Ярослав Гжендович

Пепел и пыль

Jarosław J. Grzędowicz

POPIÓŁ I KURZ.

OPOWIEŚĆ ZE ŚWIATA POMIĘDZY

Публикуется с разрешения автора и при содействии Владимира Аренева и Сергея Легезы

В оформлении обложки использована иллюстрация Dark Crayon

Copyright © 2006 by Jarosław J. Grzędowicz

© Кирилл Плешков, перевод, 2022

© Dark Crayon, illustration, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Гжендович использует чрезвычайно яркий язык и обладает даром рассказывать красочные истории, благодаря которым ваш ум не будет скучать.

GLOS KULTURY

Действие в романе постоянно украшают философские комментарии главного героя и щепотка черного, висельного юмора. При этом простой, но одновременно интеллектуальный стиль автора делает его размышления на крайне сложные темы доступными и приятными для восприятия.

ENKLAWA NETWORK

* * *

Don’t pay the ferryman,

Don’t even fix the price.

Don’t pay the ferryman,

Until he get you to the other side.

Chris de Burgh, „Don’t pay the ferryman“

Не плати перевозчику,

Даже цену не назначай,

Не плати перевозчику,

Пока он не доставит тебя на другой берег.

Крис де Бург. Не плати перевозчику

Пролог

Обол для Лилит

Если в тридцать лет ты вдруг очнешься на вокзале, сидя на руинах прежней жизни, без гроша в кармане и измазанный чужой кровью, наверняка меньше всего тебе захочется встретить своего чокнутого дядюшку.

Позор семьи.

У меня тоже не было ни малейшего желания встречаться со своим несчастным племянником.

Павел Порембский – пока не превратился в бомжа и не опустился на самое дно. Но во время редких проблесков сознания он, по крайней мере, понимал, что чертовски к этому близок. Это очень легко – намного легче, чем думают люди. Все происходит само собой. Если ты уже не слушаешь неразборчивые, произносимые недовольным женским голосом сообщения вроде: «Пассажирский поезд до Колюшек отправляется со второго перрона, третьего пути» – значит, ты никуда не едешь. Если ты видишь только ноги ниже колен спешащих в разные стороны пассажиров, составляющих основной поток жизни, так как бездумно сидишь на жесткой перронной скамейке, тупо уставившись в плиточное покрытие, – значит, ты торчишь на вокзале потому, что тебе некуда пойти. В твоем кармане не лежит билет, а узел у твоих ног – не спешно собранный перед отъездом на несколько дней багаж. Ты пришел сюда, ибо понятия не имеешь, куда себя девать. На вокзале есть крыша, стены, и никто не обращает внимания на человека, сидящего на скамейке. Обувь, которую ты видишь будто в тумане перед собой, – пассажиры. Люди, которые пришли сюда, чтобы куда-то уехать поездом. Мокасины, полуботинки, туфли, кроссовки, шпильки и штиблеты принадлежат тем, кто плывет по течению жизни. А ты сидишь на коралловом рифе, на мели, предназначенной для потерпевших кораблекрушение.

И если тебя все это не волнует – тем хуже для тебя.

Мой несчастный, обезумевший от ужаса племянник в окровавленной рубашке оказался на вокзале не потому, что ему было некуда пойти. Вроде поначалу он в самом деле собирался куда-то ехать, хотел сбежать – одному Богу известно, почему именно поездом. Но он не сбежал. Когда человек впадает в панику, его разум выкидывает разнообразные коленца. Паника – следствие эволюционной адаптации. Когда нет возможности сразиться или бежать и ситуация становится безнадежной, мозг перестает строить какие-либо планы. Решив, что пришел конец всему, он разбивает стекло и нажимает большую красную кнопку с надписью «паника», после чего совершает множество хаотических, случайных поступков, поскольку тактика и стратегия не сработали, а истерические метания иногда дают какой-то результат. А если нет – терять все равно нечего. Лучше такой шанс, чем никакого. Но порой предохранитель не выдерживает, и человек зависает будто компьютер. Тогда он сидит на вокзале с приоткрытым ртом и вытаращенными глазами, уставившись на ноги идущих по перрону пассажиров.

Примерно так я однажды угодил в больницу на психоневрологическое отделение, с диагнозом «параноидная шизофрения». Спасибо врачам – меня вылечили, и этот случай остался в документах как «шизоидный эпизод» с неплохим прогнозом.

Я не сразу узнал племянника. В моем мире он никогда не возникал в подобном контексте. Я слышал о нем от своей матери как о способном молодом человеке, образцовом муже и отце, делающем карьеру прекрасном сыне моей двоюродной сестры. А в последнее время – как о чудовище и черной овце. Боже, какая трагедия! Что за стыд! В нашей семье НИКОГДА не было разводов. Как он мог бросить СЕМЬЮ!

Его выгнали из стада. Конец обедам у бабушки Хели и дням рождения у тети Ядзи. Конец именинам у дядюшки Чеся.

Меня это нисколько не взволновало, поскольку меня самого вышвырнули из племени – сам не знаю, то ли со времен моего пребывания в психушке, то ли, вероятно, когда я упрямо решил стать этнологом, а не врачом. Чокнутый. Отщепенец. Сумасшедший дядюшка. Впрочем, лишь когда Павел стал героем скандала, я впервые ощутил к нему какую-то симпатию.

Он с безразличным видом сидел на скамейке, потирая дрожащие руки. Я увидел покрытую порыжевшими пятнами крови рубашку и понял, что не могу его так оставить.

Двое рослых полицейских в комбинезонах цвета сажи и канареечных жилетах уже обратили внимание на парня. Их медленная прогулка вдоль перрона внезапно обрела цель. Еще три минуты – и мой племянник заметит среди проворно шагающих перед его глазами ботинок пассажиров две пары совсем других – черных шнурованных пехотных берцев фирмы «Вояс». Он услышит произнесенное голосом робота: «Попрошу документы», – и, если поднимет глаза, увидит также закругленные концы двух штурмовых дубинок из стекловолокна, болтающихся на уровне колен. Удар такой штукой может свалить быка.

Я не мог этого оставить. В конце концов – родня. Не помню почему, но о родственниках следует заботиться больше, чем о других.

Вздохнув, я подошел к племяннику и, крепко схватив за плечо, поставил его на ноги. Он был легким и не сопротивлялся, особенно если учесть, что его ноги напоминали куски веревки.

Обхватив за пояс, я потащил его в сторону ближайшего эскалатора.

– Идем, – процедил я. – Шевели конечностями, а то еще немного – и окажешься в кутузке. Если будешь и дальше здесь торчать, пикнуть не успеешь, как заметут.

Он безвольно пошел со мной, что-то бормоча мокрыми губами. Я пока не знал, что с ним. Белая горячка? Обдолбался какой-то дрянью? Перебрал успокоительного?

Меня многое отличает от обычных людей – не только мое странное занятие. Не только то, что я с детства вижу больше других. Не только то, что я знаю: наш мир – лишь одна из многих плоскостей, по которым мы перемещаемся. Меня отличает еще и то, что я умею обращаться с людьми, пребывающими в состоянии крайнего шока.

Обычный человек при этом задает много ненужных вопросов: «Что случилось?», «Что с тобой?», «Что ты тут делаешь?», «Почему молчишь?».

Все эти вопросы носят почти философский характер. Невооруженным глазом видно, что парень трех слов связать не может и тем более не в состоянии рассказать, что случилось. Собственно, он сам этого не знает. Еще вчера он был уважаемым гражданином и отцом семейства, звездой рекламного агентства МБД – тем самым, которое придумало Петушка Бульончика. Он ездил на семейном «Рено-эспейсе» и повязывал шелковые галстуки, а сегодня сидит на вокзале, сжавшись в комок, и стучит зубами. Что он должен вам ответить? Что мир сошел с ума? Что жизнь взорвалась прямо перед его лицом? Что он внезапно провалился в ад? С тем же успехом можете спросить его: «Что есть Бог?» или: «В чем смысл жизни?».

Я оказался на вокзале потому, что провожал друзей и хотел заглянуть в тамошнюю табачную лавку. Ехать я никуда не собирался, так что мой побитый Самурай стоял поодаль у паркомата.

Полицейским приемом пригнув затылок племянника – так делают, чтобы клиент не врезался башкой в край крыши, – я усадил его на место пассажира.

На какое-то время он был в безопасности.

– Покажи, где ты ранен, – приказал я. Хоть он и родня, мне не хотелось получить перепачканную обивку. – Хочешь в больницу?

Он сражался с мышцами рта так, будто ему парализовало лицо.

– Это. Не. Моя. Кровь.

Четыре отдельные фразы. По крайней мере, он не собирался отдать концы до того, как мы доедем до дома. Уже не один человек истекал кровью в этом автомобиле, включая меня самого. И еще – страшный беспорядок.

Похоже, произнесение четырех слов полностью лишило его сил, но в мозгу сработал некий клапан – он свернулся в клубок и разразился рыданиями. Что ж, неплохо: плач – вполне человеческая реакция, которой сопровождается выход из шока. Если бы он вообще никак не реагировал, значит, внутри все кипит, и это могло его окончательно раздавить.

Я ехал осторожно, поскольку меньше всего хотел встретиться с полицейским алкотестером. Хоть я и был трезв, вчерашние ночные посиделки могли оставить след.

Бросив взгляд вбок, я увидел, что племянник продолжает содрогаться от рыданий, ударяясь лбом о панель. Из его носа текли сопли.

Вздохнув, я закурил и буркнул:

– Еще у одного крыша поехала.

Решив не парковаться перед домом, я въехал прямо в гараж. У своего дома стоял сосед с садовым шлангом в руках, пытаясь затопить грядку с отцветшими портулаками. Он так напряженно уставился на мою машину, будто внутри находился ночной клуб с дискотекой.

Из гаража у меня есть отдельный вход в дом, что удобно – можно спокойно перетащить то, что привез на машине, вдали от любопытных глаз пана Марциняка, даже если это твой племянник, превратившийся в измазанный кровью заплаканный мешок с требухой.

Сняв с него окровавленную рубашку, я померил пульс, заглянул в зрачки, осмотрел запястья и предплечья. Ничего, кроме шока чистой воды.

Я применил стандартную терапию: стопка, душ, новая одежда. Он подавился коньяком, едва не утонул в душевой кабине и не мог справиться со штанинами, но программу каким-то образом выполнил.

Усадив его в кресло напротив камина, я налил себе сливовицы и закурил, будучи готов выяснить, во что ввязался.

Я зря велел ему говорить обо всем по очереди. Если бы он рассказывал с конца, я по крайней мере узнал бы какие-то факты. Сперва он вообще не знал, что сказать – похоже, событий было слишком много, и они клубились в голове словно змеи в гнезде. И он начал сначала – поведал мне историю своего супружества.

Должен признаться, что утечки, о которых знала моя мать и которыми она из любезности потчевала меня по телефону, походили на правду примерно на одну пятую.

Мало того, что я человек не семейный – меня нисколько не волнуют чужие дела. Трудновато объяснить, но я не законченный психопат – просто видел то, что обычным людям нелегко было бы даже понять, а тем более поверить в увиденное, слишком повергающее в ужас, чтобы меня потом могла волновать мелочная чушь, которую вы считаете настоящей жизнью. Я с детства вижу странные вещи. Если мне хочется нормально заснуть, приходится ложиться в постель уставшим до бесчувствия или пьяным в стельку. Я одинокий человек, и меня не волнуют всяческие «как она могла мне такое сказать», или чего кто ждал, или насколько кто-то ошибся. Порой мне хотелось бы иметь те же проблемы, что и другие, но – увы.

Я сидел, вертя в руке бокал, пахнущий сливовыми садами из окрестностей Лонцка, и слушал смертельно скучную и банальную историю, каких полно на телевидении, во всяких иллюстрированных журналах и песенках на радио. Они познакомились студентами. Она была чудесным неземным существом, а он – диким нелюдимом, которому не везло с женщинами. Он любил ее безумно, она средне, но, во всяком случае, на какое-то время вверила ему свои прелести, так что в его жизни появилась цель – сделать так, чтобы она его полюбила и была с ним счастлива, что ему потом вроде удалось. И так далее, и тому подобное.

Я видел его избранницу. Раз в несколько лет моей матери удается посредством шантажа и интриг, которых не постыдился бы и Макиавелли, вынудить меня принять участие в совместном мероприятии банды лицемеров, которую я называю семьей. На одном из таких сборищ мне довелось увидеть жену моего несчастного племянника – даже в чем-то симпатичную, если кому-то нравятся филигранные блондиночки. Она напомнила мне какую-то певицу – прямые соломенные волосы, тонкие черные брови, почти невидимые очки без оправы. Все было хорошо, пока она не раскрыла рот. По любому поводу у нее имелось иное мнение, высказываемое тем несносным, полным превосходства тоном, какой в рекламе вкладывают в уста Ответственным Современным Амбициозным Женщинам, Ведущим Активную Жизнь. Неважно, сделал ты замечание по поводу борща, погоды или омлета – сразу звучало особое мнение госпожи Я Того Стою.

Так или иначе, если ему верить, он любил свою жену, и самым большим его желанием было доставить ей удовольствие. И, как часто бывает, ничего из этого в конце концов не вышло. Объяснить он толком не сумел, явно не вполне понимая, что случилось.

Он болтал не переставая почти час. Полностью предсказуемая история, без каких-либо сюжетных поворотов, развивалась наподобие греческой трагедии. Жена ездила ему по ушам несколько лет, желая то одного, то другого, но никогда не была довольна. Похоже, такова ее жизненная цель – играть роль кролика, за которым он гонялся бы до старости, и за пазухой у нее всегда имелось очередное «из-за тебя я впустую потратила жизнь» и «что я в тебе нашла».

Я сам мог бы рассказать за него об очередных этапах. Она требовала от него денег, а когда он научился зарабатывать, начала требовать детей. А когда появились дети, ей вдруг захотелось «выйти из этого дома, развиваться и узнавать людей». И так по кругу. Ей хотелось развиваться профессионально, а сразу же после она «не могла вынести прессинга». Естественно, она перестала с ним спать, слишком уставала и полностью утратила интерес к «таким вещам», но, видимо, не до конца, поскольку, похоже, начала спать с другими.

Павел долго терпел, пока не сообразил, что забрался на территорию, которую посещать не собирался, и не мог понять, откуда он, черт побери, тут взялся. Так бывает. Есть ссоры, которые остаются навсегда, и ситуации, которые всё меняют, вроде выбора не того съезда на автостраде. Настал день, когда мой племянник осознал, что его жизнь вплоть до этого момента полностью пошла под откос и что это следствие системы, в соответствии с которой функционирует их союз, так что лучше точно не будет. Взбунтовавшись, он решил спасать то, что еще осталось. Деньги у него были, поэтому он снял квартиру, забрал кое-какие личные вещи и начал вести жизнь изгнанника, ночуя на матрасе из «Икеи» посреди нераспакованных коробок с книгами и глядя в чужое окно в маленькой комнатке на чужую улицу. Он не слишком понимал, как, собственно, до этого дошло, но факт оставался фактом – он чувствовал себя свободным. Виноватым, чудовищем, но свободным. Впервые за очень долгое время.

Я продолжал терпеливо его слушать, но вся эта история не объясняла ни вокзал, ни дрожащий ломающийся голос племянника, ни его белое как бумага лицо и кровь на одежде. Бывают полностью неудачные союзы, а бывают те, что со временем такими становятся. Услышав ту же историю в несколько иной версии от своей матери, я безразлично заметил: «Что ж, видимо, Бог сотворил их спиной друг к другу». В ответ последовала гневная проповедь о семейных ценностях, ибо моя мать – правоверная католичка, и ничто ее так не раздражает, как традиция, в соответствии с которой праотец Адам был женат минимум дважды. Первая жена Адама, по имени Лилит, оказалась сотворена сросшейся с ним спиной, потому они никогда друг друга не понимали, и в конце концов она его бросила.

Что касается моего племянника, то я не сомневался: в конце концов он дойдет до места, где пришиб свою бывшую кочергой.

Похоже, мы приближались к этому моменту, поэтому я налил ему еще коньяка. Больше все равно ничем не мог помочь.

Казалось бы, если люди превращают свою жизнь в руины, они должны хотя бы сохранить напоследок хорошие воспоминания. Подать друг другу руки и мирно расстаться. Мой племянник, однако, был полностью безнадежен и доставлял огорчение только своей жене, но когда перестал это делать, тут же превратился в объект самой злобной ненависти, какую можно вообразить. Он не мог понять, как люди, когда-то любившие друг друга, могут так друг к другу относиться.

Зато я понимал: он первым ее бросил, дав ее высочеству пинка под зад. Если бы она успела раньше, они «остались бы друзьями», а так он окончательно ее оскорбил – ведь у нее имелось столько предложений получше.

Его начало преследовать странное, непонятное невезение. Портилось здоровье – вдруг оказалось, что у него зачатки диабета, садится печень. Что-то нехорошее начало твориться с сердцем. В его профессии либо маршируешь, либо получаешь пулю в лоб, так что пойти в больницу он не мог. Рекламные кампании, в которых он участвовал, заканчивались полным фиаско. Положение его было достаточно устойчивым, поэтому с работы он не вылетел, но дела шли скверно. С какого-то момента все, к чему он прикасался, превращалось в пепелище, что доводило до невроза. Хуже того, неудачи стали преследовать всех женщин, к которым он имел отношение. Работая в рекламном бизнесе, он не имел проблем с девушками, которым казалось, что кувыркания на матрасе из «Икеи» способны помочь им в карьере. Странности начались, когда одна из них погибла в автокатастрофе, еще одна перевернулась на водных лыжах и оказалась в инвалидной коляске с парализованными ногами, а третья перебрала снотворного. Это не были пламенные союзы, скорее случайные знакомства, но походило на то, что если какая-нибудь девица выскользнет из трусиков на его койке, ей гарантирован билет на экспресс по ту сторону радуги в течение месяца.

Лучше всего свидетельствовало о состоянии нервов моего племянника то, что он начал во всем видеть проклятие бывшей спутницы жизни. Точнее, я сразу бы так подумал, но я чокнутый. Для него же подозрение, что в глубине души он верит, будто бывшая втыкает булавки в восковую куклу, означало, что он распрощался с разумом.

Я слушал молча, мрачно поигрывая бокалом. Дело начинало понемногу приближаться к территории, на которой обычно пребываю я, и мне это не нравилось.

Потом в его жизни появилась совершенно новая женщина – такая, какую он должен был встретить давно. На этот раз не модель и не кто-то вроде того – она занималась компьютерной версткой, и все, что ни делала, для него являлось откровением. Она любила смеяться, могла запеть на улице, если у нее возникало такое желание, и ее нисколько не волновало, что подумают люди. Павла она воспринимала как подарок судьбы, а не как необходимое зло или ступеньку в карьере. Свободное время она посвящала разнообразным радостным хобби, которым тотчас научила и его. Она любила парусный спорт и подводное плавание, а пиво хлестала как чешский солдат.

Мой племянник ожил. Они вместе поселились в ее маленькой квартирке, но это уже была не съемная холостяцкая комнатушка, а двухкомнатная квартира на переоборудованном чердаке. Павел наконец распаковал коробки с книгами, перестал питаться бульонными кубиками и пиццей. Летаргия подошла к концу.

Парень был счастлив как никогда в жизни, но ничего не мог поделать с пугающим ощущением, что проклятие по-прежнему висит над головой и его счастье в любую секунду прервется. Сколь бы иррациональной ни была подобная мысль, он жил с мрачной тенью за спиной, подсознательно ожидая удара.

Прошлое не давало о себе забыть: бывшая звонила почти ежедневно с очередными требованиями, шантажом или обычными ругательствами. Он привык относиться к этому спокойно, зная, что у него есть некая опора.

Идиллия продолжалась около двух месяцев – до прошлой среды.

Ему пришлось уехать на два дня, чтобы руководить съемками в Кракове. Он уезжал полный худших предчувствий и убежденный, что в воздухе висит нечто дурное. Автомобиль с его съемочной группой не врезался в грузовик, на них не напали, он даже не поплатился поносом за съеденный в придорожном кафе суп с требухой. Во время съемок прожектор не свалился ему на голову.

А потом он вернулся домой. На следующий день начинался отпуск, были планы поехать на Крит.

Дальше его голос сорвался, снова начали дрожать руки, а слова давались с трудом.

Его девушка, Магда, не ответила на звонок домофона. Когда он начал открывать дверь в квартиру, оказалось, что та заперта изнутри. У них имелся замок, который изнутри запирался не ключом, а иначе. Его можно было открыть, но после некоторых усилий. Павел провозился несколько минут, прежде чем понял, что дверь заперта с другой стороны.

В этот момент у меня у самого возникли дурные предчувствия. Дело не в том, что я предчувствовал дурное, поскольку я это и так ЗНАЛ, а в том, что у меня появились собственные подозрения. Такое случается крайне редко, но то, что он рассказывал, походило на нечто, когда-то мною виденное. Что-то из моей профессии.

Он рассказывал как перед судом – короткими сдавленными фразами, внешне без эмоций, деревянным голосом робота, будто воспроизводя стершийся в памяти кошмарный сон. Когда он открыл дверь, внутри было тихо, только лилась вода. В ванной клубился пар, но в полной до краев ванне никто не лежал. Магды нигде не было видно. Мой племянник закрыл краны и вошел в комнату.

Сперва он увидел рисунки на стенах. Коричневые примитивные изображения покрывали каждый фрагмент оштукатуренной стены – спирали, глаза, отпечатки ладоней, зигзаги, стрелки.

Магда лежала на кровати, в пропитавшейся красным постели, широко раскинув руки и ноги, привязанные к опорам кровати широкой серебристой клейкой лентой. Павел мог лишь догадываться, что тело принадлежит его девушке. Он не мог объяснить, что с ней, собственно, сделали, кроме того, что сделано это было ножом. Помнил лишь отдельные кадры, будто серию слайдов с полицейской камеры. Ее волосы вместе с кожей, прибитые над кроватью, похожие на ползущего по стене черного лохматого зверька. Ее грудь, лежащая на сервированном к ужину столе. Приборы, салфетки. Грудь со следами зубов. И кровавые каракули на стене.

Он помнил свое бессвязное бормотание в трубку. Язык, словно онемевший кол в кажущемся чужим рту. Собственный крик, отражающийся от стен и потолка. Крик, которым он давился, прижимая к себе освобожденное от пут тело. И что-то, чего он не мог описать.

Холод. Внезапный ледяной порыв ветра, от которого кожа покрылась инеем. А потом появилась фигура. Черная, смазанная, будто сдвинувшаяся фотография. Силуэт вышел прямо из покрытой каракулями стены, облаченный в нечеткую, черную, словно дым от горящей шины, мантию. Лицо у него отсутствовало – лишь птичий клюв, как маска врача времен эпидемии чумы. Еще Павел увидел, что из каждой руки вырастало по одному желтоватому искривленному острию.

У меня вспотели ладони, я чувствовал, как моя гортань медленно заполняется ледяной ртутью.

Я знал, что увидел мой племянник.

Я называю их скексами. И знаю, где они живут. Вижу их с детства. Их привлекает внезапная смерть. Но они никогда не появляются по эту сторону. Почти никогда.

Обычные люди никогда их не видят.

Почти никогда.

Потом он помнил двор, пульсирующие голубые вспышки огней на крышах полицейских машин. Сильные руки, хватающие его за плечи, топот множества тяжелых ботинок по лестнице, лица высовывающихся из-за дверей соседей. Маслянистый блеск на черных стволах. Мигание фотовспышек. Толпа суетящихся в доме мужчин. Шершавое, оливкового цвета одеяло, которое набросили ему на плечи. Грохочущие жестяные голоса из раций. Уколы и тихие, но настойчивые вопросы полицейского психолога. Жирные следы черной кальки, когда у него снимали отпечатки пальцев.

Транквилизатор успокоил его, залив пылающую часть мозга химическим, полным пустоты фальшивым облегчением. Он ответил на вопросы.

Его увезли на скорой, где он сидел на сложенных носилках, глядя на размытые огни города. Желтые и красные блики на залитых дождем стеклах.

Тем временем стянутые со всего района патрули искали высокого худого мужчину в черном плаще и обшаривали мусорные урны в поисках белой птичьей докторской маски.

Павел провел в психиатрической клинике три дня. Посттравматический шок. После уколов он перешел на таблетки, после чего уже был в состоянии есть, спать и отвечать на вопросы следователей.

Следствие прошло в экспресс-темпе. Чумного Доктора, как его назвали в рапорте, не нашли, зато нашли только что выпущенного из закрытого центра тюремной психиатрии Стефана Дурчака – невысокого, лысеющего, в толстых бифокальных очках. До прошлой недели он тринадцать лет пребывал в закрытой лечебнице, имея на своем счету два убийства несовершеннолетних и три поджога. Когда его выпускали, он представлял собой клинический случай успешной терапии.

Дурчака схватили той же ночью. Он ездил на ночном автобусе от кольца до кольца, измазанный кровью Магды, и орал рифмованную оду какой-то своей королеве. При нем имелся нож – кривой садовый ножик с деревянной рукояткой. Отпечатки его пальцев совпадали с теми, что остались на стенах дома Магды и Павла.

Никто не задумывался над тем, как Дурчак вышел из запертой изнутри квартиры. Никого не заинтересовало, что на самом деле видел мой племянник. Дело закрыто. Успех.

Но когда Павел вышел из клиники, он, естественно, был не в состоянии вернуться на бойню, в которую превратился его дом, и отправился ночевать в гостиницу.

А в ночь перед тем, как я встретил его на вокзале, он открыл глаза после внезапного кошмара и увидел черную, будто жирная сажа, фигуру, стоящую над его кроватью. Увидел лицо в маске врача времен эпидемии чумы, запомнил узловатую желтую руку, на которой два ненормально длинных, сросшихся пальца напоминали искривленное острие. Скекс держал в этой руке мясистый пульсирующий плод – человеческое сердце, увенчанное пучком разорванных сосудов, которое он медленно надрезал острием другой руки, словно чистя апельсин. Кровь – черная в ртутном блеске неоновых реклам за гостиничным окном – текла густой горячей струей прямо на грудь моего племянника.

А потом были пустые улицы, вокзал, мой автомобиль и моя гостиная.

И Павел, который размеренно покачивался в кресле и монотонно стонал: «Я свихнулся, свихнулся… боже, я наконец свихнулся!»

У меня дома есть кое-какие успокоительные средства – в конце концов, я чокнутый. Похлопав парня по спине, я мягко прочитал ему лекцию на тему галлюцинаций, кошмаров и посттравматического шока. Лекция звучала вполне достоверно – он знал, что я бывший шизофреник и мне наверняка известно, насколько реальными могут быть галлюцинации.

Проглотив таблетку секонала и выпив стакан минералки, он уже через двадцать минут спал сном младенца. Органическая химия – великая вещь.

Первого демона я видел еще до того, как научился говорить, – именно поэтому я хорошо все помню. Это был гаки, а мне не исполнилось и двух лет. Кошмарная, возникшая ниоткуда желтая морда преследовала меня, кричащего, по всей квартире. Я помню не только ужас, но также страшное усилие, с которым пытался позвать на помощь, выразить хоть какие-то чувства, но не мог. Ничто из того, что со мной происходило, было невозможно описать с помощью тех нескольких случайных слов, которые я знал. Родители не могли меня успокоить, поскольку не видели того, что видел я.

Потом появились сны.

У меня было обычное мирное детство, пока я, выпив стакан молока и выслушав сказку, не ложился в постель. После в темноте детской мне снились похожие на скелеты лица людей в бело-синих робах, клубы ржавой колючей проволоки и бескрайние руины, над которыми поднимался синий дым; полные трупов ямы, переплетения похожих на изломанные ветви рук.

Я не боялся.

Я не понимал, что вижу.

У меня был и друг. Он приходил ко мне ночью в своей мохнатой грубой одежде цвета порыжевшей бронзы и шляпе с подвернутыми с одной стороны полями. Я называл его Матиболо. От него пахло дымом. У него были добрые серые глаза и недоставало зуба с левой стороны, что придавало ему, как мне казалось, залихватский вид. Лицо его загорело только до линии шляпы, а под ней была щетина рыжих волос, коротких, словно шерсть таксы.

Я знал, что его нет в живых.

Он появлялся в моих снах каждую ночь и пытался что-то мне сказать. Я не мог его понять, и Матиболо прекратил свои попытки. Он пробовал со мной играть, но у него это не получалось. А однажды я увидел в киоске солдатика – не такого, как обычные фигурки четырех танкистов или отважных советских солдат с ППШ. Он был отштампован из пластмассы – топорная копия какой-то западной игрушки. У него были такие же смешные сапоги с отворотами, очень длинный нож на поясе и грязно-желтая короткая куртка с карманами и закатанными рукавами, доходящая до бедер. А на голове – широкая шляпа с залихватски подвернутыми полями.

Мне обязательно нужна была эта фигурка, а киоск оказался закрыт. «Матиболо! Матиболо!» – вопил я. Истерика продолжалась так долго, что мои родители всерьез подумывали, не взломать ли киоск. Наконец его открыли, и первым клиентом в тот день стала моя мать, а когда я отправился в детский сад, в моем кармане в полной безопасности лежал Матиболо. Лишь по прошествии многих лет, полных пугающих и исключительных событий, до меня дошло – не Матиболо. Мартин. Мартин Борроуз. Сержант Мартин Борроуз из Сиднея.

