подал в отставку с поста члена совета директоров Jacobs Engineering, и теперь, уже не обладая доступом к конфиденциальной информации об активах компании, он мог легально попытаться осуществить то, что со стороны выглядело как враждебный захват.

«Мистер Джейкобс – удивительный человек, построивший первоклассную инженерную компанию, – сказал Зигги журналисту, – но настало время действовать… Ему уже семьдесят три года. Пора позаботиться о себе».

Джозеф Джейкобс шутку не оценил.

«Дела у компании идут чертовски хорошо, – сказал он. – Вильциг стремится заработать деньги на своих акциях, а мы стремимся масштабировать нашу компанию».

«По хорошей цене, – возразил Зигги, – доктор Джейкобс продаст свои акции не менее охотно, чем мы»[103].

На самом деле Зигги совершенно не интересовала калифорнийская компания, расположенная так далеко от его штаб-квартиры на Восточном побережье; еще менее ему хотелось иметь дело с госконтрактами. А чего он действительно хотел (и в чем с блеском преуспел), так это убедить всех в своем желании захватить компанию и тем самым так напугать совет директоров Jacobs, чтобы те предложили ему цену выше рынка за его акции. Это был так называемый гринмейл – покупка акций компании в достаточном количестве, чтобы ее руководство озаботилось проблемой возможного захвата власти и вынуждено было приобрести те же акции обратно по завышенной цене, дабы этот захват предотвратить.

Эта хитрость была фирменным маневром Зигги: выдать одно за другое, контролируя события при помощи бравады и создания масштабных иллюзий.

«Директора Jacobs посчитали угрозу со стороны влиятельного еврейского бизнесмена достаточно серьезной, – рассказывал Айвен Вильциг, – и задались вопросом: что сделать, чтобы не дать ему захватить власть так же, как некогда в компании Wilshire и TCNJ. В итоге они были рады частным образом купить все акции, которые он еще не продал на открытом рынке, лишь бы от него отделаться».

Когда семья Зигги наконец-то продала принадлежавшие Wilshire акции Jacobs Engineering в середине 1990-х, оказалось, что он представлял их потенциальную ценность даже лучше, чем считал сам: цена на акции Jacobs взлетела с 7 до 17 долларов за штуку, потом добралась до 24 долларов, так что продажа двух миллионов акций, принадлежавших Wilshire, принесла компании 48 миллионов долларов дохода.

Если бы деловые методы Зигги Вильцига изучали студенты бизнес-школ, они заключили бы, что его успехи зависели от нахальства и уровня стресса. Его нахальство было легендарным, но давалось ему ценой постоянного стресса. Стресс не давал ему спокойно спать; стресс становился неимоверным каждый раз, когда он обнаруживал, что кто-то из его близких друзей и держателей акций Wilshire или TCNJ вдруг начинал продавать их, не поставив его предварительно в известность. На бирже торговалось не так много акций обеих компаний, и даже незначительное количество акций, проданных по дешевке, может снизить рыночную стоимость обеих компаний. Многие друзья и клиенты Зигги, владевшие акциями, этого не понимали и недоумевали, отчего продажа ими акций вызывает у Зигги такой стресс. Сами они тут видели лишь возможность обналичить деньги.

«Зачем ждать, когда можно получить доход прямо сейчас?» – спрашивали они.

«Потому что, – отвечал Зигги, – ваши акции стали приносить доход только благодаря моему упорному труду. Если ты продаешь акции по дешевке, это обрушивает цену акций всех остальных держателей. Я работаю как проклятый, чтобы цена акций росла, и так-то ты мне за это решил отплатить? Продав акции у меня за спиной?! Почему ты сперва не пришел ко мне? Почему ты не сказал, что хочешь продавать? Я бы с радостью купил у тебя эти акции сам».

Когда Зигги покупал акции, он платил за них частично из собственных средств, а частично из денег, взятых взаймы у брокеров. Пока Wilshire и TCNJ котировались высоко, брокеры без малейших колебаний одалживали ему деньги для таких приобретений. Но когда множество акционеров какой-то из компаний вдруг решили сбросить акции по сниженной цене, такая флуктуация обрушила их стоимость. Это снижение стоимости сигнализировало букмекерам о том, что акции, которые они держали в качестве залога, теперь стоили меньше, чем в то время, когда они предлагали Зигги кредитную линию. В результате автоматически выдвигалось маржевое требование – предупреждение, что ему нужно либо оплатить свои кредиты, либо внести дополнительное обеспечение.

«Мистер Вильциг, – продолжалась беседа, – как мы видим, ваши акции стоят уже лишь семьдесят процентов от того, что давали за них на этой неделе ранее. Как вы знаете, мы всегда вас поддерживали и готовы сделать для вас все. Но на нас давят сверху – нужно прикрыть спины. Не могли бы вы выплатить свой кредит к завтрашнему дню?»

«Я не могу так быстро собрать наличность, – ответил Зигги. – Дайте мне время до четверга».

В большинстве случаев брокеры соглашались предоставить ему отсрочку. Да и какой у них был выбор? Откажись они сотрудничать, он просто разорвет контракт и найдет другую фирму, так что они потеряют привлекательные комиссионные, которые получали годами. Если кто-то и мог исправить ситуацию, так это Зигги, так что обычно ему давали необходимое время на сбор наличных: обычно он просто брал кредит в другом банке. Но стресс из-за необходимости срочно найти деньги и выплатить кредиты был чрезвычайным.

Вследствие постоянного приобретения акций Wilshire и TCNJ у Зигги постоянно не хватало наличности. Всю свою зарплату, бонусы и дивиденды он пускал на покрытие маржинальных кредитов или покупал еще больше акций собственных компаний.

«Люди видели богатого и могущественного генерального директора банка, – рассказывал его сын Айвен, – с огромной зарплатой и огромными ежегодными бонусами, и даже представить себе не могли, что у него часто бывали проблемы с наличностью. Своими мигренями он был обязан не только кошмарам из Освенцима, но и отчаянным попыткам удержать на плаву цену на акции своих компаний. Все состояние уходило на эти акции. Каждый раз, когда он слышал, как кто-то продал акции, не обратившись предварительно к нему и тем самым снизив на них рыночную цену, это действовало на него, как красная тряпка на быка. Такой человек в его глазах падал ниже некуда».

«За несколько дней до этого у него начались проблемы с сердцем, и пришлось проводить сложную операцию шунтирования, – вспоминала Шерри. – Когда его везли на каталке, он подозвал меня поближе. Я предполагала, что он скажет что-то типа “Шерри, я люблю тебя, спасибо, что ты со мной”. Вместо этого он кивком попросил меня наклониться, чтобы он мог шептать мне в ухо, и сказал: “Шерри! Я хочу, чтобы ты купила триста акций Трастовой компании. Но это нужно сделать сегодня! Быстрее! До четырех часов, пока рынок не закрылся!”»

«Я своими глазами видел, какую нервную жизнь вел мой отец, – говорил Алан Вильциг. – Стоило акциям TCNJ хоть немного упасть – и это становилось для него настоящей катастрофой. И так продолжалось лет двадцать».

Зигги не только чувствовал давление, но и распространял его на окружающих. «Он всегда словно бы гнал со скоростью двести миль в час, – вспоминал его водитель Эхаб Зиед, – все время говорил, говорил, перескакивал от совещания к совещанию – и он хотел, чтобы я и машину так же вел. Однажды мы были в отеле Kutsher’s Hotel and Country Club к северу от Нью-Йорка. Было около половины третьего дня. Ему позвонили: губернатор Нью-Джерси хотел, чтобы он приехал в офис губернатора в Трентоне, причем к пяти часам, не позже. Он посмотрел на меня и сказал: “Мы можем успеть. Не волнуйся, если тебя остановят, документы при мне. Гони!” Мы ехали всю дорогу со скоростью не меньше ста двадцати миль в час. Когда мы уже подъезжали к месту встречи, он взглянул на часы и сказал: “Теперь можешь расслабиться. Только не ниже сотни в час!” Да, сто миль в час – такая вот была для него крейсерская скорость».

Наконец-то пришла и хорошая новость. После многолетней борьбы Американский мемориальный музей Холокоста наконец-то был готов открыть двери для посетителей. По вопросам, вызывавшим ожесточенные дискуссии членов совета, наконец-то было достигнуто соглашение, было принято решение о том, какие экспонаты выставлять, и 22 апреля 1993 года более тысячи человек заполнили Эйзенхауэр-плаза перед музеем в ожидании официального открытия. Было дождливо. «Погода как в Освенциме, – заметил Зигги коллеге. – Мои слезы идут вместе с этим дождем».

Зигги сидел в первом ряду вместе с другими членами музейного совета и глубоко переживал происходящее. Он многое сделал для того, чтобы музей открылся, собирая средства у известных нью-йоркских еврейских девелоперов, что облегчалось его собственным положением президента крупного банка, специализирующегося на финансировании строительства и других операциях с недвижимостью. И теперь результаты этого труда становились достоянием общественности.

На порывистом ветру развевались флаги стран-освободительниц; на сцену поднимались почетные гости – президент Билл Клинтон, президент Израиля Хаим Герцог, председатель совета музея Харви Мейерхоф, лауреат Нобелевской премии мира Эли Визель. Когда через четыре года музей открыл свои двери для публики, первым посетителем стал его святейшество далай-лама. К 2000 году музей посещало более двух миллионов человек в год.

После вступительных речей участники церемонии вошли в здание музея. Начались оживленные беседы: выжившие узники общались друг с другом, почетные гости отвечали на вопросы журналистов. Зигги повернулся к окружающим его людям и задал явно риторический вопрос:

«Знаете, чья машина – лучшая в мире?»

Все замерли в молчании.

«Мерседес», – сказал он с нажимом.

Многие посетители знали Зигги, но совершенно не понимали, что он имеет в виду: выживший узник лагерей славит немецкую машину?!

«Да, – сказал Зигги, кивая. – “мерседес”. Ни разу двигатель “мерседеса” не сломался, перевозя еврейских детей в печи Освенцима».

Теперь он завладел всеобщим вниманием. Разговор продолжился, когда посетители проходили мимо экспонатов. Он указал на воссозданные бараки.

«Я вижу здесь нары из Освенцима, – сказал он. – Моя койка была вдвое меньше, и на ней спали восемь человек. Чтобы нам доставался хлеб умерших, мы спали рядом с ними – одна голова здесь, другая там. У заключенных был закон: если кто-то крал у другого узника унцию хлеба, его убивали. Это происходило нечасто, но, если человек сходил с ума от голода и начинал красть, ему недолго оставалось жить».

Вокруг него начала собираться толпа.

«Я живу с этими воспоминаниями, – говорил он слушателям, – и пробудить их может буквально что угодно. Когда я смотрю на еду, она напоминает мне об Освенциме, где еды было так мало. Когда я вижу женщину с короткой стрижкой, она напоминает мне об Освенциме, где женщинам брили головы и проделывали с ними куда более ужасные вещи, в которые сейчас просто невозможно поверить. Я видел, как в блоке 10 женщине отрезали груди. Я расскажу вам кое о чем, что по каким-то причинам никогда не выносится на обсуждение. Все эти жестокие и бесчеловечные вещи творили не только эсэсовцы. Клянусь всем, что только есть для меня святого: я видел в блоке 10, где проводились садистские эксперименты, и обычных врачей из вермахта. Я узнал их по форме. Среди участников были не только эсэсовцы, но и обычные солдаты немецкой армии. В преступления было вовлечено множество людей. А теперь подумайте: как случилось так, что мир и пальцем не пошевелил? Америка, Англия, Франция – они знали, что происходит! Холокост можно было предотвратить!»

С этими словами он указал на висевшие в холле под стеклом оригинальные документы нацистских времен: «Подойдите к этим свидетельствам. Почитайте, что там написано по поводу Эвианской конференции».

Летом 1938 года в Эвиане, курортном городке на юго-востоке Франции, делегаты из 32 стран встретились, чтобы обсудить, что делать с десятками тысяч евреев, пытающихся уехать из нацистской Германии. Во время девятидневной конференции делегаты один за другим выражали сочувствие евреям и приводили одно за другим оправдание тому, почему не могут допустить их в свою страну.

«Когда проходила Эвианская конференция, – сказал Зигги толпе, собравшейся вокруг него в день открытия музея, – в зале находились шесть агентов гестапо в гражданской одежде. Они выдали себя, потому что в середине конференции начали смеяться над всеми жалкими оправданиями французов и представителей других стран, объяснявших, почему они не могут принять евреев. Французские делегаты сказали: “У нас сильная безработица. Если мы примем евреев, они будут работать за меньшие деньги и отнимут работу у христиан из нашей страны. Тогда христиане еще сильнее возненавидят евреев, так что мы на самом деле оказываем евреям услугу, не впуская их в страну”. Такова была логика французов. Британцы привели девятнадцать аргументов, в соответствии с которыми они могли принять лишь некоторое количество еврейских детей. Что же до США, то документы Госдепартамента свидетельствуют о том, что Рузвельт велел своему представителю Майрону Тайлеру выказать сочувствие к евреям, но добавил: “Не соглашайся ни на что, что изменило бы квоты на въезд”».

Зигги утверждал, что, если бы беженцы были любой другой национальности, все пошло бы иначе. Но они были евреями – и их обрекли на смерть, даже на нечто похуже смерти. Страны всего мира приговорили евреев к таким кошмарам, по сравнению с которыми даже смерть казалась желанным исходом. Зигги рассказывал, как так называемые врачи в Освенциме проводили у заключенного резекцию желудка без анестезии. Он ярко описал, как эсэсовец заставил пожилого еврея держать над головой тяжелый дубовый стул. Когда тот уже не смог удерживать стул и уронил его на пол, эсэсовец забил его до смерти за неподчинение приказу. Зигги описывал истощенных узников – живых скелетов, на груди которых было так много вшей, что казалось, будто они носят белые рубашки в волнистую линейку. Его захватили воспоминания, от которых он никогда не мог избавиться. Скольких кошмаров можно было бы избежать одним небольшим жестом сострадания со стороны международного сообщества, единым росчерком пера!

«Нужно помнить всю историю, – обратился он к собравшимся в музеях, но трагическая ошибка этой страны в том, что историю здесь изучают недостаточно глубоко. Я горд тем, что я американец, я охотно размахиваю государственным флагом, пусть и говорю с акцентом, но должен подчеркнуть, что наших детей учат не так, как надо. Их учат профессии – но не истории. Они умеют строить небоскребы и мосты, но, если спросить инженера, что он думает о Наполеоне, он ответит: “Вчера вечером я его заказывал на десерт”. Молодые люди могут изучать право или бухгалтерское дело, но сначала им нужно получить настоящее образование. Нужно учиться на ошибках прошлого!»

Церемонии завершались, и гости расходились, тронутые речами и историческим свершением, которое являло собой открытие Американского мемориального музея Холокоста. Но для Зигги впечатление от посещения музея длилось недолго, потому что правительство по-прежнему было недовольно его бизнес-империей, и это недовольство набирало новые, обескураживающие обороты.

23

Неподчинение приказам

С тех пор как компания Wilshire вступила в конфликт с Федеральной резервной системой, аудиторы из Федеральной корпорации по страхованию депозитов (ФКСД) стали пристально следить за методами ведения дел в банке TCNJ. ФКСД была учреждена для общественного контроля за американскими банками, а методы TCNJ хотя и не были противозаконными, но балансировали, по мнению чиновников, на краю нормы.

Серьезные претензии со стороны ФКСД вызывала привычка Зигги покупать государственные ценные бумаги с рейтингом ААА на миллиарды долларов и продавать до истечения полного срока. Его интуитивное представление о том, когда покупать и продавать казначейские облигации, всегда позволяло TCNJ получать значительные доходы. Алан, сын Зигги, вспоминал, как однажды в 1990-х годах отец опоздал на совещание совета директоров банка, плюхнулся в кресло во главе стола из красного дерева и провозгласил: «Простите, что опоздал. Я только что заработал четыре миллиона долларов на продаже бумаг на сто миллионов».

Аудиторы считали покупку и продажу государственных казначейских облигаций до истечения срока «трейдингом», что, по их мнению, ничем не отличалось от азартных игр на крупные ставки.

«Трейдинг недопустим, – настаивали они. – Вы – коммерческий банк, а не инвестиционный. Вы не сертифицированы для ведения трейдинга. Вы должны сосредоточиться на основных доходах и традиционных для коммерческого банка методах заработка – выдаче коммерческих кредитов и коммерческих закладных».

Представители ФКСД также настоятельно советовали TCNJ списывать как амортизацию невыплачиваемые кредиты. И не то чтобы они не были правы. Банковское законодательство требовало, чтобы кредиты, по которым заемщик не производит выплат, списывались и фиксировались в бухгалтерских книгах как убытки. Зигги знал правила, но не собирался им следовать. Если заем, по его оценке, когда-нибудь окупится, он мог висеть сколько угодно, а требования аудиторов из федерального агентства Зигги мало беспокоили.

«Аудиторы ошибаются, – сказал Зигги совету директоров. – Они хотят, чтобы я списывал долги. Но посмотрите, например, на этот кредит. Это не плохой заем – это хороший клиент, у которого был неудачный период. Мы проведем новую экспертизу – кроме того, у меня есть личное ручательство этого клиента. ФКСД просто не понимает, о чем говорит».

Чтобы приструнить банк, аудиторы из ФКСД потребовали внести изменения в протокол о намерениях и предупредили, что в случае отказа от подчинения будет выдано запретительное предписание. Если протокол о намерениях был лишь набором настоятельных рекомендаций, то отказ от соблюдения запретительного предписания способен был повлечь за собой серьезные последствия. Регулятор мог установить полный контроль за выдачей банком кредитов и ограничить его в открытии новых филиалов. Если бы акционеры TCNJ узнали, что банку выдано запретительное предписание, это могло бы поколебать их уверенность и побудило начать избавляться от акций; а уж если бы о запретительном предписании узнали клиенты, мог начаться массовый исход из банка, и банк лишился бы всех денег вкладчиков. Все это было смертельно опасно для TCNJ. В худшем сценарии вмешаться могло и государство, взяв банк под полный контроль, уволив всех, кого сочло бы нужным, и переведя его под собственное управление или выставив на продажу.

Помимо требований о прекращении трейдинга облигаций и списании невыплачиваемых кредитов, в протоколе о намерениях от банка требовалось нанять нового президента с серьезным банковским опытом.

Кроме того, с целью убедиться, что требования регулятора выполняются, в протокол о намерениях включили пункт о необходимости назначения независимой консалтинговой фирмы, которая должна была следить за проведением необходимых изменений.

Зигги отказался уходить с поста президента, а вместо приглашения консалтинговой фирмы, которая ежеминутно заглядывала бы ему через плечо, предложил создать «внешнюю комиссию по удовлетворению требований», которая состояла бы из уже действующих директоров, не являвшихся, однако, сотрудниками банка.

В ФКСД пришли в ярость от отказа Зигги уйти с должности президента и нанять консалтинговую фирму, а его маневры расценили как очередные махинации Вильцига.

Когда проверять ход работы по исполнению протокола о намерениях звонили регуляторы с вроде бы нееврейскими именами, Зигги возлагал обязанность общения с ними на директоров Дона Бреннера и Ларри Коди, считая, что для таких разговоров он и держит неевреев в совете директоров и руководстве. Он полагал, что бюрократы-неевреи будут менее суровы, если общаться с ними будут такие же протестанты. Он хотел только одного: чтобы его оставили в покое и он мог вернуться к работе.

«Он вышел из лагерей с эго размером двенадцать миль и неприязнью к властям», – сказал юрист Джон Стейнберг.

Однако назначение гоев на переговоры с регуляторами не помогло, и в октябре 1994 года терпение ФКСД истощилось: было выдано устрашающее запретительное предписание[104]. В предписании говорилось, что TCNJ практиковал «небезопасные банковские методы и нарушал законодательство и/или нормативные положения». Поэтому банку приказывалось отказаться от всех рискованных методов выдачи и возврата кредитов, прекратить выполнять операции с недостаточным внутренним контролем и перестать функционировать в отсутствие квалифицированного руководства.

Условия запретительного предписания были недвусмысленными и практически повторяли условия протокола о намерениях, но в более агрессивном тоне. TCNJ должен сменить президента и следовать стандартным методам аудита. Зигги нужно было воздержаться от участия в найме на работу и увольнении сотрудников низшего звена; он должен был перестать лично подписывать мелкие кредиты. Все кредиты, по которым заемщик не производил выплат, должны были быть списаны. Банку нужно было продать все заложенное имущество без права выкупа и прекратить трейдинг облигаций. Кроме того, в TCNJ должны были составить письменный план выполнения всех требований ФКСД, провести переоценку всех кредитных и арендных договоров банка, увеличить прибыль, составить письменный этический кодекс компании, прекратить выдачу новых кредитов рискованным заемщикам – весь список требований растянулся на двадцать страниц.

Согласно положениям запретительного предписания, у Зигги больше не было выбора: он должен был подать в отставку с поста президента TCNJ. Чтобы выполнить требование ФКСД о «квалифицированном руководстве», он пригласил на должность нового президента банка Фреда Мозеса – бывшего президента United Jersey Bank. Для внешнего контроля за реализацией пунктов предписания Зигги пришлось нанять Furash and Company – столичную консалтинговую фирму. На протяжении двух следующих лет TCNJ вынужден был платить Furash миллионы долларов, чтобы представители агентства сидели на совещаниях по кредитам и наблюдали за тем, как банк ведет собственный бизнес.

«Мы словно бы работали на правительство, – вспоминал Алан Вильциг. – От восьми до десяти консультантов из Furash посменно дежурили в банке. Они не уходили вообще».

Особенно возмутительными показались Зигги два главных требования ФКСД – прекратить трейдинг облигаций и продать всю залоговую собственность без права выкупа. Он согласился воздержаться от трейдинга, но резко отказался продавать залоговую собственность, причины чего объяснил совету директоров.

«Эти шмуки из правительства! – вскричал он. – Они ни дня в своей жизни не управляли бизнесом и ничего не понимают в недвижимости. Бизнес цикличен. Нужно ожидать, что цены поднимаются и опускаются. А эти объекты расположены менее чем в пяти милях от Нью-Йорка! Их стоимость снова повысится. Они хотят, чтобы я обогатил какого-нибудь двадцатисемилетнего юнца с Уолл-стрит, продав ему свою собственность по дешевке, чтобы он прибрал ее к рукам и получил через два года, когда ее стоимость снова возрастет, пятидесятипроцентный доход? ЭТОМУ НЕ БЫВАТЬ!»

В сентябре 1996 года ФКСД сочла практически все требования выполненными и отозвала запретительное предписание, несмотря даже на отказ Зигги продавать залоговую собственность TCNJ.

«Забавно, – вспоминал Алан Вильциг, – что ФКСД вообще-то выдвигала довольно убедительные аргументы в пользу продажи собственности. Они подчеркивали недостатки содержания этой недвижимости, так что поначалу даже я решил, что они правы».

Среди недостатков владения бездействующей недвижимостью были налоги, траты на страховку, содержание помещений, охрану и – самое важное – временная стоимость денег (которые могли бы быть вложены во что-то иное). Даже если Зигги считал, что впоследствии сможет продать эту недвижимость, аудиторы утверждали, что он ничего не выгадает от этой продажи, учитывая все издержки.

«Но они не приняли во внимание, – пояснил Алан, – что вся недвижимость в районе Нью-Йорка может увеличиться в цене более чем вдвое, так что издержки будут покрыты с лихвой. Так и произошло. Отец держался за эту недвижимость до последнего, уже после выдачи запретительного предписания. В результате цена недвижимости наконец пошла вверх, полностью покрыв все издержки на ее содержание, и TCNJ заработал миллионы на тех самых объектах, которые ФКСД принуждала нас продать. Если бы мы сделали все по их рекомендации, последствия могли бы оказаться катастрофическими. Наши денежные резервы истощились бы, потребовалось бы привлекать новый капитал, выпуская новые акции, что, в свою очередь, отрицательно сказалось бы на стоимости банка на бирже и поставило бы под угрозу семейный контроль за компанией».

Отстаивание своей точки зрения по вопросу продажи недвижимости оказалось верной стратегией для Зигги. Во время одного из следующих визитов в банк аудиторы из ФКСД похлопали его по спине и со смехом сказали: «Похоже, это у тебя такая манера ведения бизнеса – держаться за этот старый хлам, а потом его продавать. Ну как, снова провернешь это, Зигги? Ха-ха!»

Безупречно одетый президент банка с волной безупречно уложенных волос посмеялся с ними, вежливо проводил их до выхода и вернулся ждать лифта на свой одиннадцатый этаж, бормоча себе под нос: «Шмуки».

Зигги не нравилась необходимость внести такое количество изменений, но таковы уж были правила ведения банковского бизнеса, так что ему не оставалось ничего иного, как подчиниться.

«Мне кажется, отцу никогда не нравилось банковское дело ради самого банковского дела, – заметил Алан. – Ему нравилось делать себя и окружающих счастливыми и богатыми, а банк был в этом случае чуть ли не неизбежным злом. Иногда он говорил: “Мне бы надо проверить рассудок: почему я выбрал самый зарегулированный бизнес в мире? Нормативы штата, федеральные нормативы, нормативы Комиссии по ценным бумагам и биржам – что может быть еще более нервным?” Он ненавидел подчиняться приказам других».

«В начале 2000-х годов, – отмечал Алекс Пол, – большая часть положений Закона о БХК утратила силу и банки занимались значительно более рискованными делами, чем то, что проворачивал Зигги в 1972 году. Он просто намного опередил свое время».

В наши дни сотрудники ФРС и ФКСД поняли бы, что банковские методы Зигги хотя и были необычными, но в то же время не могли считаться противозаконными. В 2007 году небанковским компаниям официально разрешили владеть банками, и Америка увидела трагические последствия подлинно противозаконных действий национальной финансовой отрасли: криминальные стратегии инвестирования и бесстыдные мошенничества при аудите лишили миллионы работающих американцев работы, жилья и пенсионных накоплений.

«У Зигги были все основания прийти в ярость, – объяснял аудитор Дэн Каплан. – После того как ФРС заставила его разделить банк и Wilshire, его банковская стратегия преуспевала, так что у ФКСД не было оснований вмешиваться. Но им не нравилось – не то, что Зигги зарабатывает деньги, но то, как он это делает. Ему никогда не требовалось предварительное разрешение. Он предпочитал сначала получать прибыль любыми способами, а затем уже иметь дело с последствиями».

Кейси Александер был аналитиком особых ситуаций в Gilford Securities. Его задачей была оценка деятельности компаний, чьи нестабильные показатели могли сбить с толку других аналитиков. Когда общие друзья познакомили его с Зигги в Kutsher’s Country Club, Александер сперва испытывал скепсис.

«Я знал, что Зигги в последнее время “расходится во мнениях” с банковскими регуляторами, – вспоминал Александер, – но мои друзья в Kutsher’s очень советовали с ним познакомиться, так что я постарался подойти к этому без предубеждения. Обычно при первом знакомстве с компанией ты проводишь около получаса в обществе кого-то из руководителей. Зигги же встретил меня лично, и мы провели вместе часа четыре, беседуя наедине. Разумеется, он рассказал о своем лагерном прошлом, и после четырех часов разговоров я осознал, что его опыт богаче моего. Его жгучее желание жить и его достижения заставляли отнестись к нему серьезно. Я заключил, что такой человек должен быть чрезвычайно лоялен к акционерам и заемщикам. Выслушав его аргументы, я пришел к выводу, что шансы банка на успех весьма высоки, и моя фирма согласилась рекомендовать его акции к покупке. Также я сообщил прессе, что считаю TCNJ привлекательной целью для захвата»[105].

Наконец-то разобравшись с ФКСД, Зигги обратил внимание на более важные задачи. В частности, для его детей настало время продвинуться выше в семейном бизнесе.

24

Строгая любовь

Алан Вильциг родился 20 марта 1965 года – общительный, спортивный, обаятельный, не лезущий за словом в карман, привлекательный молодой человек, любитель быстрых машин и красивых женщин. Когда он был маленьким, старший брат Айвен и сестра Шерри по субботам часто уходили к друзьям, так что Алан мог наслаждаться обществом отца в одиночку. Зигги давал ему поиграть со старым портфелем, и Алан зачарованно перебирал вынутые оттуда древние годовые отчеты и пресс-релизы. Иногда Зигги сажал Алана на колени и читал ему вслух газету Wall Street Journal. Секретарша Зигги Лайза Роуч вспоминала, что Алан подражал всем жестам и движениям отца – например, облизывал палец, прежде чем перевернуть страницу газеты, – словно бы готовясь пойти по его стопам.

Субботним утром Зигги обычно надевал белые теннисные шорты и футболку и падал на диван перед телевизором. Алан хорошо знал этот ритуал и присоединялся к отцу, чтобы посмотреть передачу о природе «Дикое царство» или другой документальный фильм, отчасти компенсирующий недостатки образования Зигги. «Хотя я – президент нефтегазовой компании и председатель правления банка, но я даже не могу объяснить тебе, почему у меня тикают часы», – признавался он Алану.

Когда Алану пришло время поступать в колледж, он по настоянию Зигги начал посещать Уортонскую школу бизнеса Пенсильванского университета, где и стал бакалавром экономики. Уортонская школа бизнеса была основана в 1881 году и считалась лучшей среди себе подобных в мире. Зигги, для которого видимость успеха была не менее важной, чем сам успех, настоял на поступлении туда прежде всего из соображений престижа: быть бакалавром Уортона значило не меньше, чем магистром любой другой школы бизнеса, за исключением, может быть, Гарварда.

«Когда тебя спрашивают, что ты окончил, – пояснил Зигги Алану, – и ты отвечаешь, что Уортон, больше тебя ни о чем и не спросят».

Окончив школу бизнеса, Алан начал работать в отделе хозяйства TCNJ: он следил за тем, чтобы заснеженные тротуары перед филиалами банка вовремя убирались, голуби не садились на парапеты крыш, а в подвалах не заводились крысы. Зигги не собирался препятствовать сыну занять более престижные должности в банке, но лишь со временем – после того, как Алан овладеет требуемыми навыками. Зигги сказал сыну, что, начав с самых низов, он обретет уважение старейших сотрудников, некоторые из которых работали в банке еще до его рождения.

Затем Алан перешел на должность главы отдела работы с клиентами.

«Клиенты не узнают, что тебе всего лишь чуть за двадцать, – сказал Зигги. – Достаточно просто выслушивать их жалобы и выражать сочувствие, чтобы они продолжали иметь с нами дело». Алан полностью овладел этой стратегией: разочарованным клиентам предоставлялась возможность поорать на сына президента банка. С каждым повышением Алан повышал и класс своего автомобиля. Сначала он сменил свой старый «камаро» на более новую модель, потом на «корвет». После следующего повышения Алан реализовал свои сберегательные облигации, опустошил банковский счет и купил ярко-желтый «феррари». Он припарковал роскошную машину под окном отца, рассчитывая произвести на него впечатление, и поднялся на лифте на одиннадцатый этаж.

Зайдя в офис отца, он застал там Джо Букета – крупного клиента TCNJ, тоже узника Освенцима. Двое друзей как раз выглядывали из окна и рассматривали «феррари», вокруг которого собралась толпа зевак.

Зигги обернулся к сыну и приказал: «Верни машину!»

«Я не стану этого делать», – ответил Алан.

Зигги покачал головой: «Сын, это большая ошибка – так рано праздновать успех. Что ты будешь делать дальше? Где ты найдешь стимул для дальнейших достижений, если тебе больше не к чему стремиться? Какую машину ты будешь водить в сорок лет, если у тебя есть “феррари” уже сейчас?»

Алан вышел из офиса расстроенным, хотя и понимал, что отец в чем-то прав. Не дойдя до конца коридора, он вспомнил, что вообще-то заходил по деловому вопросу, но совсем забыл о нем в процессе отповеди. Вернувшись к двери кабинета отца, он прислушался: Зигги и Джо Букет хихикали, как школьники.

«Поверить нельзя, насколько безумная штука жизнь! – говорил Зигги. – Пятьдесят лет назад мы думали о том, от чего погибнем: от голода или газа. А сегодня моя главная проблема – необходимость объяснить молодому принцу Алану, почему покупка “феррари” в столь юном возрасте – плохая идея. Ты вот можешь в это поверить?»

Управление жизненным выбором своих детей для Зигги было способом их защитить. Будь то выбор машин или партнеров в отношениях, Зигги обязательно должен был его одобрить, а его решение не должно было подвергаться сомнению.

«Отец, – спросил его однажды Алан, – почему ты выносишь мне мозги по поводу любого решения в банке?»

«Потому что я не вечен, – ответил Зигги, – и если ты можешь постоянно терпеть меня, то ты сможешь выстоять перед лицом кого угодно после моего ухода. Никогда не сдавайся. Вечна только смерть. Все остальное решаемо».

«Несмотря на все деловые успехи, отец был удивительно приземленным человеком, – рассказывал Айвен. – Он не интересовался одеждой от лучших портных, дорогими машинами или красивыми ювелирными изделиями, он не судил людей по их уровню образования или профессии – но только если речь не шла о его детях. Когда дело доходило до тех, с кем мы встречались, он обращался в сноба. Буквально в нескольких словах он недвусмысленно потребовал, чтобы наши партнеры не просто были иудеями, но происходили из какой-либо из самых успешных, престижных и известных филантропией семей вроде Тишей, Тишманов или Бронфманов. И почему бы нет? По его мнению, трое его детей, получившие образование в Лиге плюща, были отпрысками гения, так что почему бы им не связать свои судьбы со сливками еврейского общества? Он любил говорить: “Влюбиться в богача так же легко, как и в бедняка”… И я, и брат, и сестра прощали ему те строгие ограничения, что он на нас наложил, потому что понимали, насколько болезненны травмы его прошлого. Когда мы решались поставить под вопрос его указания или не подчиниться им, он разражался жестокой бранью, словно бы лишая нас родительской любви. Вообще-то родительская любовь не терпит условий, но он нередко прибегал к этическому шантажу, чтобы манипулировать нами и заставлять делать все, что он хочет. На самом деле он всегда нас любил, но иногда в этом приходилось сомневаться».

«У меня были серьезные отношения с парнем из не самой влиятельной семьи, – вспоминала Шерри, – и отец велел мне перестать с ним встречаться. Он сказал: “Он не твоего уровня интеллекта. По сравнению с тобой он просто идиот. Со временем ты это поймешь”. Когда я ответила отцу, что этот человек делает меня счастливой, он сказал: “Счастливой? Что значит счастливой? Вот собака счастлива. Ты живешь, выживаешь, выполняешь обязанности – при чем тут счастье?” Мое счастье не имело для него никакого значения. Худшим для него было выйти замуж за нееврея. Если бы я поступила так или кто-то из братьев женился бы на нееврейке, он не только лишил бы нас наследства, но и угрожал, что будет сидеть шиву, то есть соблюдать иудейский траур. Он посчитал бы нас умершими. Какой ребенок хотел бы жить с таким чувством вины, зная, что причиняет подобные страдания отцу, прошедшему Холокост?»

Айвен вспоминал, как отправился вместе с отцом и матерью в деловую поездку в Атланту, штат Джорджия. В то время ему было шестнадцать лет. Он любил танцевать и сказал родителям, что пойдет на дискотеку, пока родители будут на деловом ужине с партнерами по бизнесу.

«Нет, не ходи, – сказал ему Зигги. – Пообещай, что ты не покинешь гостиничный номер».

«Я не останусь в номере, – надулся Айвен. – Я пойду танцевать».

«Разве ты не знаешь, – предупредил его Зигги, – что штаб-квартира ку-клукс-клана находится в Каммингсе – в этом же штате и менее чем в часе езды от этого отеля? Разве ты не знаешь, что двое защитников гражданских прав евреев, Эндрю Гудман и Майкл Швернер, были убиты в 1964 году в Миссисипи – совсем недалеко отсюда? Я не хочу, вернувшись в номер, обнаружить, что тебя похитили или убили. ТЫ ОСТАЕШЬСЯ В КОМНАТЕ!»

И с этими словами он запер Айвена в смежной комнате, подпер дверь стулом, взял Наоми под руку и ушел на ужин.

«Ему не обязательно было меня запирать, – отмечал Айвен. – Он уже напугал меня до полусмерти россказнями о жестоких антисемитах, которые только и ждут, чтобы меня пристукнуть».

«Знаете, как нас воспринимают другие люди? – спросил Зигги сыновей, когда они были еще детьми. – Они считают, что мы убили Иисуса. Они утверждают, что евреи распяли их Бога».

Он указал на Айвена и сказал: «Они думают, что ты принес крест».

Он указал на Алана и сказал: «Они думают, что ты принес гвозди».

Наконец, он указал на себя и сказал: «И они думают, что я принес молоток».

Зигги боялся не только антисемитов, причиняющих евреям физический вред, но и того, что евреи сами причинят себе вред браками с гоями. Если бы кто-то из его детей осмелился связать свою судьбу с человеком иной веры, для него это стало бы не только личным поражением, но и предательством всех жертв Холокоста.

«Если вы когда-нибудь женитесь на шиксе (то есть нееврейке), – говорил он сыновьям, – то все, ради чего я жил, за что я боролся и чего добился в жизни, пойдет прахом. С тем же успехом я мог бы умереть в Освенциме».

«Он сказал мне это, когда мне было тринадцать, – вспоминал через пятьдесят лет Айвен, – и я до сих пор прихожу в ужас от мысли, что полюблю нееврейку, разобью отцу сердце и лишусь его любви. А ведь он уже много лет как умер».

Несмотря на суровость позиции Зигги по отношению к браку с гоями, любовь его к детям была беспредельна. Когда они были маленькими, то Зигги каждый вечер приходил посидеть на краю их кровати и целовал каждого три раза. «Я целую тебя в первый раз, потому что ты мое дитя, – объяснял он. – Я целую тебя второй раз, потому что я люблю тебя. И в третий раз я целую в твоем лице полтора миллиона еврейских детей, которые были убиты – и их уже никто никогда не поцелует».

В холодную погоду Зигги не мог не думать о тех евреях, что умерли от пневмонии во время марша смерти из Освенцима в Маутхаузен, и потому из любви к детям слишком сильно заботился о них, если температура на улице падала хоть немного. «Ты подхватишь пневмонию», – предупредил он Айвена как-то холодным осенним днем и велел Наоми закутать сына в свитер, куртку, перчатки, надеть на него теплые носки и вязаную шапочку. Задыхаясь под несколькими слоями зимней одежды, маленький Айвен стоял на углу в ожидании школьного автобуса, стараясь избежать взглядов одноклассников в легких куртках, которые смотрели на него как на сумасшедшего.

Зигги проявлял свою бесконечную любовь к детям с утра до вечера. Айвену запомнилось, как однажды он влетел в их спальни, когда дети еще спали крепким сном, и стал изо всех сил орать старый немецкий стишок Raus Klaus! («Вон, Клаус!»), называя всех троих детей типичным немецким мужским именем. Aufstehen ruft der Fuchs zum Hasen! Hörst du nicht die Jäger blasen! – «Вставай! – сказала лиса зайцу. – Разве ты не слышал выстрел охотника?»

Потом Зигги принялся дудеть в воображаемый рог: Duh-DA-duh-DA-du-DAAAH! Duh-DA-duh-DA-du-DAAAH! Duh-DA-duh-DA-du-DAAAH! – что привело детей в состояние полнейшего изумления.

«Это был настоящий надоедливый будильник, который к тому же нельзя было выключить, – со смехом вспоминал Айвен. – Он часто устраивал такие побудки в армейском стиле. На что он только не шел, чтобы нас разбудить!»

Иногда Зигги даже позволял себе ослабить требования ортодоксального иудаизма, лишь бы доставить детям удовольствие. Например, когда тренировки Малой лиги бейсбола приходились на выходные, Зигги пешком проходил с Айвеном три мили из их нового дома в Клифтоне, поскольку соблюдающие евреи в шабат машину не водят. Вообще говоря, Айвен в шабат и в бейсбол играть был не должен, но Зигги решил не лишать своего маленького сына простых удовольствий.

«Сейчас играть в шабат можно, но, когда ты станешь взрослым, – говорил Зигги сыну, – бери пример с великого еврейского бейсболиста Сэнди Коуфакса».

Коуфакс, который считается лучшим питчером в истории бейсбола, отказался выйти на поле в первой игре Мировой серии 1965 года, поскольку она выпадала на Йом Кипур – самый священный день для любого иудея.

«Вот это образец человека, уважающего наши традиции», – с гордостью провозгласил Зигги.

Айвен запомнил, как 16 октября 1969 года Зигги взял его на стадион «Ши-стэдиум» на финальный матч Мировой серии. В тот день, вошедший в анналы бейсбола, Amazing Mets взяли верх над Baltimore Orioles, сотворив одну из величайших сенсаций в истории Мировой серии. За восемь лет существования Mets ни разу не поднимались выше девятого места. Когда они выиграли ту игру, 57 000 болельщиков сошли с ума от радости: они вырывали скамейки, высыпали на поле, растаскивали по кусочкам базы и дерн на сувениры. Айвен с отцом смотрели на весь этот переполох из ложи рядом с линией первой базы, сразу за скамейкой Mets. Эти ВИП-места достались Зигги от Тэтчера Брауна – инвестиционного брокера, чья фирма G. H. Walker and Sons была среди владельцев Mets и вела дела с TCNJ. Так Зигги и Айвен получили лучшие места на стадионе на самой важной игре в истории Mets.