После кошмары меня больше не мучили. Лишь когда в возрасте двенадцати лет я свалился с лестницы и лежал в больнице с тяжелым сотрясением мозга, в фосфоресцирующем полумраке ночи увидел, как вокруг моей койки собираются скексы. Я слышал их хриплый шепот и видел жуткие, напоминавшие птичьи черепа лица; похожие на комья черной паутины тела и стекловидные кривые когти.

Мгновение спустя во двор с обычным для того времени протяжным воем въехала скорая – и скексов будто ветром сдуло. Они насытились и больше не приходили к моей койке.

Прошлое вернулось, когда я начал взрослеть, но уже не в виде кошмаров. Впервые это случилось, когда однажды летом я задремал днем, утомленный жарой. Потом, ночью, я не мог заснуть и в конце концов провалился в подобие полусна, заполненного неопределенными кошмарами. Я помню, как хотел проснуться и не мог. Я знал, что мне снится сон, но не мог его прервать. Я пытался скатиться с кровати, пытался встать, пытался открыть глаза, но тело не слушалось. Казалось, меня разбил паралич. В конце концов до охваченного паникой мозга дошло, что я мечусь по постели, что я встал и открыл глаза и смотрю на самого себя, лежащего на спине. Я открыл внутренние глаза.

Тогда я впервые оказался в краю Полусна, в Междумирье. Впервые увидел его красное небо и Ка всех обыденных предметов, стоящие на их месте подобно мрачным муляжам.

Это не загробный мир, еще нет. Загробный мир намного выше. Это лишь трещина, щель. Дыра между жизнью и смертью, полная теней и сомнений. Там находятся мертвые или полуживые души всего, что нас окружает. Там стоят такие же здания, такие же стулья и зеркала, но они выглядят иначе, ибо это не те же самые предметы, но их призраки. Их Ка. Их отражения в краю Полусна.

Сперва я сам хотел туда вернуться. Междумирье пугало, но и завораживало. Я был лишь подростком, читал книги о развоплощении и астральных телах. И занимался йогой.

А потом оказалось, что я не могу перестать туда возвращаться почти каждую ночь. И что Междумирье не пусто и безопасно. Это был не тот мир, где я мог бы скользить подобно призраку, проникая сквозь стены, чтобы добраться до комнаты, где спит королева красоты нашего класса, и безнаказанно наслаждаться видом обнаженного тела ни о чем не догадывающейся шестнадцатилетней девушки.

Оказалось, что это царство демонов. Пограничье. Место, где обитают те, кто не смог найти свой путь на Ту Сторону, куда забираются создания из других пределов, у которых нет сил, чтобы появиться в нашем мире. Ближайшее место, откуда они могут до нас добраться, – Междумирье.

Поняв, что не могу освободиться, я сошел с ума. Край Полусна сам призывал меня каждую ночь, затягивая в гущу призраков и чудовищ, порожденных нашей низостью и питающихся нами.

Лекарства помогли. Не знаю, излечили ли они меня от шизофрении, но, во всяком случае, разорвали связь между мной и Междумирьем.

Потом я вернулся туда уже сознательно.

Мне помог Сергей Черный Волк. Я познакомился с ним благодаря своей профессии этнолога, когда путешествовал с экспедицией по краю эвенков. Именно там, сидя в его хижине за самоваром и стопками спирта, я понял, что впервые могу кому-то об этом рассказать. Сергей – маленький худой азиат с плоским как сковородка лицом – тоже почувствовал во мне братскую душу. Он надевал для меня свою куртку из оленьей шкуры, увешанную жестяными побрякушками, брал в руки бубен, плескал спиртом в огонь и рассказывал мне сказки о мудром Ли́се. Он учил меня знаниям о Древе Жизни и мирах, которые находятся над и под нами – но лишь затем, чтобы я мог писать свою докторскую.

Потом, когда я выключал переносной катушечный магнитофон «Каспшак» и убирал фотоаппарат «Смена», мы начинали разговаривать по-настоящему. И только тогда Сергей показывал мне, что на самом деле значит сибирский шаман. Только с глазу на глаз. Таков был договор.

Сергей научил меня собирать хрупкие маленькие грибочки на красных ножках, добавлять травы и лишайники, делать из всего этого настойку на крепком домашнем спирте. Именно благодаря ему я вернулся в Междумирье.

«Ты должен туда вернуться, – говорил Черный Волк. – Иначе не узнаешь покоя. И всегда будешь бояться».

Я боялся – и пил настойку.

А потом я лежал под жутким красным небом Междумирья, видя над собой колючие призраки кедров, пронзающих клубящуюся бесконечность, и мне казалось, что стая зубастых, поросших черной шерстью тварей разрывает меня в клочья, а потом собирает обратно рыжими от моей крови лапами.

Я умер и родился заново.

Но я научился входить в Междумирье совсем иначе, уже не как туманный, проникающий сквозь стены астрал. Я мог появиться там как существо из плоти и крови. И мне уже было не так легко причинить боль.

Именно тогда я встретил Селину.

Она сама влекла меня к себе – в полуразвалившуюся беседку из войлочных плит и шифера, куда ее затащили. На садовые участки для рабочих, на серый цемент, которым залили ее неглубокую могилу.

Каждую ночь она выкапывалась из-под цементного пола кровавыми пальцами со сломанными ногтями, пронзительно воя от ярости и тоски. На ее зеленоватом теле остался лишь сгнивший обрывок купальника.

Вполне хватило бы ее успокоить и перевести на другую сторону. Я мог это сделать, но тогда об этом не знал. Селина слишком долго была прикована к этой беседке и цементному полу. Думаю, в астральном смысле она слегка сошла с ума.

Я нашел этот садик. Беседка стояла точно так же, как и ее тень в Междумирье, а постаревший убийца сгребал засохшие листья, опадавшие с кривых яблонь. Я запомнил его лицо.

Потом однажды ночью я добрался до него в Междумирье. Он спал в собственной постели, туманный и нереальный. В ту ночь уже от меня убегали другие по окутанным мглой и засыпанным пеплом улицам страны Полусна.

Я смотрел на его двоящееся тело – материальное, едва видимое и туманное, и слабый светящийся астрал, походивший на тусклое сияние.

Я помню свой гнев. Гнев Селины. Услышав шипящий шепот, напоминавший шелест сухой листвы, я увидел, что из шкафа выходит скекс, по-птичьи крутя клювастой головой. Голова поворачивалась из стороны в сторону, а вокруг клюва черной змейкой извивался тощий язык.

Сперва я услышал собственный рев, а потом врезал скексу по морде.

Это было безумие. Он должен был меня убить.

Но он просто сбежал.

А потом я воткнул руку в худую грудную клетку, облаченную в бордово-синюю пижаму, и нащупал твердое скользкое сердце, затрепетавшее в моей ладони как воробей.

Я отдал его Селине.

И, сам не зная почему, привлек ее к себе. Именно тогда я впервые открыл кому-то путь.

Нас залил столб белого света, вонзившийся, подобно колонне, в красное небо. Я чувствовал, как девушка в моих объятиях становится легче. Она что-то шептала мне на ухо, и я не сразу понял, что это адрес. Адрес домика в предместье, где когда-то жила ее бабушка.

– Пятьдесят золотых рублей, – сказала Селина. – В коробке из-под чая, под корнями яблони. Мое приданое. Тебе причитается обол, мой Харон.

Я отпустил ее, легкую, будто наполненный газом шар. Она устремилась вверх по светящемуся столбу, который я для нее открыл.

– Лети, – прошептал я. – Лети к свету.

Сверкающая колонна больше не пронизывала красное небо. Проход закрылся.

Так я стал психопомпом.

А на следующий день я нашел остатки бабушкиного дома – кирпичный прямоугольник посреди заброшенного участка, поросшего сиренью и крапивой. И откопал ржавую банку из-под чая. Мой первый обол.

Я открыл свое призвание.

Работаю я не каждую ночь, стараясь не путешествовать по миру духов чаще, чем раз в два-три дня.

И этой ночью я не собирался работать, но история моего племянника все изменила.

За прошедшие годы я обзавелся снаряжением. Бывают предметы, которые их владельцы или драматические события насытили столь мощным духом, что я могу брать их с собой. Благодаря этому у меня есть оружие и разные устройства, которые в нашем мире выглядят ржавым хламом, но их Ка действует так, как мне нужно в Междумирье.

Один из этих предметов – Марлен. Марлен – это мотоцикл, давно мертвая проржавевшая BMV Р-75 «Сахара» с коляской. Она была очень важна для своего владельца, штурмфюрера Вилли Штемке. Он умер на ней, до самого конца не выпуская руль из рук. И даже потом долго не мог с ней расстаться. Езда на Марлен являлась единственной радостью, которая досталась ему за всю его девятнадцатилетнюю жизнь. Он не видел, не делал и не знал ничего хорошего, кроме Марлен. Даже женщины у него никогда не было.

В нашем мире это лишь стоящий в моем гараже ржавый труп с заросшими поршнями, простреленным баком и истлевшими проводами. В Междумирье, однако, достаточно один раз дать пинка по стартеру – и Марлен срывается с места как нетерпеливый рыцарский конь. Я выкатываюсь под небо кирпичного цвета и мчусь по городу призраков и снов, поглядывая на Буссоль. Ее циферблаты вращаются и крутятся словно астролябия, в поисках завихрений эмоций и колебаний эфира, которыми сопровождается внезапная смерть и появление в Междумирье очередной потерянной души, не знающей, что делать дальше.

Этой ночью я чувствовал: что-то изменилось. Что-то было не так. Вишневое небо выглядело как всегда, точно так же по нему переливались странные желто-голубые фракталы, подобно туманностям с астрономических фотографий, но в воздухе явно висело нечто дурное. Ощущалась тревога.

Я кружил по призрачному темному городу, озираясь. Большинство существ, которых можно там встретить, – размытые пятна мрака, проносящиеся на границе поля зрения. Некоторые приходят сюда из других миров, а некоторые здесь рождаются. Их производят на свет люди, и они больше всего похожи на животных – каких-то ядовитых медуз или пауков. Их реакции инстинктивны и бездумны. Встретив кого-то вроде меня, чаще всего они просто бросаются наутек.

Иногда, хоть и редко, мне встречаются лунатики. Я называю их так, но это не ходящие во сне, а такие же идиоты, каким был я когда-то. Экспериментаторы, упражняющиеся в искусстве развоплощения в астральное тело. Им хочется парить в воздухе, проходить сквозь стены и улицы, тайком посещая тех, кого они любят или желают, и они оставляют свои покинутые беззащитные тела на милость демонов. Здесь, в краю Полусна, они сами напоминают призраков. Полупрозрачные и легкие, носятся туда-сюда и чаще всего, поняв, что не одни, бегут обратно в свои тела, как прячущиеся в нору мыши. Настоящие призраки выглядят здесь реально и четко, напоминая существ из плоти и крови.

Мне доводится видеть самые разные создания. Они гротескны и уродливы, будто карикатуры на полулюдей-полузверей, но, когда на них смотришь, выглядят весьма угрожающе.

Обычно я не могу спокойно смотреть на картины Иеронима Босха – слишком знакомо все выглядит.

Пытаясь свыкнуться с ними, я даю им названия, словно естествоиспытатель, открывающий и классифицирующий неизвестную фауну. Все сразу становится более знакомым и привычным.

«А, да это лишь кусач!» Или: «Что-то плоскогнильцы сегодня низко летают. Похоже, прольется кровь».

На самом деле улицы обычно пусты, ветер гонит по ним клубы серебристого пепла, а твари и чудовища таятся где-то во мраке. Они действительно сбегаются и слетаются, почуяв свежую пневму, но только в этом случае.

Этой ночью, однако, было оживленно. Вокруг моего дома крутилось несколько скексов, что не предвещало ничего хорошего. Они чуют смерть, причем внезапную и пакостную, такую, после которой остается множество начатых и прерванных дел. Они сидели на корточках, завернувшись в свои полотнища, или неподвижно стояли, будто мрачные марабу над трупом крокодила. И смотрели.

Смотрели на мой дом.

Я слышал шепот, шипение и хихиканье, шелест сухих мертвых листьев. Какие-то другие твари кружили по улицам; в снопе света от фары Марлен пробежало зубастое, покрытое шипами существо, окинув меня неприятным взглядом лиловых глаз. Даже в небе кружили похожие на скатов длиннохвостые силуэты.

Найдя дом, в котором по ту сторону сна жил мой племянник со своей девушкой, я припарковался на тротуаре. Вдоль улицы стояли нечеткие Ка нескольких автомобилей, похожие на тени. Либо нынешние автомобили не имеют души, либо их владельцы не придают им значения – не знаю. Старый каменный дом был хорошо виден. Эмоции, мысли и мечты сотен жильцов сотворили за прошедшие годы множество мыслеформ, которые ползали по стенам, скреблись и пробегали в полумраке, кружили вокруг испускавших тусклый рыжий свет лампочек, будто мотыльки. Какие-то худые уродливые создания сидели на карнизах и балконах, подобно средневековым горгульям.

Найти дверь на самом верху лестницы, перечеркнутую бело-красными лентами из пленки и опечатанную полосками бумаги со штампами районного отделения полиции, не составило труда.

Одним движением сорвав полоски, я достал из-за пазухи обрез и пинком распахнул дверь.

Ничего.

Внутри было темно и пусто.

Будто нечто пожрало целиком Ка мебели, стен и предметов, оставив лишь мрак.

Я позвал Магду. Она наверняка должна быть тут. Мне хотелось помочь ей, выпустить на ту сторону, а также задать несколько вопросов. О том, о чем она узнала только теперь.

Но она исчезла.

Естественно, она могла сразу перейти дальше. Даже при столь чудовищном конце подобное иногда случается.

Я так ничего и не узнал.

На лестнице на меня свалилось нечто, для чего у меня не имелось названия. Оно упало с потолка, блестящее, словно ртуть, и одновременно похожее на скорпиона, богомола и отлитую из серебра женскую статуэтку. Я прикрылся рукой от чего-то шипастого: похоже, конечности – острые как стекло когти – мелькнули у самых глаз, и я увидел слепую продолговатую голову, щелкавшую серебристыми человеческими челюстями, напоминавшими зубные протезы. Рука, державшая тяжелое оружие, увязла среди судорожно дергающихся лап существа.

Оно оказалось невероятно быстрым.

И сильным.

Все продолжалось несколько секунд.

У меня есть плащ – длинный, кожаный и тяжелый, который здесь действует как броня. Именно он спас меня. Я махнул поло́й, забрасывая ее на извивающееся тело и отгораживаясь от яростно лязгающих челюстей. А потом, найдя опору для левой ноги, пнул тварь, сбрасывая ее с лестницы.

Подняв освобожденный обрез, я нажал на курок.

Звук выстрела заполнил лестничную клетку словно водопад. Тело твари заклубилось точно облако дыма и превратилось в узкую струйку, всосавшуюся в ствол.

Это выглядит как выстрел из двустволки в пущенном назад фильме. Сперва вспышка, потом облако, которое затем втягивается в дуло. А в самом конце я переламываю оружие и выбрасываю из патронника заряженную гильзу. Вдобавок ко всему она не горячая, а чертовски холодная.

И заполнена демоном.

Я поехал в лес. Буссоль вибрировала и металлически позвякивала, кольца вращались вокруг оси, стрелка указывала направление.

Лес.

За старой железной дорогой.

Когда я приехал, они уже были на месте.

Призрачный автомобиль, сквозь который просвечивали уродливые Ка деревьев.

И три призрака. Два с пистолетами и один со связанными за спиной руками, стянутыми белой пластиковой лентой одноразовых наручников.

Они даже не потрудились выкопать могилу.

– Говорили тебе, придурок?! – орал тот из палачей, что повыше. По крайней мере, ему были свойственны какие-то эмоции. – Говорили?! Чтобы не лез не в свое дело?!

Я ничего не мог поделать. Сейчас они не принадлежали моему миру.

Обреченный сражался за последние капли достоинства, но слезы помимо воли текли по его щекам, ноги в промокших штанах дрожали как в приступе малярии. Зато душа его сияла ярким огнем ужаса, частично покидая тело. Наверняка он чувствовал, будто его тело немеет и куда-то проваливается.

Я облокотился о руль и закурил самокрутку – точнее, Ка самокрутки. В Междумирье даже у курева есть душа.

Выстрел прозвучал глухо и плоско. Призрак выстрела.

Потом еще один. И еще.

Я ждал.

Прежде чем он умер, я успел докурить. Потом снова пришлось ждать, пока пройдет первый приступ паники. Пока он откашляется, выплачется, проблюется среди кривых деревьев, под пересеченным светящимися линиями чужим небом цвета крови, по которому переливаются желто-голубые фракталы.

Пока он не поймет, что его нет в живых.

Я смотрел, как от самых глубоких теней отрываются клочья мрака, принимая форму карликов в глубоких капюшонах и ниспадающих накидках. Я слышал их хищные смешки.

Я дождался, пока они за ним погонятся.

А потом, не спеша растоптав окурок, обмотал руку снятым плащом и пошел наводить порядок.

Ворвавшись в скопище тварей – в основном обычных гулей, – я разогнал их. Почувствовав, как чья-то рука хватает меня за плечо, я вывернулся, уклонился от щелкнувших акульих челюстей, пнул куда-то наугад и полез за пазуху за тесаком.

Следующие секунды были полны воплей, хаоса и суматохи. Я отправил какую-то тварь мордой в ствол дерева, наступил на подобие накидки, рубанул по башке чудище с головой жабы, ударил лбом в лицо сморщенного старичка с напоминавшей зубастую букву «V» улыбкой и мертвенно-зелеными, как гнилушки, глазами.

Клиент скорчился под деревом, закрыв голову руками.

Медленно убрав тесак, я улыбнулся ему. Он смотрел на меня с невыразимым ужасом. Будучи намного крупнее него, седой, усатый, со шлемом на голове и покрытыми татуировками руками, для него я был еще одним демоном.

– Ты умер, – сказал я. – Но застрял между мирами. Я могу забрать тебя отсюда.

– Куда? – прошептал он.

– Туда, куда ты должен был перейти, но не можешь.

– Нет! – внезапно истерически взвизгнул он, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности. – Нет! Я отправлюсь в ад!

Честно говоря, я понятия не имею, что находится дальше. Мы живем на первом этаже, а я знаю еще второй, и у меня есть ключи от лифта. Откуда мне знать, как далеко до кабинетов Управления? Один этаж? Бесконечность?

– Не обязательно, – заверил я его. – Наверняка в тебе еще осталось что-то хорошее.

– Нет! Я сгнию в аду! Уйди от меня! Уйди! Господи спаси!

– Ладно. Но тогда тобой займутся гули. Или какие-нибудь другие твари, похуже. Так или иначе, ты останешься здесь. И со временем станешь одним из них. Это никогда не закончится, сынок. Честно говоря, оно только началось. И никто тебе здесь не поможет. Добро пожаловать в Междумирье.

Вернувшись к мотоциклу, я бросил плащ в коляску, ударил ногой по стартеру и сорвался с места.

Он гнался за мной, крича и размахивая руками. Я наблюдал за ним в зеркало заднего вида, пока он не споткнулся и не упал, взбив лицом облако серебристого пепла.

Лишь тогда я вернулся.

Я медленно описывал около него круги, пока он поднимался с земли.

– Я воровал! – заорал он. – Я убил человека! Я не ходил в костел! Я нападал на других! Я вымогал дань! И… это… шантажировал! Я сидел в тюрьме! Я ругался! Я изменял жене! В Великий пост! Я работал в воскресенье! Я дал пинка монашке!

– Хватит, – прервал я его, останавливая Марлен и выключая двигатель. – Я что, похож на ксендза? Я не исповедую. И не осуждаю. Только перевожу на другую сторону.

– А меня переведешь?

– Ты должен заплатить мне обол.

– Это еще что?

– Древние греки верили, что мир живых и мир мертвых разделяет река времени, Стикс. Можно переплыть на другую сторону, но для этого нужно заплатить перевозчику обол. Такая греческая монета. Поэтому в рот умершему клали деньги. У тебя случайно ничего нет во рту?

– В Греции уже евро… – ошеломленно пробормотал он.

– Можно и евро, – услужливо согласился я. – Евро, доллары, злотые, золото, информация, иены, облигации, программное обеспечение – что угодно. Но ты должен заплатить перевозчику.

Он ощупал карманы, усердно поддакивая, и наконец нашел Ка своего бумажника.

– Нет, сынок, – сказал я. – Ты мертв, а я возвращаюсь в тот мир. Мне нужны настоящие деньги. На той стороне.

– У меня… был бумажник.

– Его забрали твои дружки, – объяснил я, присаживаясь на седло Марлен.

– Сардель и Клапан? Вот сволочи! Обобрали меня мертвого?!

– А зачем добру пропадать? – спросил я.

– Ну… не знаю. – Он словно увял.

– У тебя не было никакой заначки на черный день?

– Была, дома.

– Вламываться не стану, – сообщил я. – Соображай.

– Акции! Акции подойдут?

– Подойдут. Сколько?

– Полторы тысячи акций Олебанка. Стоили по пятьдесят злотых! Пойдешь к одному типу, его звать Корбач, Ясек Корбач, он работает в инвестиционном фонде «Гриф», назовешь ему пароль «фуфло» и скажешь, что тебя прислал Бекон. И он заплатит тебе за них наличными.

– Иди-ка сюда. Хочу увидеть твои глаза – может, заливаешь? Не забывай, ты умер. Я могу тебя отправить не только наверх.

Я достал обрез из кобуры. У клиента округлились глаза.

– Нет! Богом клянусь! Пароль «фуфло»! Нет!

Он не врал. В его ауре мерцал лишь страх. С него и так хватило – в конце концов, сегодня его уже однажды застрелили.

И я его перевел.

– Иди к свету… – сказал я.

Всегда так говорю.

Когда я возвращался домой, на лесной тропе кто-то стоял. Черный силуэт в треугольной шляпе, закутанный в короткий плащ и в сапогах выше колен, опирался на воткнутую в землю рапиру. Альдерон.

Конкурент.

До определенной степени он не отличался от меня. Мы встретились недавно, года четыре назад. Я разозлился, поскольку считал, что этот мир принадлежит мне одному. Сперва мы игнорировали друг друга, а потом я считал его последней сволочью.

А еще чуть позже я нашел его в мире живых. На самом деле его звали Блажей.

Ему было всего четырнадцать лет.

И пять из них он лежал в коме, живя, по сути, лишь в Междумирье. Здесь он был не бледным скелетом, подключенным к проводам, а воином по имени Альдерон. С тех пор мне его жаль, но я никогда не подавал виду. Он не знает того, что знаю я.

Альдерон редко кого-то переводит. Он хочет очистить страну Полусна от демонов. Но если он и переводит кого-нибудь, то даром.

Портя мне весь бизнес.

Он показал открытую правую руку, в которой не было оружия. Я слез с мотоцикла и показал ему свою.

– Я знал, что тебя тут найду, – заявил Альдерон. – Переводил кого-то?

Я кивнул.

– Дорого?

– Не лезь в чужой карман, – буркнул я. – Может, ты и миллионер, а мне нужно на что-то жить. К тому же таковы принципы.

– Ты сам их придумал, – ответил он. – Оболом называлась мелкая монета.

– Я уже переводил за пять злотых. Чего тебе надо, Альдерон?

– Что-то происходит. Заметил?

Кивнув, я достал из кармана гильзу и бросил ему. Он подставил руку в толстой перчатке.

– Видел когда-нибудь подобное?

Он подцепил большим пальцем свинцовую пробку и понюхал, затем поморщился и снова заткнул гильзу, кашляя и махая около лица другой рукой.

– Гадость, – сказал он. – Видел. Сегодня уже три. Новые. Но, по-моему, это мыслеформа.

– Такая большая? Ерунда! Это демон.

– Ну да. Ведет себя как демон, выглядит так же. Но рожден из человека. Они не нападают, только прочесывают город, будто что-то ищут.

– Ты был тут в прошлую пятницу?

Он молча кивнул.

– Умерла девушка. Ее убили, причем весьма пакостно. Ты переводил ее или, может, видел, как она перешла сама? В центре, около площади Свободы.

Он покачал головой.

– Я ничего не видел. Во всяком случае, не переход. Зато я видел толпу демонов и мыслеформ. Они вели себя как стая, именно в центре. Раньше я такого не встречал. Там были и эти твои… богомолы. И множество птицеголовых. Если эта девушка была там, могла на них напороться.

– Обрати на нее внимание. Брюнетка, худая, молодая. Если она тебе встретится, дай знать.

– Какая-то важная персона?

– Девушка моего родственника. И, возможно, причина этого бардака.

Он нахмурился, но промолчал.

– Пока, Альдерон. – Я ударил по стартеру. Бедный парнишка. Его в любой день могут отключить, и тогда я сам его переведу. Даром.

К черту принципы.

Покрывавший улицы пепел высоко поднимался за колесами клубящейся пеленой. Пепел и пыль. И ничего больше.

Выспавшись, я с самого утра поехал в инвестиционный фонд «Гриф». Пан Корбач принял меня не слишком доброжелательно, пока не услышал пароль «фуфло». Он предложил сделать перевод на банковский счет, но я объяснил, что в силу ситуации, в которой находится Бекон, это вряд ли возможно, к тому же я спешу. Корбач налил мне кофе, а через полчаса выдал деньги. У него тряслись руки.

«Фуфло» оказалось стоимостью почти в шестьдесят тысяч, в сотенных банкнотах, упакованных в перетянутые бандеролями пачки. В обычный конверт они не поместились, высыпавшись на стол. В конце концов он запихал их в большой конверт для документов и завернул в пакет величиной с кирпич.

Затем он торопливо проводил меня до двери, попросив обязательно передать привет Бекону.

Я заверил его, что сделаю это при ближайшей возможности.

Вернувшись домой, я спустился в подвал.

Там у меня есть помещение, замаскированное фальшивой стеной и защищенное огнеупорной дверью. Внутри подвальные стеллажи из «Икеи» для самостоятельной сборки, а на них – картонные коробки, в которых я держу оболы. Они рассортированы по номиналам; бижутерия покоится в выстеленных бархатом футлярах, еще есть банки с царскими пятирублевками, шнуры с нанизанными на них кольцами, а также коробки из-под обуви, где оказывается томпак, фальшивые деньги и прочие бесполезные предметы. Попадаются и такие. Также у меня есть бельевая корзина, в которую я бросаю испорченные банкноты – окровавленные, чем-то залитые или обгоревшие.

Я не скряга.

Я просто понятия не имею об отмывании денег. Не могу же я пойти в банк и внести все это на счет. Поэтому оно лежит на полках.

Возвращаясь наверх, я услышал протяжный стон, почти крик. Мой племянник проснулся и, вероятно, несколько секунд лежал в блаженном неведении, какое обычно бывает утром, а потом на него сокрушительным ударом обрушился прежний кошмар.

Я принес ему стакан воды и несколько таблеток. Новый день – новая пилюля.

Потом он сидел в кресле в гостиной, скованный химией, и раскачивался, будто аутист, глядя в пространство, как тогда, на вокзале. Перед ним одиноко и печально стоял завтрак.

Я расхаживал по террасе, глядя на цветущие сливы, и напряженно думал, не в силах усидеть за столиком с кофе и газетой.

Когда я понял, что средства подействовали, пошел поговорить с племянником.

– Расскажи мне про свою бывшую жену, – потребовал я.

Он не понял, что я имею в виду.

– У вас толком не складывалось? С самого начала?

Павел рассказывал неохотно – казалось, он уже и сам не знает. Когда-то он думал, что всё в порядке, а потом оказалось, что мгновения, которые он считал почти идеальными, для нее либо ничего не стоили, либо вызывали лишь жалость. Мне это ничего не дало. Новое лицо его бывшей жены, пылающее яростью и ненавистью, заслонило и забило для него все прошлое. Ничего хорошего он не помнил.

Еще до полудня она ему позвонила. Он ходил по гостиной с мобильником у уха и отвечал «да», «нет» и «не знаю», а в ответ из динамика доносилось ритмичное тарахтение шарманки. Судя по ритму голоса, речь шла о перечне решительных и достаточно агрессивных требований. Не знаю, что именно она говорила – впрочем, меня это не особо волновало, я лишь изредка отрывал взгляд от газеты.

Маклер Корбач был прав. Акции Олебанка серьезно упали, и сегодняшние продажи приносили лишь потери. Увы, ни я, ни Бекон не могли ждать.

Павел пытался странно спокойным голосом объяснить своей бывшей, что сейчас не лучшее мгновение его жизни. Он стал свидетелем и в каком-то смысле жертвой убийства, провел несколько дней в больнице и ему временно негде жить.

В ответ он получил очередную порцию решительных жужжаний, словно в корпусе телефона была заперта разозленная оса. Тогда он тоже начал на нее орать и в конце концов швырнул куда-то телефон.

На первой странице городской хроники сообщали, что некий ксендз попал под трамвай.

Все началось час спустя. Павел лег, а я сидел в гостиной и просматривал «Мифологию народов Сибири» к четверговой лекции.

Сперва я заметил, что стало темно. Только что светило яркое солнце, и вдруг его свет потускнел, став грязно-желтым, как перед грозой.

Появились птицы – тысячи мелких пташек, сбившихся в гигантскую, словно туча, стаю, которая кружила над моим домом, извиваясь кругами и зигзагами, будто единый организм. И оглушительный щебечущий хор. Я ошеломленно смотрел, как они садятся на сливы, сосны и тополя по всему району. Миллионами. Подобно саранче.