Но даже тогда отец Айвена учинил нечто невероятное. Перед началом игры он встал с места и начал изображать стадионных торговцев, крича: «Пиво, пиво! Свежее ледяное пиво!» Вокруг него собрались люди, которые начали уже вынимать кошельки. Зигги посмотрел на них как на сумасшедших. «Чего вы на меня смотрите? – спросил он. – Я ничего такого не говорил». Он пнул ногу Айвена, отчего с тем случилась истерика от смеха.

В 1971 году Зигги привел Айвена в кинотеатр на эксклюзивный прямой эфир первого боя за чемпионство мира в тяжелом весе между Мохаммедом Али и Джо Фрэзером, который некоторые считают лучшим боем ХХ века. Бокс действительно интересовал Зигги: искусство уворачиваться от чужих ударов он хорошо понимал и неплохо освоил. При этом, впрочем, ему нравилось, что Айвен предпочитает теннис, который, по мнению Зигги, требовал больше мозгов, чем мышц, и был не особенно опасен для здоровья.

Несмотря на довольно суровое обращение с детьми, Зигги старался проводить с ними как можно больше времени и был очень рад, когда они стали талантливыми и продуктивными взрослыми людьми. В мае 1996 года он пришел на выступление Шерри в школе Соломона Шехтера, посвященное выжившим жертвам Холокоста и их семьям. Должно быть, он испытывал большую гордость: за кафедрой стояла его дочь – состоявшаяся деловая женщина. Прошло то время, когда он отпускал шутки над ее домашними заданиями в школе. Шерри, самая прилежная из всех троих детей, корпела над задачей по алгебре или тригонометрии, а отец заглядывал ей через плечо и говорил: «Да вот эту цифру передвинь». При этом оба хорошо знали, что он вообще понятия не имеет, о чем говорит. Шерри была круглой отличницей, а Зигги окончил лишь начальную школу. Его арифметические способности были значительными, но ограничивались основными четырьмя действиями – сложением, вычитанием, умножением и делением. Однако эти шутливые беседы создавали между ними атмосферу любви и нежности.

Шерри использовала лекцию в школе Соломона Шехтера как возможность выразить все свое восхищение отцом. Это была одна из религиозных дневных школ, названных в честь раввина – создателя консервативного иудаизма ХХ века. Сначала Шерри не собиралась отдавать туда своих детей, поскольку ни она, ни братья в дневную еврейскую школу не ходили, а посещали только обычную. Поэтому она сомневалась, что ее дети впишутся в религиозную атмосферу. Но затем она поняла, что это усилит еврейскую идентичность детей. А лучшего подарка для отца она и придумать не могла.

«Сейчас, когда у меня самой есть дети, – сказала Шерри собравшимся, – на первый план выходит моя роль дочери человека, пережившего Холокост. Я тоже чувствую обязанность передать эстафету свидетельствования от поколения к поколению».

Она рассказала о том дне, когда младший сын спросил ее: «Мама, а почему нацисты убили родителей дедушки?» В тот раз она не нашлась с ответом. Она отметила, что благодарна сети школ Шехтера за то, что они помогают воссоздать многообразие жизни еврейских семей, разрушенной нацистами. Она добавила, что, к ее сожалению, число выживших узников уменьшается, а число отрицателей Холокоста постоянно растет. «Наша обязанность, – напомнила она присутствующим, – сделать так, чтобы мир не забыл о Катастрофе».

Зигги сидел в зале, завороженный ее речью. Наконец-то кто-то из его детей подхватил знамя памяти о Холокосте. Он дожил до этого момента и убедился, что сдержал обещание, которое дал в те свои первые морозные недели в Америке: завести детей, воспитать из них хороших евреев и сделать все возможное, чтобы о Холокосте и его жертвах не забывали. Речь Шерри, как Зигги сказал ей позже, была моментом наивысшей гордости за всю его истерзанную, наполненную кошмарами жизнь.

На следующий день Зигги в благодарность отправил дочери подарок – элегантную нитку жемчуга – и приказал напечатать несколько сотен экземпляров ее речи. Все, кто приходил к нему в офис по деловым вопросам, сначала должны были прочесть речь, прежде чем он соглашался обсудить что-либо еще.

На семидесятилетний юбилей Зигги Айвен предложил матери, брату и сестре выкупить билеты в первый ряд на премьеру бродвейского моноспектакля Джеки Мейсона «Возлюби ближнего своего». Зигги обожал этого шестидесятипятилетнего еврейского комика и его резкие социальные и политические пародии – «настоящий праздник оскорблений», как однажды отозвалась о его выступлениях газета New York Times[106]. Мейсон оскорблял все возможные социальные группы, но чаще всего евреев («Я недавно сходил на реформистскую службу. Она была настолько реформистской, что раввин оказался гоем»).

Зигги получал большое удовольствие от того, что Мейсон говорил то, что думал, как бы противоречиво это ни звучало. Мейсон бичевал ошибки человечества, что принесло ему как титул «нарушителя принципа равных возможностей», так и почетную степень Клуба дебатов Оксфордского университета – эта честь до того оказывалась только трем людям: Махатме Ганди, Джону Кеннеди и Джимми Картеру. Зигги был прямо-таки влюблен в Джеки Мейсона и на собраниях совета директоров повторял его свежие шутки.

«Директора были важными деловыми людьми, им приходилось выкраивать время для посещения собраний совета, – вспоминал Айвен, – а мой отец минут двадцать рассказывал о последнем выступлении Джеки Мейсона». Не проходило почти ни дня без того, чтобы Зигги не развлекал кого-нибудь в собственном офисе, подражая жестам и интонациям Мейсона или пересказывая его последние остроты.

Айвен сделал несколько звонков и наконец нашел человека, знакомого с известным комиком.

В день премьеры Вильциги сидели в первом ряду театра Бута вместе с мэром Нью-Йорка Руди Джулиани и другими почетными гостями. Мейсон был в отличной форме: как всегда, он издевался над всеми этническими группами, высмеивал странное поведение как евреев, так и гоев, высказывался о политике, не делая различий между консерваторами и либералами, и разбирал по косточкам сеть кофеен Starbucks так удачно, что цитаты из его выступления на следующий день разошлись по заголовкам нью-йоркских газет.

После премьеры Зигги с семьей были препровождены за кулисы для личной встречи со звездой, а затем приглашены на вечеринку, устроенную продюсером в ближайшем отеле Marriott Marquis. Зигги был вне себя от восторга.

«Папа, не строй никаких планов и на завтрашний вечер тоже», – сказал ему Айвен на пути домой.

«Но почему? – спросил Зигги. – Мы ведь уже отпраздновали мой день рождения».

«Вот увидишь».

Следующим вечером Вильциги привезли отца семейства в Le Marais – лучший нью-йоркский кошерный стейкхаус. Как только они сели за стол, в зал вошел Джеки Мейсон. Знаменитый комик раскрыл объятия и завопил: «С днем рождения, Зигги!» За ужином в течение почти трех часов Мейсон и его главный поклонник от души поносили друг друга, обменивались остротами и соперничали за звание самого остроумного еврея за столом.

Определение наследника империи Зигги после его смерти, напротив, было не шуткой. У Зигги были амбициозные планы относительно старшего сына Айвена, которого он всегда мечтал видеть врачом, юристом или бизнесменом, что позволило бы ему заработать уважение и финансовую независимость. Когда Айвен выбрал право, Зигги назначил его штатным юридическим советником банка с хорошей зарплатой – вот и все. Конец разговора.

Айвен окончил Юридическую школу Бенджамина Кардозо в Нью-Йорке в 1980 году. Зигги устроил ему сюрприз: в день выпуска на улице рядом с их домом в Клифтоне Айвена ждал подарок – черно-золотой Datsun 280ZX, выпущенный ограниченной серией за десять лет до того. К заднему стеклу машины была прикреплена большая картонка со стихотворением, которое описывало Айвена как чудесного сына и оканчивалось словами «мазл тов» – поздравлениями на иврите, – написанными большими яркими буквами. Вся машина была перетянута огромной красной лентой.

Когда Айвен получил диплом, Зигги устроил ему стажировку в главной юридической фирме банка в Нью-Джерси Lowenstein Sandler, чтобы тот получил представление о том, что потребуется от него в последующей работе в TCNJ. Айвен не мог разочаровать отца, но на самом деле он совершенно не интересовался юриспруденцией и дважды завалил экзамен на право заниматься адвокатской практикой, причем второй раз не ответил всего лишь на два вопроса на выбор. Айвен посчитал это знаком, что стать юристом ему не суждено, и объявил, что в третий раз сдавать экзамен уже не будет. Зигги пришел в ярость.

«Это была самая крупная наша ссора, – вспоминал впоследствии Айвен. – До того момента я делал все, что он от меня требовал. Я допускал, что меня, возможно, в какой-то мере может заинтересовать развлекательное право, но мне совершенно не хотелось становиться посредником между богачами, пытающимися засудить друг друга. Я выбрал юридическую школу, только чтобы порадовать отца. После того как я два лета потратил на то, чтобы добиться адвокатской лицензии, и оба раза завалил экзамен, стараясь изо всех сил, то решил, что с меня хватит».

Зигги одним движением руки отбросил в сторону неудачи на двух предыдущих экзаменах.

«Один из клана Кеннеди сдавал экзамены на адвоката трижды, – сказал он, имея в виду Джона Кеннеди-младшего[107]. – Сдавай снова! Если ты сдашься сейчас, то останешься неудачником на всю жизнь!»

«Нет уж, – сказал Айвен. – С меня хватит. Сдача экзамена не делает человека умным или счастливым. Я уже больше года прохожу стажировку в Lowenstein Sandler, и мне жутко не нравится. Хочешь, чтобы в семье был юрист? Иди и учись сам! Кредитная документация? Залоговая собственность? Нет уж, я не хочу потратить на это свою жизнь».

В детстве Айвен ходил на бродвейские мюзиклы, и пение оставалось его давним увлечением. Он заявил отцу, что собирается делать карьеру в музыке. Для Зигги это было нестерпимо: он отчаянно пытался заставить сына отказаться от подобной идеи. Сначала он прибег к логическим аргументам, доказывая Айвену, что это просто причуда.

«Твоя семья не связана с шоу-бизнесом, – сказал он. – У тебя нет связей в музыкальном бизнесе. Ты не живешь в Голливуде, а стало быть, таких связей и не заведешь. Кроме того, это сомнительный бизнес и низкооплачиваемая работа. Средний певец умирает с голоду: он поет на улицах и в парках. Напротив, средний юрист зарабатывает 75 000 долларов сразу по окончании университета – этого достаточно, чтобы обеспечивать жену и детей, купить хороший дом, две машины и вступить в модный загородный клуб. И это средний юрист – а ты гораздо умнее среднего».

Однако лесть не оказала на Айвена никакого действия, и Зигги перешел к подкупу, предлагая ему пряник – много-много пряников.

«Если ты согласишься отказаться от своих музыкальных планов, – сказал он, – я куплю тебе хороший дом, найму дворецкого и горничную. Ты сможешь вступить в два загородных клуба по своему выбору. Можешь ездить на любых спорткарах. Я назначу тебе большую зарплату и предоставлю безлимитный счет. У тебя будет собственный лимузин с водителем, и ты станешь самым молодым посетителем ресторана 21 Club с собственным столиком». Имелся в виду легендарный нью-йоркский ресторан, популярный среди знаменитостей и влиятельных персон.

«Все это очень мило, – сказал Айвен. – Я не против материальных благ. Я люблю машины и хорошие шмотки, я люблю, когда со мной обращаются как со знаменитостью. Но я не хочу, чтобы все доставалось мне просто потому, что я сын Зигги Вильцига. Я хочу самостоятельно заслужить уважение окружающих. Я не хочу потом сожалеть о том, что даже не попытался стать певцом. Может быть, у меня не получится, но попробовать стоит. Прости. Оставь себе все эти дорогие штучки. Я хочу петь и танцевать».

«И РЕЧИ БЫТЬ НЕ МОЖЕТ!» – закричал Зигги. Он не уважал артистов, считая их мечтателями: нормальные деньги среди них зарабатывали единицы. Когда Айвен отверг пряник, Зигги перешел к кнуту.

«Если ты не оставишь эти глупости, ты не получишь от меня ни цента. У тебя не будет крова. Не будет денег на еду и жилье. А если ты бросишь мне вызов, тебя не будет ждать теплое местечко в банке, когда ты провалишься как певец. Мне не нужны в банке подающие надежды певцы! Если ты не хочешь работу в моем банке сегодня, МНЕ НА ТЕБЯ НАПЛЕВАТЬ!»

«Не волнуйся, – сказала Айвену Наоми. – Пока я жива, у тебя будет дом, будет где есть и спать».

С самого начала брака Наоми вела себя как традиционная верная, покорная и любящая жена, но тут она решила, что не даст Зигги запугать сына угрозами. Надо сказать, что, если жена Зигги и его дети осмеливались не подчиняться ему, во многом это было связано с тем, что сам он учил их не сдаваться. Он никогда не уклонялся от борьбы за то, во что верил, – как и они.

Отпор со стороны жены поразил Зигги, но в тот момент их долгого брака не стал большим сюрпризом: в последние несколько лет муж и жена отдалились друг от друга. Чем более крупным бизнесменом становился Зигги, тем меньше внимания он уделял Наоми и совместной жизни. Они не развелись, но со временем брак превратился в пустую формальность: Зигги проводил большую часть времени в Нью-Джерси, а Наоми – во Флориде. На публичных мероприятиях вместе с отцом чаще появлялась Шерри. «Если тебя спросят, почему не пришла твоя мать, – инструктировал ее Зигги, – скажи, что она ухаживает за больной родственницей». Он оставался президентом, председателем правления и исполнительным директором крупного коммерческого банка в Нью-Джерси, так что нельзя было допустить, чтобы люди судачили о проблемах в их семье. Это ударило бы по его репутации: его стали бы считать не таким идеальным, не таким гениальным, как думали его клиенты.

За долгие годы Наоми смирилась с тем, что живет с человеком, который не только пытается контролировать все аспекты жизни как их детей, так и ее собственной, но и страдает от чудовищных воспоминаний и хронических кошмаров, причиной которых становятся какие-то несущественные факторы. Например, Зигги запретил Наоми готовить «смешанные» блюда: никакого рагу или других кушаний в этом роде – они напоминали ему об очистках, которые приходилось есть в Освенциме. В лагере он вынужден был жить в грязи и мерзости и теперь тщательно мыл руки и чистил столовое серебро, перед тем как приступить к обеду в ресторане: он оттирал малейшие пятнышки на столовых приборах, пока они наконец не были должным образом дезинфицированы. Наоми молчала, никак не комментируя его привычки.

Она следила за тем, чтобы дети не покупали ничего, что могло бы расстроить отца. Невинная на вид оловянная кружка из музея «Колониальный Вильямсбург» могла напомнить Зигги о кружках заключенных в Освенциме и вызвать новые кошмары. Когда в моду вошли черные кожаные пальто, Наоми запретила детям их носить: они слишком напоминали пальто, в которых ходили гестаповцы.

Но тут коса нашла на камень: муж собирался лишить сына возможности выбора жизненного пути. В 1982 году Айвен понял, что с него хватит стажировки в юридической фирме, и ушел. Чтобы как-то платить по счетам, прокладывая себе дорогу в музыкальной отрасли, Айвен нанялся на работу официантом в Нью-Йорке. Зигги не мог вынести мысли, что его высокообразованный сын обслуживает столики. Что он скажет людям, если его спросят, как поживает Айвен? Сын отвергал и посулы, и угрозы. Крики Зигги уже не производили того эффекта, которого он легко добивался, пока дети были моложе. Ему нужно было придумать что-то еще, чтобы вернуть Айвена. Они с Наоми уже мало общались, но он знал, как она близка с сыном, и попросил ее выступить посредником.

«Твой отец хочет сделать тебе предложение, – сказала Наоми Айвену. – Работай в банке – и он разрешит тебе заниматься музыкой, просто делай это в свободное время. Знать о том, где ты находишься, должен будет только твой отец. Пока твой секретарь может связаться с тобой в случае крайней необходимости, у тебя будут и деньги, и любимое дело».

Айвен не хотел работать в банке и на полставки, но как он мог отказать отцу, который столько страдал? Как он мог отвергнуть человека, который работал как одержимый, чтобы его семья могла жить с комфортом, и который постоянно переживал за их безопасность? Как Айвен мог подвести такого человека? Конечно же, он не мог этого сделать. Поэтому Айвен согласился снова пойти на работу в банк и одновременно развивать музыкальную карьеру. В течение следующих двадцати лет он брал на себя все творческие задачи, которые только мог найти в TCNJ: дизайн рекламных объявлений, новые маркетинговые идеи, поиск площадок под новые филиалы, планирование церемоний их открытия и организацию билетов на спортивные мероприятия и концерты для крупнейших клиентов банка. Триумф Айвена наступил, когда он заключил сделку по открытию сорока мини-отделений TCNJ в главных супермаркетах по всему Нью-Джерси: Shop Rite, A&P, Pathmark и Stop & Shop. Это произвело на Зигги большое впечатление. «Самое важное событие в истории банка»[108], – заявил он прессе.

Шли годы, и Айвен наконец смирился с тем, что построить музыкальную карьеру на полставки невозможно. Он принес в жертву собственную мечту мечте отца, который хотел видеть его в своем банке.

Тем не менее Айвен все еще грезил о музыкальной карьере. Вдохновение он во многом находил в бродвейских мюзиклах, на которые родители брали его с детства. Он хорошо помнил магию «Волшебника страны Оз», напряжение «Вестсайдской истории», торжественность «Скрипача на крыше», романтичность «Молока и меда», юное буйство рок-мюзикла «Волосы» и деятельный идеализм «Человека из Ла-Манчи». Может быть, думал Айвен, еще не поздно попытаться осуществить и собственную мечту.

Осенью 2000 года Зигги выглянул с балкона своих новых апартаментов в Форт-Ли, штат Нью-Джерси, и снова восхитился видом Нью-Йорка через реку Гудзон. Ультрасовременные апартаменты принадлежали сперва Айвену, но затем он переехал в меньшую квартиру в Нью-Йорке. Не то чтобы новое жилье было в стиле Зигги, но сейчас, когда Наоми и дети перебрались в собственные квартиры, апартаментов с видом на Манхэттен с балкона ему вполне хватало.

Квартира Зигги располагалась на семнадцатом этаже «Плазы» – престижного жилищного кооператива в Нью-Джерси. Многие наниматели были клиентами TCNJ, «а остальные скоро ими будут», как говорил себе Зигги. Он сел за кухонный стол и начал добавлять финальные штрихи к ежегодному посланию акционерам. «Безусловно, – писал он, – 2000 год был лучшим в истории Трастовой компании Нью-Джерси». Снова, как и все последние тридцать лет при составлении годовых финансовых отчетов банка, он подробно расписал многочисленные успехи TCNJ: увеличение прибыли; появление новых и улучшение старых продуктов, услуг и филиалов. При Зигги активы банка увеличились к 2000 году со 180 миллионов до более 4 миллиардов долларов, причем без слияний и поглощений. «Мы с оптимизмом смотрим в успешное и доходное будущее», – завершил он послание и поставил подпись. Правда, сам он в последнее время чувствовал себя не очень хорошо, и кухонный стол был завален рецептами и инструкциями по приему лекарств от дурноты и головокружения.

«Несколько таблеток – и я буду как новенький», – сказал он себе.

Был четверг – значит, на следующий день он поедет в Kutsher’s. Приятная поездка по автомагистрали проветрит голову. Может быть, по дороге он заедет к Квинтам. С тех пор как больше тридцати лет назад он познакомился с ними в Saxony Hotel, Джерри Квинт, его жена Терри и дочь Келли стали для него второй семьей. Сейчас, когда Наоми переехала во Флориду, а дети зажили своей жизнью, общение с Квинтами составляло большую часть социальной жизни, остававшейся у Зигги.

«Когда Зигги впервые пригласил меня стать членом совета директоров, – вспоминал Джерри, – я ответил, что я врач и мне нечего там делать. Зигги же пояснил: “У нас уже есть там люди из Уортонской школы бизнеса, у которых есть ответы на все. А мне нужен такой человек, как ты, который знает, как задавать вопросы”».

«Вступление в банковский и финансовый мир на многое открыло мне глаза, – рассказывал Квинт. – Все, кто работал на Зигги, обычно запинались и мямлили. А я хорошо ладил с Зигги, потому что всегда говорил ему правду».