Затем по коже побежали мурашки. Поднялись дыбом волоски на предплечьях, будто я провел ладонью перед экраном телевизора.

А потом неожиданно наступил арктический холод.

Внезапно охваченные паникой птицы взлетели, хлопая тысячами крыльев. Ветви вмиг опустели.

Я почувствовал, как нечто идет через гостиную. Ничего не видел, но ощущение было явным. Кто-то шел через мою гостиную.

К моему дому не приближаются даже скексы, даже ноябрьской ночью. Он укреплен словно цитадель.

Тем не менее что-то двигалось по самой середине комнаты, в ясный солнечный день, как ни в чем не бывало. По моему ковру.

Со стены с грохотом упала африканская маска и поползла по полу.

Мимо моей головы внезапно пролетел жадеитовый зеленый Будда, ударившись о дверной косяк. Одна за другой заскрипели ступени, будто нечто тяжелое поднималось наверх.

Я помчался туда, перепрыгивая через две ступеньки. Дверь комнаты, в которой спал Павел, приоткрылась, и оттуда веяло холодом.

Ничто из того, что я до сих пор видел в Междумирье, не осмелилось бы врываться в этот дом.

Внезапно оно ушло. Снова стало тепло, в окна ударили лучи солнца, точно пробившись сквозь тучи.

Оно ушло само, но я чувствовал – оно было столь могущественно, что могло бы прямо сейчас растерзать нас обоих в клочья. Если оно заставило потускнеть солнце?!

Мой племянник плакал во сне.

Ничего не оставалось, как ждать сумерек.

Сидя в гостиной и глядя в окно, я решил, что возьму его с собой. Он получит слабую дозу, и с ним ничего не случится. Рядом со мной он в любом случае находился в большей безопасности, чем если бы остался здесь, в доме, который не обеспечивал защиту. Я чувствовал, что присутствие Павла способно мне помочь.

Ему не хотелось пить ту рюмку. Он отказывался, вертел носом. Мне пришлось прибегнуть к словам: «Что, даже с дядей выпить не хочешь?» Тогда он вспомнил, что находится в гостях у сумасшедшего. Сделав глоток, отважно поборол дрожь отвращения, а затем грохнулся головой о стол. Подобного я не встречал даже у азиатов, которые физиологически слабо устойчивы к алкоголю.

В Междумирье мой племянник ошеломленно уставился на лежащее на столе собственное тело, а потом на свои руки.

– Ты меня убил, – прошептал он. – Почему?

– Только временно, – объяснил я. – Ты вышел из своего тела, я тоже. Нам нужно пойти кое-что проверить. Ты хочешь освободиться или нет?

– Поскольку я знаю, что сплю, все равно скоро проснусь, – с некоторым сомнением проговорил он.

– Не так скоро, – заверил я его. – А теперь слушай внимательно.

Я рассказал ему о крае Полусна и заверил, что, пока он со мной, с ним ничего не случится. Объяснил, что мы ищем Магду, чтобы они оба могли наконец обрести покой.

Павел отважно воспринял мои слова. Убежденность в том, что он спит, очень ему помогала.

– Мотоцикл? – с некоторым отвращением спросил он. Мотоцикл не слишком подходил для загробного мира.

– У всего есть какая-то душа. И у зверей, и у предметов. Это нечто вроде призрака мотоцикла, я называю подобное Ка. Все эти вещи – моя одежда, оружие, шлем – существуют в реальном мире. Они населены духами, если такое определение больше тебя устраивает. Я забираю с собой их Ка, которые позволяют мне действовать по ту сторону. Они защищают меня, как этот шлем, который когда-то спас жизнь одному солдату и стал его талисманом. Благодаря ему человек вернулся невредимым из Вьетнама. Думаю, я мог бы заниматься тем же самым и без них, но так проще. Это примерно как обладать пистолетом: осознание, что он есть, позволяет чувствовать себя увереннее. Психологический момент. Садись, поедешь в коляске.

Мы выехали в туманный мрачный город призраков и чудовищ. Такая у меня работа.

– Это те самые… гули? Которые похожи на кошек?

– Нет. Это и есть кошки.

– Обычные кошки?

– Кошки не обычные. Ты не задумывался, почему они столько спят? Бóльшую часть жизни они проводят в Междумирье. Это наш мир кажется им сном.

– А почему небо красное?

– Заткнись и смотри на Буссоль. Скажешь, когда те кольца начнут двигаться.

Пепел клубился на пустых улицах, над нами висело кроваво-красное небо, доносился лишь размеренный треск двигателя Марлен. Жаль, что я не могу дать рекламный совет заводу-производителю: «На мотоцикле БМВ ты въедешь даже в ад!» Они наверняка были бы в восторге.

– Что мы ищем?

– Не знаю. В первую очередь, какие-нибудь следы.

Я потянул за рычаг тормоза. Запищали шины. Павел покачнулся в коляске и схватился за крепление для ручного пулемета.

На перекрестке стояли скексы. Один присел на столбе уличного фонаря. Их было четверо.

Плохо.

Я полез в кобуру и, медленно достав обрез, положил его поперек на бензобак. На них это действует слабо, но все лучше, чем ничего.

Павел молчал, бледный как мел, судорожно вцепившись в ручку коляски.

– Что это?

– Я называю их скексами. Демоны внезапной смерти.

– Я видел такого…

– Знаю.

Скексы начали издавать негромкий, похожий на шепот, шелест. Большие клювы цвета полированной кости задвигались из стороны в сторону. А потом твари отступили, одна за другой слившись с темнотой, и исчезли.

Мы двинулись дальше. Мотоцикл медленно перекатился через перекресток.

На площади у фонтана сидел Альдерон, опираясь на вытащенную из ножен рапиру. Его шляпа лежала рядом, на краю бассейна. Вид у него был крайне усталый. Одну руку он обмотал платком, который успел промокнуть. Капающая на тротуар кровь светилась фосфоресцирующим блеском. Увидев нас, он слабо улыбнулся и поднял раскрытую ладонь без оружия.

Я слез с мотоцикла.

– Я ее видел, – сказал Альдерон.

– Ты видел Магду?!

– Нет. Я видел матерь демонов.

– Что?!

– Каждую ночь она рожает новых демонов. Это женщина из нашего мира, ставшая вратами в этот. Она впустила в себя нечто могущественное. Мы не справимся, Харон.

Внезапно он заметил сидящего в коляске Павла и замер.

– А это кто? Жмурик? Ты его переводишь?

– Нет. Он жив. Это мой племянник.

Альдерон поднял голову.

– Да ты вконец свихнулся. Он же с ума сойдет!

– Нет. Он убеждает себя, что спит. Нам нужно найти его девушку, и тогда все закончится. Нужно найти ее и перевести.

– Это она – врата?

– Нет. Но она что-то значит. Что-то пришло в мой дом, Альдерон. Сегодня. Среди бела дня. И оно явилось за ним, – я кивнул в сторону Павла.

– Хочешь использовать собственного родственника как приманку?

– Только что четыре скекса сбежали от одного его вида. Мы ехали через пустой город. Знаешь почему?

– Они боятся. Он им не принадлежит. Это ей он нужен.

– Идешь с нами?

Альдерон встал, опираясь на рапиру, будто на трость.

– Тебе придется ехать медленнее.

– Сядешь позади меня.

Мы остановились перед домом – неприметным каменным строением с выходящими в сквер балконами.

– Я здесь жил, – сказал Павел.

– Знаю.

Мы сели на скамейку возле пустой игровой площадки, словно три алкаша. Не хватало только бутылки.

– Я расскажу тебе о Лилит, – сказал я. Павел удивленно взглянул на меня. – Расскажу тебе о твоей жене.

Он озадаченно уставился на меня.

– Она нормальная девушка. Никакой не демон.

– Когда-то – да. Но когда человек оказывается во власти худших чувств – ненависти, зависти, злобы, – он влияет на этот мир. Особенно когда эти чувства направлены на другого человека. Видел те странные создания, которые бегают по стенам – маленькие, уродливые, прячущиеся будто крысы, когда проходишь мимо? На которых охотятся кошки? Это мыслеформы. Я тебе говорил, что здесь даже у вещей есть душа. У чувств тоже. Эти создания возникают благодаря дурным мыслям. Их порождает ненависть. Иногда, однако, подобные мысли превращаются для человека в навязчивую идею, сжигая всю его энергию. И тогда он открывается злу. Ему нужна помощь, чтобы разрушать. Физически разрушать он не может, поэтому пытается делать это психологически. И порой является нечто, чтобы его использовать. Обычно это просто демоны. Они хотят перейти в наш мир и при любой возможности втискиваются в тело человека, который им это позволяет, после чего овладевают им. Это одержимость. То же случилось с твоей бывшей, только она впустила в себя саму матерь демонов. Есть много легенд о Лилит. Говорят, она была несчастной женщиной, к которой несправедливо отнеслись. А по мнению других – злобной сукой, предпочитавшей трахаться с демонами и с самого начала ненавидевшей своего мужа, которого считала занудным неудачником. Покровительница супружеских конфликтов, интриг, враждебности и измены, убежденная, что она всегда права. Якобы она проклята и теперь рожает новых демонов, чтобы отомстить роду Адама. Вечная мстительница, карающая за мужское непостоянство, всевозможные пороки, любовь к приключениям и за то, что мужчина не слушает, не интересуется, не уверяет, придирается, курит, воняет и смотрит футбол. За то, что он мужчина. Знакомо? Твоя Дорота готова была обрушить на тебя саму преисподнюю, лишь бы отомстить – так оно и случилось. А теперь она заполучила Магду.

– У Дороты душа Магды?

– Нет. Она даже не отдает себе отчета в том, что делает. Посредством нее действует Лилит.

– И что ты собираешься делать?

– Мы входим, забираем Магду, переводим ее и сматываемся домой. Теоретически.

Альдерон горько рассмеялся.

– Можешь не идти, если не хочешь, – сказал я ему.

– Это скорее моя работа. Я здесь – странствующий рыцарь, а ты – только психопомп, наемник. Естественно, я пойду.

Над городом поднялся шум. Миллионы шепотов, смешков, вой – все слилось в единый гул. По стенам зданий внезапно поползли мыслеформы, по улицам забегали стайки гулей, скексы, кусачи и множество иных созданий, которым я еще не придумал названия. Все это напоминало бегство зверей от лесного пожара.

Альдерон встал со скамейки.

– Что происходит?

– Она его почуяла, – сказал я. – Она приближается. У нас мало времени.

Мы шли рядом: Альдерон с обнаженной рапирой в одной руке и снятым плащом – в другой. Я с тесаком в руке и опертым о плечо стволом обреза, а Павел – сзади, тревожно озираясь, с голыми руками.

Здание выглядело вполне обычно и тихо.

Повернув ручку, я приоткрыл дверь на лестничную клетку.

– Когда-то я здесь жил, – повторил мой племянник.

На лестничной клетке пахло тухлятиной, повсюду вздымался пепел. Было тихо.

Я толкнул вторые, качающиеся двери, и мы наткнулись на трех скексов.

Спокойствие в одно мгновение сменилось хаосом. Альдерон взмахнул плащом – и блеснула рапира; я выстрелил из обоих стволов сразу. Все происходило на фоне оглушительного шипения разъяренных скексов и вопля моего племянника.

Мы победили. Альдерон, кашляя, опирался о перила; на лестницу падали светящиеся капли. Я присел на ступень, тесак выпал из моей руки. На моей штанине выше колена расплывалось светившееся неоном пятно.

Снаружи нарастал шум. Твари приближались.

– Нет времени, – простонал я, выбрасывая из стволов полные гильзы и заряжая две пустые. Мы начали подниматься наверх, ступенька за ступенькой.

На площадке нас ждали похожие на ртутные изваяния богомолы. Безглазые головы одна за другой повернулись к нам, и раздался сухой треск, какой могла бы издавать разозленная гремучая змея.

Выстрелы, яростный вопль, свист клинков.

Опыта у нас с Альдероном хватало. Рутина. Это мы хорошо умели.

Павел остановился.

– Тут не было таких залов, – прошептал он. – Не было ни таких винтовых лестниц, ни колонн. Мы перепутали дома.

– Это только Ка, – успокоил я его. – Лилит меняет здание по своему вкусу.

По стенам ползли первые мыслеформы – маленькие, слепленные из смолы осьминоги. Время поджимало.

Очередная площадка – очередная схватка, очередная наша светящаяся кровь на стенах и полу.

Мы добрались до места.

Стена обросла винтовыми колоннами и горгульями, но дверь осталась та же – банальная, обитая деревом, с табличкой и звонком.

Павел стоял перед ней, не в силах шевельнуться.

– Поверни ручку, – рявкнул я. – Это легко.

Снизу доносился шорох множества ног.

Квартира за дверью выглядела вполне обычно. На фоне бестелесного тусклого Ка виднелась столь же обычная мебель, стулья и столы.

– Почему тут все выглядит нормально? – спросил Павел.

– Из-за тебя. Это были твои вещи. Они тебя знают.

Дорота спала в соседней комнате. Она лежала на краю кровати, туманная и нечеткая. Изящная блондиночка. Волосы цвета грязной соломы рассыпались по подушке. Рядом, словно плюшевые игрушки, лежали глиняные фигурки. Их очертания были резкими и отчетливыми – они принадлежали Междумирью, и по ту сторону не удалось бы найти их следа.

– Забирай! – крикнул я. Павел послушно расстегнул рубашку и начал запихивать фигурки за пазуху.

– Что это?

– Потом!

Силуэт лежащей на кровати девушки стал четче. Сонно перевернувшись на спину, она широко развела ноги. Ее живот внезапно раздулся, будто воздушный шар, и по нему пошли ритмичные волны. Мы смотрели молча как зачарованные. Изящная, неприметная блондиночка.

Тело изогнулось дугой, под кожей напряглись все мышцы, ноги вонзились пятками в матрас. Между бедер хлынула струя мутной сукровицы, и оттуда выскользнуло что-то скорченное, облеченное в пленочный пузырь. Легко.

Как у кошки.

Пузырь лопнул, разорванный маленькими, острыми как бритвы коготками, и из сплетения членистых конечностей высунулась продолговатая, блестящая как зеркало голова.

Богомол.

Грохнул обрез – и тварь превратилась в струйку серебристого дыма, которую всосало в дуло. Я выбросил полную гильзу.

В это мгновение Дорота открыла глаза – грязно-желтые, с кровавыми радужками. Глаза зверя. А потом из ее горла вырвался оглушительный яростный вопль.

Затем она начала расти. На кровати оставался туманный силуэт неприметной блондиночки, а перед нами выпрямлялась рослая стройная женщина со спутанными волосами цвета меди и пылающими красным глазами. Лилит.

Матерь демонов.

Она доставала головой до потолка. Наполовину – прекрасная рыжая дева, наполовину – чудовище. Мы отступали, сбившись в группу. Я держал бессмысленно поднятый, до смешного маленький обрез.

И тут Альдерон сделал шаг вперед, преграждая ей путь.

– Сматывайтесь! – рявкнул он через плечо.

– Альдерон, нет! – крикнул я. – Ты погибнешь!

– Забирай его и беги! – заорал он в ответ. – Я мертв уже пять лет, и ты прекрасно это знаешь.

Он полез под куртку и достал что-то висевшее на шее. Не знаю, как оно выглядело, но знаю, что это было. Может, фигурка из «яйца с сюрпризом» или магический амулет, полученный от отца. Нечто, помогавшее девятилетнему мальчику, который попал на велосипеде под грузовик, оставаться в живых. Надежда. Он сорвал амулет с шеи и внезапно его окутало ослепительное сияние.

– Бегите!

Мы вышли на лестницу, где ждали сбившиеся в стаю шипящие и скалящие зубы демоны.

– Достань фигурки! – крикнул я.

Племянник послушно полез за пазуху и вытащил терракотовый кувшинчик. Стая пошла волнами и распалась. Стоявшие ближе демоны начали отступать, давя стоявших позади, и перед Павлом образовался проход. Твари расступились.

Они боялись даже подойти к тому, что принадлежало ей. Матери.

Спустившись по лестнице, мы вышли из здания. Стая редела – чудовища пятились от нас. Мы подошли к мотоциклу. На бензобаке сидел рыжий кот, который мяукнул, увидев нас, и подставил голову, чтобы его погладили, а потом поточил когти о седло Марлен и спрыгнул во тьму.

Павел остановился как вкопанный.

– Магда!

– Разбей фигурки, – велел я.

– Зачем?

– Делай, что говорю!

Он швырнул первую о тротуар. Глиняные осколки разлетелись в облаке желтого дыма.

– Что это было?

– Не знаю. Может, твое здоровье, а может, везение. Бей, говорю. Я должен туда вернуться.

Лестница была пуста и выглядела совершенно обычно, как лестница в довоенном каменном доме. Поднявшись наверх, я нашел бывшую квартиру моего племянника.

Альдерон полулежал, опершись о стену, весь светясь от крови. В руке он держал рукоять рапиры с обломком клинка.

Он закашлялся, и по его подбородку стекла светящаяся струйка.

– Найди… мою шляпу…

Шляпа осталась в спальне – я нашел ее на полу. В кровати спокойно спала маленькая неприметная блондиночка, обнимая подушку, и ей снилась месть.

Она сосала большой палец.

Я долго и недоверчиво смотрел на нее.

Нужно сделать то, что можно сделать.

А потом я отнес шляпу Альдерону, надел ему на голову и помог встать. Он падал на мои руки.

– Меня зовут Блажей…

– Тебя зовут Альдерон, – решительно возразил я. – И ты победил матерь демонов.

Он снова закашлялся.

– Нет… Она только ушла… Она вечная. Когда какая-нибудь разозленная женщина снова ее призовет, она вернется.

– Неважно. Ты победил.

– Ты меня переведешь?

– Да.

– Тебе причитается… обол…

Я покачал головой.

– Это я перед тобой в долгу. Альдерон?

– Да?

– Если… Когда будешь там, если найдешь способ, если это возможно… Вернись и расскажи мне, что там? Куда мы уходим?

– Хорошо. Попробую…

Я обнял его.

– Лети, – сказал я. – Лети к свету.

Внизу, у мотоцикла, среди разбитых черепков стоял мой племянник, обнимая свою девушку. Оба плакали.

Я медленно подошел к ним, шаркая ботинками по пеплу.

Пепел и пыль.

Я дотронулся до его плеча.

– Пора.

– Нет! – крикнул он. – Позволь ей остаться!

– Это от него не зависит, – прошептала Магда. – Я должна. Отпусти меня.

Поцеловав его, она подошла ко мне. Я обнял ее худое тело, и в третий раз за эту ночь столб белого света унесся в пурпурное небо Междумирья.

Возвращаясь по пустым улицам, мы оба молчали. Лишь колеса вздымали пепел. Пепел и пыль…

Утром я обнаружил Павла сидящим на кровати. Он недоверчиво крутил головой.

– Если бы… ты только знал, что мне снилось… – выдавил он. – Это было… Похоже, я сошел с ума. Ты тоже мне снился, дядя.

– После лекарств бывают кошмары, – мягко сказал я.

– Странно, – проговорил мой племянник. – Я чувствую себя намного спокойнее. Будто снова могу жить. Не понимаю. Видимо, я как-то со всем этим смирился.

Я лишь кивнул в ответ.

Он ушел после завтрака – побрился, оделся, взял сумку и вызвал такси. Поблагодарив меня, сказал, что теперь точно справится.

А я уселся на террасе, глядя на сливы и думая, что какое-то время не буду работать.

Потом я долго ничего не слышал о моем племяннике и не пытался выяснить, как у него дела.

Примерно месяц спустя я получил посылку без обратного адреса – обычный пузырчатый конверт. Внутри не было письма – только две квадратные коробочки из прозрачного пластика. В каждой лежал небольшой диск из отполированного чистого золота, на котором был отчеканен неправильной формы круг со стилизованным изображением прыгающего дельфина и нечеткими греческими буквами.

Обол.

После той ночи я ничего не слышал о бывшей моего племянника, но особо и не интересовался.

Мне не хотелось этого знать.

Достав монеты из коробочек, я закрутил их волчком на столе. Они вращались с пронзительным звуком, ловя свет настольной лампы.

Обол для Магды.

И обол для Лилит.

«Пепел и пыль…» – подумал я.

Глава 1

– Берегись терний, – сказал мой мертвый друг. Над его головой в грязно-сером небе клубились неестественно быстро движущиеся тучи. Все тонуло в желтом грозовом свете, будто тонированная сепией фотография. – Берегись терний.

Я хотел ответить, но казалось, мои губы залеплены пластырем. Мой мертвый друг тяжело свисал с креста, как на готическом распятии. Его пальцы были скрючены словно когти, вдоль рук стекали струи ржавой, почти черной крови, но ни в запястья, ни в скрещенные ступни не были вбиты железные костыли. Он держался на древесине благодаря терниям, которыми поросли столб и перекладина. Мой благочестивый друг, пригвожденный десятками твердых как сталь шипов длиной с ладонь, висел на кресте, будто на стволе африканской акации.

Я не мог ни произнести слова, ни крикнуть. Схватившись за лицо, я нащупал между носом и подбородком лишь гладкую кожу. Мой рот исчез. Я не нашел собственного рта!

Мой друг задыхался, свисая с перекладины, с раздавленными собственным весом легкими. Он подтянулся на руках и пробитых ступнях, раздирая тело шипами и источая очередные потоки крови, подтянулся к обезумевшему небу, пытаясь глотнуть воздуха.

– Берегись…

И тут зазвонил телефон.

Я вывалился в мир живых, словно всплывшая подводная лодка. Казалось, реальность взрывается вокруг меня будто вода, распадаясь фонтаном серебристых капель.

Я сидел на смятой постели, ловя ртом воздух подобно рыбе.

Телефон продолжал звонить.

Нет ничего хуже, чем проклятый телефонный звонок посреди ночи. Он никогда не предвещает ничего хорошего. Понятия не имею почему, но жители этой планеты никогда не будят тебя телефонным звонком, чтобы сообщить, что ты выиграл миллион долларов или унаследовал состояние, тебя берут на работу или номинируют на премию. Врач не позвонит в три ночи, чтобы сказать, что ты здоров. С этим можно и подождать. Но о том, что умер кто-то из близких, ты разорен, тебя депортировали в Монголию, что-то сгорело или вспыхнула эпидемия, тебе сообщат немедленно, будут колотить в дверь, вытащат из ванны, выволокут из постели. Будто для них невыносима сама мысль, что еще несколько часов ты будешь жить как обычно – хочется без малейшего промедления обрушить небо на твою голову. Единственное, что не может подождать до утра, – то, с чем ты не сможешь ничего поделать.

Раздался очередной звонок – безжалостный электрический сверчок. Затем две секунды тишины, которые потребовались мне, чтобы сообразить, кто я, где живу и что такое телефон. Когда он зазвонил снова, я размышлял, стоит ли отвечать.

Я снял трубку.

Фоном слышались неоновые электрические потрескивания, будто сигнал продирался сквозь магнитную бурю на Солнце, какое-то шипение и шелест. А потом страшный, дико отчетливый шепот произнес:

– Пеккатор[1]… пеккатор…

Связь прервалась.

Я сидел на кровати дрожа. Из лежащей на постели трубки доносились похожие на рыдания короткие гудки.

Я ждал, когда снова проснусь.

* * *

Кошмарные сны – часть моей жизни. Я к этому привык. Наяву или в полусне я вижу подобное достаточно часто. Но, разбуженный под утро кошмаром, темной грозовой ночью, боюсь заснуть и боюсь не спать, как любой другой. Я осторожно лег на подушку, чувствуя, что прямо под веками ждут обезумевшее небо, полное яростно клубящихся туч, и пронзающий его черный, покрытый терниями крест. Я боялся снова заснуть.

Михала уже две недели не было в живых. Я не хотел видеть его снова, на кресте, пронзенного шипами и умирающего под жутким небом.

Я боялся, что вижу нечто, происходящее на самом деле.

Если человек, который однозначно заслуживает спасения, действительно висит где-то в загробном мире, то все мы – потерянные души.

В такие мгновения нужно встать, хотя бы на пять минут. Пойти на кухню, выпить воды или молока, закурить. Сходить в туалет. А потом вернуться в постель и лечь в совершенно другой позе. Взбить подушку, улечься на другой бок.

Тогда кошмар не вернется.

Я не стал зажигать свет, идя по темному дому, – казалось, в темноте что-то клубится, извивается по углам, протягивая ко мне хищные лапы.

Обычное дело для чокнутого.

Гормон сна распадается на свету. Если хотя бы на мгновение зажечь лампу, вероятно, уже не заснешь.

В окно ванной барабанил дождь, в темноте сада что-то шевелилось, ветер трепал ветви. Гроза.

Я спустил воду, и тут на меня с грохотом обрушился удар грома; ванная заполнилась пульсирующим светом, в котором я увидел освещенный синим сиянием силуэт за окном – овальное пятно с черными провалами глаз и рта, будто на картине Мунка.

Я не закричал, лишь захлебнулся воздухом, чувствуя себя так, словно сквозь мое тело прошел разряд молнии. Волосы встали дыбом.

А в следующую секунду я понял, что это я.

Это был мой собственный силуэт, отраженный в стекле. По спине побежали ледяные мурашки; я чувствовал, как трясутся руки.

Я несколько раз глубоко вздохнул, глядя на залитое дождем стекло и покачивающиеся на ветру ветви. Мне нужна была женщина, таблетка секонала и, может, чашка чая.

Мне доводилось видеть призраки и трупы. Я переводил души на другую сторону света, путешествовал между мирами. В моем подвале лежали деньги, которые я получил от умерших. Тем не менее мне удалось довести себя до такого состояния, что я дрожал как осиновый лист в собственной ванной при виде отражения в окне. По причине дурного сна и грозы. И времени – четырех утра.

Паршивого часа волка, когда человеческий разум беззащитен как у пятилетнего ребенка. Четыре утра. Время, когда бьют прикладами в дверь. Время тайных убийц, тайной полиции и привидений.

Успокоившись, я направился обратно в спальню.

И тут в свете очередной молнии увидел ладонь.

Отпечаток ладони на стекле.

Медленно исчезающее пятно инея в форме ладони с растопыренными пальцами, отпечатавшееся на стекле снаружи.

Отпечаток полностью исчез в течение пяти секунд, которые я посчитал.

Остались только темнота, дождь и гроза.

И человек, стоящий в собственной темной ванной, с превратившимися в куски бетона ногами.

* * *

Телефон зазвонил снова, едва я закрыл глаза.

Бывают такие дни.

Я поднял веки, показавшиеся мне частично парализованными и присыпанными песком. Оказалось, уже светает; гроза за окном сменилась безнадежной моросью. Я посмотрел на часы. Четверть седьмого.

– Добрый день, надеюсь, я вас не разбудил? – послышался скрипучий старческий голос. Судя по тону его обладателя, он полагал, что разбудить кого-то приличного в такое время невозможно. – Это отец Лисецкий. Я по делу брата Михала.

У Михала не было брата. Он сам был братом. Мой покойный друг был монахом. Иезуитом. Вот только уже две недели у него не могло быть никаких дел.

– Вы разве не должны быть на заутрене, отче? – спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал не слишком сварливо.

– Заутреня в четыре, – слегка удивленно объяснил он.

– В четыре. Запомню.

Теперь я сообразил, кто это. Худой старичок в сером свитере, с улыбчивыми глазами, торчащим кадыком и слегка ястребиными чертами. Типичный настоятель, будто сошедший с картины.

– Не могли бы вы сегодня подъехать к нам?

– В монастырь? – Вопрос прозвучал глупо, поскольку ни сети пивных, ни ночных клубов они не держали.

– Брат Михал кое-что для вас оставил.

– Что? – Михал умер внезапно. Крайне внезапно. Вряд ли он мог ждать смерти.

– Приезжайте, пожалуйста. В семь?

– В восемь, – решительно сказал я. Я не начинаю дня с молитв и постов, не занимаюсь самобичеванием вместо завтрака. Я – вполне светская личность. Мне нужны зубная щетка, бутерброды, горячая вода, самокрутка и чашка кофе.

По пути в Брушницу, где находился монастырь, в котором обитал мой умерший друг, я уже не ощущал страха. Ночной кошмар рассеялся. Остались только грусть и сонливость. Переходные времена года – не лучшая для меня пора, как и для любого вроде меня. Безумие любит возвращаться осенью или ранней весной. Оно любит туман и свинцовое, покрытое тучами небо. Ты просыпаешься утром, чувствуя либо неопределенный страх, либо тоску, а иногда и то и другое. Я хотел бы проснуться веселым и улыбающимся или хотя бы ко всему безразличным, но единственное, на что могу рассчитывать, – выбор между тревогой и отчаянием, а еще надежда, что я не свихнусь окончательно.

Городок был тих и безнадежен, окутанный туманом и моросью, словно траурным саваном. Явно умирал, не в силах решить, город он или деревня. Казалось, его построили в состоянии клинической смерти. Улицы полны выбоин, на тротуарах ни одна плита не лежала прямо. Все металлическое проржавело и погнулось, все деревянное поломалось, со всего покрашенного облезла краска.

Едва въехав в городок, я наткнулся на похороны – со свойственной мелким населенным пунктам пышностью смерти, со всей дешевой серьезностью, какую создают пластиковые белые каллы и бумажные хризантемы. Чернота, серебро, кованые венки из металлопластика; конный катафалк, напоминающий экипаж Дракулы; мужчина в черной треугольной шляпе и плаще, несущий погребальную хоругвь с изображением Смерти; ксендз в дождевике и с Библией в руке; небольшая процессия на обочине, поблескивающая чешуей раскрытых зонтиков, будто черная змея.

Сжав руки на руле, я пропустил шествие, стараясь не смотреть людям в лица. Я знал, что видение вернется. Просто было такое время года – с этим ничего не поделать. В таком состоянии я воспринимаю окружающее подобно некоему датчику – чувствую запах тухлятины и плесени из квартир, в которых теснились эти люди, где среди блестящей от потрескавшегося лака мебели единственным живым объектом является мерцающий телевизор, неустанно извергающий сериалы. Я чувствую, как меня со всех сторон окружают захламленные дворы, провалившиеся крыши и покрытые лишайником стены. Я чувствую аромат дешевого вина, слышу пустые разговоры. Скука, безнадега, уродство и монотонность. Жизнь, бегущая по кругу, словно белка в колесе. Они бездумно таращились на меня, и казалось, у всех одинаковые, безразличные лица. Хоровод манекенов.

Это не вполне иллюзия. Когда я в таком состоянии, чувствую жизнь чужих людей. Чувствую так, будто это мои собственные воспоминания. Я знаю, где они держат деньги и где спит бабушка; чувствую запах их жизни, смрад безнадежной повседневности и несбывшихся надежд.

И в этом нет ничего забавного.

Он стоял на тротуаре, с ошеломлением глядя на процессию. Отчасти напоминал нерезкую, смазанную фотографию – черное пятно костюма, контрастирующее с размытой белизной лица, и дыры глаз, будто кто-то нарисовал его размазанной акварелью. Никто его не видел. Никто, кроме меня. Он просто стоял и смотрел.

Я видел его лишь краем глаза. При некотором опыте можно даже приглядеться к чему-то находящемуся на краю поля зрения, продолжая смотреть прямо перед собой. Я смотрел на процессию и танец стеклоочистителей, не имея ни малейшего желания видеть этого человека, но все равно видел его.

Он наблюдал за собственными похоронами.

Остановившись на обочине, я подождал, пока все пройдут и успокоится мое отчаянно бьющееся сердце. Мужчина на тротуаре исчез.

Возможно, он пошел посмотреть, что они станут делать на кладбище.

А потом я двинулся дальше. Мне следовало давно привыкнуть, но это не так легко. Привыкнуть к такому невозможно.

Несколько промокших горожан грустно бродили перед продовольственным магазином, по маленькой площади в стиле ренессанса топтались голуби. Я остановил машину на пустой площади перед ратушей, где белой краской было криво нарисовано несколько прямоугольников парковочных мест.

Подобный городок мог стать жемчужиной и туристической достопримечательностью, но пока на площади невозможно даже выпить кофе. Она могла похвастаться разве что кошмарным рестораном «Ратушный», меню, обстановка и обслуга которого помнили времена Гомулки. Здесь не было зонтиков, пабов или кафе-мороженых. Не было ничего. Только грязь, безработица и тоска.

Если бы я не знал, мне даже в голову не пришло, что здесь находится огромный монастырь. Большое неоготическое строение, возвышавшееся над площадью, видел каждый, но для обычных прохожих это был просто костел – более готический, чем сама готика, украшенный розетками, стрельчатыми сводами, горгульями, башенками и пинаклями; уходящий в небо ощетинившимся остриями великолепием.

Внутри царила угрюмая, пахнущая фимиамом прохлада – здесь венчали новобрачных и отпевали умерших. Но за алтарем и стеной находился другой, невидимый костел, предназначенный для монахов. И другой мир. Мир тишины, кирпичных стен, вечного холода и странной, не то военной, не то тюремной дисциплины. Мир, который выбрал мой друг.

Вход на территорию монастыря вел с боковой улочки через узкую деревянную калитку к сплошной стене из кирпича. Надежный проход, разделявший два мира. За такие ворота не проберется ничто мирское, не проникнет сомнение или грех. От них отразятся MTV, перемены в обществе, моральный релятивизм, супермаркеты и карьера в корпорации – отразятся как волна от скалистого утеса. Ты закрываешь за собой тяжелые врата – и для мира ты мертв. По крайней мере, так казалось.

Когда я был здесь впервые, меня удивило, насколько тяжела эта дверь, и заметил, что дубовая панель маскирует многослойную литую сталь, а вдоль стены смотрит слепым циклопическим глазом скрытая под навесом продолговатая головка камеры видеонаблюдения. На двери висел кованый молоток, но следовало воспользоваться заключенным в титановый корпус сверхсовременным домофоном, в котором имелась щель для магнитной карты и блестящий прямоугольник сканера отпечатков пальцев.

Открывая тогда эту дверь, Михал пытался ввести код быстрым движением иллюзиониста и закрыть крышку, чтобы я не успел ничего разглядеть, но я все равно увидел. Он заметил мой испытующий взгляд, и ему это не понравилось.

«Сейчас столько краж со взломом, – отмахнулся он. – Некоторые манускрипты слишком ценны, так что лучше потратиться на замки, чем потом пожалеть».

Ну да, конечно. Я достаточно долго его знал, чтобы понимать, когда он лжет.

Внутри шла таинственная монашеская жизнь, но вблизи она выглядела скорее прозаически.

По кирпичным стенам вился плющ, с навеса над аркадой капал дождь, какой-то монах сметал прошлогодние листья с усыпанного гравием внутреннего двора с колодцем посредине. Вернее, я предполагал, что это монах – он был одет в синий халат и напоминал дворника. Другой вероятный монах, в темном длинном плаще, направлявшийся к калитке с папкой в руках, походил скорее на адвоката. Сопровождавший меня привратник, в свою очередь, носил монашеское одеяние, но прикрытое неопределенного вида черной курткой. Он был плечистым словно вышибала, а его движения – пружинистыми как у пантеры.

Он молчал, а я не считал себя обязанным развлекать его разговорами.

* * *

Настоятель принял меня в кабинете, сидя за старым обшарпанным столом, в теплом круге света от лампы, на голой стене у него за спиной виднелось лишь огромное черное распятие. Крест имел в высоту метра два, а на лице висящего на нем Спасителя застыло полное экспрессии жутковатое выражение, какое придавали в эпоху барокко. Ночной кошмар бумерангом вернулся ко мне.

Такому кресту следовало висеть над накрытым красным сукном столом мастера-инквизитора Иоанна из Капестрано. Того самого, который ненадолго посетил Краков, а затем уехал, оставив после себя зловещую детскую считалку:

Эндолик, пендолик, красненький столик

пана Яна Капистрана.

На кого попадет,

Тому голову снесет».

Эндолик – это ремень, если вы не знали.

Я сглотнул, но не подал виду.

В подобных местах мне становится не по себе. Я видел значительно больше, чем многие священнослужители, и ничто из встреченного мною не походило на то, о чем рассказывают на уроках религии. Тем не менее они считают, что все равно знают лучше.

Может, и так.

Вот только я это видел.

Кажется.

Настоятель поздоровался, предложил сесть и налил в чашку чая.

Наливая чай и пододвигая мне маленькое блюдечко с вареньем и печенье, он выглядел просто как худой старик в сером свитере и фланелевой рубашке. Монашеская ряса висела на железном крюке, вбитом в стену, рядом с черным костюмом на вешалке.

Он улыбнулся, сплетя худые, испещренные пигментными пятнами пальцы.

– Вы давно знали брата Михала?

– Мы вместе учились, – непринужденно ответил я. – Это было еще до того… до того, как он ушел в монастырь.

Я понятия не имел, что старику известно о Михале. Знал ли тот о его жене? С другой стороны, они не венчались, так что формально всё в порядке.

Настоятель испытующе смотрел на меня с подозрительной усмешкой на губах. Мне стало интересно, сколько, в свою очередь, ему известно обо мне. Является ли предметом исповеди то, о чем мы разговаривали с Михалом? Может, он и хранил тайну, но был себе на уме.

Я не был уверен, что мне это понравится.

– Уже известно, что с ним случилось?

Настоятель покачал головой.

– Инфаркт. Обширный инфаркт. Такой молодой… Что ж… Богу так было угодно.

В словах не чувствовалось и тени насмешки. С его точки зрения, мы оба наверняка могли считаться молодыми.

Под сводчатым потолком повисла почти осязаемая тишина. Я глотнул чая, уверенный, что хлебаю оглушительно громко; ложка заскрежетала словно лопата.

– Он оставил завещание?

– Он принадлежал к Братству во Христе. У нас не так уж много материальных благ. Завещать особо нечего. Немного одежды, бумаги, какие-то мелочи… никакого состояния.

– Но вы говорили, отче, что он оставил что-то для меня. Откуда он мог знать?

– Он не знал. Это не завещание, а посылка, которую он собирался вам отправить. Ваши личные вещи – книги, шахматная доска. Видимо, взял на время, а отдать возможности не было. И вот… не успел…

В последнее время я не давал ему никаких книг и тем более шахматную доску. У него имелась своя, и он очень ее любил. Впрочем, он достаточно часто ко мне заглядывал, и ему в голову бы не пришло отправлять что-либо почтой. Однако я не подал виду.

Настоятель отхлебнул чая. Из-за окна доносились звуки дождя и размеренный шорох подметающей мостовую метлы. Мне хотелось курить.

– Отче… как это случилось?

Он беспомощно развел руками.

– Ночью. Утром брат Гжегож нашел его мертвым в постели. Господь призвал к себе – это все, что мы можем сказать. Сами знаете, как оно бывает. Медицина… наука… Тем временем нам попросту ничего не известно. Может, он только выглядел здоровым, а болезнь уже разрушила его организм. А может, просто такова воля Божья.

– Где он похоронен?

Настоятель покачал головой, будто пытаясь мне что-то мягко запретить.

– В нашем склепе. В подвалах костела. Он принадлежал костелу, а теперь принадлежит Богу.

Открыв ящик стола, он пододвинул мне посылку – прямоугольную, упакованную в коричневую бумагу и перевязанную шнурком. Я повертел ее в руках: где-то внутри деревянной коробки загремели фигуры.

Шахматы.

Мы часто беседовали за шахматами. Несмотря на прошедшие годы, нас до сих пор объединяло увлечение старинными настольными играми – солидными, в деревянных коробках, со сложными замысловатыми правилами. Шахматы, триктрак, маджонг, домино, го. Мы пили мою сливовицу или его коньяк, играли и разговаривали.

Может потому, что оба были одиноки. У меня перехватило горло, к глазам подступили слезы. Оставшаяся после смерти близкого человека дыра подобна огнестрельной ране. Может, она и не велика, но сильно болит. Последствия чьей-то смерти – неполный, дырявый мир без умершего. Мы больше не будем спорить на богословские темы или, черт побери, о фильмах. Мне уже не удастся его убедить и не представится случая позволить убедить себя. Он никогда не обратит меня в свою веру…

Я глотнул чая. Настоятель испытующе смотрел на меня.

– Лишь молитва позволяет понять. Иначе остается небытие, отчаяние и одиночество. Верующие никогда не одиноки. Молитесь. Рационализм не даст вам ответа. Его царство заканчивается – стоит задать вопрос о смысле человеческой смерти. Только Бог знает ответ, и только Он может вам его дать.

Я примирительно улыбнулся, но у меня имелось на этот счет собственное мнение. И я знал, что не стоит вдаваться в дискуссии с иезуитами. А царство, которое я видел собственными глазами, не имело ничего общего с рационализмом.

Впрочем, мне сейчас было не до щеголяния перед настоятелем независимыми взглядами. Важнее не расплакаться. Только не здесь, под умирающим в муках Спасителем в стиле барокко и под ястребиным взглядом старика, сидящего за огромным будто катафалк столом. Не как кающийся еретик.

Эндолик, пендолик…

К выходу меня сопровождал очередной монах – молодой, короткостриженый, в рясе с откинутым капюшоном и добродушной крестьянской физиономией. Мы шли по каменным коридорам, минуя ряды деревянных дверей; от пола резко пахло мастикой, как в армии.

– Вы знали брата Михала?

Я показал ему посылку.

– Он был моим другом. Давним.

Монах покачал головой и вздохнул.

– Кто бы мог подумать… Он ведь еще совсем не был стар. И так внезапно… да еще в часовне.

Мне хватило ума не возразить: «А настоятель говорил, что он умер в постели».

– Как это случилось?

– Он лежал в часовне. Крестом.

Монах развел руки, будто хотел показать, что такое крест.

– Так мы его нашли.

– Он жаловался на здоровье? У него что-нибудь болело?

– Михал? Нет. Он никогда не уставал, работал допоздна. Всегда сидел по ночам. Утром в его келье мы нашли разбросанные бумаги, опрокинутый стакан с чаем, а он лежал в часовне. Будто вскочил, опрокинул стул и побежал молиться, даже дверь не закрыл. Странно… – он перешел на шепот. Навстречу нам шел другой монах, несший под мышкой стопку картонных папок. Мой провожатый на мгновение замолчал, дожидаясь, пока тот скроется за поворотом коридора и стихнет эхо его шагов. – И неизвестно, от чего он умер, – прошептал он. – Его даже не осмотрели. Никого не вызывали – ни полицию, ни скорую. Только нашего врача, чтобы засвидетельствовал смерть.

– Вы можете показать мне его келью, брат?

Тот аж остановился.

– Настоятель не разрешит. Там, скорее всего, заперто.

– Поймите, брат, это был мой друг. Я хотел бы попрощаться.

– Вы знаете, чем он занимался? Чем мы занимаемся? – неуверенно спросил он, кусая губы, словно хотел что-то сказать, но не знал, можно ли. По крайней мере, так я это понял. Вряд ли он спрашивал, знаю ли я, что такое монастырь.

Все дело в том, что я не знал подробностей, и больше всего подозрений вызывало то, что Михал никогда не говорил мне ничего конкретного. Вдобавок к тому его таинственные путешествия, бронированный несессер с приспособленной для пристегивания наручников ручкой, камера перед калиткой и пуленепробиваемая дверь. Я посмотрел провожатому прямо в глаза.

– Он был историком. Архивистом. – Мимо. Только теперь я вспомнил, что однажды, когда я его расспрашивал, он между делом бросил пару слов о своих занятиях, с таким видом, словно я пытался обвинить его в тунеядстве. – Он искал… истину.

Монах внезапно остановился как вкопанный, сделал вид, что прикладывает палец к губам, и повел глазами, показывая на стены и потолок.

– У вас две минуты, – прошептал он. – А я ничего не видел. Сюда.

Не знаю, чего я ждал. Белые стены, мебель из темной древесины. Сводчатый подвальный потолок, койка, стол, вешалка, молитвенная скамья, распятие. Полностью безликое помещение, как комната в общежитии. Пахло мебельным воском и тяжелым ароматом ладана.

– Келью окурили, – пояснил монах. – Кто-то мне говорил, что тут провели обряд экзорцизма, сразу после его смерти. Две минуты, – добавил он. – Я подожду в коридоре.

Я даже не был уверен, что это келья Михала. Он всегда либо сам приходил ко мне в гости, либо мы встречались в городе. Я не знал, почему этот монах меня впустил. Казалось, он чего-то боится. Что-то тут не так.

Присев на застланную серым одеялом койку, я огляделся в поисках следов Михала, но комнату словно вымели. Со стола исчез опрокинутый стакан, кто-то собрал рассыпанные бумаги. Прошло две недели. Здесь побывали родственники – отец и сестра Михала, которые забрали то, что могло представлять для них ценность. Не знаю, что это – фотографии, бумаги, письма, часы. Остальными личными вещами занялись монахи, упаковав их в коробку и сдав в макулатуру или просто выкинув. Исчезли даже одежда и постельное белье. Вероятно, комнате предстояло служить новому владельцу, но пока она стояла пустая. Может, им не хватало новобранцев или просто не нашлось желающих на обитель покойника?

Все выглядело так, будто жилец уехал или вообще не существовал. Вновь ощутив болезненную судорогу в горле и глазах, я стиснул зубы.

– Я не позволю тебе просто так исчезнуть, – прошептал я.

Я стиснул пальцами переносицу и откашлялся.

Конечно, он был монахом и, естественно, набожным человеком. Но я не мог себе представить, что он мчится ночью в часовню, чтобы лечь там крестом, при этом опрокинув все на столе. Вера Михала была достаточно рациональная и простая, далекая от показных театральных обрядов. Я не мог представить его себе в подобном состоянии.

И почему он оставил мне посылку с собственными вещами?

Я сел за стол, и подо мной заскрипел жесткий стул с подлокотниками. Положив на стол руки, я закрыл глаза.

Мне хотелось его почувствовать.

Иногда это удается.

В келье царила тишина. Я ощущал лишь собственное волнение и уверенность, что все выглядит слегка сюрреалистично и чертовски странно.

Возможно, я просто не мог смириться с тем, что жизнь внезапно угасает без причины, как задутая свеча, и оставляет после себя дыру.

– Ты тут? – прошептал я. Мой голос звучал странно и сверхъестественно. – Хочешь мне что-то сказать?

Иногда это удается.

Или, возможно, начинают возвращаться мои галлюцинации.

Я чувствовал, что во всем этом что-то не так. Паршивое, не дающее покоя мелкое предчувствие, будто заноза под ногтем или обломок зубочистки между зубов. Вроде ничего особенного, но при этом невыносимо. И мне хотелось понять.

Один за другим я открыл ящики. Ничего – лишь по голому листу фанеры катался забытый карандаш.

Крышка стола почти пустая. На том месте, где когда-то стоял компьютер, виднелся матовый прямоугольник. Теперь от него остался лежащий на полу удлинитель с сетевым фильтром и брошенная под столом отсоединенная мышь.

В черном каменном стакане торчали две авторучки – одноразовая шариковая и старая перьевая со стальным пером. Внутри болталось немного пыли и две скрепки.

Я провел ладонью под крышкой, бросил взгляд под стол, но там не оказалось никакой приклеенной снизу записки или даже жевательной резинки. Я заглянул под стул.

Не знаю, что я искал.

Открыв окно, я ощупал подоконник снаружи и снизу. По очереди вынув все ящики, осмотрел их со всех сторон.

Я пригляделся к стенам. Из них торчало полтора десятка гвоздей в разных местах. Висевшие на них картинки исчезли, но в том нет ничего странного. Странным было то, что все гвозди грубо окрашены. Я провел ладонью по стене, и на пальцах остался слабый белый след, будто от мела. Стены заново покрасили. Что на них было?

На полу лежала ковровая дорожка.

Я несколько раз на нее посмотрел, чувствуя: с ней что-то не так. Она странно притягивала внимание.

Коврик как коврик – скромный, шерстяной. Три метра на полтора, с абстрактным узором в виде бежевых и темно-коричневых треугольников. Он не выглядел роскошным и не производил впечатление чего-то неуместного, даже в монашеской келье.

Коврик занимал почти все свободное пространство пола, но именно в этом заключается смысл их существования. Чего я мог ждать – власяницы на полу?

Только теперь я заметил нечто белое. Оно лежало под ковром, выставив лишь маленький уголок. Я отогнул край, и оказалось, что это метка – белая картонка, прицепленная кусочком лески к ткани ковра.

«ИКЕА, – гласили черные буквы. – Ковровая дорожка Фьоллсгглунд».

Новенькая.

Возможно, келью подготовили для нового жильца.

Я свернул ковер, насколько возможно, не передвигая мебель, и осмотрел половицы под ним – потемневшие и строгие, натертые тысячами слоев воска или какой-то мастики. И даже не сразу увидел это.

По полу тянулась дорожка мелких круглых пятен величиной не крупнее грошовой монеты или меньше. Они едва выделялись на фоне древесины старого паркета, но стоило заметить первое, как стали видны остальные. Их было десятка полтора, мелких и разбросанных достаточно редко. Каждое – идеально круглое по форме, с венчиком следов от микроскопических капелек вокруг. Кровь густая, и если уж она капает, то крупными каплями. А эта капала с довольно большой высоты, и значит, тот, из кого она текла, стоял или шел от стола к двери.

Это не был след резни. Кровотечение выглядело не серьезнее чем, скажем, из носа. Но в таком случае крови, возможно, оказалось бы чуть больше, однако это была бы одна дорожка, один ряд пятен. Здесь же капли простирались в виде полосы шириной не меньше полуметра, будто кто-то кровоточил из нескольких мелких, но глубоких ран одновременно.

Часть следов пытались затереть, но от этого стало хуже – кровь размазалась серповидными полосами. В конце концов тот, кто ее вытирал, бросил свое занятие и швырнул на пол коврик.

– Книжки нужно читать, тупица, – пробормотал я. – «Одиссею» почитай. Кровь смывают уксусом.

Я заглянул под одеяло на койке, но постельного белья не обнаружил. Матрас тоже был новый и назывался «Иггдлер», но это необязательно значило странность, если кому-то вскоре предстояло здесь поселиться. Впрочем, матрас в монастыре – вероятно, наиболее проблематичный след, который остается от человека.

Он что, занимался самобичеванием? А потом, истекая кровью, побежал в часовню?

Михал?!

Я еще раз заглянул под койку, но увидел лишь немногочисленные комья пыли.

И две палочки.

Одна лежала совсем близко, на расстоянии протянутой руки.

Длиной с ладонь, сделанная из коричневого дерева, она заканчивалась дьявольски острой колючкой. Терние. Твердый как железо шип тропического дерева.

Я достал и второй, почти такой же, но покороче. Мне показалось, что на концах они темнее, чем у основания.

Найдя в кармане куртки гигиеническую салфетку, поплевал на нее и протер конец шипа. На салфетке появилась бурая полоска.

Кровь.

Завернув шипы в платок, я спрятал их в карман куртки.

Достав табак и пакетик папиросной бумаги, свернул самокрутку, понюхал ее и сунул за ухо.

И тут мне показалось, что сзади кто-то стоит. Я резко обернулся и увидел только окно, покрытую блестящей черепицей мокрую крышу и похожее на серый холст небо.

А потом я почувствовал холод. По левой стороне тела пробежала дрожь, будто я коснулся наэлектризованной пластиковой пленки. Выдохнув, я увидел облачко пара.

Двери шкафа со скрипом открылись. Я увидел деревянное нутро и ряд пустых вешалок.

Они покачивались.

И всё.

Внезапно монах постучал в дверь, заставив меня вздрогнуть. Я заглянул в шкаф, но не увидел ничего необычного и вышел, забрав свою посылку.

– Нашли что-нибудь? – тихо спросил он, когда мы шли через двор.

– Что я мог найти? Там же совершенно пусто.

Он ввел замысловатый код: клавиши под его пальцами издавали мелодичные звуки, словно ветряные колокольчики. Зажужжал замок.

Я остановился на пороге.

– Храни вас Господь… – сказал он, тоскливо глядя над моим плечом на узкую улочку и стену здания напротив. Мне показалось, что у него нет желания закрывать за мной калитку.

– Храни вас Господь, – ответил я. – Берегитесь терний, брат.

Уходя, я успел увидеть его внезапно расширившиеся от страха глаза.

Глава 2

Посылку с того света я распаковал только ближе к вечеру. Мне хотелось сделать это сразу, но именно в тот день пришлось поработать. Ничего особенного – дежурство на факультете с двенадцати до половины третьего, которое я просидел, не спеша выстукивая одним пальцем по клавиатуре статью в «Acta Aethnologica» и ожидая студента, которому мог понадобиться, а потом у меня был семинар с третьим курсом. В пять я снова был дома. Вряд ли кто-то из тяжко трудящихся в какой-нибудь корпорации счел бы подобное работой.

Обычно я просто рву посылочную упаковку и проверяю, что внутри. Но не в этот раз. Что-то было не так, и я ничего не понимал. Лишь знал: важным может быть что угодно.

Я вел себя так, словно имел дело с бомбой – осторожно перерезал серую веревку, аккуратно развернул бумагу и осмотрел ее со всех сторон, почти обнюхав, но это оказалась обычная коричневая упаковочная бумага, купленная в магазине канцтоваров.

Шахматная доска. И две книги. Одна с ничего не говорящим заглавием «Мистики и отшельники в раннем христианстве», а также Библия – небольшая, напечатанная на папиросной бумаге, в черном тканевом переплете, какую иногда можно найти в традиционных отелях. Я ни разу не видел эти книги, и они точно не были моими.

Имущества у Михала было немного, он вообще не питал привязанности к вещам. Исключением являлись шахматы. Старая, похоже, еще девятнадцатого века дорожная шахматная доска из нескольких видов древесины разного цвета. Подозреваю, что для него, полжизни проведшего в монашеской обители, вечно отправлявшегося в таинственные путешествия и спавшего в дешевых гостиницах или ночлежках для паломников, шахматы символизировали дом. Он знал, что у меня есть свои шахматы, поскольку миллион раз в них играл.

Я решил, что он предчувствовал свой конец.

То был знак. Но я не сомневался, что за этим кроется нечто большее и что он хотел сообщить мне что-то конкретное. Я искал информацию – сам не знаю какую. Шифр? Надпись симпатическими чернилами?

Адрес на посылке написан чужой рукой. Почерк Михала был ровным – одинаковые квадратные буквы, словно отпечатанные на пишущей машинке. А тот, кто упаковывал шахматную доску, нацарапал тонкие, шатающиеся из стороны в сторону значки, точно по бумаге ползал паук. Похоже, посылку вскрыли, проверили, что внутри, и запаковали снова. Если что-то и было написано внутри на бумаге, оно отправилось в печь. Если и имелось письмо, его наверняка постигла та же участь. В комнате Михала провели тщательную уборку, исчезли все его вещи. Стены перекрасили, а тело спешно похоронили в недоступном никому, кроме монахов, месте.

Молодой монах утверждал, что Михал умер в часовне, лежа крестом. Настоятель – что он лежал в постели и отошел в мир иной во сне. На полу были следы крови.

И тернии.

Я не знаком с монастырскими обычаями, но для меня все выглядело таинственно.

Михал не верил в тайны, что было для него характерно. Он собирал книги и фильмы о заговорах, но, главным образом, чтобы над ними смеяться. Коллекционировал теории заговоров, особенно религиозные, и хохотал над ними до упаду.

«Заговор – это люди, – как-то раз сказал он. – Я не утверждаю, что заговоров не существует, но они не более чем любой сговор нескольких человек. Нет заговорщиков, которые правят миром, церковью или даже Ватиканом. Есть клики. Естественно, на протяжении истории пытались многие, но все заканчивается шутовством, вроде масонства. Церемониалом и клубом богатых снобов, наделяющих себя странными титулами – и не более того. От подобного мало толку. Заговор, скажем, семи мудрецов может повлиять на мир не больше, чем семь человек, и то лишь при нереалистичном допущении, что они будут постоянно придерживаться собственных принципов, ни о чем не проболтаются и никогда не поссорятся хотя бы в отношении методов. Заговор шестисот шестидесяти шести, даже если они окажутся достаточно влиятельными персонами, превратится в бардак. Как бы они ни стремились править миром, станут подобием ООН. Пройдет два месяца, и они будут не в состоянии договориться даже о том, который час. Они сразу распадутся на шестьдесят маленьких заговорщических групп. Мафия? Это не заговор, а вполне конкретное тайное сообщество с ограниченной сферой деятельности. Она не правит миром – только зарабатывает деньги. Впрочем, и она не более таинственна, чем „Майкрософт“. Успешность мафии основана на несовершенстве закона – не более».

Больше всего он любил теории о церковных заговорах и на эту тему мог язвить часами.

«На „Тайной вечере“ изображена Мария Магдалина, жена Иисуса?! Потому что тот персонаж похож на девушку? Да у Леонардо так выглядела половина персонажей! Он рисовал андрогинных юношей! То ли ему это нравилось, то ли такая манера. И где в таком случае на этой картине Иоанн? Пошел кебаб купить?! А если нечто подобное было на самом деле, откуда Леонардо знал об этом?

Мария Магдалина сбежала в Галлию?! А почему не в Америку? Смешно! Она проповедовала для галлов?! По-арамейски? Тогда где культ, который она создала? Где церкви, верующие? Что это вообще за новость? Про эту чушь уже сказано в „Святой крови и святом Граале“[2] двадцать лет назад. Какой-то чувак сочинил себе биографию, и из нее следовало, будто он – потомок Меровингов, самого Иисуса, Бильбо Бэггинса и неизвестно кого еще. Он подделал кучу документов, тщательно их спрятал, а потом вдруг обнаружил.

Мария Магдалина не могла быть Марией из Вифании, потому что она была из Магдалы! Магдалина – значит „женщина из Магдалы“, и, надо полагать, она знала, где живет?»

И так далее.

Речь не о том, что мы часами спорили. Это было просто развлечение – такое же, как шахматы или го. Я вытаскивал на свет какие-то теории, провоцируя Михала, а ему никогда не надоедало. Разговор шел о храмовниках, катарах, Борджиа, Братстве Сиона, папессах и одному дьяволу ведомо, о чем еще.

Такое интеллектуальное дзюдо.

Интересно, что он сказал бы теперь. Мне казалось, все указывало на то, что он пал жертвой заговора.

Открыв коробку с шахматами, я увидел комплект деревянных фигур, лежащих в выложенных потертым бархатом отделениях.

Все, что от него осталось. Шахматы.

Именно так приходит горечь утраты близкого человека – волнами. Чаще всего, когда наткнешься на оставшийся от него след. Что-то, к чему он никогда не прикоснется; пирожное, которое не съест; дела, которые не завершит.

Я ощупал коробку в поисках тайников или спрятанных сообщений, простучал даже фигуры.