Джерри Квинт и как врач всегда старался быть честным с пациентами, поэтому, вступив в совет директоров TCNJ, он без колебаний высказывал свое мнение.

«Наверное, я единственный человек, который когда-либо велел Зигги Вильцигу идти в задницу. Зигги возмутился: “Что ты сказал? Ты не можешь такого говорить мне!” Что ж, я уже это сделал. Он внушал ужас всем, но не мне».

Зигги и Квинты вместе работали над различными благотворительными проектами. Джерри поддерживал некоммерческую организацию Winslow, которая давала возможность детям с ограниченными возможностями здоровья заниматься верховой ездой. Джерри и другие спонсоры хотели построить для Winslow площадку получше. Изначально разделить ипотеку согласились три банка, но затем один все же отказался. Банки редко самостоятельно финансировали НКО – слишком рискованно. Зигги и TCNJ пришли на помощь, и банк ссудил все необходимые деньги. Квинты высоко оценили этот добрый поступок.

Зигги позвонил Квинтам. Они предложили заехать к ним, чтобы вместе отправиться на обед. Квинты знали, чего следует ожидать в этом случае: Зигги явится в костюме и при галстуке, а когда все усядутся, скажет официанту, что все будут есть: «Всем курицу – но только темное мясо». Квинты любили проводить время с Зигги, им нравились его аристократические пристрастия, но, когда он приехал к ним домой, Джерри был очень обеспокоен его видом.

«Я уже долго пытался заставить его пройти диагностику, – вспоминал Квинт, – но было понятно, что ничего подобного он не делал. Он сказал, что на следующий день собирается ехать в Kutsher’s, так что я предложил ему переночевать у нас: от нас ехать в Kutsher’s ближе, а на втором этаже была свободная комната».

Ночью Квинты услышали, как Зигги тошнит. Они побежали наверх и увидели пол ванной весь в крови и лежащего на нем Зигги. Квинты погрузили Зигги в машину и поехали в больницу Джерри, где рентген и анализ крови показал, что организм Зигги пожирает четвертая стадия множественной миеломы – неизлечимого рака крови.

«Когда он впервые узнал, что у него рак, – вспоминала Шерри, – то позвонил мне и сказал: “Детка, я всегда выживаю. Я буду бороться с этой штукой и одержу победу. Не беспокойся”».

«Он знал, что вскоре умрет, но во время Холокоста так часто избегал смерти, что твердо поверил в свою неуязвимость – в то, что он сможет победить и болезнь. Он никогда не жалел себя. Он говорил, что в концлагере те узники, кто думал, что скоро умрет, в каком-то смысле уже были мертвы. Если ты думаешь о смерти, все кончено. Сам он не думал о смерти никогда».

Он отказывался верить сообщениям врачей. В последующие недели, если анализы крови показывали хотя бы малейшее улучшение, он игнорировал все остальное и объявлял семейству: «Вот видите? Мне лучше». Борьба была для Зигги обычным способом существования; бороться для него значило то же, что для других иметь карие глаза или еще какую-то постоянную примету внешности. Он боролся с нацистами, он боролся с ФРС и ФКСД – что ж, теперь он будет бороться с раком. Какой бы враг ни атаковал, он готов был сражаться. Так было всегда: он принимал бой в тех случаях, когда другие сочли бы ситуацию безнадежной; он не обращал внимания на боль и готов был пройти любое лечение, чтобы вернуться к настоящему делу – сохранению памяти о прошлом и построению светлого будущего.

Когда члены семьи приехали навестить его в квартире в Форт-Ли, Зигги попытался замаскировать свое состояние новой прической и ободряющими словами. «Я рад, что вы приехали, – сказал он детям, – но сейчас вам нужно съездить в банк и сказать, что мы собираемся приобрести другой банк. Скажите, что у меня деловые командировки, потому-то в последнее время я там и не показываюсь. Не хочу, чтобы думали, будто я болен». Слухи о том, что президент банка болен, могли подорвать доверие клиентов или акционеров к здоровью самого банка, а это для Зигги было гораздо хуже, чем рак.

Он не мог надолго покидать свое жилище – кости были уже слишком хрупкими, но в начале 2001 года совет директоров банка сообщил, что нужно обсудить важный вопрос, так что Зигги для этого необходим. Он надел костюм и галстук, тщательно причесал волнистые волосы, к счастью никак не пострадавшие от химиотерапии. Водитель приехал к нему в семь утра, осторожно помог ему разместиться на заднем сиденье и повез на Джорнал-сквер в Джерси-Сити. Небо было безоблачным. Стоял морозный зимний день.

«Он вошел в банк одетым с иголочки, – вспоминал Боб Маккарти, один из сотрудников. – Он не показывался уже довольно давно, ходили разные слухи. Но вот он был здесь – с идеально причесанными волосами, в безукоризненном костюме и галстуке. Он прошел по вестибюлю и помахал всем рукой: “Привет, как дела!” Все было как раньше. По зданию прокатилась новость: босс вернулся!»

Зигги поднялся на личном лифте, предназначенном для председателя и исполнительного директора банка, вошел в обширный конференц-зал и в очередной раз уселся во главе стола восьмиметровой длины. Там уже сидели Роджин Коэн, гуру юриспруденции; Эд Дэвин и Рэй Кэтло, два высокопоставленных менеджера банка; Ларри Коди, важнейший из директоров. Зигги сложил руки, как будто для молитвы, и посмотрел вверх – на расписанный фресками потолок. Он уже знал, что сейчас произойдет.

«Мы назначаем Алана исполняющим обязанности президента», – сказал Коди. Только Коди, директор в TCNJ с 1988 года, мог преподнести Зигги такое заявление. Коди раньше был заместителем председателя крупнейшей в Нью-Джерси коммунальной компании Public Service Electric and Gas и без колебаний шел на резкие разговоры. Он сообщил новость быстро и без обиняков. Если банк утвердит это решение, Зигги придется отойти от дел и передать должность Алану.

Зигги молчал. По его мнению, совет директоров слишком уж серьезно относился к его раку. Он уже выздоравливал и в любой момент мог вернуться к работе. Разве они не понимают, что он по природе своей боец, что он умеет бороться – противостоять ударам, уклоняться от них и наносить ответные? На каком основании они вообще приняли такое эпохальное решение? По анализу крови? Он не дал себя остановить нацистам и уж точно не даст это сделать какому-то раку. Рак не имел значения – Зигги Вильциг жил в собственной реальности. Реальность своего состояния он мог успешно отрицать, потому что давно уже стал мастером создания альтернативной реальности.

«Врачи говорят, что у меня все хорошо, – сказал он. – У меня была отличная неделя».

Но совет директоров лучше понимал ситуацию и не мог бездействовать. Короля следовало низложить.

«Зигги, время пришло», – мягко сказал Коэн.

Зигги встал и вышел из конференц-зала к лифту по коридору, стены которого украшали дипломы и мемориальные таблички: ключ от города Джерси-Сити; свидетельство признания заслуг от Союза ортодоксальных конгрегаций Америки; награда острова Эллис в рамке, вручаемая иммигрантам, внесшим значительный вклад в историю Америки; два диплома почетного доктора – от Юридической школы Университета Хофстра и Юридической школы Университета Бенджамина Кардозо, основателем и членом совета директоров которого он был. Он спустился на лифте в вестибюль и поехал к себе домой в Форт-Ли. По свидетельству участников злополучного собрания, Зигги никогда больше не возвращался в банк.

Приехав к отцу в Форт-Ли, Айвен попытался успокоить отца. «Папа, все согласились, что ты должен отойти в сторону, – сказал он. – Нужно сосредоточиться на выздоровлении».

«Отойти в сторону? О чем ты вообще говоришь? – закричал Зигги. – Я никуда не ухожу. Упустить контроль за банком? Кто тогда его возглавит? – После некоторого размышления он добавил: – Может быть, вы с Аланом вдвоем. Одна голова – хорошо, а две лучше».

«Папа, – сказал Айвен, – не могут же два капитана управлять кораблем. Люди хотят, чтобы во главе был один человек. Пусть банк возглавит Алан. Он изучал бизнес в Уортоне, а я нет. Он тот, кто нужен на этом посту. Я лучше буду проводить больше времени с тобой. Все будет хорошо. Не беспокойся. Ты можешь доверять всем членам совета директоров».

Шерри привезла в квартиру в Форт-Ли Роджина Коэна. Они с Зигги были друзьями и трудились вместе тридцать лет. Коэн понимал, насколько болезненна для Зигги отставка.

«Нам не обязательно прямо сейчас делать заявление, – мягко сказал Коэн. – Пока можем сказать, что ты ушел в отпуск и оставил вместо себя Алана. Общественности мы поясним, что Алан работает в банке с 1987 года и дела с тех пор идут все лучше и лучше».

Семья наняла медсестру, чтобы она ухаживала за Зигги в квартире в Форт-Ли, где возобновилась игра в карты по вечерам понедельника. Раз такие сходки продолжались, положение дел по крайней мере внешне напоминало нормальное. Игра в джин рамми много лет оставалась у Зигги любимой. Ему нравился поединок один на один, возможность разгромить оппонентов, не дав им выиграть ни единой партии, и он всю следующую неделю отпускал кибицы («шутки» на идише), иронизируя над тем, как буквально уничтожил проигравшего. Карточная игра успешно отвлекала Зигги от состояния его здоровья.

В другие вечера Зигги, как правило, звонил Квинтам: он говорил обо всем, что придет в голову, ударялся в воспоминания, обсуждал текущие новости или рассказывал, какой документальный фильм недавно посмотрел по телевизору.

«Я брал одну трубку, – вспоминал Джерри, – моя жена Терри – другую, и мы часами разговаривали с Зигги. Даже больным он оставался умнейшим человеком из всех моих знакомых. Каждый раз, когда он приводил какой-то факт из истории или политики, который казался мне ошибочным, я проводил проверку – и он неизменно оказывался прав. Он любил пошутить и видел юмор в самых неожиданных ситуациях. Например, разговор о революции в России он мог внезапно превратить в стендап-шоу».

У Джерри Квинта была лицензия пилота, и он нередко летал на частных самолетах. Чтобы приободрить Зигги, он выступил с неожиданной идеей. Он позвонил в аэропорт Ла-Гуардия и сказал, что проводит фотосессию и просит разрешения пролететь над Палисейдс – с того берега Гудзона, что относится к штату Нью-Джерси. Затем он арендовал четырехместный вертолет, взлетел и направился на север над рекой. Подключив телефон к наушникам, он позвонил Зигги домой. Тот взял трубку. «Выходи на балкон!» – прокричал Квинт.

Зигги вышел, осмотрелся и – надо же! – увидел Квинта! Прямо в воздухе, в вертолете! Квинт направил вертолет сначала влево, потом вправо, развернулся над зданием, сделал круг, улыбнулся и помахал Зигги сверху. Больной Зигги прыгал как ребенок, махал руками, кружился в танце: «о боже, Квинт! Глядите-ка на этого шмука, который даже в карты играть не умеет! Смотрите, вот он, в воздухе! Это мои воздушные силы! Какая армия без военно-воздушных сил!» На короткое мгновение в Зигги снова зажглось пламя: он вспомнил, как вел войны с тиранами, как ставил на кон все. «Квинт! Чертов маньяк! Глядите-ка на него!»

«Мы еще долго со смехом вспоминали тот случай. Он ненадолго вновь стал собой, – сказал Джерри. – Но время работало против Зигги».

25

Сохранение памяти

В Пресвитерианской больнице Колумбийского университета врачи сначала лечили рак Зигги талидомидом – препаратом, показавшим эффективность в лечении рака у животных, но у людей порой вызывавшим рвоту, легочную эмболию и сердечные приступы. Врачи изучили его ухудшившиеся показатели и порекомендовали дексаметазон, известный также как декадрон. Это лекарство справлялось с раком в двадцать пять раз лучше других стероидов, ветеринары применяли его как противовоспалительное средство при лечении лошадей, хотя у людей он мог вызвать серьезные побочные эффекты: дурноту, амнезию, спутанность сознания, головокружение, бессонницу и галлюцинации. Джерри Квинт, врач и друг Зигги, предупредил Вильцигов, что переход на декадрон сопряжен с серьезными рисками. «Мне порой звонят из полиции, – сказал он. – Им встречаются пациенты под декадроном, которые голыми расхаживают по шоссе. Он вызывает безумие». Но у Зигги выбора не было: его состояние постоянно ухудшалось, так что он дал врачам разрешение начать агрессивное лечение.

Порой под воздействием лекарств Зигги казалось, что он находится не в городской больнице Нью-Йорка, а в концентрационном лагере. Он нашел где-то карандаш и стал рисовать планы коридоров, сестринских пунктов и спускных желобов для грязного белья. Он запоминал маршруты и отмечал препятствия, стоявшие между его больничной палатой и внешним миром, а затем показал свои чертежи Шерри, которая все время находилась с ним, и прошептал ей, что разрабатывает план побега. Воспоминания об Освенциме были настолько яркими, что ему казалось, будто эсэсовцы прячутся в шкафах и контролируют коридоры. Шерри вспоминала, что, когда врачи хотели провести ему магнитно-резонансное исследование в сканере, он отказался туда ложиться, заявив, что прибор похож на печь крематория.

Медсестра везла кресло Зигги мимо кабинета химиотерапии, где дети были опутаны трубками и прикреплены к мониторам, и он заплакал от жалости к ним. Медсестра указала на одного из детей: «У него сегодня день рождения». Из кармана больничного халата Зигги вытащил одиннадцать долларов и дал их мальчику. На протяжении всего пути в палату он печалился, что у него больше нет при себе денег.

Через некоторое время врачи отпустили его домой, поскольку химиотерапию можно было получать и в квартире в Форт-Ли. Зигги твердо настаивал на том, чтобы никто в доме не знал, что он болен. Медсестрам приходилось подписывать соглашения о неразглашении и приходить в уличной одежде. Рак причинял Зигги такую острую боль, что медсестры оставляли ему морфий, чтобы он смог уснуть.

После морфия ему казалось, что нужно идти на какие-то совещания, и каждое утро он надевал свежевыглаженные брюки цвета хаки и до последней пуговицы застегивал рубашку, садился за обеденный стол и ожидал звонков, выкрикивая приказания.

«Шерри! Ну где ты, нужно готовиться! – кричал он. – У меня встреча с автодилерами по поводу их кредитов». Шерри подыгрывала. Однажды он позвонил Айвену и сказал, что собирается приехать на открытие нового филиала, напомнив, чтобы тот никому не рассказывал о состоянии его здоровья. Никакого филиала открывать не собирались, но Айвен тоже подыграл отцу.

В 2000 году Айвен нанял музыкального продюсера, чтобы тот помог ему записать энергичную танцевальную техноверсию хита Джона Леннона Imagine. Запись вышла 4 сентября 2001 года на лейбле Tommy Boy – по печальному совпадению, ровно за неделю до трагедии 11 сентября. Вскоре сингл попал в топ-40 в хит-параде Billboard Dance Chart.

Через несколько недель съемочная группа немецкого телеканала Channel ProSieben приехала в Нью-Йорк снимать документальный фильм, призванный запечатлеть настроения в городе после падения башен-близнецов. Айвен, ныне известный под сценическим псевдонимом Сэр Айвен, снялся в этом фильме, так как только что записал собственную версию Imagine – одной из самых известных песен о мире. Через год позвонила съемочная группа из Японии. Они узнали о ремейке Imagine, записанном Сэром Айвеном, и хотели взять у него интервью для документального фильма о том, как знаменитая песня Леннона повлияла на мир. В получившейся передаче были задействованы архивные съемки Йоко Оно и Джона Леннона, использовались также версии Imagine в исполнении Нила Янга, Стиви Уандера и Сэра Айвена. Программа вышла на старейшем японском телеканале NHK и была признана зрителями лучшим документальным фильмом года.

Зигги с сыном смотрели японский фильм на DVD-проигрывателе в апартаментах Форт-Ли. Создатели фильма были очень тронуты изложенной Айвеном историей его отца и включили в него фотографии Зигги, а также архивные снимки из Освенцима. Если до того Зигги все еще противился интересу своего сына к музыке, то теперь он убедился, что талант Айвена послужил делу сохранения памяти о Холокосте.

«Ты вдохновил меня записать песню о том, как мир станет лучше», – сказал Айвен отцу.

Сиделка Зигги Мэри Фэхи читала хит-парад журнала Billboard, который вручил ей Айвен.

«Вы должны гордиться сыном, – сказала она. – Он попал в Billboard».

«А что такое Billboard?» – спросил Зигги.

Мэри задумалась, как объяснить значение этого журнала для музыкальной индустрии, и наконец ответила: «Billboard для музыкальной индустрии – это то же самое, что Wall Street Journal для банковского дела». Это произвело должное впечатление. Зигги раскрыл сыну объятия.

«Мазл тов! – воскликнул он. – Айвен, сколько тебе заплатили? Я удвою эту сумму и подарю тебе в знак признания успеха».

Если бы Зигги не стоял на пороге неминуемой смерти, то его реакция на имя Айвена на страницах Billboard могла бы быть более критичной и более для него характерной. «Потеря времени! – закричал бы он. – Ты никогда не начнешь зарабатывать!»

Но те времена прошли. Даже хоть какая-то хорошая новость была для него глотком свежего воздуха, и он хвастался успехами сына перед всеми, кто заходил в гости. Когда кто-нибудь спрашивал о том, как Айвен начал карьеру певца, Зигги уверенно отвечал: «Вы шутите, что ли? Я сам убедил его брать уроки пения!»

Поскольку отец больше не мог выезжать из дома, Шерри пришлось председательствовать на ежегодных встречах акционеров Wilshire в одиночку. Зигги отправил ей записку, чтобы приободрить. «Ты стоишь трех мужчин», – писал он. Когда Шерри в качестве главы Wilshire Oil Company пригласили ударить в колокол на открытии Американской фондовой биржи[109], Зигги смотрел ее интервью по телевизору и невероятно гордился дочерью, как гордился бы и любой отец на его месте. На следующий день он написал ей: «Превосходно! Великолепно!»

Зигги сдержал свои обещания: никогда не голодать, вырастить здоровых и работящих еврейских детей, помочь сохранить память о Холокосте. Но оставалось еще одно незаконченное дело. Он все еще не изложил свой личный опыт для потомства. Было то, чем он еще не делился даже с собственными детьми, и у него оставалось уже мало времени, чтобы добавить собственный рассказ в постоянно увеличивающийся архив свидетельств очевидцев.

Сбор свидетельств очевидцев Холокоста начался осенью 1945 года, когда Давид Бодер, 49-летний психолог, два месяца ездил по Франции, Швейцарии, Италии и Германии, проводя аудиозаписи на новаторский для своего времени магнитофон. В то время десятки тысяч человек только что освободились из концлагерей, но не могли найти дома и жили в лагерях для перемещенных лиц по всей Европе. Бодер записал 130 интервью с бывшими узниками, как евреями, так и неевреями, а также с так называемыми посторонними – гражданами, жившими в непосредственной близости от концентрационных лагерей[110].

За этим последовали и другие проекты по сохранению исторической памяти. В 1979 году Израиль открыл Яд ва-Шем, и поныне остающийся главным в стране музеем, архивом и исследовательским центром Холокоста. В том же году в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, волонтеры стали снимать на видеокамеру переживших Холокост. В 1981 году эта коллекция была передана Йельскому университету, а через год в Йеле при материальной помощи ювелиров Фортуноффов открылся Фортуноффский видеоархив свидетельств о Холокосте. В 1994 году Стивен Спилберг основал Фонд визуальной истории переживших Шоа, известный как Shoah Foundation. С 1994 по 1999 год фонд провел 51 тысячу интервью в 56 странах на 32 языках и постепенно превратился в крупнейший архив видеоинтервью очевидцев Холокоста в мире.

Много лет Зигги отклонял предложения Shoah Foundation заснять на пленку его воспоминания, поясняя, что когда-нибудь изложит их в собственной книге. Кроме того, он отказывался потому, что, поместив свои воспоминания в такой обширный архив, он ослабил бы контроль за историей собственной жизни. Он рассуждал так: Shoah Foundation собрал столько свидетельств, что его собственное им не так уж нужно: зачем добавлять историю одного выжившего к десяткам тысяч имеющихся? Исследователям и так есть чем заняться. Но сейчас, когда рак уже лишал его последних жизненных сил, надежды Зигги опубликовать собственные воспоминания иссякали с каждым днем. Айвен решил, что, возможно, еще успеет убедить Стивена Спилберга записать рассказы отца на видеокамеру. Летом 2001 года Айвен прочел в лонг-айлендской газете, что Спилберг собирается на благотворительное мероприятие в Ист-Хэмптоне. Сделав пожертвование в две тысячи долларов, Айвен достал туда приглашения для себя и брата Алана и подготовился к тому, что весь вечер будет гоняться за Спилбергом, чтобы все-таки выторговать обещание записать рассказы отца. У Айвена и Зигги были сложности в отношениях, но никто бы не усомнился, что они всегда любили друг друга. Сохранить воспоминания Зигги на видеозаписи, сберечь их для потомства в самом престижном архиве Холокоста в мире стало бы последним добрым делом – последним жестом, демонстрирующим преданность Айвена человеку, который столько сделал для безопасности и комфорта своей семьи.