Перелистав книги, тоже не заметил ничего особенного. Никаких вложенных внутрь писем и записок на полях.

Я решил прочитать их, надеясь там найти ответ.

Мне пришло в голову, что, возможно, посылка предназначалась кому-то другому и имелись причины, по которым он посылал ему свои шахматы, Библию и книгу. Может, сестре? Но я знал, что обманываю себя и ответа по эту сторону реальности не найти.

А потом я положил руки на стол и сказал себе: «Нет».

Я не был в Междумирье три месяца с лишним. Своего рода реабилитация. Мне хотелось забыть о тени смерти, которая непрерывно меня преследовала. Перестать разговаривать с духами. Выздороветь. Связать свою судьбу с какой-нибудь женщиной. Может, даже жениться – кто знает? Жить как все.

К тому же я никогда не был уверен в том, какие из моих приключений в том, ином мире действительно имели место, а какие являлись лишь плодом воображения. Не знаю, что случилось раньше – то ли я когда-то сошел с ума из-за того, что край Полусна протягивал ко мне щупальца, то ли видел его из-за того, что свихнулся.

Достаточно было спуститься в подвал, открыть огнеупорную, притворяющуюся стеной дверь и увидеть полки с пачками банкнот, банки с золотыми монетами и заполненные золотыми кольцами коробки из-под чая. Вот только они повергали меня в ужас – пугал образ безумца, который бродит ночами по городу в лунатическом трансе и убивает прохожих, а потом собирает добычу в подвале и убеждает себя, что получил ее от умерших.

Существовала и такая гипотеза.

Поэтому я не доставал сибирскую настойку, которую научил меня делать Сергей Черный Волк, не впадал в транс и не покидал собственное тело, чтобы отправиться под безумное небо Междумирья.

Три месяца, восемь дней, четырнадцать часов.

Нет.

Реабилитация. Я платил свою цену. Меня опять начали мучить кошмары, как в детстве. Я видел, как кого-то убивают, видел казни и самоубийства. Каждую ночь. В последнее время стоило закрыть глаза, как передо мной возникал квадрат небольшого дворика с желтой, увенчанной спиралями колючей проволоки стеной, двери какого-то гаража и молодой, трясущийся от ужаса парень в серо-оливковом мундире, ведомый несколькими людьми в похожей форме, но в напоминающих котелки шлемах с закрепленной широкими полосами черной клейкой ленты маскировочной сеткой. Они нагружены автоматами и жилетами, увешанными снаряжением.

Я вижу его гладкое юношеское лицо, теперь серовато-бледное, и вытаращенные черные глаза под кудрявыми волосами. Я вижу, что он не верит в то, что видит.

Я вижу, как у него подкашиваются ноги; как солдаты хватают его под мышки, не давая упасть; как носки его десантных ботинок беспомощно пропахивают рыжий песок двора. Один из сопровождающих отстегивает от жилета пластиковую петлю одноразовых наручников и протаскивает шнурок через такие же наручники, которыми скованы запястья парня, пытается закрепить его на скобе гаражной двери, но у него так сильно трясутся руки, что ничего не выходит.

Я вижу, как парню надевают на голову пакет из супермаркета, покрытый странными квадратными буквами, и как этот пакет то и дело присасывается к раскрытому в ужасе рту. Я слышу крик – гортанные неразборчивые слова на языке, которого не знаю, но мне известно, что они значат: «Брат, за что?» Крик, приглушенный одноразовым желто-синим пакетом из супермаркета; крик, тонущий в грохоте залпа.

Я вижу тело, которое за долю секунды превращается в вещь, безвольную тряпку. Сперва мгновенный удар, а потом внезапный паралич. Тряпичная кукла с пакетом на голове, висящая на пристегнутых к гаражу, вывернутых назад запястьях. И снова одиночный выстрел, и хлопанье крыльев стаи голубей, в панике взлетающих в раскаленное добела небо.

Я просыпаюсь весь в поту, в голове крутятся слова «Сайерет маткаль»[3] и «Карина аль-Ваади». Когда я пробуждаюсь от сна, становится тоскливо – главным образом потому, что я знаю: те, кто стрелял, были правы.

Но уже несколько дней мне не снится квадратный дворик и стая голубей. Я не пробуждаюсь в тоске и не скучаю о Карине Аль-Ваади.

Я вижу покрытое тучами небо и черный, усеянный шипами крест и слышу: «Берегись терний».

Это еще хуже.

Увы, кое-что начинает происходить наяву. Краем глаза я порой вижу темные размытые силуэты, которые исчезают, если взглянуть прямо. Иногда замечаю движение или чувствую полосу ледяного холода, пересекающую мой путь. Я снова узнаю тень смерти на лицах некоторых прохожих. Такое впечатление, будто их присыпали мукой и поместили под резкий свет желтого прожектора, обостряющий черты и погружающий то, что не освещает, в смолистую тень. Или будто сквозь их кожу просвечивает череп. Я вижу это и знаю, что жить этим людям осталось недолго.

Я снова начал гасить фонари. Уличные фонари. Они перестают работать, когда я под ними прохожу, – будто следом за мной идет мрак.

Три месяца, восемь дней, четырнадцать часов.

Прожитых мною, словно я обычный человек. Без привидений, без путешествий души, без пепла и пыли. Пусть так и остается.

Я взял со стола Библию. Она выглядела новой, только что купленной. Зачем он купил ее мне? На третьей странице я обнаружил посвящение: «Пусть она ведет тебя тернистым путем».

Достав из куртки палочки, найденные в келье Михала, я положил их на обложку. Итак, возвращаемся к терниям.

Вряд ли это была цитата. Что мог значить «тернистый путь»? Тернистым может быть куст – не путь.

Но посвящение сыграло свою роль. Значит ли это, что картина, которую я видел во сне, была неким сообщением? Шахматная доска должна значить, что он в курсе своей скорой смерти, а посвящение на Библии призвано привлечь мое внимание ко сну, ставшему предостережением. И к терниям.

Некоторые гадают на Библии – открывают ее наугад и первую цитату, попавшуюся на глаза, считают пророчеством. Я так не делаю: несмотря на то, что не слишком религиозен, испытываю дрожь при мысли, что эту книгу можно воспринимать как игрушку.

На этот раз я, однако, заметил, что, если ее листать, она сама открывается на Книге Псалмов, будто на невидимой закладке. Если бы я захотел открыть Библию наугад, наверняка наткнулся бы именно на этот фрагмент. Вероятно, Михал специально разработал корешок в этом месте. Взглянув на страницу, я увидел вертикальный ряд маленьких дырочек вдоль одной из строф Псалма 31, словно проделанных острием булавки.

Или тернием.

«Я забыт в сердцах, как мертвый; я – как сосуд разбитый, ибо слышу злоречие многих; отовсюду ужас, когда они сговариваются против меня, умышляют исторгнуть душу мою».

Я оцепенел.

У меня вспотели ладони. Я прочитал стих еще несколько раз, но ума мне это не прибавило. «Сговариваются против меня, умышляют исторгнуть душу мою».

Возможно, он все еще был по ту сторону. В Междумирье. Я должен, по крайней мере, его поискать. Вероятно, он нуждался в помощи. И мог рассказать мне, что случилось.

Отмеченный фрагмент походил на зов о помощи.

Или предостережение о заговоре.

Во второй книге, «Мистиках и отшельниках» некоего Жана Давида Рюмьера, тоже имелось посвящение, сделанное квадратным, похожим на чертежное письмо почерком Михала: «Жизнь Феофана, для изучения». То был научно-популярный вздор о мистиках времен раннего христианства где-то в пустынях Востока – Сирии, Египте, Абиссинии или Магрибе. Книга могла быть вполне увлекательной. Безумные мистики, дававшие гневные поучения тем, кто смел их побеспокоить. Одержимые старцы, сидящие в пещерах, на скалах или старых потрескавшихся колоннах, как Симеон Столпник. Наделенные таинственной харизмой и могуществом. Сопоставление этих странных мистиков с прагматичными римлянами, не очень понимавшими, как ко всему этому относиться, и смотревшими на новую популярную религию со смесью отстраненности, интереса и легкой неприязни, могло бы стать весьма любопытным, но не в издании господина Рюмьера. Этот деятель сумел бы погасить дух карнавала на главной улице Рио-де-Жанейро.

Я зажег лампу, свернул себе самокрутку с виргинским табаком, выпил две чашки кенийского чая и три стопки «подбескидской» сливовицы, пытаясь найти обещанного Феофана и продираясь сквозь напыщенный стиль, окрашенный дешевым французским цинизмом, вызывающим мысли об «Эммануэль». Когда не хватало фактов, а такое случалось часто, так как обо всех этих мистиках не было известно практически ничего, автор прибегал к собственным фантазиям, густо политым фрейдизмом и феминизмом. Если бы хотя бы часть описанного выглядела так в действительности, христианство потерпело бы полное фиаско еще при жизни первых апостолов.

Я понятия не имел, где Михал откопал эту книгу. Несколько часов я продирался от одного мистика к другому. По мнению автора, все они были сумасшедшими, извращенцами, курильщиками опиума, пройдохами, обманщиками и кататониками. В роли доказательств выступали голословные утверждения, аргументация же была представлена таким образом, что перед моим взором возникал некто с растрепанными волосами, багровой физиономией и пеной в уголках рта. Если он их ненавидел, какого черта написал книгу? Ему что, казалось, будто он что-то разоблачает? В итоге то, что, судя по тексту на обложке, являлось «увлекательным историческим расследованием, объясняющим тайны раннего христианства», и обещало «объяснение чудес, деятельности странных сект и культов», превратилось в занудное повествование о гнусных стариках, которые, сидя в пещерах, строили планы по созданию полностью абсурдной патриархальной религии, чтобы уничтожить Великую Мать Кибелу, чей культ иначе завоевал бы Рим и изменил судьбу мира к лучшему.

Мне начало казаться, что автор – старый сморчок, питающий любовь к мохеровым беретам.

Я понятия не имел, что из написанного имеет значение, но не сомневался: Михал хотел мне что-то сообщить. Поэтому продолжал терпеливо продираться дальше, впустую тратя вечер и поддерживая силы с помощью сливовицы.

В конце концов я добрался до обещанного Феофана. Упоминание о нем занимало не больше половины страницы и состояло из общих фраз. Он был мистиком второго века от Рождества Христова, возможно греком, который прославился тем, что жил в заброшенной гробнице в пустыне, где-то в коптском Египте. Спал на каменном саркофаге, словно кладбищенский гуль, одеждой ему служил погребальный саван, а тех, кто приходил в пустыню выслушать его поучения, он просвещал на тему загробной жизни. Якобы у него были видения, связанные с тем, что происходит с душой после смерти; ему доводилось видеть ад, и он описал свой опыт в письмах какому-то важному христианину, желавшему знать, что ему делать после смерти. Автор книги считал Феофана явным шизофреником, и я даже проникся к несчастному дружеской симпатией.

* * *

Месяц назад я рассказал Михалу о Междумирье. Не знаю почему. Так получилось.

Думаю, это произошло потому, что я перестал ходить в иной мир, порвал с прошлым, начал новую жизнь и так далее. Однако край Полусна не давал мне покоя, меня мучили кошмары, и я чувствовал себя все хуже. Казалось, мои галлюцинации усиливаются, являя все более странные вещи. Михал начал умничать на тему жизни после смерти – вот я и проболтался. Прежде никогда и никому об этом не говорил, в том числе ему. Мы знакомы двадцать с лишним лет, но он знал то же, что остальные: когда-то у меня была шизофрения, а потом меня вылечили. Если что, у меня есть лекарства, и я под наблюдением. В лучшем случае он слышал что-то о моих странных снах в детстве или о предчувствиях, и вдруг я рассказал ему о Междумирье и демонах, которых там видел, и об умерших. О том, что я мог переводить людей на другую сторону и брал за это плату.

Понимания у него я не нашел.

На некоторые темы с ним было невозможно разговаривать, даже теоретически. У него имелись свои идеи, своя вера – и точка. Бог для него был почти математикой. Демоны, ангелы и чудеса – абстракции, возможно метафоры. Что-то непознаваемое и закрытое от нас. Духи и привидения, по его мнению, были чем-то из области психиатрии, как и одержимость. Даже чудеса в версии Михала казались скучными. С его точки зрения, они основаны на том, что некий грешник обратился в истинную веру, или посвятил себя ей, или почувствовал призвание. Никакой левитации, исцелений, кровавых слез или летающих кинжалов. Материальный и духовный мир существовали независимо, разделенные непреодолимой границей. И если кто-то утверждал иное, у него начинались нелады в голове.

«Если хочешь знать мое мнение, на эту тему должен высказываться врач, – заявил он под конец. – С той стороны нет возврата. Если ты умер – окажешься в другом мире, и точка. Раз и навсегда. Смерть – будто прыжок с парашютом, а не вращающиеся двери банка. Если ты возвращаешься или переходишь туда и обратно – значит, ты не умер, просто у тебя в башке какая-то хрень. Например, эпилепсия или ты впал в кому. Если кто-то возвращается в самолет – значит, он из него не выпрыгнул. Точка. Может, перепутал люк с дверью в сортир. Но это не повод заявлять, будто на том свете есть зеркала и умывальники. Это всё бредовые видения. Ты не видел иного мира. Нет никаких сфер между этим светом и тем. Есть только наш мир. Мир мозга, электромагнитных волн, кварков и нейромедиаторов. И загробный мир, в котором мы окажемся после смерти. Билет в один конец. Фарш невозможно провернуть назад».

С тех пор мы больше не виделись. Думаю, он за меня беспокоился. Что он хотел сообщить этой книгой? Что я свихнулся, как Феофан? Или что я не первый? Я знал, что вряд ли он согласился бы с этим Рюмьером, который выглядел как воинствующий атеист. Тогда что?

Отодвинув книгу, я подумал о своем друге. О черном кресте под обезумевшим небом, покрытым тучами, переливающимися будто пятна туши в воде.

Возможно, он оказался пленен в Междумирье и его некому перевести.

– Нет, – сказал я, чувствуя себя алкоголиком. Одна маленькая рюмочка. Всего одна. И один переход. Просто проверю, нет ли его там и не нуждается ли он в помощи.

«Я забыт в сердцах, как мертвый; я – как сосуд разбитый…»

– Нет.

Оставив «Мистиков», я какое-то время бродил по дому, среди книг, деревянной мебели и десятков масок, фигурок и экзотического хлама, привезенного со всего мира. В пасмурных сумерках все это выглядело довольно мрачно – будто комната ужасов или логово безумного ученого из викторианского романа.

Я сделал себе еще чая.

Включил телевизор и сел в кресло, давя на кнопку пульта и ища что-нибудь, что не выглядело бы издевательством над моей человечностью и разумом. Безуспешно. «Мы вынуждены постоянно меняться, чтобы поспевать за постоянно меняющимся миром. Следует забыть о таких словах, как…» Щелк! «Внимание! Тревога для кожи! Только новейший…» Щелк! «…Работу найдут только лучшие, постоянно ищущие новых вызовов…» Щелк! «На трупе не имелось никаких следов разложения…» Щелк!

Нормальный человек. Ведь так проводят время нормальные люди? Сидят в кресле с пультом в руке и переключают каналы. Или перестают переключать и что-нибудь смотрят. Когда это случилось? Когда телевидение превратилось в кладбище древностей и говорильню для самодовольных имбецилов? Я начал опасаться, что сам не заметил, как миром завладели инопланетяне. Может, новых фильмов больше нет, так как пришельцы располагают скромным запасом, уцелевшим от предыдущей цивилизации, и потому все время крутят одно и то же? А пустоты заполняются бессмысленным бормотанием безмозглых жертв похищений.

Я попробовал найти программу, которая когда-то мне нравилась, но пропала. Пока я пробегáл по всем каналам, мне пытались продать бритву для одежды (что бы это ни значило), полностью абсурдные кухонные приборы и уродливый велотренажер, на котором можно, крутя педали, одновременно размахивать руками. Напоминавшая куклу Барби ведущая была полна энтузиазма, граничившего с экстазом и истерией. Неужели пришельцы не знают, для чего нужен велосипед? Или о том, что можно делать отжимания? Стерев эту программу, я углубился в кропотливую процедуру настройки частот. По мере того как я нажимал кнопки, один за другим появлялись одни и те же каналы, только на разных языках. Бритву для одежды мне предложили по-немецки, по-венгерски и, кажется, по-шведски. Я решил вернуться к этому вопросу, как только окажется, что моя одежда отращивает усы.

А потом я, похоже, вторгся в зону редко используемых частот, поскольку везде натыкался на белый шум. Кошмарный, сверлящий уши звук, похожий на шкворчание жира, и картинка, напоминающая мерцающий белый гравий.

Я только что положил пульт на столик, чтобы свернуть самокрутку, когда среди гипнотически роящихся червячков появилось черное пятно – веретенообразная размытая клякса, слегка похожая на человеческий силуэт, а трещащий, будто электрическая дуга, голос вдруг произнес: «Пеккатор! Пеккатор! Пеккатор!»

Я окаменел с прилипшим к краю папиросной бумаги языком. Положив самокрутку на столик, выключил телевизор. Белый шум отличается тем, что он хаотичен, а мозг не справляется с хаосом, и в конце концов человек начинает слышать в нем якобы осмысленные слова.

Почему-то сегодня мне больше не хотелось ничего смотреть.

* * *

Ежи – настоящий маньяк. Якобы у него есть мифическая семейная жизнь, но я не уверен, удачная ли. Почти всегда его можно поймать либо на факультете, либо, если тот закрыт, в библиотеке. Если он каким-то чудом сидит дома, создается впечатление, будто он только и мечтает о том, чтобы все бросить и утонуть в старых бумагах. Так было и на этот раз. Я морочил ему голову дома, добавляя никому не нужной работы, а он радовался, словно я купил ему дельтаплан. Назвать такого книжным червем – слишком мало. Это был книжный тираннозавр.

– Погоди, запишу. Как его звали?

– Феофан или Феоций из Либелы. Между сто девяностым и двести пятидесятым годами. Якобы он оставил некий трактат, возможно в виде писем. Мистик, сидел в пустыне в гробнице. Похоже, копт или грек, но сидел в Абиссинии.

– Ты взялся за историческую культурологию? Я думал, это не твоя область.

– Нет, – уклончиво ответил я. – Мне нужно проверить одну ссылку. Извини за беспокойство, посмотри, когда будет время, ничего срочного. Если хоть что-нибудь о нем найдешь – хорошо.

– Успокойся, это весьма любопытно. Сейчас загляну в «Форестер».

Ну да. Весьма любопытно. Благодарю тебя, Боже, за маньяков. Для Ежи «весьма любопытным» могло быть действие протектора на шинах.

Побрившись, я надел свежевыглаженные брюки, черную рубашку и модный пиджак.

А потом вызвал по телефону такси.

Выходя из дома, я не стал гасить свет.

Идея заключалась в том, чтобы поехать в какой-нибудь клуб и поискать себе девушку. В конце концов, я должен становиться нормальным человеком?

В итоге идея оказалась неудачной.

Во-первых, была середина недели, и большинство девушек занимались чем-то другим. Во-вторых, визит в клуб для кого-то в моем возрасте – лучший способ заработать депрессию. Я не стар, но с первого взгляда ясно, что мне там не место. Вокруг – дети, еще хуже моих студенток. Музыка – тоже для детей. И даже алкоголь казался инфантильным. Терпеть не могу выражения «молодежный клуб» – оно ассоциируется у меня с коммунистической организацией, чуть ли не сияя от пропагандистского лицемерия, и никак не сочетается со случайным сексом в туалете или кокаином.

Заведение было настолько паршивым, что прямо-таки хотелось назвать его «модным», но это словечко было уже не в моде. Теперь клуб именовался «джаззи», что звучало еще глупее и неадекватнее. Отчасти он был стерилен, как приемная дантиста, а отчасти оформлен в духе заброшенности и отсутствия какой-либо атмосферы. Я сидел у бара, с трудом терпя кошмарную хаотичную музыку и чувствуя себя ветхозаветным патриархом, несносным растрепанным дедом, Феофаном, который слез со своего катафалка, кутаясь в истлевший саван, и вдруг пошел развлечься, воняя плесенью и затхлостью, окруженный роем мух.

Несколько извивавшихся на пустоватом танцполе девиц вогнали меня в ужасное настроение – то ли тоску, то ли жалость, то ли похоть.

Следовало пойти в какой-нибудь паб для мотоциклистов – пожалуй, это самое подходящее для меня место. Дело в том, что, пока человек заработает себе на «харлей», «родстер» или «Хонду-Голд Винг», он, как правило, успевает выйти из щенячьего возраста, так что там сидело полно таких, как я. Личностей, которых англосаксы называют «muttons» – баранина. Вроде среднего возраста, но решительно отказывающихся вступать в ряды солидных пожилых граждан. Когда мужчина после сорока не превращается в собственного отца, он вызывает раздражение и презрение. Среди типов с татуировками на руках, тронутыми сединой бородами и конскими хвостами на голове, прячущих жировую прослойку под тяжелыми кожаными косухами, я чувствовал бы себя гораздо лучше. Среди исповедующих веру во вторую молодость и ветер в развевающихся волосах. Вот только свободных девушек там было словно кот наплакал, а те немногочисленные, что имелись, становились добычей того, кто только что выбрался из-под руин супружеской катастрофы и исцелялся с помощью стального коня своей мечты с сидящим позади светловолосым ангелочком, обнимающим его на поворотах за пояс. Их воспринимали так, как доберман воспринимает свежую кость, поэтому искать там мне сегодня было нечего.

Я заказал себе водки, но у них была только травяная настойка с перцем, на вкус напоминавшая маринад для заготовки дичи. Что ж, ничего не поделаешь. На стойке стояли пепельницы, так что имелся шанс, что ни с кем не случится припадок при виде самокрутки. В случае чего сделаю вид, будто это марихуана.

Музыка и ритм походили на звуки сломавшейся соломорезки. Слова песни состояли из монотонно повторявшегося уже пятнадцать минут двустишия.

Я решил, что пора прекращать жаловаться на судьбу и заняться чем-нибудь продуктивным. В конце концов, я пришел сюда не ради удовольствия – это был этап терапии, которая должна сделать меня нормальным гражданином мира. Следовало поступить так, как поступали обитатели этого мира для удовольствия и с целью поиска самки своего вида. Выпив две стопки, я пошел танцевать. Первый этап процедуры. Беспардонно, со всей увлеченностью танцевать.

Танцевать, но не быть навязчивым или докучливым, а великодушно вести остроумную и интересную беседу, делая вид, что тебе все равно.

И мне на самом деле было все равно.

Во время танца можно установить зрительный контакт, постепенно затягивая нить взаимной симпатии, превратить сольные выступления в дуэт, а затем перейти к ничему не обязывающему предложению угощения и беседе. Процедура. Если пройдешь ее с соответствующей дозой спонтанности и удастся произвести хорошее впечатление, ты достиг цели. Нужно сориентироваться – когда вызываешь благосклонность, а когда – неприязнь. Выглядеть заинтересованным, но не отчаявшимся.

Проделывая все это, я ужасно себя чувствовал – отчасти как глухарь в брачном танце, а отчасти как полинявший самец гориллы, с ревом бьющий кулаками себя в грудь. Клоунада. Кошмар.

В конце концов я вернулся к бару выпить еще стопку маринада, чувствуя себя крайне глупо, но не более.

– Круто танцуешь, – сказала коротко подстриженная брюнетка с серыми глазами. – Может, познакомимся? Пойдем еще спляшем, а то те двое – какие-то деревенщины.

Невероятно.

Просто невозможно поверить.

– Может, сперва чего-нибудь выпьешь?

– Супер!

Заказав ей что-то разноцветное и достаточно экзотическое, я запустил цепную реакцию. Мне казалось, что это будет сложнее. По крайней мере, было сложнее, когда я находился в соответствующем возрасте.

Через пятнадцать минут она была моя. На вид она производила впечатление глупенького создания, которое по непонятным причинам решило меня соблазнить. Может, проститутка или приманка у громил, которые в соответствующий момент лишат меня бумажника и часов. Во всяком случае, что-то с ней не так, но меня, собственно, это нисколько не волновало.

– Работаешь в кино? – спросила она.

– С чего бы?!

– У тебя такой вид. Суперстиль.

Поводом для этого суперстиля являлось, к примеру, то, что я надел абсурдный белый пиджак с черными японскими иероглифами на спине. Я купил его под воздействием идиотского порыва, а потом стыдился носить. В нем я выглядел как якудза из аниме. Вдобавок на моем запястье сверкал «Таг Хоер», и я не раздумывая платил за любую выпивку. Вне всякого сомнения – суперстиль. В мерцающем свете не было видно, как я краснею. Что я тут делаю?!

Что ж, терапия должна причинять боль. Все лучше, чем унылый загробный мир, бродящие там призраки, пепел и пыль. И как раз появлялся повод обо всем этом забыть. У моей возлюбленной были изящные ноги и плоский мускулистый животик. Чего еще желать? У нее почти отсутствовали грудь и мозги, но вряд ли стоило об этом сожалеть.

Вот только мне было стыдно.

Сливовицы у них не оказалось.

– Двойной виски без льда, – сказал я бармену.

– Есть только зеленый «Джонни Уокер».

В мое время виски не бывал зеленым.

– А «Талмор Дью» есть? Или «Димпл»?

– Нет.

– Что ж, ничего не поделаешь.

Даже от этого она была в восторге. Она уже вешалась мне на плечо, глядя, как я залпом выпиваю виски, словно показывая фокусы. Мне же хотелось лишь обезболивающего. Она уже была моя. Терапия.

* * *

В дамский туалет стояла очередь. Девушки страдали, ожидая открытия волшебной двери, а затем проводили в уборной бесконечные минуты, словно желая отомстить тем, кто еще ждал.

Мужской оставался свободным. И абсолютно пустым.

Я воспользовался писсуаром, разглядывая рекламу презервативов, а потом вымыл руки, глядя на собственную физиономию в зеркало. Я не мог понять, что здесь делаю.

Терпеть не могу сушилки для рук. Стоишь без конца под воющей машиной, которая отключается каждую пару секунд, а в итоге у тебя все равно холодные влажные ладони, как у торговца рыбой.

Снова взглянув в большое зеркало над рядом стальных отполированных умывальников, я остолбенел, едва не подавившись собственным дыханием.

Не нужно много крови, чтобы помещение стало напоминать бойню. Она настолько яркая и выразительная, что достаточно расплескать один стакан, чтобы произвести ужасающее впечатление.

Я резко обернулся, но увидел лишь бежевую свежевымытую плитку. В зеркале же туалет выглядел так, будто здесь состоялось ацтекское празднество – брызги на стенах, размазанные и растоптанные лужи на полу, отпечаток ладони на двери первой кабинки, оклеенной похожей на полированную сталь пленкой. Четкий отпечаток ладони и оставленные пальцами полосы.

Дверь приоткрылась, и за ней возник нечеткий, видимый лишь краем глаза силуэт парня.

Он сидел, свернувшись в клубок и сминая пропитанную кровью рубашку, и монотонно раскачивался.

– За что… – Его голос напоминал шипение змеи, электрический разряд, гудение трансформатора. – За что он меня убил? Что мне теперь делать? Он убил меня, курва! За что?

– Он над этим не задумывался, – ответил я. Парень поднял бело-синее, размытое лицо, покрытое кровью, и страшные мутные глаза, похожие на заправленный каплей молока бульон. – Просто разозлился. Без особых причин. Он не думал, что если всадит нож в брюхо, то убьет тебя. Он не думал, что будет потом. Что случилось – то случилось. Теперь ты мертв. Лучше иди, куда полагается. Оставь этот сортир.

Дверь туалета внезапно распахнулась, впустив музыку и шум.

– С кем ты разговариваешь?

Моя девушка. Я забыл, как ее звали. Худая, с торчащими бугорками грудей, едва различимыми под пушистым свитером, заканчивавшимся над столь плоским животом, что на нем можно было бы расставлять рюмки. Короткие, будто шерсть, черные волосы и пустой взгляд серых глаз.

Она прижалась ко мне всем телом. Я вежливо ее обнял и не менее вежливо поцеловал в губы – жаждущие, влажные, тотчас открывшиеся и вооруженные не менее подвижным, чем разозленная змея, языком.

Ее рука внезапно оказалась между нами и начала мять мои брюки.

– Идем… – простонала она. – Идем запремся в кабинке.

В кабинке не было следов крови. Она сияла сталью, будто карцер, но дверь была открыта.

Открыта – а когда я сюда входил, все двери точно были закрыты.

Обхватив руками голову девушки, я слегка отклонился назад. Она раздвинула губы и облизала их кончиком языка.

Я впервые увидел ее при резком полном свете.

И едва не закричал.

Я быстро отпрянул, чувствуя, как бледнею и как внезапная электрическая дрожь пробегает по лицу, бедрам, спине.

Казалось, ее кожа вдруг стала прозрачной, будто туман или муслин, нездорово светящейся, словно присыпанной мукой. А изнутри желтым костяным цветом просвечивал отвратительный разложившийся череп, глядя черными дырами глазниц.

Маска смерти.

– Что случилось? – спросила она шепотом, явно испугавшись. – Я тебе не нравлюсь?

Словно оцепенев, я присел на стальную крышку, в которую были вделаны умывальники. Собственно, девушка уже мертва. Она стояла на краю могилы, ее смерть была вопросом времени. Недолгого времени. Господи, сколько ей лет? Двадцать?

Трясущимися руками я свернул самокрутку, рассыпая мелко нарезанный табак, и молча спрятал пачку в карман пиджака. Зажигалка скользила в руках.

– Послушай, – сказал я, преодолевая внезапно возникший комок в горле. – Послушай меня внимательно. Иди к врачу, поняла? Завтра сразу иди к врачу. С самого утра. К частнику.

Я достал несколько банкнот и сунул ей в руку. Она, остолбенев, уставилась на меня.

– Ты знаешь… – прошептала она. – Ты это видишь… Откуда?

А потом она сжалась в комок, осела на кафельный пол и расплакалась. Громко и отчаянно, разрывая мне сердце.

– Я думала, ты такой же, как он, – всхлипывала она. – Он говорил, что он режиссер, сукин сын!.. Я хотела тебя заразить! Всех вас хотела заразить! Всех, таких же, как он… дряни… прежде чем умру! Ну, давай, уходи! Я хотела тебя заразить! Оставь меня!

– Не делай этого, – сказал я.

Я ушел, оставив ее сидящей на полу и рыдающей среди рассыпанных банкнот.

Задержавшись возле бара, взял большую стопку водки и, прежде чем проглотить, тщательно прополоскал рот и горло.

Так, на всякий случай.

Выйдя из клуба, двинулся куда глаза глядят, сунув руки в карманы. Едва я прошел несколько метров, запищал телефон.

«Четыре пропущенных звонка. У вас новое сообщение в голосовой почте».

Ничего удивительного – там даже собственных мыслей было не слышно.

Голос молодой и казался знакомым, но я не мог сопоставить его ни с кем конкретным. Он говорил шипящим, конфиденциальным шепотом, будто прикрывая рот рукой.

«Нам нужно встретиться, – шипел он. – Я знаю, что вы что-то знаете. Речь идет о смерти Михала. Я брат Альберт, это я показал вам его келью. Перезвоните мне завтра, договоримся о встрече в городе. Вы говорили, чтобы я остерегался терний. Нам нужно встретиться. Это очень важно».

Снова тернии.

Я записал в контактах номер, с которого он звонил, как «второй монах».

А потом отправился пешком домой, все еще слыша в ушах рыдания незнакомой умирающей девушки, которая уже была моей и которая едва меня не убила. Моя тифозная дама. Я чувствовал себя крайне паршиво.

Пепел и пыль, подумал я. По эту сторону или по ту – везде одно и то же. Пепел и пыль.

Бросив окурок на тротуар, яростно растер его ботинком.

Я шел.

И там, где я проходил, один за другим гасли фонари.

Глава 3

Я договорился встретиться с монахом в баре. Позвонил ему сразу, как только проснулся, желая быть уверенным, что он не станет вытаскивать меня из ванны. Он отреагировал странно, болтая какие-то глупости, явно на бегу, а потом где-то спрятался и снова начал шептать в трубку.

Кстати, я не предполагал, что у монахов есть мобильные телефоны.

Бар в первой половине дня – странное место, почти пустое и слегка сонное, так что сидящий там человек, если он не в отпуске, начинает чувствовать себя прогульщиком. У стоявшей за стойкой девушки был стеклянный взгляд, а немногочисленные посетители поспешно пили кофе, показывая друг другу упакованные в пластиковые папки бумаги. Какая-то пара офисных влюбленных пряталась в углу, отчаянно ласкаясь, будто их в ближайшую минуту разлучит война. Мужику было далеко за пятьдесят, а женщине – самое большее около тридцати, но, похоже, они в самом деле любят друг друга.

Я сидел в укромном уголке у окна и ждал. Передо мной стояли две чашки из-под выпитого эспрессо, стакан сока, блюдце с остатками пирожного; две закрепленные на деревянных вешалках газеты, успевшие вызвать у меня основательное раздражение и ощущение, будто я оказался на недружественной планете; открытая пачка табака и пакетик папиросной бумаги. Взглянув на беспорядок на столике, я решил, что так выглядит стол человека, который ждет поезда и коротает время в кафе, или кого-то, кого только что выставили пинком под зад.

Монах опаздывал на сорок минут. Может, в монастыре время течет иначе, но у меня были дела во второй половине дня.

Я посмотрел на осыпаемую мелкой моросью улицу, взглянул на молчащий телефон.

Терпеть не могу ждать. Если бы я сам решил сорваться с утра, чтобы провести пару часов в кафе за газетой и кофе, – ладно. Но в данной ситуации я не чувствовал ничего, кроме раздражения.

Докурив самокрутку, я достал мобильник, набрал «второго монаха» и приготовился к суровой отповеди. Как бывает в таких случаях, я достучался лишь до голосовой почты. Бросив сухое «жду», я сидел и ждал.

Мне действительно хотелось услышать то, что он намеревался сообщить. Когда ждешь, теряешь контроль над ситуацией. Инициатива принадлежит другому, а ты сам оказываешься в роли пассивного наблюдателя.

Десять минут спустя я сидел за рулем моего «самурая» и, ругаясь под нос, ехал по блестящей от дождя дороге в Брушницу. Нужно выяснить, в чем дело. Он хотел что-то рассказать о смерти Михала, и я намеревался из него это вытянуть, даже если бы мне пришлось намотать монашеское мужское достоинство на барабан лебедки.

На этот раз я не встретил похоронную процессию, что счел добрым знаком. Взяв из багажника зонтик, нашел узкую мощеную улочку на задах собора.

Тротуар и кусок проезжей части перед калиткой монастыря перекрывала припаркованная наискось полицейская «Шкода Фабия» и пересекающая улочку поперек бело-красная нейлоновая лента. Бронированная дверь в стене распахнута настежь.

Городок был небольшой, но полицейская лента действовала на зевак как липучка для мух. Правда, толпа тоже оказалась невелика, что вполне соответствовало масштабам Брушницы: две бабы с сумками, одна без сумок в синем халате, какой-то господин в шляпе и с собачкой, несколько подростков, двое пьянчуг. И полицейский, охранявший ленту, а может «фабию», в которой металлическим голосом громыхала рация. Фонари на крыше мерцали неприятным синим светом. Стоявшая чуть поодаль старая машина реанимации, в свою очередь, выглядела подозрительно спокойно и тихо. Сидевший в открытой кабине водитель ел бутерброд, методично отворачивая бумагу.

– Что случилось? – спросил я в пространство, в сторону матрон, которые что-то кудахтали друг другу, явно соревнуясь в святом негодовании.

– Такая трагедия… Такая трагедия… – услышал я в ответ, и одна из почтенных горожанок незаметно перекрестилась.

– Вроде какой-то ксендз повесился, – сообщил не терпящим возражений тоном господин в шляпе и с собачкой.

– Да перестаньте вы! И не стыдно так говорить? Это несчастный случай.

Наклонившись, я перенес ленту над зонтиком и двинулся внутрь. Такие решительные поступки часто себя оправдывают, нужно только действовать не колеблясь. Входить как к себе домой.

– Куда! Нельзя! Прохода нет! – крикнул постовой изнутри «шкоды».

– Юридическая контора столичной курии, – повелительно бросил я через плечо, не замедляя шага. – Настоятель мне звонил.

Постовой остался в машине. Проскользнув в ворота, я оказался на том же мощеном дворе, что и вчера. Там стояли двое полицейских в форме и усатый господин в кожаной куртке, окруженный несколькими монахами.

– Говорю вам – я ничего не стану делать, пока не приедут альпинисты. Мы уже звонили. Судмедэкспертиза тут ничем не поможет, – разглагольствовал усатый. – Куда через окно? Никак не получится, веревка привязана к чему-то на карнизе – не подойти! Может, вы, ксендз, возьмете на себя ответственность, если кто-то свалится?

– Но как он туда забрался?! – раздраженно бросил кто-то. – Он же панически боялся высоты. На хоры никогда не заходил! И ни за что в жизни не поднялся бы на колокольню.

– Эй! Сюда нельзя! – крикнул кто-то, увидев меня. Плечистый привратник, сегодня облачившийся в серую рясу, двинулся в мою сторону, будто носорог.

– Я к брату Альберту! – возмущенно ответил я. – Мы договорились о встрече. Это срочно!

– Какому брату Альберту? – рявкнул полицейский с блокнотом в руке.

– Случайно не так звали погибшего? – заинтересовался усач.

– Какого погибшего? Он должен был мне кое-что передать!

– Что ж, похоже, не в этот раз.

Только теперь я заметил, что все то и дело поглядывают вверх. Я проследил за их взглядами до самой вершины пронзавшей небо остроконечной колокольни, выглядевшей еще более готично, чем сама готика. Он свисал из стрельчатого окна, со стороны монастыря, медленно вращаясь вокруг собственной оси и довольно широко раскинув руки, словно жуткое елочное украшение. Капюшон рясы упал ему на лицо, из-под просторного одеяния виднелись только кисти рук и ботинки.

Он повесился.

Монах повесился. На колокольне.

– Шли бы вы отсюда, – сказал привратник, хватая меня за плечо. – Идите, идите.

– Минуту, – спохватился усатый в куртке. – Вы его знали? – Он ткнул пальцем вверх.

– Я не вижу, кто это. Я должен был встретиться с неким братом Альбертом. И я его не знал. Знакомый знакомого.

– Мне очень жаль, но вы с ним больше не увидитесь. Уходите, пожалуйста. Тут не на что глазеть.

И правда, что за достопримечательность – монах, свисающий с колокольни. Кто бы стал на такое глазеть?

* * *

Вечером я спустился в подвал. Нашел голый, неприметный кусок стены и замо́к, спрятанный под притворяющейся выключателем маскирующей крышкой. Петли скрывались внутри фальшивой канализационной трубы, вертикально рассекавшей стену. Приоткрыв тяжелую дверь, я зажег свет.

Здесь ничего не изменилось. Придвинутый к стене кухонный столик с лампой и калькулятором, самосборные полки, заставленные коробками, жестянками, банками и самыми странными предметами. В середине – ровно уложенные, стянутые резинками пачки банкнот и горсти золотых монет, отчеканенных несуществующими империями. Пятирублевки, крюгерранды, пятидолларовики, соверены, несколько дублонов. Связанные веревкой точно баранки кольца, даже несколько слитков золота.

Мои оболы.

Слишком много для добычи убийцы-маньяка. Меня преследовала бы вся полиция, а прессе хватило бы корма на многие месяцы.

Я погладил помятый шлем М-1, старый добрый brain bucket, покрытый истлевшим чехлом, окрашенным в уже забытый leaf pattern. Вещь, одному Богу известным способом оказавшаяся на нашем блошином рынке. Едва увидев этот шлем, я почувствовал, что он обладает сильным Ка и когда-то спас жизнь человеку в джунглях под Нячангом. Похожий на абордажную саблю, большой охотничий нож-тесак, позволивший кому-то выжить во время Январского восстания[4]. Обрез – прогнившая развалина, которую, даже если бы нашли, сочли бы «непригодной для использования». Проржавевший спусковой механизм, треснувший замок, прогоревший ствол, сломанный боек курка. Тем не менее эта обрезанная до размеров большого пистолета когда-то прекрасная английская двустволка позволила сохранить голову на плечах некоему карпатскому контрабандисту и браконьеру начала двадцатого века, а потом в руках его сына отправилась на партизанскую войну в лес, и человек этот уцелел, постоянно держа ее за поясом на спине, даже когда не было боеприпасов для охотничьего ружья двенадцатого калибра, хотя ему пришлось сражаться с немцами, словацкими фашистами, а позже – с коммунистами. Я это чувствую. Я чувствую такие вещи.

Именно потому я ходил на блошиный рынок и выискивал подобные предметы. Это могло быть что угодно – портсигар, трубка, часы, монета, елочный шарик. Иногда – лишь заржавевшие или позеленевшие останки. Но их Ка оставалось по-прежнему могущественным. Талисманы. Я гладил их ладонью и иногда покупал.

В этом мире они были трупами. Прогнившие, ржавые и покрытые патиной призраки переживали вторую молодость в Междумирье. Здесь они были мертвы, но там их Ка сияло во всем блеске, и они все так же хотели оберегать своего владельца.

Попадались и вещи, которые действовали противоположным образом. Столь же банальные предметы, но пропитанные несчастьем, словно радиоактивным излучением. К ним у меня не возникало желания даже прикасаться.

Почти не колеблясь, я снял с полки бутылку с мутной травяной настойкой, где плавали кусочки сушеных грибов.

Только одну стопку.

Один переход.

Я выбрал на полке компакт-диск с записями, которые сделал сам в краю эвенков, а также в Бурятии и на Чукотке. Дилетант не заметил бы в этой музыке ничего особенного – заунывные, монотонные песнопения колдунов, колокольчики и бубны. Такие же, как и те, что я давал слушать студентам. Некоторые, однако, не годились для презентации на лекции. Они были настоящими и слишком могущественными, уже не говоря о том, что я сам улетел бы из-за кафедры прямо в Страну Духов или бог знает куда еще. Но легко могло бы оказаться, что из-за меня кто-то пострадал. Я и без того пользовался репутацией одержимого психа; еще не хватало, чтобы мои лекции прославились эпилептическими припадками, случаями одержимости и галлюцинациями. Есть вещи, которые можно исследовать, публиковать в книгах и научных работах, и есть такие, которые лучше не трогать. Делать вид, будто никогда их не видел, и держать в сейфе.

В гараже я погладил простреленный бак Марлен и нежно провел ладонью по рулю.

Только один раз.

Еще только раз.

Я вставил диск в проигрыватель.

Налил себе стопку пахнущей торфом и грибным супом настойки.

Обычно подобные обряды мне не требовались. Переход был для меня легким, как прыжок в воду. Вопрос умения. Но прошли три месяца, девять дней и сколько-то там часов. Я не знал, как все пойдет.

Раздув в чашках угли, я посыпал их травами.

Затем лег навзничь на разложенную на ковре циновку. Нужно расслабить все мышцы. По очереди. Конечности, мышцы спины, пальцев, шеи, глазных яблок. Все. Одну за другой. Так, чтобы перестать что-либо ощущать. Нужно перестать чувствовать собственное тело, чтобы из него выйти. Чтобы дыхание стало плавным, будто течение реки.

Я лежал, слушая монотонную «Песню огня и ветра». Я помнил увешанную пучками трав и оленьими шкурами хижину Ивана Кердигея. Голубое пламя выплюнутого в очаг спирта. Где-то в продуваемой завывающим ветром ледяной пустыне у берегов Енисея. Я слышал бубны и варганы.

Возможно, ритм накладывается на частоту альфа-волн в мозговой коре. А может, моя душа просто рвется в мир духов, как учил меня Черный Волк.

Но ничего не происходило.

Я ждал.

Ошибка. Не следует ждать. Не следует стараться. Не следует напрягаться.

Нужно перестать ощущать пол, на котором лежишь.

Перестать ощущать воздух, которым дышишь.

Перестать ощущать удары сердца.

Перестать ощущать время.

Нужно стать бубном.

Уж мой бубен – урой – готов – урой!

Уж на месте – урой – готов – урой!

Уж на место – урой – пришел я просить – урой…

Ойя – хайяй – ха – ойяй – хахай,

Эй – хейей – эхей…[5]

Нужно перестать чувствовать. Перестать думать, перестать жить.

И оставаться в сознании.

«Эйях – хахай – ойя – хайяй…»

Бубен стих, уплыв куда-то вдаль.

Нет. Это я уплыл.

* * *

Три месяца, девять дней, двенадцать часов, восемь минут и двадцать семь секунд.

Я снова сидел на потертом треугольном седле Марлен. Снова надо мной простиралось безумное цветное небо, снова колеса вздымали пепел и пыль.

По пути в Брушницу я чувствовал себя не слишком уверенно. До сих пор я не совершал в Междумирье никаких дальних вылазок. Кружил по своему городу в поисках потерянных душ, а потом возвращался домой. И не знал, что находится дальше.

Дорога выглядела примерно так же, как наяву. Обычное шоссе. Только здесь тянувшийся за обочинами лес был иным – полон уродливых, безумных Ка деревьев и в свете фары порой проносилось нечто черное, словно обрывки небытия.

Прямо над моей головой проплыл ромбовидный, похожий на ската силуэт и умчался во мрак.

Они стояли по обе стороны дороги. Сперва я миновал одного, потом еще одного, и еще. В моем мире так стояли продавцы грибов и шлюхи. Те, кто стоял здесь, по ту сторону, оставили после себя лишь маленькие деревянные кресты на обочине.

Они не пытались меня остановить. Не знаю, видели ли они меня. Просто стояли на обочине, будто все еще не понимая, что случилось, и не зная, что делать дальше. Вытаращенные в ужасе глаза, как дыры в белых лицах, слегка мерцающие фосфоресцирующим, зеленовато-желтым свечением гнили. От некоторых поднимался легкий дым; я видел одного, сжимавшего в руках погнутый руль. Они стояли вдоль дороги.

Добро пожаловать домой.

Я прибавил газу. Двигатель Марлен живо тарахтел между моими бедрами.

Городок выглядел не столь мертвым, как по ту сторону, – будто он мог жить только прошлым. Дома казались больше и сверхъестественнее, отчасти – словно из сна безумного готического архитектора, а отчасти – точно с картины мистика-примитивиста. Некоторые из них наклонялись друг к другу, а улицы терялись в странной, невероятной перспективе.

Было пусто.

Иногда в мертвом окне мелькало белое эфирное лицо, будто китайский фонарик.

Через рыночную площадь пробежал мальчик в штанишках до колен, катя перед собой обруч от бочки, который он придерживал концом кочерги.

Я медленно пересек площадь.

В небе кружила стая ворон, бомбардируя меня жутким карканьем.

По крайней мере, их голоса звучали как вороньи.

Я не до конца понимаю то, что здесь встречается. Успел сообразить, что почти все обладает некоей душой, и именно ее я зачастую видел – Ка домов, людей и животных, а также иногда Ка чувств и желаний. Они тоже выглядели так, словно у них имелась некая жизнь и собственная воля. Иногда, хоть и редко, мне попадались существа, происходившие, похоже, откуда-то еще. По крайней мере, так я себе это объяснял. Их было трудно отличить, поскольку почти каждый предмет или существо, которые я встречал, выглядели странно и гротескно. Когда-то я напридумывал названий, приписал этим явлениям разные роли и пытался понять, чем они являются, но это были теории.

Люди, особенно заблудившиеся тут умершие, выглядели так, как они себя ощущали. Если мальчик, который перебежал через площадь, был одним из них, а не явлением, которое я называл отражением, вероятно, он умер стариком, но воспринимал себя как восьмилетнего малыша в коротких штанишках.

Чаще всего, однако, они просто не знали, что умерли.

Миновав ратушу, выглядевшую странно зловеще, будто замок с привидениями, я внезапно услышал шум множества голосов – словно, бродя в море, вдруг зашел в полосу холодной воды. Метром раньше все было пусто и мертво, а через шаг – шум и гам. В мгновение ока появились прилавки и бродящие вокруг них люди. Я услышал пронзительное: «Шувакс! Шувакс, народ, дешево, оригинальный англичанский!», «Гуси, господа! Жирные гуси!», «Яйца по два гроша!». Меня окружила толпа. Все бродили среди прилавков, а я осторожно катился между ними. Но казалось, меня никто не замечает. Я видел, как они вдруг один за другим поднимают головы, перестают торговаться и смотрят куда-то в жуткое небо, полное лениво переливающихся разноцветных туманностей; закрывают руками глаза от несуществующего солнца.

И тут на забитый людьми полупрозрачный рынок, груды картошки на деревянных повозках, клетки с курами и женщин в платках на голове обрушилась неожиданная резкая вспышка, будто кто-то сделал фотоснимок. Толпа вернулась к своим занятиям, снова начав торговаться и куда-то идти, но уже вслепую и неосмысленно. У бабы, ощупывавшей гуся, ничего не получалось, так как у нее осталась всего одна рука и только половина лица. Продавец пытался вслепую нашарить деньги, а из его глазниц струями текла кровь. В воздухе, точно снег, парили хлопья сажи и множество белых тлеющих перьев. Безголовый прохожий маршировал как заводная игрушка, пытаясь пройти между прилавками.

А потом я проехал еще метр – и все исчезло. Площадь снова была пуста.

Именно это я называю отражением. Меня не видят, с ними невозможно заговорить, и, похоже, их вообще здесь нет. Они будто тени, выжженные на стенах Хиросимы. Думаю, это Ка некоего мгновения в один из торговых дней, которое множество людей ощутили столь мощно, что оно отразилось в мировой материи и теперь повторялось как заевшая пластинка. Хотя бы потому, что на них внезапно упала бомба.

Но это лишь очередная теория.

В Междумирье я никогда не заходил в костелы. Иногда от них исходило нечто странное, а иногда по эту сторону их вообще не было, несмотря на существование в моем мире. Я боялся. Честно говоря, я не знал, чего там ждать. По эту сторону сна нет атеистов. Я бродил среди мертвых и видел демонов, но все выглядело не столь просто и ясно, как рассказывали законоучители. Ангелов я не видел, дьяволов, похоже, тоже. И не знал, что найду за коваными воротами храма, и, пожалуй, пока не хотел знать. Там мог находиться ответ, которого я не понял бы или к которому не был бы готов.

На этот раз я тоже объехал собор, выглядевший еще сверхъестественнее, чем наяву – огромный, возвышающийся над площадью и городом, – и вкатился в улочку.

Правила таковы: либо ты появляешься в этом мире как блуждающая душа медитирующего любителя путешествий вне тела, и тогда ты подобен поденке или облачку дыма, либо Сергей Черный Волк попотчует тебя кратким сибирским курсом переноса сюда как полноправного Ка, и тогда можно забыть о парении в воздухе, проникновении сквозь стены и двери. Ты становишься сильнее, но, чтобы куда-то войти, надо повернуть ручку.

На дугообразной тяжелой калитке в монастырской стене сидел паук, обхватив ногами всю створку. Он был гигантский, угловатый и геометрический, сотканный из неонового света, будто тварь из морских глубин. Какие-то вспышки и импульсы пробегали по его телу – расставленным на всю ширину калитки ногам и туловищу в форме квадратного, похожего на манекен лица спящего человека.

Я впервые увидел Ка электронного устройства. Замка́ с магнитной картой.

Значит, в нынешние времена и компьютеры имеют душу.

Синтоисты были бы в восторге.

Я потянулся к ручке.

Светившиеся до этого голубым, зеленым и янтарным линии и блуждающие по телу паука пятна внезапно вспыхнули предостерегающей краснотой раскаленных углей: на спящем лице открылись слепые, горящие ацетиленовым огнем глаза.

Я убрал руку – не дурак.

Красное свечение начало медленно гаснуть, через несколько секунд вновь сменившись спокойным голубым и бирюзовым. Страшные пылающие глаза скрылись под сонно опустившимися изумрудными веками. Еще несколько красных пятнышек проплыли вдоль ног и исчезли. Паук снова спал.

Я огляделся. Перелезть через стену? Раз они поставили себе такие замки, наверняка позаботились и о других защитных средствах. Если так выглядел домофон, во что превратятся датчики на стене?

Высоко на колокольне послышался тихий короткий треск. Кто-то открыл окно.

– Ничего личного, – сказал я. – У меня просто нет времени на всякую хрень.

Достав из-за пазухи тесак, я воткнул его в самую середину паука. Раздался писк, напоминающий звук поджаривающегося электрического стула. Линии взорвались красным, клинок оплели шипящие электрические разряды, а потом погасли. Пробитый навылет ножом паук отвалился от двери, упав на спину. Его конечности совершали механические движения, издавая металлические щелчки, словно поршни маленькой паровой машины. Он светился все слабее и наконец погас; стал выглядеть так, будто его сплели из черных, обожженных разрядами проводов. В воздухе повеяло отвратительным смрадом паленой изоляции и озона.

Придавив дымящуюся падаль ногой, я выдернул тесак.

Нажав на ручку, вошел внутрь, чувствуя себя так, будто у меня в животе – каменное пушечное ядро.

Двор был пуст. Что-то пробежало по стене, что-то зашелестело в кустах. Я пробрался по коридору спиной к стене, держа в руке поднятый обрез и отчаянно пытаясь вспомнить, в какой стороне колокольня.

Там, наверху, открыли окно. Либо это отражение, либо несчастный монах оказался в плену навязчивой петли событий, как часто бывает с самоубийцами, и застрял. Он будет без конца переживать те же сомнения и дилеммы и снова потерпит поражение, поведет ту же борьбу с самим собой, обстоятельствами или страхом, которая закончится очередным прыжком с петлей на шее. И так – до бесконечности.

Речь необязательно о покаянии. Депрессия, толкающая человека на самоубийство, основана на явлении обратной связи. На порочном круге. То, что происходит потом, – лишь продолжение. Порочный круг, который замкнулся и который несчастный забрал с собой на эту сторону.

Я свернул за угол, в коридор, вдоль которого находились кельи монахов, и остановился остолбенев, залитый мерцающим разноцветным светом. По всей длине коридора – на стенах, полу и потолке – росли цветы – светящиеся, разноцветные и нереальные. Побеги тянулись по стенам, будто вьюнок и дикий виноград, из пола росли кусты и стебли, и все они ярко светились, раскрывая бутоны и кутаясь в отсвечивающие зеленью листья. Я понятия не имел, что это, и ничего подобного раньше не видел.

Я шел по коридору, словно по неоновой оранжерее, ошеломленно озираясь вокруг. В чем-то это выглядело даже красиво, отдавая простой идиллической красотой новогодней елки. Кое-где цветы выглядели угрожающе, ощетинившиеся шипами, с хищными бутонами, как у ядовитых или насекомоядных растений, а кое-где они безвкусно сияли всеми цветами радуги, словно на индийской открытке. Порой они казались мясистыми и развратными, похожими на блестящие от слизи орхидеи. Я продирался сквозь них как сквозь джунгли, пытаясь найти уходящий в сторону коридор.

Я миновал дверь, из-за которой пульсирующим кольцом выползали целые волны маленьких, роящихся будто черви мыслеформ. Ничего хорошего это не предвещало. Видимо, за этой дверью обитал неприятный субъект, преследуемый навязчивой идеей, и его мысли расползались по стенам, исчезая в светящейся разноцветной чаще.

Найдя нужный коридор, я начал подниматься по винтовой лестнице, уходящей к вершине башни надо мной. Подобные лестницы часто рисуют шизофреники. Ступени скрипели под моими ногами, вокруг виднелись угловатые строительные балки. Я осторожно переставлял ноги, заглядывая за каждый поворот и не выпуская из рук приподнятый обрез.

Я миновал площадку для звонаря со свисающими над ней канатами, каждый толщиной с мою руку. Вверху маячили несколько колоколов, закрепленных на перекрещивающихся балках. Выше послышалось нечто вроде рыданий и осторожные шаги. Снова лестница. Я уже поднялся на вершину башни, где в квадратном отверстии посреди площадки под куполом виднелась большая блестящая туша колокола.

Окно было открыто, и оттуда дул холодный нестерпимый ветер.

Снова раздались рыдания.

Они доносились из-за окна, с крыши башни. Переведя дыхание, я спрятал обрез в кобуру, вздохнул и перелез через высокий парапет, протиснувшись через узкое, остроконечное, словно пуля, окошко.

Мне хотелось бы, чтобы все было как в «Матрице» – «секрет в том, что нет никакой ложки». Мне хотелось бы, чтобы земля приняла меня мягко, не причинив вреда. Но, во-первых, это не проверить, а, во-вторых, здесь я достаточно часто оказывался основательно побитым. Нет, я не просыпался, истекая кровью из ран, появившихся, пока пребывал вне тела. Я просыпался просто больным. Более серьезные раны в итоге привели к повреждению печени, в другой раз – к язве желудка. Когда-то мне снова казалось, будто я заработал стенокардию. Все болезни со временем отступали, но этого вполне хватило, чтобы я проникся уважением к Междумирью и его законам.

Я выбрался на готическую крышу. Там располагается множество элементов, почти невидимых снизу. Видна только ажурная конструкция. Крыша покрыта разнообразными замысловатыми орнаментами, из которых одни имеют конструктивное значение, другие – нет, но в любом случае есть за что схватиться. Шпили, пинакли, контрфорсы, краббы. Готические крыши весьма удобны, а неоготические – тем более.

Я увидел его. Он осторожно полз по наклонной черепице, таща за собой веревку. Одетый в свободную, явно слишком большую для него рясу, цеплялся за что попало, будто коричневый осьминог. Учитывая, что он со вчерашнего дня был мертв, а сейчас намеревался повеситься в очередной раз, – чрезмерная осторожность.

Я вспомнил, что он страдал страхом высоты. Кое-что остается неизменным. И лишь благодаря этому я успел.

Спустившись на карниз, прошел мимо монаха и сел на замысловатый каменный контрфорс, к которому он кропотливо привязывал веревку. Казалось, я превратился в одну из горгулий, во множестве населявших крышу.

Высота не производит на меня особого впечатления. С детства. Пройти по положенному между высотными зданиями рельсу для меня так же легко, как пройти по тому же рельсу, лежащему на земле. Если я могу сидеть на спинке скамейки, не теряя равновесия, почему бы не сидеть так же на перилах моста или балкона? Ведь это одно и то же. В другие времена я мог бы без страховки строить небоскребы.

По эту сторону он выглядел двенадцатилетним мальчишкой. Именно потому и утопал в рясе, будто завернувшись в конскую попону. Из-под обширного, словно палатка, капюшона торчала маленькая, обритая почти под ноль голова, а миниатюрные детские ручонки пытались привязать веревку.