Айвен и Алан прибыли на мероприятие в Хэмптон и сразу увидели знаменитого режиссера, который разговаривал с другими посетителями. Айвен и Алан немедленно устремились к нему.

«Простите, мистер Спилберг, – сказал Айвен. – Могу я с вами поговорить? Это очень важно. Много лет назад люди из вашей организации просили моего отца записать его свидетельство, но отец был трудоголиком и не ухватился за эту возможность. Сейчас он умирает от множественной миеломы, и мы не знаем, сколько еще он проживет. Вы должны записать его воспоминания. Он очень четко выражает свои мысли – вероятно, среди живущих бывших узников он в этом один из лучших. Он выступал с лекцией в классе вашего друга Эли Визеля в Бостонском университете. Они вместе работали в совете Американского мемориального музея Холокоста. Наш отец приехал сюда после Освенцима с пустыми руками, но в итоге стал владельцем компаний в двух самых антисемитских отраслях промышленности США – нефтяной и банковской. Станет настоящей трагедией, если ваш фонд не запишет на видеокамеру его воспоминания».

Айвен хорошо подготовился к разговору.

Спилберг смотрел на него сочувственно, покачал головой. «Простите, – сказал он, – но фаза интервью для этого проекта закончена. Мы перешли ко второй стадии – каталогизации и расшифровке. Мы больше не берем интервью».

«Да, возможно, – возразил Айвен, – но вы должны сделать исключение».

Айвен унаследовал умение отца не принимать отказов. Он продолжал: «Он не такой, как другие бывшие узники, и вы не пожалеете. Наша семья выразит свою поддержку и внесет значительный вклад в фонд. Пожалуйста, подумайте – и узнайте, кто мы такие. Кстати, сын нашего раввина, Шимон, женат на вашей сестре Нэнси…»

Айвен не собирался уходить, пока не заручится согласием Спилберга. Гости мероприятия смотрели на них с интересом.

Спилберг ответил не сразу. «Иногда, – сказал он в итоге, – мы все-таки делаем исключения. Я попытаюсь это устроить. Давайте вашу визитную карточку. Я вам сообщу».

Этого для Айвена было достаточно, и он сразу же поделился новостью с Зигги.

Когда Айвен пришел в квартиру в Форт-Ли и объявил, что Спилберг согласился записать интервью с Зигги, тот широко открыл глаза и заплакал.

«Когда?» – тихо спросил он.

«Они позвонят нам, когда все устроят, – сказал Айвен, – и будут записывать столько, сколько ты будешь говорить. Они знают, что у тебя химиотерапия и что твой голос может…»

Зигги взял руку Айвена и запечатлел на ней поцелуй.

«Это замечательно, сын мой, – сказал он, и слезы радости впервые за долгое время текли у него по лицу. – Я так тебя люблю».

«Наконец-то мы чувствовали настоящее единение», – описывал Айвен этот момент впоследствии.

Услышать такие слова от отца, который нечасто баловал одобрением жизненный выбор детей, было для Айвена настоящим бальзамом на душу. В тот момент он понимал, что все ошибки, которые он когда-либо совершил в глазах отца, прощены, а все разочарования забыты.

Съемочная группа впервые приехала в апартаменты в Форт-Ли 29 августа 2002 года. Молодые операторы представились и начали выставлять свет, штатив, камеру и микрофон. Зигги постарался как можно лучше подготовиться к интервью. Его волосы были тщательно вымыты и уложены, он надел элегантную хлопковую рубашку и как следует отглаженные брюки. Однако агрессивное лечение сказывалось: он говорил медленнее обычного и путался в мыслях.

«Его тело пожирал рак и все эти сильнодействующие препараты, – рассказывал Айвен. – Его было уже не спасти, но сознание того, что он наконец сможет рассказать свою историю, поддерживало в нем жизнь лучше, чем любая бригада врачей или экспериментальные лекарства. Он ни за что бы не умер, не успев ничего рассказать».

«Он провел сотни часов на процедурах, – добавила Шерри, – и был попросту истощен, но нашел в себе силы час за часом наговаривать свои воспоминания для съемочной группы. И он не жаловался. Знаменательно, что, хотя он уже чувствовал себя очень плохо, для него не было ничего важнее, чем вспомнить все на камеру. Чем больше я вспоминаю, тем меньше понимаю, как человек вообще мог пройти через то, что выпало ему на долю. Он всю жизнь прожил как бывший узник концлагеря, и ему удалось продержаться достаточно долго, чтобы изложить свою историю на камеру. Тогда – и только тогда – он чувствовал себя вправе умереть. Это была развязка финальной главы его жизни».

Съемочная группа Shoah Foundation несколько раз приезжала в Форт-Ли, чтобы доснять все рассказы Зигги. С августа по ноябрь 2002 года на видеопленке оказалось десять с половиной часов истории Зигги. Расшифровки заняли более трехсот страниц: это было одно из самых длинных свидетельств среди 51 тысячи хранящихся в фонде. Во время последних сеансов, пришедшихся на октябрь и ноябрь 2002 года, он искренне ответил на вопрос, что же такое его собственная жизнь.

«Когда мне задают вопрос, как я выжил, – сказал Зигги, – я опускаю один маленький нюанс, который на самом деле довольно значителен. Дело в том, что любой бывший узник с сердцем и умом живет с осознанием вины за то, что он выжил, а другие нет. Мою мать отправили прямо в газовую камеру, отца забили до смерти, мою сестру Марту убили, братьев Вилли, Мартина и Луиса убили – а я еще жив – а они все мертвы. Почему они, а не я? Похоже, Всевышний держал свою длань на моем плече, когда я был одинок и в смертельной опасности. – Он продолжал: – Я помню себя с трех с половиной лет. Я могу сказать, какого цвета были полоски на свитере моей мамы, когда я был совсем маленький. Такая память имеет свои достоинства и недостатки, потому что все воспоминания остаются с тобой, и ты не можешь от них отделаться. Я помню и то, как мы рыбачили в детстве, и то, как выглядели бараки в Освенциме, как вокруг ходил капо с палкой, что он делал – и эти воспоминания очень, очень тяжелы. Они меня не оставляют». Он наклонился и закатал штанину. «Смотрите. Видите? Со дня освобождения я ношу две пары носков. За последние пятьдесят лет я никогда не выходил из дома, не надев вторую пару носков. И без булавки. Дело в том, что в концлагерях пара носков могла спасти от смерти. Грязь, пыль, недоедание – от единственной занозы могла развиться гангрена. Одна заноза из-за деревянного башмака – и ты умираешь. А зачем булавка? Маленькая булавка могла спасти вам жизнь в концлагере, если нужно было скрепить лоскут ткани, обмотанный вокруг ноги, или не дать упасть штанам… Как мне удалось остаться в живых, проведя почти два года в Освенциме? – сказал он в конце одного сеанса интервью. – Дело было не в образовании – у меня его не было. И не в уме – тогда я им тоже не блистал. Уверен, это была рука Всевышнего. Я скажу вам кое-что, чего, наверное, не говорил еще никогда. Как ни странно, я, наверное, не смог бы жить без всех этих кошмаров. Они позволяют мне очень четко разграничить жизнь и смерть. Они показывают мне, какова жизнь сейчас – особенно моя жизнь как еврея. И я никогда от нее не откажусь. Никогда, никогда, никогда».

6 января 2003 года холодный зимний ветер дул с Гудзона и стучал в выходившие на реку окна квартиры Зигги. Мэри Фэхи, его сиделка, готовила обед. Она расстелила коврики под тарелки, разложила столовые приборы, стараясь не задеть торт, который он заказал в качестве сюрприза ко дню рождения Айвена. У Зигги не было больше сил куда-то выходить, и большую часть времени он либо смотрел на реку из окна, либо сидел перед телевизором, где показывали документальные фильмы. Большую часть времени он проводил в одиночестве. Все важные битвы в его жизни остались позади. Невзгоды и триумфы стали фактами прошлого и существовали уже только в его памяти.

Теперь ему было семьдесят шесть, и жизнь могла предложить ему в лучшем случае обед да нечастых гостей. Наоми все еще любила его и прилетела к нему из Флориды, чтобы быть рядом. Она понимала, что между ними все кончено, что возродить былое нельзя, но человек, с которым она провела большую часть жизни, умирал, и она хотела сделать все от нее зависящее, чтобы ему было не так одиноко.

Узнав, что отцу стало хуже, Айвен прилетел из отпуска из Майами. Ему исполнялось сорок семь лет. Когда он приехал в квартиру отца, то застал его за кухонным столом. Зигги радостно указал на торт со свечами, разноцветными сахарными завитушками и белоснежной глазурью.

«С днем… рождения!» – слабым голосом сказал Зигги, в восторге подняв вверх руки.

Сиделка зажгла свечи, и Зигги изо всех оставшихся у него сил медленно, дрожащим голосом пропел: «С днем… рожденья тебя, с днем… рожденья тебя, с днем рррр… рожденья, милый Ай… Айвен, с днем рожденья… тебя», стараясь еще и жестикулировать. Он замолчал и жестом предложил сыну зажечь свечи – тот так и сделал.

На следующее утро Зигги срочно доставили в больницу.

Вечером того же дня он умер.

26

Мечты о невозможном

Зигги был похоронен 9 января 2003 года на кладбище имени царя Соломона – в мемориальном парке, некогда принадлежавшем покойному отцу Наоми и служившем местом захоронения членов еврейской общины с 1942 года. Участок Зигги был расположен рядом с обелиском, установленным Еврейским агентством ветеранов, – трехметровым мраморным монументом в память о шести миллионах евреев, уничтоженных во время Холокоста. Под монументом создатели захоронили урну с пеплом, собранным в Освенциме.

«Мы с отцом были там в семидесятых, когда агентство проводило захоронение этой урны, – вспоминала Шерри. – Мы видели, как они копают яму. Он не знал, был ли в той урне пепел кого-то из его родителей, но хотел надеяться, что он там есть. Тогда я впервые увидела слезы на лице отца. Сегодня я стою здесь и понимаю, что он избрал подходящее место для своего упокоения – рядом с прахом других жертв Освенцима. Его жизнь совершила полный оборот».

Объявления о смерти Зигги появились в газетах, журналах и всех еврейских изданиях страны, так что семейство Вильциг понятия не имело, сколько человек придет на мемориальную службу. Они знали, однако, что в TCNJ работало более тысячи сотрудников, клиентов и покупателей были десятки тысяч – такую толпу нельзя было вместить ни в одну синагогу или еврейский похоронный зал в Нью-Джерси. Поскольку предугадать число посетителей было невозможно, у Вильцигов не было выбора: они арендовали огромный Центр исполнительских искусств Нью-Джерси в Ньюарке.

С самого утра у дверей центра в день похорон начала выстраиваться очередь. К полудню в ней было уже более тысячи человек, и очередь продолжала расти.

«Никогда не видел ничего подобного, – говорил друг семьи Фил Купперман. – Крупнейший зал в Нью-Джерси переполнялся до отказа». Выразить уважение пришло множество людей.

Когда началась служба, Айвен, Шерри и Алан вышли на сцену и посмотрели на собравшихся – их было почти три тысячи. Алан выступил первым. Он откровенно описал сложности, возникавшие при работе на отца. Семейный бизнес – штука сложная, сказал он, потому что никогда нельзя провести четкую грань между личными привязанностями и профессиональной необходимостью. И эта проблема становится еще более сложной, если исполнительный директор компании – не просто твой отец, а выживший узник Освенцима.

Затем слово взяла Шерри. Она рассказала о филантропических деяниях отца в его последние годы и пообещала идти в этом по его стопам.

Потом к микрофону подошел Айвен. «Упала третья башня! – выкрикнул он громким и сильным голосом – таким же, как у отца. – Но на месте башен Всемирного торгового центра когда-нибудь будет выстроено что-нибудь еще более важное и долговечное, так и мы постараемся построить что-нибудь важное и долговечное после смерти нашего отца. Информирование о Холокосте было самой важной задачей в его жизни: он стремился сохранить память, чтобы не допустить последующих геноцидов. Я прошу вас не присылать цветы, а сделать пожертвования в Shoah Foundation, куда наша семья внесет равную сумму».

В результате собравшиеся пожертвовали 150 тысяч долларов, семья внесла еще 150 тысяч, так что общий взнос в организацию Спилберга составил 300 тысяч долларов.

В последние годы жизни Зигги банковский бизнес претерпел беспрецедентную трансформацию, которая привела к сокращению числа малых и средних коммерческих банков. В конце 1984 года в США было 15 084 банковские и сберегательные организации. К концу 2003 года их число сократилось почти вдвое, главным образом в связи со слияниями и поглощениями в пользу крупнейших национальных финансовых учреждений[111]. Огромные затраты на быстро меняющиеся технологии усложняли малым банкам конкуренцию с крупными. Кроме того, все банки чувствовали сильное давление со стороны более широкого и разнообразного круга конкурентов – фондов денежного рынка и компаний по страхованию жизни. Перед клиентами открывался огромный, как никогда, выбор: теперь они нередко могли поместить свои деньги под больший процент, чем в коммерческих банках.

Чтобы выжить и остаться конкурентными, ведущие банки Америки пытались как можно быстрее расшириться посредством слияний и поглощений. Еще в 1993 году Зигги чувствовал, что пришло время продавать TCNJ[112]. Он занялся поисками покупателя, но так и не нашел подходящего клиента, который согласился бы заплатить высокую цену и разделить с Зигги власть и которому Зигги мог бы доверить состояние своей семьи.

Сеть TCNJ стала чрезвычайно ценной: все филиалы, которых было уже почти сто, располагались в часе езды от центра Манхэттена, на севере Нью-Джерси – региона с высокой концентрацией богатств и промышленности. Теперь, когда отец скончался, семья наконец решила продать банк. Для обсуждения условий сделки они пригласили Оливье Саркози, одного из руководителей международного отдела группы финансовых организаций в UBS Investment Bank. В декабре 2003 года газета New York Times объявила, что корпорация North Fork Bancorporation of Long Island согласилась приобрести TCNJ за 753 миллиона долларов. Для тех, кто владел акциями TCNJ со времен разделения в 1983 году до приобретения банка в 2004 году банком North Fork Bank, прибыль оказалась невероятной. После дробления акций цена одной акции подскочила с 63 центов до 42,22 доллара, то есть увеличилась на 6755 %. Благодаря тому редкому факту, что акции как приобретателя, так и продаваемого банка при объявлении о слиянии пошли вверх и продолжали рост в течение всего периода вплоть до полного слияния, многие на Уолл-стрит объявили сделку слиянием года[113].

Зигги всегда был с отрывом крупнейшим акционером своего банка. Менее чем через год после его смерти его состояние, таким образом, составляло сотни миллионов долларов. «Неплохо, – сказал как-то Зигги, – для кривоногого еврея с плоскостопием, который не окончил даже детский сад и начинал с 240 долларами в кармане».

Эпилог

В 2017 году, когда Джесси, внуку Зигги, был тридцать один год, я встретился с ним в процессе работы над книгой, и было удивительно, насколько он был похож на фотографии Зигги в этом возрасте: то же привлекательное лицо, точеный подбородок и копна темных волос. Джесси унаследовал и страсть деда к сохранению памяти об иудаизме и Холокосте: он был одним из председателей комитета информации о Холокосте в Пенсильванском университете, а после окончания Уортонской школы бизнеса вступил в Совет следующего поколения Американского мемориального музея Холокоста. Джесси говорил, что это Зигги вдохновил его поддерживать еврейскую общину, жениться на глубоко религиозной еврейке и носить ермолку. Мы с Джесси даже похихикали при мысли о том, как Зигги сейчас смотрит с небес вниз с распростертыми руками и восклицает «Мазл тов!», причем так громко, что его слышит каждый еврей в США.

Когда родился Джесси, Зигги организовал брит милу – ритуальное обрезание еврейских мальчиков – и включил в церемонию необычный обряд: его восьмидневного внука пронесли по всему залу, передавая от одного выжившего узника другому. Эли Визель имел честь передать младенца Зигги, который выступал в роли сандака – человека, который держит на коленях новорожденного, пока моэль, специально обученный раввин или врач, совершает акт обрезания.

«Преемственность поколений – это то, ради чего жил мой дед, – рассуждал Джесси. – Он был уверен, что пережил Холокост, чтобы помочь устроить будущее еврейского народа, и эта уверенность сказывалась во всем, что он делал».

В 1990-х годах Зигги каждое воскресенье проводил с внуками. Человек, у которого почти никогда не было времени на что-то, кроме бизнеса, неизменно посещал школьные мероприятия мальчиков и праздничные обеды с ними. Почти каждый раз днем в воскресенье он пунктуально прибывал домой к своей дочери Шерри с коробками шоколадных конфет, чтобы поиграть с Джесси и Джонатаном в карточные игры.

«Когда было тепло, – рассказывал Джесси, – он порой говорил: “Знаете, в Освенциме никогда не было солнца”. Если стояла зима, он массировал пораженные артритом руки и замечал: “В Маутхаузене постоянно было очень холодно”. Я думаю, он видел в нас слушателей, так что в воскресенье у нас всегда были конфеты, карты и лекция о Холокосте. Я думаю, что многое от него унаследовал. Сейчас каждый раз, когда кто-то что-то говорит, я использую это как шанс пуститься в рассуждения о Холокосте».

Младший сын Шерри, Джонатан, тоже многое перенял от деда. Он был назван в честь двух маленьких родственников Зигги, убитых во время Холокоста, и, когда ему исполнилось тринадцать, Шерри подготовила для каждого из гостей на его бар-мицве экземпляр стихотворения «Бабочка», написанного Павлом Фридманом в двадцать один год в концентрационном лагере Терезин. Фридман умер в Освенциме через два года. У других еврейских мальчиков бар-мицвы часто бывали тематическими: спортивными или основанными на голливудских фильмах. А стихотворение Павла, врученное гостям Джонатана, значило, что это не обычная американская бар-мицва, а напоминание о прошлом деда, прошедшего Холокост.

Джонатан решил изучать компьютерные технологии и основал IT-компанию по созданию образовательных программ для детей с аутизмом. «Отец очень уважал Джонатана за его доброту и сострадание, – сказала Шерри. – Он смотрел на него с восхищением, что совсем не стыковалось с его обычным преклонением перед высокими оценками и измерением успешности человека в долларах и центах. Возможно, тут сказывалось его прошлое: отец был глубоко тронут достоинством Джонатана, его сердечностью и способностью к сопереживанию. Зигги невероятно гордился бы внуком, поставившим в жизни цель помогать нуждающимся».

Джонатан, как и старший брат, тоже женился на еврейке. Он стоял под хупой – традиционным иудейским брачным покрывалом – и был закутан в талит Зигги – молитвенное облачение, которым тот пользовался более тридцати лет. Сына Джонатана, правнука Зигги, назвали Шмуэлем Ицхаком, в соответствии с традицией: Шмуэль было еврейским именем Зигги, а Ицхак – еврейским именем его отца Исидора.

В 2001 году из-за рака Зигги перестал выходить, и Шерри стала по воскресеньям возить сыновей к деду в Форт-Ли. «Слезы в его глазах выступали при виде внуков – они были самыми важными людьми в его жизни, – сказала она. – Когда он знал, что они приедут, то одевался как можно тщательнее, притворяясь перед ними, что не так уж и болен».

«Он устраивал для нас настоящее шоу, облачаясь в костюм и галстук, которые, вероятно, не носил до того всю неделю», – сказал Джесси. Для Зигги это время было драгоценным – важнее любой финансовой победы или общественного признания. «Есть фотографии, где мы танцуем у меня на бар-мицве, – вспоминал Джесси. – Он обнимает меня и плачет, и мы с братом думаем, что он видел в нас живое доказательство того, что иудаизм продолжает жить, что у еврейства есть будущее».

В письмах к внукам Зигги называл их «партнерами» по сохранению памяти о Холокосте и вспоминал о собственном детстве. В одном таком письме в октябре 1997 года он рассказывал о своем восьмом дне рождения в 1934 году. Его брат Йозеф, двое его коллег-мужчин и две молодые девушки приехали на день рождения в Кроянке. Когда они вышли с железнодорожной станции, на них напали пятеро эсэсовцев. Они повалили Йозефа на землю и стали пинать ботинками для верховой езды со шпорами, а остальных избили так сильно, что все попали в больницу.