– Зачем ты это делаешь? – спросил я. Он тупо уставился на меня, и я сразу понял, что он угодил в порочный круг. Обратная связь. До него не доходило, что происходит, он просто постоянно повторял попытку. Может, на этот раз удастся.

– Им до меня не добраться, – пробормотал он. – За мной идут, но им до меня не добраться.

– Кто за тобой идет?

– Плакальщики… Они идут за мной! Они добрались до Михала, но до меня не доберутся!

– Ведь ты уже умер. Повесился. Тебе незачем это делать. Ты же понимаешь, что это не выход. – Сцена из фильма: несостоявшийся самоубийца и полицейский. Не хватало пожарных внизу и спасательной подушки. – Перестань. Посмотри на меня. Ты совершил ошибку. Страшную ошибку. Но тебе незачем ее повторять.

– Нет… не могу… Они идут за мной.

– Я дам тебе защиту. И могу забрать отсюда.

Внезапно он посмотрел на меня с надеждой, вспыхнувшей в серых детских глазах. Мне стало жаль его. Все это лишь пепел и пыль… Ничего больше. Он усердно кивал, но его руки по-прежнему возились с веревкой, пытаясь завязать неумелый узел у основания контрфорса.

– Не могу… Не могу перестать. – Он поднял веревку посередине и завязал кривую петлю, через которую протащил нижнюю часть веревки. – Не могу перестать… За мной идут…

Внизу кто-то стоял, такой черный и неподвижный, что я не сразу его заметил. Он стоял посреди двора, где до этого точно ничего не было. Еще один монах, но большой и сотканный из тьмы. Собственно, он выглядел как сама ряса – темнее ночи; не двигался с места, спрятав руки в свободных рукавах, примерно как изображающие монахов мимы, которые торчат на рынках, спрятавшись под рясой и не шевелясь, пока не бросишь монету в жестянку. Он поднял голову и смотрел на нас пустым отверстием капюшона, заполненным черным небытием.

А потом молниеносно сорвался с места, будто подхваченный ветром клочок сажи. Мгновенная, размазанная черная вспышка – и он скрылся в дверях монастыря. Как паук или крыса. В один миг.

Двор опустел.

Плохо.

– За мной идут… – простонал Альберт и начал возиться с веревкой, пытаясь расширить петлю.

Послышался тихий звук, походивший на треск хвоста гремучей змеи, отдаленный неразборчивый шепот и шелест сухих листьев одновременно. А потом большая, сидевшая на углу горгулья вдруг повернулась, показав похожую на пожелтевший птичий череп морду. Ее гибкое тело начало распрямляться, словно трепещущий черный тюль или кусок сажи. Она слегка напоминала огромного человекоподобного грифа, прячущегося под темной рясой, и немного – врача времен Черной Смерти.

Скекс.

Я называл их скексами в честь персонажей мультфильма, напугавших меня в детстве.

Если здесь что-то и было сильнее всего похоже на демонов, то именно они. Их привлекает внезапная, неожиданная смерть в нашем мире. Возможно, они – кто-то вроде падальщиков.

На лестнице раздались тяжелые размеренные шаги. Пока далеко внизу. Я слышал, как скрипят старые потертые ступени.

Откинув полу плаща, я достал из кобуры обрез. На одних здешних существ он действует, на других – слабо, а на некоторых – вообще никак. В конце концов, это лишь эманация моей психики.

Выстрел напомнил внезапный гром, осветив лиловой вспышкой шипастые псевдоготические орнаменты и мокрую от мороси черепицу.

Скекс издал раздирающий нервы вопль, походивший на пущенный наоборот визг свиньи. Выстрел высосал часть окутывавшей его черноты и втянул в глубь ствола. По крайней мере, так это выглядело. Скекс свернулся в черное торнадо и исчез с крыши. Схватившись за контрфорс, я перегнулся через край. Было видно, как он ползет по стене головой вниз, будто огромный мотылек.

Я прицелился, но он слился с темным пятном и исчез.

По крайней мере, он слегка ослабел.

Шаги на лестнице звучали все отчетливее, я слышал, как начали вибрировать колокола, будто через них шел электрический ток.

Что бы ни лезло сюда, наверх, оно казалось достаточно могучим. В безумное небо над городом взмыли тысячи ворон, раздирая уши хоровым карканьем. Из маленьких окошек в стене колокольни, хлопая крыльями, вылетали целые тучи летучих мышей.

Что бы это ни было, я знал, что с ним нам не справиться. Я это чувствовал. И знал, что спуститься по этой лестнице мы не сумеем.

Мой монах поднялся на дрожащие ноги и маленькими шажками пытался подойти к краю, с обмотанной вокруг шеи веревкой.

– Они уже идут… – прохрипел он, а потом широко развел руки и рухнул лицом вниз прямо в смолистое небытие.

Он не успел. Резко выбросив руку, я схватил в горсть грубую ткань капюшона и удержал его.

Монах судорожно дышал, вытаращив глаза, и не понимал, что происходит. Неважно, сколько раз ты рухнешь лицом вниз прямо во тьму с затянутой на шее толстой петлей, которая сломает тебе шею и сокрушит трахею, – каждый раз это выглядит ужасающе.

И оно никогда ничего не решит, не позволит ни от чего сбежать.

Продолжая крепко держать монаха, я снял веревку с его шеи, привлек к себе и обвязал в поясе, но концом, а не серединой, на которой он завязал неумелую петлю. Затем, ударив под колени, я усадил его на черепицу, пытаясь вспомнить кошмарную картину, которую видел утром. Как высоко он висел? Сколько свободной веревки осталось у него под ногами? Это была веревка от одного из колоколов, но более тонкая, чем остальные – может, толщиной с мой большой палец.

– Он идет сюда… – пробормотал монах.

Кто-то действительно шел: я отчетливо это слышал и чувствовал. У меня начали дрожать колени. Ступени скрипели одна за другой, каждую секунду было слышно, как о них ударяется тяжелая, будто вытесанная из камня, подошва.

– Так веревку не вяжут, – объяснил я.

Распустив неумелый узел вокруг опоры, я завязал двойной швартовый, а потом как следует дернул. Узел держался.

Завязав под мышками Альберта спасательный узел, я уперся ногами в каменные краббы вдоль контрфорса, венчавшие его, словно гребень динозавра, а затем столкнул его в пропасть.

Он был легкий, но веревка все равно скользила между пальцами, обжигая руки живым огнем. Где-то подо мной, в башне, все громче становились звуки шагов. И все ближе. Схватив раздирающую пальцы веревку через полу плаща, я опустил ее до конца, чувствуя, как она дрожит от напряжения.

Когда в черном окне появилось пятно еще более глубокой черноты, а потом начало выливаться через окошко, сперва рукой, потом плечом и заостренным капюшоном, я поднял обрез и выстрелил из второго ствола.

На зрелищный эффект я не рассчитывал, мне хотелось лишь задержать его. Взявшись за веревку, я шагнул с карниза.

И едва не упал. В жизни мне доводилось делать всякое, но не помню, когда в последний раз спускался по веревке с колокольни. Рывок едва не выдернул руки из суставов. Я сполз на полметра; ладони обожгло, будто я сунул их в кипяток. Мне удалось заблокировать веревку между подошвами ботинок, словно в тумане вспоминая, как это должно выглядеть. Веревка должна проходить поверх одного ботинка и фиксироваться подошвой другого. Я почувствовал, как она скользит и трется о мое тело, будто горящая змея, пока наконец не зафиксировалась.

Я продолжал спускаться, перехватывая веревку и тормозя подошвами, пока не добрался до другого конца, нагруженного моим монахом. Он пытался намотать веревку себе на шею, но та была натянута как струна. Он пробовал также развязать спасательный узел у себя на груди, но безуспешно. Я обхватил его и, чувствуя, что у меня лопается хребет, прижался к его спине, упершись ногами в стену.

До земли было далеко.

Очень далеко.

Квадрат двора, покрытого круглыми твердыми булыжниками, едва маячил где-то внизу.

Я услышал шипение и клекот. Скекс, в которого я попал, полз в нашу сторону наискосок по стене, но довольно вяло, будто не до конца раздавленный жук.

И что теперь?

– Осторожнее, – шепнул я монаху. – Сейчас раскачаемся.

А потом пнул стену.

Вместо окна мы попали в покрытую орнаментами каменную раму. В твердые до невозможности сплетения аканта и крученые столбики. Монах все равно был мертв, зато я понятия не имел, в каком состоянии проснусь завтра, если мне это вообще будет дано. Я снова оттолкнулся от стены, потом еще раз. Нас крутило вокруг оси, а меня не оставляли мысли о том, что сделает странное черное существо, если мой выстрел не причинил ему особого вреда.

Я думал о привязанной к основанию контрфорса натянутой веревке, на которой висела моя жизнь.

Достаточно было ее перерезать или отвязать.

И тут мы влетели в окно, в темное нутро, разбивая стекла и вминая свинцовые переплеты между стеклами витража, летя в каскаде мерцающих и звенящих разноцветных обломков, похожих на разбитую вдребезги радугу.

А секунду спустя нас снова качнуло наружу.

Я чувствовал, как веревка врезается в плечо, вырывая безвольно висящего Альберта из моих рук.

Я успел зацепиться ногой, вытаскивая свободной рукой тесак, и рубанул по веревке, но это мало дало. Я почувствовал, как нас вытягивает наружу, будто кто-то привязал ее к паровозу. Плечо болело, словно его затягивало в шестерни. Услышав собственный крик, вернее хриплый рев, я начал пилить веревку, чувствуя, как лопаются волокна и меня тащит, складывая будто перочинный ножик, и понял, что черное существо наверху не собиралось отвязывать веревку, а начало тащить ее к себе. Но я ничего не мог поделать.

Тут веревка лопнула – и мы рухнули вниз по лестнице.

Остальное я помню как в тумане. Левое плечо превратилось в сплошной сгусток боли, песню о размозженной ткани, раздробленных костях и порванных сухожилиях. Помогая себе бедром и зубами, я переломил стволы обреза; одна гильза, ледяная и покрытая инеем, из которой я стрелял в скекса, выскочила сразу, другая застряла в патроннике, раздувшись и позеленев, и я боялся к ней притрагиваться.

Зарядив один ствол, я поволок монаха, держа его за рясу, спотыкаясь, стиснув зубы и еле сдерживая стон.

Все это время он судорожно сжимал отрезанный кусок веревки, пытаясь намотать ее себе на шею и вырываться, наверняка для того, чтобы снова залезть на колокольню.

За воротами я швырнул его словно куль в коляску Марлен. Рука безвольно свисала, и я не мог пошевелить пальцами, но боль, по крайней мере, чувствовал.

Ударив по стартеру, я подкрутил газ и рванул от монастыря, будто меня преследовали все гончие псы преисподней.

Я вел одной рукой и понятия не имел, как буду тормозить, но в данный момент меня это особо не интересовало. Мы мчались прочь из городка, и колеса Марлен вздымали позади облако пыли.

Я лишь раз посмотрел в зеркало заднего вида, и мне показалось, будто вижу его – большого, в рясе с глубоким капюшоном, стоящего на ступенях костела, со спрятанными в рукавах руками.

Какое-то время спустя я заставил плечо двигаться и сумел опереться рукой о руль. Я не знал, сумеют ли пальцы нажать ручку тормоза, но, по крайней мере, стало легче моей второй руке, тоже трещавшей от напряжения.

Не знаю почему, но в городе я почувствовал себя безопаснее. Будто на человека не могли напасть и убить перед дверью его дома или в собственной постели.

Найдя уединенную площадь, я несколько раз объехал фонтан, постепенно тормозя двигателем. Потом с таким ощущением, что вырывал себе пальцы, придавил ручку тормоза, повернул ключ, и треск двигателя смолк.

С полминуты я лежал на бензобаке, ожидая, когда мой организм придет в норму.

Монах, по сути мальчишка в рясе, сидел скорчившись в коляске и всхлипывал, прячась под капюшоном.

– Где я? – спросил он.

– Ты умер. Повесился.

– Это ад?

– Вряд ли, – ответил я. – Не знаю, но, похоже, это не загробный мир. Что-то между.

Я попытался несколькими фразами объяснить ему, что такое край Полусна и кто такой я.

– Прежде чем… погибнуть, ты хотел мне кое-что сказать. Мы договорились о встрече.

– Это был ты? Друг Михала?

– Неужели я настолько изменился?

– Но ты жив…

Я попытался размять плечо. Похоже, кости и суставы целы, но чертовски болели.

А потом я долго пытался свернуть самокрутку. Попробуйте как-нибудь сделать это одной рукой.

– Я постараюсь тебя отсюда отправить, но сперва расскажи все, что знаешь. Это очень важно.

– Как это «отправить»?

Я еще раз объяснил ему, чем занимаюсь.

– Психопомп?

– В каком-то смысле. Не люблю это название – оно звучит как название болезни легких. Я воспринимаю себя как перевозчика.

– Вроде Харона?

Я кисло усмехнулся. Он скорчился в коляске и опять расплакался, размазывая слезы кулаком, словно ребенок. Я стиснул зубы. «Пепел и пыль…» – подумал я. Все это лишь пепел и пыль.

– Ведь я себя убил! Я попаду в ад!

– Сомневаюсь. Хочешь остаться здесь и без конца карабкаться на колокольню с веревкой на шее? Вряд ли может быть хуже. Зачем ты это сделал?

– Я… боялся… Даже не знаю. Я знал, что им обо мне известно. Они приходили в снах. Эти большие монахи. Сперва я видел их, когда спал, а потом – иногда наяву. Спинофратеры.

– Это какой-то монашеский орден?

Он покачал головой.

– Нет такого ордена. Я видел их во сне, но, когда они начали сниться, я откуда-то узнал их название. Спинофратеры. Будто они мне представились. Братство Терний. А когда они добрались до брата Михала, я понял, что придут и за мной.

– Это они убили Михала?

– Не знаю. Я так думаю. Но знаю, что ему они тоже снились. С тех пор как мы ездили в Могильно. А потом он умер в часовне, лежа крестом, и все его тело было утыкано терниями.

– Давай по порядку. Что за Могильно, откуда взялись тернии и кто такие спинофратеры?

– Знаешь, чем мы занимались? Что делал Михал и что делает наш орден?

Я послюнил краешек папиросной бумаги.

– Говори.

– Мы что-то вроде ведомства по особым поручениям. Такая внутренняя служба. Когда какой-нибудь деятель Церкви совершит преступление, или ему что-то угрожает, или когда происходят странные явления, которые можно счесть чудесами, – вызывают нас. Еще до того, как этим займется светская полиция или пресса. У нас есть психологи, биологи, криминалисты, инженеры – эксперты по всему. Есть даже специальные монастыри со строгими правилами, куда мы помещаем виновных. Мы проводим расследования. Иногда заботимся о том, чтобы некое событие осталось тайной. Все началось с того, что умер один ксендз. Он был очень стар и доживал свои дни в монастыре в Могильно как насельник. Это маленький монастырь, о котором мало кто слышал. Своего рода санаторий или дом престарелых. Там жило несколько старых монахов, священников, был один миссионер-альбертинец, который сошел с ума в Африке. Ну и этот наш. Брат Ян. Когда-то он тоже был миссионером, потом работал в Ватикане, но недолго. Он был очень стар. Никто его не знал и даже не навещал. Тихий старик, но в свое время проявлял крайнюю суровость – терпеть не мог греха. И однажды он умер. Тогда и начало твориться странное.

– То есть?

– На похороны приехало несколько человек, назвавшихся родственниками. Неизвестно, каким чудом они вообще узнали о его смерти. Он умер, а они приехали сразу на следующий день. Иностранцы. Трое французов, бельгиец, немец и еще один, но неизвестно откуда, вроде армянин или грузин. Одни мужчины. Сперва они говорили, что являются родственниками, а потом – что знают его по миссии. Они были очень богаты. Заплатили настоятелю, сами заказали надгробный памятник и дали на отпевание. Забрали все его вещи, принесли странные старообрядческие песнопения, которые велели играть органисту во время заупокойной. Настоятель сперва радовался и ни о чем не спрашивал – монастырь нуждался в деньгах. Накануне похорон они заявили, что хотят запереться с покойным в часовне, всю ночь были видны странные огни и слышались песни, и в конце концов они сами его похоронили. Ночью. Тогда настоятель испугался и позвонил в курию, а те сообщили нам. Мы поехали вдвоем с Михалом, но приезжих уже не было. Мы выяснили, что они жили в отеле в Кошалине, но там их тоже не застали. Думаю, Михал все-таки что-то узнал, только мне не стал говорить. Расследование вел он, я должен был ему помогать и приучаться. Совсем как в «Имени розы».

Могила выглядела очень странно, – продолжал он. – Похожа на пирамиду и увенчана странным крестом: с двумя шипами посередине на всех сторонах и каждая заканчивалась тремя такими же. Пономарь признался, что подсматривал за ними ночью в часовне. У всех были плащи с таким же крестом и мечи, а один вел церемонию по странному обряду и на чужом языке. Не на латыни. На могиле мы нашли венок, сплетенный из светлых сухих веток с очень длинными шипами, толщиной с палец. Брат Михал сказал, что это гунделия – растение из Палестины, из такого же был сделан терновый венец Иисуса. Ничего особенного мы вроде не обнаружили, поэтому вернулись к себе. Брат Михал выяснил кое-что еще, но, закончив доклад, велел мне обо всем забыть. Он был какой-то странный. Сказал, как и вы: «Берегись терний». А после того как мы вернулись, мне начали постоянно сниться странные, большие, молчаливые монахи. Они были неподвижны как статуи, и тем не менее я видел их все ближе. Потом, после смерти Михала, я начал видеть их и днем – во дворе, в коридорах, иногда через окно. И они продолжали мне сниться. Возникла мысль, что мне от них не избавиться, пока не умру. Казалось, другого способа просто нет. И что, если я этого не сделаю, они будут мучить меня на этом и на том свете. Что, поехав в Могильно и копаясь в их делах, я совершил страшный грех и, чтобы его искупить, должен сделать то, чего больше всего боюсь: повеситься на колокольне.

Он снова расплакался.

– Не знаю, почему я так поступил, мне никогда не хотелось покончить с собой. Будто кто-то думал за меня.

Я тяжело вздохнул.

– Ты не можешь здесь оставаться. Ты мертв, и этого уже не изменить. Но оставь этот мрачный мир и иди туда, где твое место. Туда, где трава зеленая, а небо голубое и где есть свет. Иди к свету.

Неожиданно поднялся ветер, вздымая вокруг клубы пыли. Послышался какой-то шелест и шорох, будто в панике убегало множество маленьких созданий.

Мне это не понравилось. Я поднялся с седла Марлен и растоптал окурок.

– Сейчас я тебя переведу. Я обниму тебя, ты почувствуешь легкость и уйдешь туда, куда должен был перейти. Не бойся. Представь, что возвращаешься домой.

Он закрыл глаза – маленький мальчик в огромной рясе – и начал молиться.

Я обнял его.

И ничего не произошло.

Совершенно ничего.

Я не понимал, в чем дело. А потом оглянулся и внезапно, будто кто-то ударил меня в лицо, увидел его. Он стоял в начале улицы, огромный и остроконечный, спрятав руки в обширные рукава, в заполненном чернотой и падающем на лицо капюшоне.

Плакальщик. Так его назвал мой монах. Плакальщик. К счастью, Альберт его пока не видел. У меня отчаянно колотилось сердце, ладони покрылись холодным потом. Снова украдкой взглянув, я увидел его чуть ближе. Вспомнил, как он проворно метнулся со двора, и мне стало не по себе.

– Обол, – сказал я.

Альберт не понял.

– Что?

– Ты сам назвал меня Хароном. Я не сумею тебя перевести, если ты мне не заплатишь. Подумай хорошенько. Я думал, того, что ты мне рассказал, хватит в качестве платы, но – нет. Не знаю почему. Думай. Это не моя прихоть. Иначе не получится. Обол! Что угодно.

– Заплатить? Сколько?

– Все равно! Хоть десять грошей или почтовая марка, лишь бы не погашенная. Что-нибудь твое, что я могу найти в мире живых. Думай!

Монах взглянул через мое плечо и увидел его. Глаза Альберта расширились от ужаса. Ветер усилился, вздымая вокруг клубы пепла, на миг закрывшие красное небо.

– В конце улочки, у монастыря, в стене есть кирпич со знаком, похожим на букву V в круге. Его можно вынуть. Под ним в пластиковом пакете немного денег и мой паспорт. Я спрятал их на случай, если придется бежать из монастыря. Я… похоже, лишился своего призвания. – Он снова начал всхлипывать.

– Это уже неважно, – ответил я и обнял монаха, а потом взглянул поверх капюшона его рясы. Плакальщик приблизился. Может, метров на сто.

На этот раз нас окутал туман, и мальчишка стал легким, а потом исчез в устремившемся к небу столбе света. В моих руках осталась лишь пустая ряса, которая упала на землю.

Я снова посмотрел вдоль улочки, уже вскакивая на мотоцикл. Плакальщик стоял еще ближе, а у его ног сидела тварь, похожая на огромного, карикатурно худого пса. Мертвого пса, обмотанного какими-то железными полосами или облаченного в матовую, словно заржавевшую, броню. Пес скалил зубы, а его глаза светились гнилостной зеленью. Ничего подобного я прежде не видел.

Плакальщик медленно поднял руку, и из рукава высунулась кисть – очень худая, с длинным, нацеленным прямо на меня пальцем. Пес фыркнул и рванул с места, будто гончая.

Я ударил по стартеру, одновременно доставая обрез. Уперев его в предплечье, переломил стволы. В одном был заряд, во втором – та самая – ржавая и словно прогнившая гильза. Прижав ствол бедром, я выковырял ее концом ножа, держа в дрожащей другой руке уже два заряда. Не могу объяснить, почему я не стрелял из одного ствола. Едва увидев позеленевший патрон, источающий разложение и гниль, я понял, что обрез не будет действовать, пока нечто в нем. И что меня не ждет ничего хорошего. Потому следовало немедленно избавиться от этой дряни. Вот почему я сумел загнать заряды в стволы, уже слыша скрежет когтей о камни, и, защелкнув обрез ударом о бедро, выстрелил псу прямо в морду, когда тот летел ко мне в прыжке.

Прибавив газу, я вырвался оттуда, почти задрав переднее колесо, что в случае мотоцикла с коляской – немалое достижение.

А потом, прежде чем осмелиться вернуться домой, я долго кружил по городу, пока не удостоверился, что нигде не видно ни адского монаха, ни его пса.

Глава 4

На лекцию я прибыл калекой. С рукой на перевязи, затянутой в липучки и ремешки, висящей в брезентовых синих лубках.

– В жизни не видел ничего подобного, – признался врач. – Но я слышал, что такое возможно. У вас полностью прекратилось кровообращение в конечности. Как вы могли не почувствовать, что лежите на руке и что-то не так? Пьяный были или что?

– Вы спрашиваете, как я мог не почувствовать, что утратил чувствительность? – возразил я. – Сами подумайте, доктор.

– Попытаемся возбудить нервы электрофорезом. Вам придется купить эспандер для упражнения кисти, возможно, пойти на физиотерапию, и молитесь, чтобы у вас не началась гангрена, ибо тогда вы потеряете руку. Чтобы такое, и от обычного сдавливания? Я думал, это инсульт.

* * *

Честно говоря, утром я тоже так думал. Чувствительность, однако, отчасти вернулась, кровообращение возвращалось с адским ощущением огненных мурашек, будто в моих жилах тек электрический ток, и чудовищно болела голова. Но я был жив и более-менее невредим. К тому же в регистратуре клиники мне сообщили, что я ничем не заражен – они назвали это «отрицательным результатом», – будто крайне разочарованы.

У меня была мысль отменить лекцию, но я махнул на нее рукой. Я работаю на полставки, много времени это не занимает, зато упорядочивает жизнь. Я мог бы позволить себе ничего не делать, но тогда сошел бы с ума. Мне действительно нравятся старые обычаи, обряды и мифология далеких культур. Я люблю свою работу. Печально то, что, если бы не вторая моя профессия, мне просто не хватило бы средств, чтобы этим заниматься. Почти все свои экспедиции я оплачивал из собственного кармана.

Лекция была о кельтах. Ирландские, шотландские и бретонские легенды, ритуалы и сказания, а также народная демонология. На нее ходило немало людей, не только с моей специализации, поскольку по каким-то причинам кельты считались модными. Мне не раз приходилось спорить с одержимыми умниками, которые начитались идеализированных бредней о друидах и не желали верить, что это чистые фантазии.

В тот день речь шла о явлениях, доживших до Нового времени и проникших в христианские традиции. Простая, достаточно сенсационная лекция, которую я читал с удовольствием, имея в своем арсенале множество историй, таких, например, как о поедателях грехов, современных разновидностях веры в банши или о случае несчастной Бриджет Боланд, которую в 1894 году замучил до смерти муж, убежденный, что она – эльфийский подкидыш.

Эту слушательницу я заметил почти сразу. Даже с аудиторией в несколько десятков человек лектор начинает знакомиться уже через две-три минуты. Читая лекцию, переводишь взгляд с одного лица на другое, а какое-то время спустя подсознательно выбираешь несколько слушателей, которые симпатично выглядят, хорошо реагируют или просто тебе знакомы, и говоришь, обращаясь к ним. Невозможно обращаться ко всем.

Она сидела в самом конце, но не слишком далеко, поскольку была занята, в лучшем случае, треть мест. Стройная кудрявая брюнетка, с чуть резковатыми чертами лица, контрастирующими с белой кожей серо-голубыми глазами, черными волосами и бровями. Госпожа Зима. Маленькие полные губы и узкий решительный нос, выступающий как острие сабли. Черные кудри, завязанные в неаккуратный конский хвост. Определенно привлекательная, хотя бы потому, что была значительно старше моих студентов, лет по крайней мере двадцати пяти или тридцати, и уже нисколько не походила на ребенка. Я преподаю полтора десятка лет, и у меня навсегда отпечаталось в голове, что в аудитории сидит детвора, а не сексуальные объекты. И чем я становлюсь старше, тем больше вижу в них детей. Они всё так же на втором, третьем или пятом курсе, и кажутся все моложе, а я тем временем сильнее от них отдаляюсь, медленно скатываясь в бездну.

Это была именно женщина. Молодая, но вряд ли кто-то мог принять ее за мою дочь. Более того, никогда раньше я ее не видел.

Она нормально реагировала на то, что я говорил – одобрительно улыбалась, кивала, – и время от времени делала заметки в небольшом блокноте с переплетом из светлой кожи. Мои студенты уже несколько лет либо записывают лекции на диктофон, либо марают бумагу в скоросшивателях, страницы из которых затем раскладываются по большим разноцветным папкам, либо стучат по клавиатуре ноутбуков. Я заметил, что, рассказывая какой-нибудь анекдот, смотрю на нее в надежде увидеть улыбку. Какое-то время спустя у меня создалось впечатление, что я обращаюсь исключительно к ней, и я начал специально поглядывать на других слушателей.

Мне казалось, будто я повсюду вижу устремленный на меня гипнотический взгляд темно-синих глаз и легкую насмешливую улыбку.

Кое-как дотянув до конца, я начал собирать свои вещи одной рукой, а заодно поставил кому-то просроченный зачет, лишь деликатно спросив, что студенту мешало прийти на мое дежурство, раз я все равно сижу каждую среду. Рука по-прежнему болела.

Незнакомка подошла к кафедре, когда аудитория почти опустела.

Взглянув на меня сверхъестественными глазами в обрамлении черных как смоль ресниц и таких же тонких бровей, она несмело протянула мне «Древо жизни». Я почти забыл, что написал эту книгу.

– Не могли бы вы мне подписать, пан доктор?

– Откуда это у вас, во имя всего святого? Из лавки старьевщика?

– У меня эта книга была с самого начала, – объяснила незнакомка. – Я купила ее, как только она вышла. Мне понравилось, но я надеялась, что будет больше подробных описаний ритуалов. Раз уж я вас встретила…

– Вы у нас учитесь? Никогда не видел вас на лекциях.

– Я не учусь, для этого уже чересчур старая. А пришла, потому что меня заинтересовала лекция. Это ведь не запрещено? Кажется, такова идея университета?

Я пожал плечами.

– Естественно, не запрещено. Кому мне подписать?

– Мне. Патриции.

Странное имя. Я подписал книгу, и неожиданно кто-то выключил в аудитории свет. Помещение погрузилось во мрак, и мне показалось, что ее глаза вспыхнули фосфоресцирующей зеленью, как у кошки.

– Свет погасили, – констатировала она. – А я хотела вас еще кое о чем спросить. Вряд ли стоит беседовать впотьмах, вдруг кто-нибудь что-нибудь подумает. Может, выпьете со мной кофе? Мне в самом деле понравилась ваша книга. Естественно, если у вас нет времени, то…

– Пани Патриция, – сказал я, чувствуя, как по спине пробегает странная дрожь. – У меня как раз есть свободная минутка, и я с удовольствием выпью кофе.

Мы вышли из здания факультета. Когда она шагнула через порог, я в очередной раз отметил ее привлекательность. У нее были длинные ноги и странноватая манера одеваться – в стиле, который, похоже, придумала сама, чуть старомодно или даже по-викториански. При этом она выглядела чувственно, почти вызывающе.