«Мне было восемь лет, – писал Зигги внукам, – и это было начало одиннадцатилетнего периода страданий. Но я выжил – ради того, чтобы увидеть вас».

Когда я говорил с Джесси, он описывал, как незадолго до того посетил одну свадьбу. Гости из Нью-Джерси рассказывали ему, как его дед в 1970-х годах финансировал еврейские образовательные центры в Пассаике. «Его целью было не просто зажигать свечи или сохранять исторические артефакты, – сказал Джесси. – Хотя он много говорил о важности памяти о прошлом, больше всего его заботило будущее еврейского народа, в котором образование играло центральную роль».

Когда я узнал о том, что Джесси и Джонатан принимают активное участие в строительстве будущего для еврейского народа, мне стало ясно, что самым продолжительным, уже посмертным триумфом Зигги стали его внуки.

Последними словами Зигги, обращенными к Шерри, которая держала его руку, сидя у кровати в больнице за несколько часов до смерти отца, были «Иди домой к детям». В последние часы его мысли сосредоточились на том, что было для него важнее всего в этом мире. Он больше не думал о бизнесе, но размышления о будущем его внуков и всего еврейского народа не оставляли его.

Если бы Зигги увидел, как его наследие передается из поколения в поколение, то отпраздновал бы это песней The Impossible Dream из бродвейского мюзикла «Человек из Ла-Манчи». Эта песня была его любимой: она была словно бы лирическим выражением жизни неудержимого Зигги Вильцига – выжившего узника концлагеря и жертвы Холокоста, нищего иммигранта, который никогда не отказывался от битв с непобедимыми врагами или стремления к недостижимым звездам.

Постскриптум

После продажи банка Айвен продолжил свою музыкальную карьеру и попал в десятку лучших записывающихся исполнителей по версии журнала Billboard. Он также создал Peaceman Foundation – фонд, специализирующийся на борьбе с посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР), что, вероятно, было навеяно постоянными ночными кошмарами, которые преследовали его покойного отца. «Я так и не спасся из Освенцима, – часто говорил Зигги слушателям. – Я все еще там».

Шерри занялась филантропической деятельностью и учредила программу совместной борьбы с раком Blue Card имени Зигги Вильцига, предоставляющую помощь малоимущим жертвам Холокоста в борьбе с раком по всей стране. Она также стала первой женщиной, которую почтил за благотворительную деятельность Раввинический колледж Америки в Морристауне, штат Нью-Джерси.

Алан сыграл ортодоксальную свадьбу; вырастил двух детей – Зигги и Винни; стал полупрофессиональным пилотом гоночных автомобилей и построил собственный автодром – самый большой частный автодром в стране. Он входит в советы директоров множества благотворительных фондов, а также является вице-президентом совета директоров больницы Wilzig Hospital.

Наоми получила известность как щедрая жертвовательница множества достойных благотворительных организаций. Помимо всего прочего, она стала основательницей и пожизненным членом совета директоров больницы Хадасса в Иерусалиме, членом Президентского клуба Israel Bonds и основательницей больницы Wilzig Hospital в Джерси-Сити.

Наоми была пожизненным членом совета директоров Центра для пожилых людей Daughters of Miriam и работала в совете директоров Мемориала Холокоста Еврейской федерации Большого Майами. В 2005 году Наоми открыла в Майами-Бич музей Wilzig Erotic Art Museum (WEAM), который процветает до сих пор. Она скончалась в 2015 году.

В честь покойных отца и матери их дети ежегодно спонсируют неделю памяти о Холокосте, проводимую Еврейской федерацией Большого Майами.

Программа Blue Card

Исследования показали, что люди, пережившие Холокост, в три раза сильнее подвержены риску развития рака по сравнению с представителями той же возрастной группы; кроме того, их риски умереть от этого заболевания тоже значительно выше.

«Только подумайте, как печально и ужасно для пожилого человека, выжившего во время Холокоста, заболеть раком, – рассказывала Шерри Вильциг. – Это люди в возрасте восьмидесяти-девяноста лет, часто они бедны и одиноки, у них нет ни семьи, ни друзей, которые могли бы им помочь или хотя бы удовлетворить самые базовые потребности».

Blue Card – это единственная организация в США, единственная миссия которой – помощь нуждающимся жертвам Холокоста. Сейчас Blue Card помогает более трем тысячам человек в 35 штатах. Шерри учредила программу совместной борьбы с раком Blue Card имени Зигги Вильцига: эта критически важная инициатива позволяет оказывать пережившим Холокост людям дополнительную помощь в борьбе с раком: оплачивать медицинские и транспортные расходы, одежду, арендную плату, питание и другие базовые расходы.

Получить больше информации и сделать пожертвование в память о Зигги можно на сайте www.bluecardfund.org.

Благодарности

Оформить историю Зигги для печати помогали многие люди: его семья и друзья; бывшие сотрудники и менеджеры; юристы и брокеры, знавшие его с первых шагов в нефтяной и банковской отраслях; клиенты и партнеры; приятели по отпуску в Майами и выходным в Kutsher’s; прихожане синагог, куда Зигги приглашали выступать; множество его поклонников. Всего для этой работы были проведены беседы более чем с сотней человек.

К этим интервью следует добавить еще горы материала, из которых была почерпнута информация о пути Зигги из Освенцима в конференц-залы послевоенных американских компаний. Однажды, когда я, по сути, только приступал к первичному сбору данных, рядом с моим домом на Лонг-Айленде остановился фургон. Водитель, присланный сыном Зигги Аланом, выгрузил три огромные резиновые корзины размером с ванну. В них были вырезки из газет и журналов, фотоальбомы, удостоверения личности военных лет, грамоты, дипломы, удостоверения почетного доктора Юридической школы Университета Хофстра, где был учрежден Центр банковского права Зигги Вильцига – в то время единственный подобный центр в стране, – и Юридической школы имени Бенджамина Кардозо. В корзинах были также десятки табличек и почетных грамот от общественных и гражданских организаций, удостоверяющих его достижения и благотворительную деятельность. Были и более ранние документы – свидетельства о рождении и другие удостоверения личности начала ХХ века.

Когда пишешь биографию недавно скончавшегося человека, пережившего Холокост, сталкиваешься с определенной проблемой. Поскольку у меня не было возможности задать своему герою прямые вопросы, приходилось полагаться на рассказы тех, кто его знал, но эти рассказы были, разумеется, пропущены через их субъективный опыт. Существует достаточно источников, подтверждающих его поразительные достижения в бизнесе, а вот для первой части книги, где описываются годы, проведенные Зигги на военном заводе и в концентрационном лагере, свидетельств из первых рук почти нет. Поэтому данные страницы основаны главным образом на видеозаписи его собственных интервью и расшифровках выступлений. Чтобы добиться возможно более точного результата, проводилось сравнение деталей по научным и образовательным источникам, сайтам Американского мемориального музея Холокоста, Яд ва-Шем (знаменитого израильского музея Холокоста) и другим архивам. Вдова Зигги, Наоми (светлая ей память), была очень любезна. Она лично, по телефону и по электронной почте дала несколько интервью и отвечала на все мои вопросы честно и терпеливо.

Особенно следует упомянуть вклад Шерри Вильциг. Она несколько дней рылась в ящиках на пыльных складах, изучая общую историю нефтяной компании Wilshire и Трастовой компании Нью-Джерси. Потом она в течение многих часов тщательно просматривала каждую строчку этой рукописи, причем по нескольку раз, чтобы убедиться, что в книге точно отражен истинно благородный характер Зигги. Ее неустанное внимание к деталям обеспечило максимально честный и точный рассказ. Сердце ее отца, несомненно, преисполнилось бы гордости и благодарности за заботу, настойчивость, время и усилия, вложенные ею в этот проект.

Алан Вильциг поделился личной и профессиональной информацией, без которой мой рассказ лишился бы важных подробностей. Я очень ему благодарен.

В племяннице Зигги, Софи Вильциг, я нашел родственную душу: она много лет составляла историю семьи Вильциг, и я многим обязан ее помощи.

За согласие на беседу я благодарю Кейси Александера, Майкла Беренбаума, Нормана Бикоффа, Ленни Боксера, Айру Брауна, Майкла Букета, Роджина Коэна, Ирвинга Сизнера, Чарльза Дамиана, Эдварда Дэвина, Герберта Добрински, Милтона Донненберга, Б. Д. Дуэка, Либби Экр, Мэри Фэхи, Барри Фарбера, Рича Фракаро, Пола Фрида, Келли Герш, Батшеву Голдберг, Лайзу Голдстейн, Брета Харвуда, раввина Геши Хирта, Ричарда Кантера, Дэна Каплана, Шимона и Ривку Кац, Тоску Кемплер, Марка Кучера, Стива Ландау, Марту Лестер, Роберта и Джин Маргулис, Эрика Майера, Перри Маканалли, Марти Меерсона, Теда Московица, Марию Нокосию, Питера О’Брайена, Ларри Пантирера, Алекса Пола, Эли Пфефферкорна, Терри и Джерри Квинтов (мир праху Джерри), Менахема Розензафта, Дэйва Роуитта, доктора Билли Шварца, Тома Селларо, Брюса Шоулсона, Джо Стейнберга, Эрни и Рози Вахтель, Питера Видхорна, Мартина Вилльшика, Шэрон Винер и Эхаба Зиеда. Десятки других собеседников предпочли сохранить анонимность.

За редакторские замечания и помощь в связывании воедино множества нюансов жизни Зигги я благодарю Дэвида Гроффа, Киру Райан и Дэна Герстейна из организации Gotham Ghostwriters. Особенно я благодарен Сьюзен Леон за ее тщательный и невероятно полезный анализ текста. Если и есть издатель, который заслуживает признания за свои мечты о невозможном, так это Рауль Гофф, визионер и основатель Insight Editions. Я приношу самую искреннюю благодарность ему, а также Ванессе Лопес, Дженнифер Смит, Мишель Доттер и Пэт Уолш. Я выражаю благодарность и Алисии Гоу за детальные исследования и тщательную каталогизацию материала, собиравшегося семь лет.

За внимательную вычитку рукописи благодарю Марту Лестер и Эстер Фортунофф-Грин. За мысли о свободной воле, противоречащие концепции Лангера о «выборе без выбора» в концлагерях, я имею честь поблагодарить своего брата – физика Брайана Грина.

Благодарю также профессора Герберта Регинбогина, который провел некоторое время в Кроянке и Злотуве в Польше, исследуя условия жизни в этих городках в начале ХХ века. Его исследованиям способствовали Зофья Елонкова, директор Музея Злотовской земли, и ее муж Ежи Ялоник; Януш Юстына, редактор газеты Panorama Złotowska; а также переводчица Алиция Хейманн. Профессор Регинбогин побеседовал со многими людьми, помнившими довоенное время, в том числе с доктором Пшемыславом Матусиком, научным директором Института истории Университета Адама Мицкевича в Познани, и профессором Рафалом Витковским, заместителем декана исторического факультета того же университета. Помощь ему в работе оказывали также историк Йоахим Загренка и Констанце Краузе, заместитель директора Прусского секретного государственного архива. Многие документы, относящиеся к истории Кроянке, были либо уничтожены в конце войны, либо отправлены в Москву. Помощь в нахождении доступных документов оказала доктор Сабине Думшат из Государственного архива, а также персонал Государственной библиотеки. Доктор Ульрих Бауманн, заместитель директора Мемориала жертвам Холокоста в Европе, а также доктор Торстен Лоренц и профессор Матиас Ниндорф тоже очень помогли своими знаниями и опытом.

Помощь пришла и от специалистов в нефтяной и банковской сферах. Среди них особого упоминания заслуживают Дэн Каплан из Ernst & Young и легендарный банковский юрист Роджин Коэн из Sullivan and Cromwell, к которым я постоянно обращался для разъяснения по каким-либо банковским вопросам. Знаменитый радиоведущий Барри Фарбер любезно поделился своими воспоминаниями. Я благодарен за вклад Брюса Уэллса, исполнительного директора Американского нефтегазового исторического общества, и Тима Бимса, редактора газеты The American Oil & Gas Reporter.

За помощь в обнаружении документов и контактах с музейными сотрудниками и персоналом Зигги я благодарю Артура Бергера и Джеффри Картера из Американского мемориального музея Холокоста в Вашингтоне. Я в долгу перед Анной Паттон из Peaceman Foundation, постоянно помогавшей мне в ходе написания этой книги.

Но главным помощником при создании этой книги был Айвен Вильциг. Он достоин особого признания и благодарности. Довольно странно благодарить человека за то, что он любил отца так сильно, как Айвен любил Зигги, но только любовью можно объяснить то, что он так тщательно читал каждое слово рукописи, так внимательно подходил к каждому черновику и так часто указывал на малейшие детали. Без него эта книга просто не состоялась бы. Когда я познакомился с Айвеном, он показал мне коробку с шестьюстами страницами расшифровок интервью и речей Зигги, многие из которых были сделаны в 1990-х годах, когда он был востребованным лектором и часто выступал на мемориальных собраниях о Холокосте в синагогах и школах. Большая часть видеозаписей Зигги была сделана с августа по ноябрь 2002 года: работы были закончены всего за несколько недель до его смерти.

Ясности ради в этой книге была несколько адаптирована речь Зигги, а некоторые из приведенных здесь воспоминаний – компиляция из нескольких расшифровок. Айвен Вильциг был вовлечен в этот процесс с самого начала.

Кроме того, следует почтить миллионы мужчин, женщин и детей, погибших во время Холокоста: их истории никогда не будут рассказаны. Надеюсь, что история Зигги дала вам, как и мне, новые сведения о «самом темном часе истории» и породила восхищение стремлением Зигги сделать все, чтобы мир никогда не забыл об этом.

Хронология

1926 – рождение Зигберта Вильцига в Кроянке, Западная Пруссия.

1936 – семья бежит в Берлин.

1941 – начинается принудительный труд Зигги на армейском оружейном заводе.

1943 – Зигги депортирован в Освенцим.

1945 – марш смерти из Освенцима в Маутхаузен.

1945 – второй марш смерти с завода в Мельке обратно в Маутхаузен.

1945 – Зигги освобожден из концлагеря армией США.

1946 – Зигги начинает работать на контрразведку США.

1947 – Зигберт Вильциг прибывает в Нью-Йорк на судне «Марин Флетчер». Устраивается разнорабочим: убирает снег, трудится на фабрике по производству галстуков-бабочек, клеит кожаные сумки, ездит коммивояжером (кожаные изделия, товары из каталога домашнего хозяйства).

1953 – Зигги женится на Наоми Сисселман.

1956 – рождение сына Айвена.

1958 – рождение дочери Шерри.

1961 – Зигги начинает приобретать акции Wilshire Oil and Gas Company.

1962 – Зигги знакомится с Солом Даймондом, строит планы по захвату Wilshire Oil and Gas Company.

1964 – Зигги с друзьями приобретают 20 % акций Wilshire.

1965 – рождение сына Алана.

1965 – совет директоров Wilshire назначает Зигги президентом, председателем правления и исполнительным директором.

1966 – Wilshire приобретает компании Brooklyn Tire & Oil и Eastern Radio Corps.

1968 – Wilshire начинает покупать акции Трастовой компании Нью-Джерси.

1969 – Wilshire покупает компанию Electrical Supplies Corps.

1969 – Wilshire приобретает 25 % акций TCNJ.

1970 – Wilshire приобретает 50 % акций TCNJ.

1971 – совет директоров TCNJ назначает Зигги председателем правления и исполнительным директором.

1972 – Федеральная резервная система объявляет «регуляризацию» холдинговых компаний.

1973 – Wilshire получает полный (87 %) контроль над TCNJ.

1974 – совет директоров Wilshire назначает Зигги президентом.

1974 – Федеральная резервная система требует, чтобы компания Wilshire отказалась от владения TCNJ.

1975 – Государство Израиль награждает Зигги медалью премьер-министра.

1975 – Вест-Пойнт приглашает Зигги первым из выживших жертв Холокоста выступить перед кадетами.

1975 – Зигги впервые в истории США подает в суд на Федеральную резервную систему.

1978 – Зигги за обедом в Saxony Hotel в Майами встречается с Эли Визелем.

1979 – спикер палаты представителей Тип О’Нил приводит Зигги к присяге в качестве члена совета Американского мемориального музея Холокоста.

1979 – Зигги и Наоми обедают в Белом доме с президентом Картером и его супругой.

1981 – Wilshire продает компанию Wilshire Electronics за 13 миллионов долларов.

1982 – Федеральная резервная система требует от Wilshire расстаться с банком.

1982 – Зигги принимает участие в зажжении свечей в память о Холокосте в Белом доме.

1983 – Зигги назначает новой главой Wilshire свою 23-летнюю дочь Шерри.

1983 – журнал Forbes публикует хвалебную статью о Зигги.

1985 – Университет Хофстра вручает Зигги диплом почетного доктора права.

1985 – конгрессмен Фрэнк Гуарини включает Зигги в отчет Конгресса США.

1985 – на общенациональном радиошоу Барри Фарбера Зигги критикует планы президента Рейгана посетить кладбище эсэсовцев в г. Битбург.

1985 – открытие памятника освободителям в Либерти-Стейт-парке, Нью-Джерси.

1992 – обеспокоившись ростом числа отрицателей Холокоста, Зигги возвращается к публичным выступлениям (Университет Кин).

1993 – открытие Американского мемориального музея Холокоста.

1995 – продажа акций компании Jacobs Engineering приносит Wilshire 48 миллионов долларов.

1998 – Зигги получает медаль Почета острова Эллис.

2000 – активы TCNJ превышают 4 миллиарда долларов.

2001 – Зигги ставят диагноз «множественная миелома».

2002 – Shoah Foundation записывает видеосвидетельства Зигги.

2003 – смерть Зигги Вильцига.

Библиография

Bauer Y. The Holocaust in Historical Perspective. Seattle: University of Washington Press, 1978.

Anatomy of the Auschwitz Death Camp. M. Berenbaum, Y. Gutman (eds). Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994.

Nothing Makes You Free. M. Bukiet (ed). New York: W. W. Norton & Company, 2002.

Dinnerstein L. Antisemitism in America. New York: Oxford University Press, 1995.

Dochuk D. Blessed by Oil, Cursed with Crude: God and Black Gold in the American Southwest // Journal of American History 99, no. 1. 2012. P. 51–61.

Epstein H. Children of the Holocaust. New York: G. P. Putnam, 1979.

Felzenberg A. S. Governor Tom Kean: From the New Jersey Statehouse to the 9–11 Commission. Piscataway, NJ: Rutgers University Press, 2006.

Frankel B. What Should I Do with the Rest of My Life? True Stories of Finding Success, Passion and New Meaning in the Second Half of Life. New York: The Penguin Group, 2010.

Fulbrook M. A History of Germany 1918–2014: The Divided Nation. Chichester, West Sussex: Wiley Blackwell, 2015.

Goldschmidt H. L. The Legacy of German Jewry. New York: Fordham University Press, 2007.

Hakes J. Introduction: A Decidedly Valuable and Dangerous Fuel // Journal of American History 99, no. 1. 2012. P. 19–23.

Helmreich W. B. Against All Odds: Holocaust Survivors and the Successful Lives They Made in America. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 1996.

Langbein H. People in Auschwitz. Chapel Hill, NC: The University of North Carolina Press, 2004.

Langer L. Using and Abusing the Holocaust. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2006.

Levi P. The Drowned and the Saved. New York: Summit Books, 1988. (Рус. пер.: Леви П. Канувшие и спасенные. М.: Новое издательство, 2010.)

Linenthal E. T. Preserving Memory: The Struggle to Create America’s Holocaust Museum. New York: Columbia University Press, 1995.

Pfefferkorn E. The Muselmann at the Water Cooler. Boston, MA: Academic Studies Press, 2011.

Slavin S. L., Pradt M. A. Corporate Antisemitism: A Self-Perpetuating Pattern // Jewish Currents, February 1979.

Yergin D. The Prize: The Epic Quest for Oil, Money & Power. New York: Simon & Schuster, 1991. (Рус. пер.: Ергин Д. Добыча: Всемирная история борьбы за нефть, деньги и власть. М.: Альпина Паблишер, 2011.)

Wiesel E. And the Sea Is Never Full. New York: Alfred A. Knopf, 1999.

Wright W. The Oil Regions of Pennsylvania. Charleston, SC: BiblioBazaar, 2008.

Вклейка

1930: Кроянке, Западная Пруссия. Зигберт Вильциг (второй слева в нижнем ряду), его отец (в центре) и другие члены семьи. Отец Зигги зарабатывал на жизнь, продавая овчину с конной повозки

1932: Зигберт в шестилетнем возрасте, держит картонный кулек с конфетами – традиционный для немецких детей подарок к первому дню в школе

1941: разгрузочная платформа, Освенцим. Отсюда большинство евреев посылали сразу на смерть

В Освенциме узникам доставалась одна миска отвратительного супа в день – менее 700 калорий

1945: капитан контрразведки США Эдвард Леви допрашивает Ганса Геббельса, генерал-майора вермахта и брата рейхсминистра пропаганды Йозефа Геббельса. Арест произведен благодаря Зигги и его команде. Фотография из книги Анны Росмус «Финал Вальхаллы» (Valhalla Finale)

1946: двадцатилетний Зигберт Вильциг, поправивший здоровье через год после освобождения из концлагеря Маутхаузен

1950: Зигги со своим другом по Освенциму Ларри Нартелем во время работы коммивояжерами

Около 1950: Зигги демонстрирует «лампу любви» из каталога National Pictures

1951: Наоми Сисселман – будущая миссис Вильциг

1959: двадцатитрехлетний Зигги, экипированный для успешного ведения дел

1973: открытие многих филиалов Трастовой компании Нью-Джерси сопровождалось тематическими вечеринками – например, в стиле Дикого Запада (Эдисон, Нью-Джерси, вверху) или пожарных бригад (Клифтон, Нью-Джерси, внизу)

1975: Зигги первым из выживших жертв Холокоста выступил перед кадетами Вест-Пойнта

1980: президент Wilshire Зигги Вильциг подписывает бумаги о продаже Wilshire Electronics

1975: Зигги Вильциг – президент, председатель правления и исполнительный директор Трастовой компании Нью-Джерси и Wilshire Oil Company of Texas

29 июня 1975: более восьмисот гостей собрались в большом бальном зале нью-йоркского отеля Waldorf Astoria на торжественный обед, устроенный Государством Израиль в честь Зигги Вильцига и получения им медали премьер-министра. Этот обед стал важным мероприятием по сбору средств в пользу Israel Bonds

1977: вместе с назначением в совет Американского мемориального музея Холокоста Зигги получил приглашение поужинать в Белом доме с президентом Картером и первой леди. Слева направо: Зигги, первая леди Розалин Картер, президент Джимми Картер и Наоми Вильциг

Зигги участвует в дискуссии с вице-президентом Уолтером Мондейлом

1977: спикер палаты представителей Тип О’Нил приводит Зигги к присяге как члена-учредителя совета Американского мемориального музея Холокоста. Рядом с ним стоит председатель совета Эли Визель

Апрель 1981: Зигги зажигает свечи во время церемонии в Белом доме в честь Дня памяти о Холокосте в присутствии Эли Визеля (второй справа), президента Рейгана (крайний справа), сенатора Теда Кеннеди (третий слева) и других

1985: декан Эрик Шмерц вручает Зигги диплом почетного доктора права Юридической школы Университета Хофстра, где был учрежден Центр банковского права Зигги Вильцига, в то время единственный в стране

Зигги держит нацистский флаг из концлагеря Дахау – экспонат постоянной экспозиции Американского мемориального музея Холокоста

1990: Зигги как лидер еврейской общины Нью-Джерси получил приглашение на встречу с президентом Джорджем Бушем

1996: Зигги и его дочь Шерри на встрече с президентом Клинтоном

1996: знаменитый комик Джеки Мейсон на семидесятилетнем юбилее Зигги

1996: Зигги на празднестве во время обеда, устроенного в его честь школой Соломона Шехтера

Слева направо: Зигги, его старший сын Айвен, дочь Шерри и младший сын Алан. Сидят: жена Зигги – Наоми, а также два сына Шерри – Джесси и Джонатан

Зигги в рабочем кабинете банка около мраморной таблички, на которой выгравировано его жизненное кредо: «Свободные люди, забывшие о горьком прошлом, не заслуживают светлого будущего»

Примечания

1

В этой книге используется традиционное для русскоязычной историографии название комплекса концентрационных лагерей. В мировой практике есть тенденция различать по названию польский город Освенцим и немецкий концлагерь (главный корпус – Аушвиц I, лагерь с бараками, газовыми камерами и крематориями – Аушвиц II, или Биркенау). – Прим. ред.

2

Ныне город Краенка в Польше. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. автора.

3

Узников, отобранных для уничтожения в Освенциме, заставляли раздеться догола, запирали в газовые камеры и умерщвляли газом «циклон-Б». После убийства уборщики из числа заключенных вытаскивали трупы из газовых камер, отрезали женщинам волосы для набивки матрасов, щипцами вырывали золотые зубы и сжигали тела в ямах и печах крематориев. Пепел использовался для удобрений или просто выбрасывался.

4

Бозар – стиль архитектурного историзма, распространенный на рубеже XIX–XX вв. и продолжавший традиции Ренессанса и барокко. – Прим. пер.

5

Helmreich. P. 29–31.

6

Шоа – ивритское название Холокоста. Основанный Стивеном Спилбергом в 1994 г. «Фонд визуальной истории переживших Шоа» – некоммерческая организация, занимающаяся проведением аудиовизуальных интервью с теми, кто пережил Холокост или был его свидетелем. Сейчас организация располагается в Университете Южной Каролины и известна как Shoah Foundation.

7

Goldschmidt H. L. The Legacy of German Jewry. New York: Fordham University Press, 2007. P. 207.

8

Иоганн Эрвин Ойген Роммель (1891–1944) – немецкий генерал и военный теоретик. Известный как Лис Пустыни, он был фельдмаршалом вермахта нацистской Германии во время Второй мировой войны.

9

Исследователи подсчитали, что нацисты учредили около 42 500 лагерей и гетто в период с 1933 по 1945 г., включая 30 000 лагерей рабского труда, 1150 еврейских гетто, 980 концлагерей, 1000 лагерей для военнопленных, 500 борделей с секс-рабынями, а также тысячи других лагерей, где производилось уничтожение пожилых и больных. См.: https://www.jewishvirtuallibrary.org/how-many-concentration-camps.

10

Документы, опубликованные после войны, свидетельствуют, что из 1 300 000 человек, попавших в Освенцим, примерно 400 000 татуировали на руке серийные номера. Во избежание слишком больших номеров в мае 1944 года руководство СС ввело новую нумерацию. Согласно ей, номер начинался с буквы «А», после чего следовали числа от 1 до 20 000. Как только достигалось значение 20 000, вводилась новая серия, начинавшаяся с буквы «В». Сравнительно небольшой номер Зигги – 104732 – говорил о том, что он провел в лагере много времени. Судя по его воспоминаниям, это позволило ему заработать уважение со стороны других узников.

11

Зигберт говорил не только на немецком и на идише: у него был талант к языкам, и за неполные два года в лагере он научился объясняться на польском, русском, румынском, греческом и ладино. Впоследствии он предполагал, что языковое чутье могло стать одной из причин его спасения.

12

Ненависть охранников к узникам концентрационных лагерей подпитывалась двумя «фактами» нацистской пропаганды. Один из них гласил, что немцы обладают расовым превосходством над евреями: это «чистая» нация, которой уготовано править миром. Второе положение заключалось в том, что евреи – это не совсем люди, а скорее болезнь, от которой нужно очистить человечество. Немцы, согласно этой концепции, были морально обязаны принять участие в чистке. Эта идея, названная историком Саулом Фридлендером «искупительным антисемитизмом» и заключавшаяся в максимальной поляризации немцев как вершины цивилизации и евреев как низших элементов, наряду с поддерживаемым правительством стремлением полностью искоренить еврейскую расу, подпитывала антипатию к узникам лагерей и оправдывала любую жестокость в их отношении. Увеличивал степень насилия и еще один фактор: обнародованные после войны материалы показали, что профессиональных преступников, освобожденных из немецких тюрем, назначали на ответственные посты в концентрационных лагерях, чем многие из них злоупотребляли. «Гесс молчит о том, в чем открыто признавался в заключении его помощник Ганс Аумайер: в Освенциме старших охранников назначали на этот пост за склонность к садизму. Он подтвердил, что большинство из них были профессиональными преступниками» (см.: Langbein H. People in Auschwitz. Chapel Hill, NC: The University of North Carolina Press, 2004. P. 144).

13

См.: http://www.ushmm.org/research/publications/encyclopedia-camps-ghettos.

14

Йозеф Менгеле (1911–1979) получил прозвище Ангел Смерти за бесчеловечные эксперименты на людях в Освенциме и свою роль в выборе жертв газовых камер. В январе 1945 г. Менгеле перебрался в концентрационный лагерь Гросс-Розен всего за десять дней до освобождения Освенцима советскими войсками. После войны он бежал в Южную Америку, где до конца жизни так и не был посажен в тюрьму.

15

Нацистский режим считал уничтожение всех евреев своей первоочередной задачей, которую нужно решить любой ценой. Однако рабочие были нужны, так что лагерная система предусматривала, что некоторые евреи могут пока остаться в живых. Их называли Arbeitsfaehige, то есть способными работать, и временно освобождали от газовых камер. Однако даже владение необходимыми навыками не давало евреям гарантий, что их не убьют за малейший проступок. Переживший Освенцим писатель Тадеуш Боровский вспоминал о сотруднике лагеря по имени Зепп – «ужасе всех кровельщиков», который сбрасывал узников с крыши из-за плохо прибитого гвоздя (см.: Langbein H. People in Auschwitz. Chapel Hill, NC: The University of North Carolina Press, 2004. P. 161).

16

Langbein H. People in Auschwitz. Chapel Hill, NC: The University of North Carolina Press, 2004. P. 161.

17

Некоторые рассказы Зигги выглядят просто неправдоподобными, и потребовались долгие исследования, прежде чем было решено включить их в книгу. Свидетельств отравления картофелем в Освенциме очень мало, и этот рассказ на первый взгляд не вызывает доверия. Почему бы охранникам было просто не отправить больных заключенных в газовую камеру? Зачем тратить время и картофель? Однако в книге The Holocaust: An Encyclopedia and Document Collection. P. R. Bartrop, M. Dickerman (eds). Santa Barbara: ABC–CLIO. P. 597 – содержится следующее утверждение: «В последние дни перед освобождением немцы отравили склады с картофелем, так что многие евреи умерли, съев эту картошку: другой еды просто не было». В книге Werber M., Keller E. Two Rings: A Story of Love and War. Philadelphia: Public Affairs, a member of the Perseus Books Group, 2012 – один из авторов пишет: «Однажды нас перевели в другую часть лагеря [Освенцим]… В новом бараке посреди комнаты мы увидели чан с вареной картошкой. Женщины были в восторге: еда! Неожиданный дар Господа! Все сбежались к чану, ухватив себе по картофелине. Но после первого же укуса мы выплюнули их, кашляя и стискивая зубы. С картошкой было что-то не так: она то ли сгнила, то ли была отравлена». Эти свидетельства не описывают раздачу отравленного картофеля в лазарете, но мы посчитали эти случаи достаточно похожими, чтобы включить в нашу книгу свидетельство Зигги.

18

«Когда меня оставишь, то будешь горевать. Ты будешь по мне скучать – по тем былым дням». – Прим. пер.

19

Примо Леви пишет, что в Освенциме жажда изнуряла сильнее, чем голод. Вода содержала столько нечистот, что сотрудникам СС запрещалось ее пить – к узникам запрет, конечно, не относился (см.: Levi P. The Drowned and the Saved. New York: Summit Books, 1988; рус. пер.: Леви П. Канувшие и спасенные. М.: Новое издательство, 2010).

20

Лизол – ядовитый инсектицид. – Прим. пер.

21

В августе 1944 г., в главном лагере Освенцима (Аушвиц I), содержалось около 17 000 заключенных, из них примерно 10 000 евреев, около 4000 поляков и 3000 представителей других этнических групп. Здесь размещалась эсэсовская администрация лагеря, командующий местным гарнизоном и контора коменданта. Здесь также были конторы политического управления и управления принудительного труда, главные склады, мастерские и казармы СС. Работа в этих административных и экономических подразделениях была главной задачей узников этого лагеря.

22

Зигберт никак не мог знать, какой выбор будет лучшим; о подобных ситуациях Лоуренс Лангер пишет: «Жертвам [концентрационных лагерей] предстояло то, что можно назвать “выбором без выбора”, при котором критически важные решения отражали выбор не между жизнью и смертью, а между одной и другой формой “аномального” существования, обе из которых приводили к ситуациям, в которых выбор жертвы ни на что не влиял» (см.: Langer L. The Dilemma of Choice in the Death Camps // Centerpoint: The Holocaust 4, no. 1, Fall 1980. P. 54).

23

«Выкати бочку, счастья бочонок открой…» Полька получила известность в Европе как полька «Розамунда», но в США на музыку был написан новый текст Beer Barrel Polka («Полька пивной бочки»). В американском варианте песня прославилась после исполнения сестрами Эндрюс в 1939 г. – Прим. пер.

24

Робы стирали редко, но эсэсовцы со временем стали бояться тифа и периодически забирали одежду на дезинфекцию.

25

Узники, содержавшиеся во второстепенных лагерях, не были полностью изолированы от мира и во время работы нередко вступали в контакты с гражданским населением.

26

В 1939 году Кадук добровольцем поступил в войска СС. Весной 1940 г. его перевели в Освенцим, где он стал рапортфюрером – ответственным за поверки. На Втором освенцимском процессе, который проходил во Франкфурте в 1963–1965 гг., бывший узник Освенцима Милтон Буки показал, что видел, как Кадук с помощью злобных сторожевых собак загонял заключенных в газовые камеры. «Сначала видеть это было невыносимо, – признался Буки, – но потом я уже привык». Буки также показал, что был свидетелем того, как Кадук убил десятилетнего мальчика за то, что тот плакал. «Кадук взял его за руку, успокоил, отвел ко рву и там застрелил». Сослуживец Кадука сообщил, что для того «шнапс был всем». Сам Кадук показал, что к десяти утра «он обычно уже порядком нагружался» (см.: Langbein H. People in Auschwitz. Chapel Hill, NC: The University of North Carolina Press, 2004 P. 392).

27

В 1928 г. в Германии насчитывалось около 1,2 миллиона гомосексуалов. С 1933 по 1945 г. около 100 000 из них было арестовано, из которых 50 000, официально признанных гомосексуалами, получили приговор. Большая часть отбывала заключение в обычных тюрьмах, но от 5000 до 15 000, по разным оценкам, попали в концентрационные лагеря. Сколько человек из этих 5000–15 000 «сто семьдесят пятых» (так их называли по статье 175 немецкого Уголовного кодекса, в которой гомосексуальность объявлялась преступлением) погибло в концлагерях, мы, возможно, уже никогда не узнаем. Исторические исследования на этот счет пока весьма ограничены. Ведущий исследователь темы Рюдигер Лаутманн считает, что смертность «сто семьдесят пятых» в лагерях могла составлять до 60 % (см.: https://www.ushmm.org/information/exhibitions/online-exhibitions/special-focus/nazi-persecution-of-homosexuals).

28

В 1990-х гг. одна женщина, пережившая Освенцим, вспоминала, как пять недель скрывала под соломой своей кровати мертвое тело пятилетней дочери, чтобы не лишиться пайка. «Нам приходилось вести себя как животные, – сказала она интервьюеру. – Другого выхода не было» (свидетельство Миры Л., Фортуноффский видеоархив свидетельств о Холокосте, Йельский университет, свидетельство mssa.hvt.0299, записано 5 ноября 1984 г.).

29

Далеко не все узники обладали способностями Зигги разговаривать о еде и «чувствовать себя так, будто бы ты действительно поел». Мартин С., которому в Бухенвальде было двенадцать лет, вспоминал: «Я помню голод. Изматывающую, сосущую боль, которую я испытывал каждый день. Я думал лишь о том, как бы найти что-то поесть. Наполнить желудок было невозможно. Еда занимала все мои мысли. Я постоянно грезил о пире. Я думал лишь о том, как настанет день, когда больше не будет этой сосущей боли. Это ощущение нельзя описать словами» (Фортуноффский видеоархив свидетельств о Холокосте, Йельский университет, свидетельство mssa.hvt.0330, записано 11 октября 1984 г.).

30

Покойный исследователь Холокоста Терренс де Пре на основании воспоминаний узников так описывал последствия кражи хлеба в Освенциме: «Голод беспрерывно мучил нас, превращая людей в безответственных, бездумных животных. Даже те, кто ранее считался честным человеком, крали у сокамерников кусочки хлеба, которые многие откладывали от вечерних пайков на следующий день… Мы понимали, что воры не осознают того, насколько тяжкое преступление совершают, потому что голод почти полностью лишал их чувств. Но мы понимали и то, что эти кусочки хлеба были единственным источником жизни, благодаря которому мы могли продержаться дольше – возможно, до самого освобождения. И когда мы хватали того, кто воровал хлеб, то наказывали его так, что больше красть ему бы уже не пришло в голову» (The Survivor: An Anatomy of Life in the Death Camps. New York: Oxford University Press, 1976. P. 140–141).

31

К маю 1944 г. Освенцим и железнодорожные пути, которые вели к нему из Венгрии, уже были в пределах досягаемости бомбардировщиков союзных сил. В том же месяце раввин Михаэль Вейсмандель и г-жа Гизи Флейшман, лидеры еврейского подполья в Словакии, сумели отправить из Словакии письмо с описанием депортаций и судьбы депортированных и мольбой к внешнему миру о «бомбардировках лагеря смерти в Освенциме». Обращения поступали и от других – например, от Джейкоба Розенхейма из нью-йоркского отделения Всемирной организации «Агудат Исраэль». Когда эти просьбы дошли до Совета по делам военных беженцев, организация предложила заместителю военного министра Джону Макклою проинструктировать боевых командиров о том, что необходимо оказать любую помощь в спасении людей. Макклой отреагировал сухо: «Я крайне не хотел бы впутывать в это армию, пока идет война». Впоследствии Министерство обороны отклоняло все предложения о бомбардировке Освенцима и ведущих к лагерю железнодорожных путей, объявляя их «нереализуемыми», поскольку требовалось «отвлечение значительных военно-воздушных сил, необходимых для успеха военных операций на фронтах». Это было неправдой. Более подробное описание того, как союзники не уничтожили Освенцим, можно найти в изд.: Gutman and Berenbaum. P. 567–587.

32

Anatomy of the Auschwitz Death Camp. M. Berenbaum, Y. Gutman (eds). Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994. P. 32.

33

Ныне город Гливице на юге Польши. – Прим. пер.

34

Согласно энциклопедии USHMM, новый вспомогательный лагерь в Маутхаузене был учрежден в январе 1944 г. в бывших казармах вермахта в австрийском городе Мельке, в ста километрах к востоку от Линца. Там содержалось 14 390 узников по меньшей мере из 26 стран. Около 30 % узников Мелька составляли евреи (https://encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/melk‑1).

35

Согласно архивам Мемориальной организации Маутхаузена, «г-н Вильциг поступил в концентрационный лагерь Маутхаузен 25 января 1945 г. (Sign. AMM/Y 36b), будучи депортированным после эвакуации концентрационного лагеря Освенцим. Согласно документам, находящимся в нашем распоряжении, г-н Вильциг был переведен в «WS» (обозначение филиала Вена-Заурерверке). Филиал Вена-Заурерверке был закрыт 2 апреля 1945 г., и заключенные были переведены из него сначала в филиал Штейр-Мюнихгольц, а затем в филиал Гузен, где они наконец были освобождены 5 мая» (информация предоставлена сыном Шерри Вильциг, Джесси, проводившим изыскания в Маутхаузене).

36

Зигги всегда помнил и чтил вооруженные силы, которые освободили его. Он оказал финансовую поддержку установке пятнадцатифутовой скульптуры «Освобождение» – бронзового памятника американским солдатам, помогавшим освобождать нацистские концентрационные лагеря. Статую, изображающую солдата, который выносит узника из лагеря смерти к свободе, изваял знаменитый польский скульптор Натан Рапопорт. Памятник был открыт в Либерти-стейт-парке в Нью-Джерси 30 мая 1985 г.

37

После войны Германия была разделена на четыре оккупационные зоны США, Великобритании, Франции и СССР, и каждая из стран по-разному подошла к вопросу «денацификации» своей зоны. В октябре 1946 г. союзники начали подразделять бывших нацистов на пять категорий, намереваясь применить наказание к четырем первым из них: главные преступники, преступники, второстепенные преступники, последователи, оправданные. Нацистов заставляли заполнить опросник и отнести себя к одной из категорий. Большинство настоящих главных преступников солгали относительно своего участия в деяниях нацистов и в итоге не понесли наказания вообще (см.: https://www.yadvashem.org/odot_pdf/Microsoft%20Word%20-%206265.pdf).

38

Двери США, Канады и остальных западных стран оставались закрытыми для беженцев в течение довольно долгого времени, несмотря на политические усилия, направленные на обратное. Только 12 000 еврейских беженцев смогли иммигрировать в США до 1948 г., и Израиль стал предпочтительным местом назначения для многих евреев (см.: https://www.yadvashem.org/articles/general/liberation-and-the-return-to-life.html).

39

С сентября 1944 по сентябрь 1946 г. в Aufbau публиковались списки евреев, переживших Холокост и живущих в Европе.

40

В то время «меланхолическая депрессия» рассматривалась как самостоятельное расстройство. Ныне Американская психиатрическая ассоциация больше не выделяет ее как отдельное заболевание и считает подтипом клинической депрессии.

41

Ашкеназские евреи – приверженцы иудейской веры, чьи предки жили в долине Рейна и на востоке Франции, а затем мигрировали на восток в Польшу, Литву и Россию после Крестовых походов XI–XIII вв. У ашкеназских евреев есть традиция называть детей в честь умерших родственников.

42

Dinnerstein L. Antisemitism in America. New York: Oxford University Press, 1995. P. 162.

43

Ibid. P. 163.

44

Ibid. P. 155.

45

Slavin S. L., Pradt M. A. Corporate Antisemitism: A Self-Perpetuating Pattern // Jewish Currents, February 1979. P. 29.

46

В 1965 г. Второй Ватиканский собор выпустил Nostra Aetate, «В наши дни», – один из самых радикальных документов в истории церкви. В Nostra Aetate порицался антисемитизм и опровергалось устоявшееся пропагандистское мнение о коллективной вине евреев в распятии Иисуса Христа. Обвинение в «убийстве Христа» много веков было частью христианской доктрины и основным оправданием жестокого обращения с евреями, которое достигло своего апогея во время Холокоста.

47

Бетти Пейдж – американская фотомодель, секс-символ 1950-х гг. – Прим. пер.

48

Фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери (1887–1976), носивший прозвища Монти и «спартанский генерал», – британский военачальник, прошедший Первую и Вторую мировые войны.

49

Техасский выступ – северо-западная область штата Техас, имеющая правильную прямоугольную форму и граничащая с Оклахомой и Нью-Мексико. – Прим. пер.

50

Цит. по синодальному переводу, Мф. 13:52.

51

Wright W. The Oil Regions of Pennsylvania. Charleston, SC: BiblioBazaar, 2008. P. 57.

52

Dochuk D. Blessed by Oil, Cursed with Crude: God and Black Gold in the American Southwest // Journal of American History 99, no. 1. 2012. P. 56.

53

В альманахе Moody’s 1981 Manual частично освещается запутанная история компании, хотя некоторые вопросы и остаются без ответа. Согласно этому изданию, Wilshire Oil Company of Texas была зарегистрирована в Делавере в 1951 г. В 1960 г. произошло слияние Wilshire с Riffe Petroleum Company of Tulsa. Далее в Moody’s утверждается, что в октябре 1962 г. Wilshire вошла в состав Britalta Petroleum Limited. Это, однако, не согласуется с заявлением Роберта Рида, тогдашнего президента Wilshire, по поводу планов о реорганизации компании, сделанным в январе 1964 г. Согласно Риду, к Wilshire 1 августа 1962 г. «по сути перешли все активы Britalta» в обмен на обыкновенные акции Wilshire. (Из архивов Зигги Вильцига.)

54

Цитата приводится Ричардом Фридманом в статье: From Auschwitz to a Castle in the Hamptons: The Wilzig Story // Observer. February 1, 1999.

55

Нормы Государственной комиссии по ценным бумагам требуют, чтобы лицо или группа лиц, приобретшие более 5 % акций компании с правом голоса, перечисленных в разделе 12 Закона 1934 г. об обороте ценных бумаг, заполнили форму 13-D Государственной комиссии по ценным бумагам.

56

A Drive Shaped on a Deadly Lathe // Herald News. January 19, 1971.

57

NASDAQ – изначально аббревиатура National Association of Securities Dealers Automated Quotations (Службы автоматизированных котировок Национальной ассоциации дилеров по ценным бумагам). Биржа была основана Национальной ассоциацией дилеров по ценным бумагам (NASD), отделившейся от NASDAQ в результате серии продаж в 2000 и 2001 гг.

58

New York Post. November 14, 1974; цит. по: Slavin S. L., Pradt M. A. Corporate Antisemitism: A Self-Perpetuating Pattern // Jewish Currents, February 1979. P. 30.

59

Dinnerstein L. Antisemitism in America. New York: Oxford University Press, 1995. P. 238.

60

New York Observer. January 1999.

61

Благодаря неоднократному повторению процедуры совместной налоговой отчетности за двадцать шесть месяцев вплоть до февраля 1983 г. налоговые платежи из TCNJ в Wilshire составили 9 389 000 долларов. Среди других преимуществ тесных отношений Wilshire и TCNJ была возможность привлечения капитала на основании совместного финансового состояния. В сложный для банков период, закончившийся в 1982 г., TCNJ потеряла возможность привлекать капитал иначе, чем через Wilshire: нефтяная компания добавила к капиталу банка 3 миллиона долларов, инвестировав в 30 000 привилегированных акций TCNJ. (Из архивов Зигги Вильцига, см. письмо Уильяма Голдберга, старшего вице-президента и казначея Wilshire, Бертону Аренсу от 23 декабря 1985 г.)

62

Согласно приложению В к Уставу Wilshire Oil Company of Texas от 25 июля 1969 г., дополнение 3 – «Дочерние банки». (Из архивов Зигги Вильцига.)

63

Electronic Buyers’ News. Issue 029, October 16, 1972.

64

Популярный в ХХ в. вид банковского счета в США: клиент каждую неделю вносил сбережения и получал всю сумму под Рождество, чтобы сделать необходимые покупки. – Прим. пер.

65

New York Observer Online. Profile by Roger D. Friedman. February 10, 1999.

66

Основные шоссе, проходящие по штату Нью-Джерси. – Прим. пер.

67

«Банк не забыл о “маленьких людях”, – писали в журнале New Jersey Business. – Клиентская база состоит на 40 % из индивидуальных клиентов с чековыми и сберегательными счетами и закладными, на 40 % из представителей малого бизнеса и на 20 % – из средних и крупных фирм. Хотя банк легко выдает 20-миллионные ссуды корпорациям, он помнит и о тех, кого Вильциг называет «трудовым людом». «Не случайно, что более чем за двадцать лет моего руководства банком мы всего лишь двадцать раз обратились за изъятием заложенного имущества. Мы стараемся этого избежать. В вопросах коммерческой ипотеки мы непреклонны. Но с домовладельцами мы стараемся вести себя как можно мягче и ни разу об этом не пожалели» (цит. по: Prior J. T. New Jersey Business 38, no. 4 [April 1992]. P. 18).

68

$ 2,550,000 For Israel’s Economy Raised at Siggi Wilzig Tribute // The Jewish Standard, July 4, 1975.

69

Felzenberg A. S. Governor Tom Kean: From the New Jersey Statehouse to the 9–11 Commission. Piscataway, NJ: Rutgers University Press, 2006. Chapter 1.

70

Если говорить о публикации информации об уничтожении европейских евреев, то свидетельства о нем появились еще в 1942 г. в лондонском издании Jewish Chronicle and Zionist Review. А 1 марта 1942 г. в New York Times вышла статья, где приводилось мнение представителя еврейской общины д-ра Генри Шоске о том, что, судя по достоверным данным, «через пять-шесть лет в Польше не останется евреев» (цит. по: Bauer Y. The Holocaust in Historical Perspective. Seattle: University of Washington Press, 1978. P. 20.)

71

«Мир в войне» – британский телевизионный документальный сериал, посвященный событиям Второй мировой войны. На момент его завершения в 1973 г. это был самый дорогой сериал в истории. Продюсером 26-серийного проекта выступил Джереми Айзекс, а рассказчиком – Лоуренс Оливье. Впервые сериал был показан в США в сотрудничестве с каналом PBS в 1975 г., незадолго до выступления Зигги в Вест-Пойнте.

72

Feron J. West Pointers Hear of Holocaust From a Survivor // New York Times, December 14, 1975.

73

Голоса евреев сыграли решающую роль во многих выборах, в том числе в победе президента Кеннеди. «Если бы евреи голосовали не единодушно, – писал один историк, – избран был бы Никсон» (см.: Hertzberg A. Jewish Polemics. New York: Columbia University Press, 1992. P. 113).

74

Appointments by Governor Confirmed // Herald-News. Trenton Bureau, February 4, 1976.

75

На апрель 1970 г. компания Wilshire владела 7,03 % внешних обыкновенных акций Selas Corporation. (Из архивов Зигги Вильцига. Согласно приложению В к Уставу компании Wilshire Oil Company of Texas от 25 июля 1969 г., дополнение F – Небанковские компании, не являющиеся дочерними.)

76

Старейшее и престижнейшее студенческое общество США, основанное в 1776 г. – Прим. пер.

77

Квотербек – самое престижное амплуа в американском футболе. В тексте под футболом подразумевается именно американский. – Прим. пер.

78

Цена заявки и цена продажи – биржевые термины, отражающие предложение и спрос на акцию. Цена заявки – это самая высокая цена, которую инвестор готов заплатить за акцию. Цена продажи – это самая низкая цена, за которую держатель акций готов с ними расстаться. Цена закрытия – это последняя цена, которую заплатили за акции за время работы на той бирже, где торгуется данный актив.

79

Prior J. T. New Jersey Business 38 no. 4. April 1992. P. 18.

80

Остаточные права – условия, при которых прежний закон продолжает применяться в некоторых существующих ситуациях, в то время как новый закон действителен для всех будущих. Такие остаточные права на сленге называют еще дедушкиными правами.

81

Еще в 1972 г. ФРС выдвинула возражения против позиции TCNJ: «Совет принял решение о том, что Wilshire не обладает остаточными правами по Закону о банковских холдинговых компаниях, поскольку, согласно мнению совета, Wilshire не осуществляла “контролирующего влияния” на Трастовую компанию на 30 июня 1968 г.». (Из архивов Зигги Вильцига. Пресс-релиз Федеральной резервной системы от 27 июля 1972 г.) В решении Совета ФРС говорилось: «Выглядит так, что на 30 июня 1968 г. Wilshire могла определенным образом влиять на банк благодаря владению его акциями и представленности в совете директоров… Однако это “влияние”, по мнению Совета, нельзя считать “контролирующим влиянием” на Трастовую компанию… Эти заключения основаны на ряде наблюдений за характером взаимоотношений Wilshire с Трастовой компанией на 30 июня 1968 г., включая следующее… Владение компанией Wilshire 8 % голосующих акций Трастовой компании в обращении… в отсутствие других факторов кажется недостаточным для установления “контролирующего влияния”, а очень краткий восьмимесячный период между первыми контактами Wilshire с Трастовой компанией и установлением якобы “контролирующего влияния”, а также то, что лишь два представителя Wilshire вошли в совет директоров Трастовой компании, состоящий из 16 человек, свидетельствуют о том, что сильные исторические связи между Wilshire и Трастовой компанией установлены не были». На основании этого и других заключений «Совет не имеет достаточных оснований считать, что Wilshire осуществляла или имела достаточную власть для осуществления контролирующего влияния на руководство или политику Трастовой компании на 30 июня 1968 г. Соответственно, Совет постановляет, что Wilshire не относится к компаниям, на которые не распространяется поправка 1970 года в соответствии с разделом 2(b) Закона о банковских холдинговых компаниях» (Федеральная резервная система, «Определение статуса Wilshire Oil Company of Texas по Закону о банковских холдинговых компаниях», 10–13, вступило в силу 27 июля 1972 г.).

82

Weberman B., McGough R. The Battles Lost, the War Won // Forbes, January 31, 1983.

83

В итоге Верховный суд отказался забирать дело на рассмотрение.

84

Корреспондентский банк – банк, уполномоченный получать и вносить платежи от имени другого банка или заниматься другими финансовыми операциями в его пользу.

85

Janicki H. P., Simpson Prescott E. Changes in the Size Distribution of U. S. Banks: 1960–2005 // Federal Reserve Bank of Richmond Economic Quarterly vol. 92, no. 4. Fall 2006. P. 291.

86

Скибол – нечто среднее между боулингом и пинболом: игрок запускает шар по желобу, стараясь попасть в одну из лунок, расположенных на наклонной поверхности и имеющих разную стоимость. – Прим. пер.

87

Джерри Сайнфелд – актер и стендап-комик, известный прежде всего ролью самого себя в комедийном сериале «Сайнфелд». – Прим. пер.

88

Дин Мартин – джазовый певец (настоящее имя – Дино Пол Крочетти), друг Фрэнка Синатры. – Прим. пер.

89

Leon M. A Gleaming Night at the Jewelers’ Gala; Siggi Memories // The Jewish Forward, January 24, 2003.

90

Pfefferkorn E. The Muselmann at the Water Cooler. Boston, MA: Academic Studies Press, 2011. P. 25.

91

Wiesel E. And the Sea Is Never Full. New York: Alfred A. Knopf, 1999. P. 10.

92

Ibid. P. 221.

93

Fulbrook. P. 235.

94

Конрад Герман Йозеф Аденауэр (1876–1967) – немецкий политический деятель, первый канцлер ФРГ с 1949 по 1963 г.

95

Первая церемония в ознаменование Дня памяти жертв Холокоста в Белом доме состоялась 30 апреля 1981 г.

96

«В глубине души, – писал журналист Эрик Трагер, будучи аспирантом-политологом в Пенсильванском университете, – Рональд Рейган действительно хорошо относился к американским евреям». Он приводит слова директора Антидиффамационной лиги[114] Абрахама Фоксмана: «Я думаю, это был просто эпизод, хоть и печальный. Американские евреи всегда считали Рональда Рейгана своим другом – и уж точно другом Израиля. [Поездка в Битбург] не слишком его запятнала» (Forward.com, 12 октября 2007 г.).

97

Irving D. Hitler’s War. New York: Viking Press, 1977. Вплоть до 1980-х гг. Ирвинг считался в академическом мире серьезным историком, автором нескольких довольно успешных книг, в том числе книги «Разрушение Дрездена» (см.: Ирвинг Д. Разрушение Дрездена: Самая крупномасштабная бомбардировка Второй мировой войны 1941–1945. М.: Центрполиграф, 2005) и «Война Гитлера» (Hitler’s War; 1977). Он начал высказывать маргинальные идеи в 1988 г., когда солидаризировался с отрицателями Холокоста. Дальнейший урон собственной репутации он нанес в 1996 г., когда во время безуспешного судебного процесса по обвинению в клевете американского историка Деборы Липштадт и ее британских издателей из Penguin Books защита доказала, что Ирвинг сознательно неверно истолковал исторические свидетельства для пропаганды отрицания Холокоста. Ирвинг не просто проиграл процесс: в свете открывшихся на суде доказательств дискредитированы были многие его книги, до того не подвергавшиеся серьезному анализу.

98

«Когда они пришли…» – высказывание пастора Мартина Нимёллера (1892–1984), описывающего трусливое поведение немецких интеллектуалов во время прихода к власти нацистов и последующих постепенных чисток одной группы неугодных за другой. Существуют противоречивые мнения относительно точных слов высказывания и времени его произнесения. Согласно историку Гарольду Маркузе, «в ноябре 1945 г. Нимёллер посетил бывший концентрационный лагерь Дахау, где он отбывал заключение с 1941 г. по апрель 1945 г. Запись в его дневнике об этом визите и ряд его последующих речей дают основание предположить, что именно этот визит породил знаменитое высказывание» (см.: www.history.ucsb.edu/faculty/marcuse/niem.htm).

99

Финансовая ликвидность – показатель, определяемый тем, насколько легко бизнес-активы могут быть конвертированы в наличии. Пока другие банкиры Нью-Джерси пускались в рискованные спекуляции с недвижимостью, делали сомнительные инвестиции и выдавали слишком оптимистичные кредиты, TCNJ сторонился мусорных облигаций, зарубежных кредитов, совместных предприятий, выкупов за счет займа, долгосрочных облигаций и долгосрочных ипотек по фиксированной ставке. Тем самым он избежал кризиса недвижимости и экономической стагнации, жертвой которой пал весь штат: банк инвестировал в основном в краткосрочные налоговые сертификаты Казначейства США – практически безрисковые бумаги, быстро приносившие прибыль и обеспечивавшие чрезвычайную ликвидность.

100

Prior J. T. New Jersey Business 38, no. 4, April 1992. P. 18. Здоровье банка измеряется его капиталом. В 1992 г., согласно федеральным требованиям, коммерческий банк первого уровня должен был поддерживать четырехпроцентный показатель достаточности капитала с учетом риска. Для Трастовой компании в 1991 г. этот показатель составлял 11,97 %.

101

Nothing Makes You Free. M. Bukiet (ed). New York: W. W. Norton & Company, 2002. P. 13–14.

102

Epstein H. Children of the Holocaust: Conversations with Sons and Daughters of Survivors. New York: Penguin Books, 1979.

103

Stock Fight on at Jacobs Engineering: Former Director Urges Founder to Sell Shares // Star-News Business, July 23, 1992.

104

Запретительное предписание, FDIC‑94–129b, 12 октября 1994 г. (Из архива Зигги Вильцига.)

105

Trust Co. earnings up 25 %: Increases Change of Bank’s Takeover // The Record, Business Section, October 22, 1997.

106

Collins G. Jackie Mason, Top Banana at Last // New York Times, July 24, 1988.

107

Джон Фицджеральд Кеннеди-младший (1960–1999) – первый сын президента Джона Фицджеральда Кеннеди, адвокат и журналист. – Прим. пер.

108

Цит. по: Friedman R. D. From Auschwitz to a Castle in the Hamptons: The Wilzig Story // Observer. February 1, 1999.

109

Нью-Йоркская фондовая биржа оценивала возможности торгуемых на ней компаний по количеству торгуемых акций, суммарной стоимости всех акций и цене за одну акцию. Когда активы Wilshire уменьшились так, что компания перестала удовлетворять требованиям Нью-Йоркской фондовой биржи, пришлось перейти на Американскую фондовую биржу.

110

В 1949 г. подборка избранных расшифровок записей Бодера была опубликована под названием «Я не разговаривал с мертвыми» (I Did Not Interview the Dead). Биографию Давида Бодера можно прочесть в книге: Rosen A. The Wonder of Their Voices: The 1946 Holocaust Interviews of David Boder. New York: Oxford University Press, 2010.

111

Jones K. D., Critchfield T. Consolidation in the U. S. Banking In– dustry: Is the ‘Long, Strange Trip’ About to End? // FDIC Banking Review 17, no. 4. 2005.

112

Trustcompany Open to Buyout Offers // The State-Ledger, April 26, 1993.

113

Рынок обычно предполагает, что покупатель переплачивает, поскольку обычно у продаваемой компании имеются «скелеты в шкафу», которые не выявляются вплоть до закрытия сделки. Особенно это было характерно для бума слияний и поглощений начала 2000-х. Однако при слиянии NFBC с TCNJ рынок проявил нехарактерный энтузиазм. Это было слияние с обменом акций на акции, а не по фиксированной цене в долларах, так что акции обоих банков пошли в гору и сделку объявили претендентом на титул слияния года – по крайней мере, Алан Вильциг вспоминал, как прочел об этом в журнале Bank Mergers and Acquisitions Monthly.

114

Организации, призванной бороться с проявлениями антисемитизма в США. – Прим. пер.

Content

Джошуа Грин
Непокоренный. От чудом уцелевшего в Освенциме до легенды Уолл-стрит: выдающаяся история Зигберта Вильцига

Пролог

Пролог

1 Обещания

2 «Сделаем еврейский фарш»

3 Освенцим

4 Освобождение

5 Галстуки и лампочки любви

6 Тайный брак

7 «Закрой эту чертову сделку»

8 Зигги и Голиаф

9 Дойная корова

10 Банк, у которого есть сердце

11 «Я по-прежнему В Освенциме»

12 Вест-Пойнт

13 Суперпродавец

14 Вот это атлет!

15 Что хочу – то и делаю

16 «Шмуки» из правительства

17 Полуночные расчеты

18 Забастовка

19 «Миллионы на кону!»

20 Музей Холокоста

21 Неподобающее поведение

22 Непрекращающаяся война

23 Неподчинение приказам

24 Строгая любовь

25 Сохранение памяти

26 Мечты о невозможном

Эпилог

Постскриптум

Программа Blue Card

Благодарности

Хронология

Библиография

Вклейка

Примечания