Я взглянул на ее изящные ступни в шнурованных туфельках а-ля Мэри Поппинс и обтянутые сетчатыми колготками ноги, видневшиеся из-под юбки с оборками, и вышел под дождь, подняв воротник куртки.

Мы сидели в пабе поблизости, на краю небольшого парка. Внутри было уютно; темные балки приятно контрастировали с белеными стенами. На грубо отесанном столе, в похожем на толстый бокал лампионе, мерцал огарок.

– Я замерзла, – заявила она, вешая плащ на вбитый в столб крюк. – Выпью коньяка. А вы? Угощаю. Это ведь я вас уговорила.

– Я за рулем, так что возьму кофе. И вам не пришлось меня уговаривать. Вы не моя студентка, в том нет двусмысленности.

– Что, со студенткой уже и кофе нельзя выпить? Ну и времена.

– Можно, но не стоит. Это непрофессионально. С группой студентов разного пола – совсем другое дело. Как вы попали на мою лекцию?

– Однажды я случайно оказалась на факультете – нужно было кое с кем встретиться – и увидела вывешенный список лекций на дверях аудитории. Я узнала вашу фамилию и сообразила, что тот, кто написал книгу о верованиях Сибири, Океании, Америки и бог знает чего еще, действительно может быть этнологом. До чего же я умная, да?

Я не помнил, чтобы на дверях аудитории висел список лекций с фамилиями. И зачем? Все они были в расписании, на доске объявлений для каждого курса.

– Это лишь научно-популярная книжка, изданная лет десять назад. Когда она вышла, вам, наверное, было лет пятнадцать.

– Она вышла восемь лет назад, и мне было почти двадцать. Я вполне взрослая, пан доктор. И книга произвела на меня немалое впечатление. Когда я читала, казалось, человек, который ее написал, в самом деле… знает правду.

Придвинув здоровой рукой лежавшую рядом на лавке куртку, я нашел в кармане пачку табака и зажигалку. Нашарив внутри пачки пакетик папиросной бумаги, я взял щепотку, тщательно уложил вдоль бумажки и онемевшими пальцами аккуратно сформировал в виде валика, после чего заученным движением свернул самокрутку, послюнил покрытый гуммиарабиком край бумаги и завернул до конца. Оставалось лишь оторвать выступающие наружу частицы табака и слегка размять самокрутку в пальцах.

Патриция поставила локти на стол и оперлась подбородком на руки, с интересом глядя на мои фокусы. От нее приятно и чувственно пахло – мускусом и чем-то еще. Запах, который неодолимо ассоциировался у меня с солнечным отпуском у моря. Казалось, что от него у меня слегка кружится голова.

– Превосходная вещь, – заметила она. – Можно сделать перерыв в разговоре, скрыть замешательство и подумать, не наткнулся ли в очередной раз на одержимую сумасшедшую. Многозначительная пауза, но заполненная целенаправленными действиями. Я говорила, что из вашей книги следовало, будто вы один из тех, кто знает правду.

– Можно закурить?

– Жаль, если столь прекрасная папироса пропадет впустую.

– Вы одержимая сумасшедшая, пани Патриция?

– Да.

Принесли ее коньяк и кофе, а также мой эспрессо.

– Какую правду вы имеете в виду?

– Вы описали многие вещи с таким знанием дела, которое предполагает нечто большее чем научный анализ. Используя холодный научный подход, вы не смогли бы так многого понять. Чувствовалось, что вы верите в разные вещи, даже когда делаете вид, будто от них дистанцируетесь. Вы много времени провели среди тех чукчей?

– Среди чукчей – не так много. Больше среди эвенков, якутов, коряков и инуитов. Я несколько раз ездил в экспедиции, дважды, еще в коммунистические времена, будучи молодым аспирантом. Потом русские запретили. Они уничтожали эти народы, спаивали их, загоняли в колхозы – не хотели, чтобы о них писали. Дольше всего я был там позже, в девяностые годы, по несколько месяцев.

– И вы видели нечто странное?

– Все, что я там видел, с нашей точки зрения выглядит странным.

– Опять вы уходите от ответа. Я имею в виду паранормальные явления.

– Трудно сказать. Если неграмотный охотник на северных оленей собирает кому-то из кусочков раздробленную ногу среди дыма, бубнов, танцев и песнопений, а потом врач утверждает, что на рентгеновском снимке нет следов перелома, это паранормальное явление или нет? Я видел много подобного.

– Ладно, – сказала она и выпила коньяка. – Пусть. Я и так уже выгляжу сумасшедшей. Наверняка каждый чокнутый спрашивает, верите ли вы в магию, раз читаете о ней лекции, а вы ведь ученый.

– Чем вы занимаетесь, пани Патриция?

– Просто Патриция. Моя работа – проектирование и разбивка садов. Этим я зарабатываю на жизнь. Помимо того, я ведьма.

Я отхлебнул кофе. Последовала неловкая пауза, пока я пытался понять, что она, черт побери, имеет в виду.

– Современная ведьма? Занимаешься позитивной викканской магией, молишься деревьям, веришь в Гею, энергию кристаллов и Нью-Эйдж? Это довольно модно. И с точки зрения этнолога – интересно.

– Скорее с точки зрения психиатра. Не упоминай больше при мне об этой банде долбаных мошенников. Я ведьма. Старомодная приличная ведьма, как и мои прадеды. Вернее, прабабки, поскольку это передается по женской линии. Снадобья, привороты, Большой ключ Соломона, средневековая обрядовая магия. Это не хобби. Я занимаюсь магией и видела в жизни немало чудес. Меня учила тетка, поскольку мать мало умела. Ей не хватает таланта. Мой род насчитывает около пятисот лет, если опираться на письменные источники. Попробуй теперь спросить, летаю ли я на метле, ибо тогда я оболью тебя кофе, обижусь и уйду. Я раскрыла карты. Для меня важно, в самом ли деле кто-то знающий – хотя бы автор книги, который, когда я была молода, глупа и напугана, позволил мне сохранить душевное здоровье, – тоже кое-что повидал в жизни, или я принадлежу к семейству больных на голову баб, чьи причуды передаются по наследству.

– Сумасшедшей ты определенно не выглядишь.

– Если бы ты знал, что я видела будто бы собственными глазами, вряд ли ты был бы настолько уверен. Я лично не уверена. Много ты видел психов, чтобы делать выводы?

Я закурил самокрутку и закрыл зажигалку.

– Скажем так – достаточно много.

Наклонившись, она пристально посмотрела мне в глаза.

– Не знаю точно, в самом ли деле я видела то, что видела. Не знаю, все ли у меня в порядке с головой. Мне не хочется однажды проснуться в обитой матрасами комнате без окон, размазывая дерьмо по стенам.

На этот раз уже я посмотрел ей в глаза.

– Понимаю, о чем ты. Значительно лучше, чем может показаться. Проделаем небольшой тест.

– То есть?

– Сделай что-нибудь магическое. Наложи чары, выполни какой-нибудь фокус. Здесь. При мне.

Она язвительно рассмеялась.

– Я что, похожа на Гарри Поттера? Или говорила, будто работаю в цирке? Что я должна сделать? Превратить ту девицу в лягушку? Это так не работает. Я могла бы с ней что-то сделать, но для этого мне понадобились бы ее волосы, капля крови или слюна. Еще снадобья и неделя времени. А потом с ней что-нибудь случилось бы, но трудно предсказать, что именно. Мне проводить тут обряды? Я сразу окажусь в вытрезвителе. Зато могу тебе сказать, что она беременна и не знает об этом.

– И как мне это проверить? Впрочем, ты и так сдала.

– Как это?

– Будь ты чокнутой, пыталась бы что-то сделать. Не знаю что. Какую-нибудь глупость. На этом основывался тест. Так что могу тебе сказать: да, я видел много такого, что рационально не объяснить. Дело в том, что я видел этого слишком много. Не могу тебе сказать: да, магия существует, и ты видела то, что видела, поскольку, во-первых, не знаю, что именно ты видела, а во-вторых, я сам не знаю, все ли у меня хорошо с головой. Понимаешь? У нас одна и та же дилемма.

В воздухе повисли хрустальные звуки музыкальной шкатулки – колыбельная из «Ребенка Розмари». Патриция порылась в сумочке, напоминавшей докторский чемоданчик девятнадцатого века, нашла телефон, извинилась и отошла от столика.

Мне это понравилось. Я считал себя последним человеком на земле, которому телефонные разговоры в обществе других за столом кажутся некультурными. Болтаешь что-то в пластиковую коробочку, а товарищ, на которого ты вдруг перестал обращать внимание, не знает, куда себя деть. Когда ненадолго остаешься один, по крайней мере, нет глупого ощущения, что ты стал невидимкой, и не приходится забавляться кубиками сахара.

Пошевелив пальцами онемевшей руки, я отметил про себя, что, похоже, стало лучше. Отстегнув ремешок, свободно свесил руку, а затем попытался несколько раз сжать кулак. Рука выздоравливала, но не так быстро, как мне хотелось бы. И все еще болела.

Патриция нервно расхаживала перед дверями туалета, будто солдат на посту, держа телефон у уха и жестикулируя другой рукой. Я отметил, что у нее симпатичный, округлый и вместе с тем небольшой задик. Жаль, она чокнутая. С другой стороны – я что, нормальный? Меня так и подмывало кое-что ей рассказать, но я привык держать язык за зубами.

Патриция затопала ногами, совершила пируэт и ни с того ни с сего пнула деревянную колонну. Бармен удивленно посмотрел на нее, будто только проснулся. Она окинула его тяжелым взглядом, энергично захлопнула телефон и вернулась за столик.

– Вот долбаная дура! – рявкнула она. – Устроила мне веселье, корова кретинская. Роза иерихонская!

– Что случилось?

– У меня ночевала подружка, мать ее растак. Пару дней. А сегодня оказалось, что ей непременно нужно навестить сестру, ее мужа идиота и паршивца сопляка. Ни с того ни с сего. Вдохновение нашло. Срочное семейное дело. Ну, она села в автобус и поехала. А теперь обнаружила, что в ее долбаной сумочке – мои единственные ключи от дома, которые я ей дала как дура. На такой случай она должна была их повесить на лестнице, в ящике с пожарным шлангом, но забыла, дура разэтакая! А вернется хрен знает когда, потому что это в Кропеже, на краю чертова света. Если успеет на автобус, вероятно, будет к двенадцати, а если нет – только утром. А я тем временем бездомная! – со злостью фыркнула она и вдруг успокоилась. – Ничего, как-нибудь переживу.

– Подожди у меня, – почти машинально сказал я.

– Прошу прощения?

– Не будешь же ты сидеть на лестнице. Позволь пригласить тебя на ужин и подожди у меня дома. Когда приятельница вернется, я тебя отвезу. Приготовлю чаю и дам поесть. Ничего особенного.

Она задумчиво посмотрела на меня и побарабанила пальцами по столу, словно упражняясь на фортепиано.

– Видела бы это моя тетка. Сама не знаю… как-то глупо.

– Почему? Покажу тебе свою коллекцию сибирских бубнов.

* * *

– Мясо ешь? – спросил я из кухни. Она стояла в гостиной, разглядывая выставку моего экзотического хлама, теснившегося на стенах и полках.

– Еще как! У меня покрытые эмалью дифференцированные зубы, когти, один желудок, а при виде газона у меня не текут слюнки. Я хищница.

– А какие-нибудь предрассудки насчет печени? – Внутренность холодильника выглядела бедно и причудливо – стандарт для мужчины-холостяка. Коллекция диковинных маринадов, одинокое яйцо, мумифицированный огурец, окаменелость какой-то доисторической жареной птицы, рассадник пенициллина на порции говядины по-сычуаньски конца эпохи Мин. Гостей я не ждал, и тем более ужина с женщиной. Лоток с замороженной печенью мог либо спасти мое достоинство, либо окончательно унизить и обречь на «Пиццу Джованни».

– Я ем все, кроме супа из требухи, фарша из индейки и безвкусных свиных отбивных с овощами на пару. Может быть острое, с чесноком, смальцем или анчоусами. Никаких предрассудков. Только не создавай себе проблем. Хватит и бутербродов.

Но на меня уже нашло вдохновение, и бросать начатое я не собирался.

Я поставил печень в микроволновку, которую в основном использую для размораживания разных вещей, а потом бросил в миску и залил молоком. Растопив на сковородке сливочное масло, добавил немного оливкового и бросил на нее порезанную полосками печень. Ударом ножа лишив росший в горшке базилик части веточек, я мелко порубил их на доске. Смочив найденную в нижнем ящике холодильника питу, положил ее на три минуты на решетку духовки и включил конвектор. Добавив к маслу травы и ложку острой перечной пасты, а также чуточку томатного концентрата, я перевернул кусочки печени, вылил на сковородку большой бокал мерло и позволил вину испариться. Звякнула духовка. Достав лепешки, я положил их на доску, после чего снял сковородку с огня и налил два бокала вина. Хоп! Вуаля! Печень по-провансальски.

Патриция стояла в дверях кухни, удивленно подняв брови.

– Пахнет восхитительно. Ты меня удивил. Не думала, что в этом безумии есть некий метод. Я полагала, у тебя случился приступ или ты совершаешь индейский обряд. Поздравляю. Следовало включить таймер. – Она огляделась вокруг. – Симпатичная кухня. Может, поедим прямо здесь? Обожаю есть со сковородки. Особенно макать хлеб в соус. Моя кухня величиной с развернутую газету. Любишь готовить?

– Что такое? Я что-то приготовил? Похоже, я на мгновение лишился чувств.

* * *

Мы поели в кухне, как она и хотела – с одной сковородки, вытирая соус кусочками арабского хлеба. Несколько раз мы случайно соприкоснулись руками. Ощущение было странное – острое и интимное. И я по-прежнему чувствовал ее мускусно-смолистый аромат. Тяжелый и сладострастный.

Когда наши взгляды встречались вблизи, разделенные лишь посудой, создавалось впечатление, будто она дотрагивается до моего лица. Ее темный маленький рот цвета корицы с полной нижней губой приоткрывался, когда она клала в него кусочек мяса, и узкий язык пробегал по губам, собирая остатки соуса. Юбка с оборками подвернулась на высоком кухонном табурете, обнажив изящное колено и часть бедра, оплетенные сетчатыми колготками. Чуть выше пару раз мелькнула кружевная перевязь, обтягивающая бедро. Чулки. Чулки, а не колготки.

Но в том не было показного кокетства – лишь странная дикая естественность.

Отсалютовав бокалом, она большим глотком опорожнила половину, а затем снова набросилась на сковородку. Мягко зазвенели причудливые браслеты на изящном запястье.

Ведьма.

Я вылил в ее бокал остатки вина, и мы пошли в гостиную. Она остановилась перед полками, уперев руку в бедро, и, маленькими глоточками потягивая вино, уставилась на их содержимое как в музее.

– Этого зубастого приятеля с четырьмя крыльями я бы на твоем месте отсюда убрала. А лучше всего отдай его кому-нибудь, кого не любишь.

– Пазузу? Он персидский и очень старый. Я купил его у одного бедуина, который не мог себе позволить подделку. Налепил этикетку от какого-то хлама, купленного в государственном «Артизанате», и никто не обратил внимания.

– Но он злой. И он тебя не любит. Та африканская маска тоже злая.

– Это лишь старый камень и кусок дерева.

Фигурка в самом деле изображала старого и довольно пакостного демона, но я не ощущал от него особого Ка. У него была душа камня.

– Все дело в форме, а не в материале или истории фигурки, – заявила Патриция.

Она уселась в кресло, вытянув далеко вперед ноги, закинутые одна на другую.

– Можно снять туфли? Я чистая, никаких неприятных последствий не будет.

Я в жизни не встречал подобной женщины.

– Чувствуй себя как дома. Ты тут как потерпевшая кораблекрушение. Временно живешь, а не в гостях с визитом. – Я с улыбкой взглянул на нее, сворачивая самокрутку.

– Справедливо, – ответила она. – Мы слишком мало знаем друг о друге, чтобы ходить в гости.

Она вернулась не только без туфель, но и без чулок, босиком, после чего забралась в кресло, подвернув ноги, и потянулась к бокалу.

– Играешь черными?

Закурив, я достал из бара сливовицу и налил себе рюмку, на всякий случай поставив вторую для нее – я хорошо воспитан и старомоден. На столике перед камином стояла моя шахматная доска с расставленной партией – той самой, которую мы прервали с Михалом и уже не доиграем. Рядом на комоде лежала коробка с триктраком, еще одна из каучукового дерева, с комплектом для го, и шкатулка с маджонгом. Все они выглядели осиротевшими.

– Уже нет.

– Почему?

– Я играл с другом. Он умер в прошлом месяце. Не могу заставить себя снять с доски эту партию и убрать шахматы.

– Извини, – тихо и совершенно искренне сказала она. Я давно не слышал подобного слова от женщины. В последние годы оно предназначалось исключительно для мужчин.

– Все равно придется. Конец играм.

– Как это? Больше не будешь играть?

– Теперь не с кем. Не знаю никого, кто хотел бы проводить время за беседой над доской для старомодной игры и рюмочкой. Сейчас играют в то, что есть в телефоне.

– Кто знает, – вполголоса проговорила она.

На мгновение наступила тишина.

– Чей был ход?

– Его.

– Тебе его недостает?

– Я назвал его другом. Для меня это немало значит – я знаю многих людей, но друзей у меня всего несколько. С женщинами бывает по-разному: они приходят и уходят, сегодня дорогие и любимые, завтра – заклятые враги. А друг – это навсегда. Что-то вроде брата, хотя ничто не связывает. Он может быть и доброжелательным, и объективным. Твои дела его волнуют, но не касаются. Зайдет, поболтает и уйдет – но все равно остается где-то там.

«Сейчас она спросит, не гомик ли я», – подумал я.

– Понятно, – коротко ответила она, встала и прошлась по комнате. Босиком она казалась такой же высокой и длинноногой, что случается редко. Я выпил сливовицы и посмотрел на ее ступни – изящные, идеальной формы.

Не люблю этот этап знакомства. Не знаю, то ли между нами в самом деле проскочила искра, то ли просто такие заигрывания. Один неверный шаг – и конец. Как на минном поле. «Ой, мне пора». И куда мне тогда деваться?

– Это сливовица?

– Да. Любишь? Крепкая.

– Обожаю. И мне нисколько не мешает, что она крепкая. Дома у меня «Пасхальная», семьдесят пять оборотов. Но если можно, еще чаю.

И сливовицу любит…

Я почувствовал нечто странное, стоя в кухне над чашками и слушая бульканье электрического чайника. Зловещее. Внезапный холод, ледяные мурашки по спине. За окном кухни задребезжал ветряной колокольчик, хотя воздух оставался спокоен.

Будто что-то прошло через дом.

Когда я вернулся в гостиную, Патриция стояла над столиком с шахматной доской, глядя на фигуры, и о чем-то размышляла, смешно морща лоб, а потом протянула руку к белому коню.

Бокал издал высокий мелодичный звон и разлетелся в ее руке на сверкающие осколки. Остатки вина выплеснулись на ковер. Негромко вскрикнув, она отскочила назад и, посмотрев на оставшуюся в руке стеклянную ножку, пососала палец.

Поставив чашки на столик, я бросился к ней.

– Поранилась?!

– Не знаю, что случилось… Я облила тебе ковер.

– Плевать. Я пролил на него весь алкоголь мира. Из него можно гнать коньяк. Уже не помню, какого он был цвета. Покажи, сейчас принесу пластырь. Не сходи с места, а то поранишься. Я соберу стекло.

Я собрал осколки вокруг ее ног, мелкие и острые будто иглы. Никогда не видел, чтобы стеклянный бокал так себя вел.

– Это лишь царапина, на мне заживает как на собаке, – сказала она. – Можно не заклеивать.

Размашистым шагом сойдя с ковра, она открыла свою сумочку, нашла маленький флакончик и капнула на руку пурпурной жидкостью. Резко запахло травами и будто медью.

– Принесу перекись водорода, – предложил я.

– Так намного лучше. Смотри, ранка исчезла.

В самом деле, порез на коже затянулся и перестал кровоточить. Осталась едва заметная тонкая полоска.

– Что это?

– Ведьмовской эликсир, – улыбнулась она. – Похоже, этот твой приятель… меня не любит. Чем он занимался? Был ксендзом?

Я посмотрел на нее.

– Михал? Он был монахом.

– Монахом? Еще лучше. Так я и знала.

– Откуда?

– Ведьмы не любят монахов, монахи не любят ведьм. Это инстинкт.

– Он умер, – сказал я. – Ушел. Его здесь нет. Я бы знал, если бы было иначе.

– Тебе настолько его не хватает?

– Не в том дело. Я знал бы, если бы здесь был кто-то умерший. Я чувствую такие вещи.

На мгновение наступила тишина.

– Я с детства вижу умерших, – продолжал я. – С тех пор как себя помню, мне снятся духи. Я воспринимаю разные события, связанные с чьей-то смертью, будто чертова антенна. Недавно меня посетил израильский солдат, который влюбился в палестинскую девушку. Ее брат, как принято изящно выражаться, был боевиком, террористом. Он мечтал об убийстве евреев, в буквальном смысле дышал ненавистью, но все в основном заканчивалось бросанием камней и коктейлей Молотова в танки. Солдат узнал, что этого брата засекли, когда тот встречался с приятелями, еще более опасными, чем он сам. Настоящими террористами. Они совершили кровавый теракт в секторе Газа и замышляли очередной. Солдат знал, что до них доберутся, но боялся за свою девушку и предупредил ее. Она помчалась к братцу, а те устроили солдатам ловушку и погибла куча народу. Источник утечки обнаружили, после чего его осудили и расстреляли. Быстро и без шума, у дверей гаража на дворе казарм в Хайфе. В прошлом месяце я переживал это каждую ночь. Я был им. Меня вели, ставили перед дверью, а потом на меня обрушивался залп, будто тигр раздирал в клочья мое тело. Я просыпался, когда он умирал. И таких историй много.

Я налил себе сливовицы.

– Ты когда-нибудь пробовал их проверить?

– Те, которые происходили недалеко, – пробовал.

– И многие оказались правдой?

– Каждая. Я будто приемник, и умершие это чувствуют, пытаясь мне что-то передать. Иногда, как в случае того еврея, лишь крик отчаяния. Иногда – нечто для них важное, какие-то забытые, незаконченные дела. Иногда я вижу другое. Первого демона увидел, когда мне было три года.

Выпив, я рассказал ей о Междумирье. Возможно, я был слишком одинок. Возможно, я старею. Возможно, виной тому был алкоголь. А может, все дело в ее запахе. Во взгляде фиалковых глаз. В светлой коже закинутых друг на друга, вытянутых в мою сторону ног. В губах цвета корицы.

За всю свою жизнь я никогда никому об этом не говорил. А тут в течение месяца рассказал дважды. Моему другу и странной чужой девушке, которая считала себя ведьмой. Одного из них не было в живых.

– И каково это – оказаться один на один с сумасшедшим, пани ведьма?

– Когда мне было три года, я начала левитировать. Над кроваткой. Я прекрасно это помню. Еще помню какой-то обряд в подвале у тетки Пелагеи. Травы, танцующие голые женщины, светящиеся фигуры, которые поднимали меня и передавали с рук на руки. Я орала и умирала со страху, а мои тетки, мать и бабки танцевали вокруг голые, раскрашенные дикими узорами, и монотонно пели. Когда я ходила в детский сад, едва не убила чарами воспитательницу. Она отодрала меня за ухо, отшлепала по заднице, а я потом сидела целый день, уставившись на нее, с куклой на коленях, и забавлялась куском веревки. Я завязывала и заплетала ее во всё более странные узлы, без конца бормоча и раскачиваясь туда-сюда. Прекрасно это помню. А когда та женщина вышла, я вдруг свернула кукле шею. Помню крик и грохот падающего с лестницы тела. Она осталась жива, но ее частично парализовало. Когда приехала скорая, они заметили, что шнурки ее кроссовок связаны, заплетены в невероятный узел. А ведь все видели, как она выходит из зала и нормально идет по коридору.

Она залпом выпила сливовицу и даже не вздрогнула.

– Меня начали учить в шесть лет – так продолжалось до восемнадцати. Травы, знаки, печати, языки, ангельское письмо, микстуры. В течение многих лет создается собственный гримуар, Книга Теней. Но открыть его и пользоваться самой можно, лишь когда наставница решит, что ты готова. После особого обряда. До этого ты постоянно под наблюдением. Потом, впрочем, тоже. В моей семье правит страшный синод старых баб. Это называется Круг Бинах. Они во все вмешиваются, контролируют, отдают распоряжения. Мужчины не имеют никакого слова. К ним относятся как к домашним животным. Впрочем, их подбирают так, чтобы они были покорные и послушные, не привлекающие внимания, занудные и старые. Это тоже решает Круг Бинах.

– И они никогда не бунтуют?

– Редко. У них нет шансов. Есть чары, травы, заклинания. Их одурманивают так, что они безнадежно влюбляются в своих женщин и становятся полностью зависимы от них. Существуют и дополнительные предосторожности. Есть обряд, после которого у мужика встает только на его ведьму. Если он попытается искать счастья в городе, его ждет гарантированный позор. Впрочем, если не считать этого, их особо не трогают. Если они не лезут не в свое дело и сидят тихо, могут спокойно заниматься своими делами. Хорошо, когда есть какое-нибудь хобби.

– Не слишком вдохновляет. Твой парень тоже из таких?

Она рассмеялась.

– Я свободна. Специально. Изо всех сил стараюсь ни с кем не связываться и ни в кого не влюбляться. Я не смогла бы втянуть в подобное кого-то, кто был бы мне небезразличен. А если бы я поступила так, как от меня требуют, и хладнокровно выбрала себе жертву, а потом была бы вынуждена жить рядом с зомби, то чувствовала бы себя распоследней сукой. Я сижу тихо в сторонке и не лезу старухам на глаза. У них есть свои жертвы – например, моя двоюродная сестра Анастасия. Черная овца, нимфоманка и тусовщица, дьявольски своенравная и мятежная. Она делает, что хочет, вообще не обращает на них внимания и доводит до бешенства. Или моя двоюродная сестра Мелания, тоже мятежница. Тот еще фрукт, кстати говоря. В тихом омуте… Впрочем, бóльшую часть времени они грызутся между собой. И каково это – оказаться один на один с ведьмой, пан Харон?

– Ты часто кому-нибудь об этом рассказываешь?

– А ты о своих путешествиях?

– Никогда.

– Я тоже. Ты – первый вне моей семьи, кому я столько рассказала. Сама не знаю, что случилось. Собственно, я должна тебя убить.

Она отсалютовала мне бокалом. Похоже, алкоголь начал действовать. Кто знает, на что способна пьяная колдунья?

Я глупо себя чувствовал. Возможно, слишком быстро пересек некую черту, но что-то притягивало нас. Со страшной первобытной силой, никому не подвластной. Мы были как два полюса. Казалось, воздух сгущается и идет волнами, и мы либо ринемся друг другу в объятия, либо между нашими телами выстрелит электрический разряд. А может, я слишком долго был один. Или встретились два сумасшедших.

А может, это просто сливовица.

Я не привык вести себя так бездумно и спонтанно. Иначе это был бы не я. Я был доволен, что не стал распространяться о большинстве самых важных подробностей и обошелся без рассказа о том, что скрывается за огнеупорной, изображающей стену дверью в моем подвале. Не стал упоминать, как совершить переход, как делается настойка и чему конкретно меня научил Сергей Черный Волк. Всему есть предел.

Но не считая этого – когда запруду прорвало, то прорвало. Мы долго разговаривали, еще дольше молчали, пожирая друг друга ненасытными взглядами. Меня не оставляло паршивое ощущение, что я рассказал чересчур много, но вместе с тем я испытывал облегчение, какого у меня не было никогда в жизни. Она, похоже, тоже. Мы рассказывали друг другу о том, каково быть не таким, как все, в мире, который скатывается в идиотизм. О том, как нас раздражает коллективная ментальность, о невыносимом лицемерии всевозможных корректностей, непрестанном давлении, вынуждающем есть, делать, говорить и мыслить в точности как и все. С точки зрения чудаков вроде нас, это мучительнее всего, и об этом по определению не с кем поговорить.

Но мы говорили и о демонах. О предчувствиях чьей-то смерти. О лицах, почкующихся в углах комнаты будто грибы. О морозных следах ладоней на стекле. О стуках снизу. О часах, идущих назад.

Ладно. Может, у каждого есть потребность найти кого-то, с кем можно хотя бы раз в жизни быть откровенным, но на фоне охватившего меня опьянения я отчетливо ощущал, что, если она говорит правду, ей необязательно доверять. Откуда мне знать, что она втайне замышляет? Не найду ли я где-нибудь таинственную восковую куколку, завернутую в мой носовой платок? Не украла ли она мою эрекцию, закопав ее под корнями яблони? А таинственный синод теток?

Либо она лгала, и тогда была еще более чокнутая, чем я. Либо, что хуже, она говорила правду, и тогда следовало держаться подальше от этого скорпионьего гнезда. Я не слишком много знаю о средневековой обрядовой магии – кажется, она основана на вызове разных подозрительных существ из загробного мира и попытках заставить их действовать в интересах мага. Это напоминало забаву стаи павианов с ящиком детонаторов. Лишь идиот занимался бы подобным. Примерно как пытаться шантажировать мафию.

Незаметно речь зашла о смерти Михала, другом мертвом монахе и таинственном Братстве Терний. А также о том, что я от всего отказываюсь и становлюсь обычным человеком.

Патриция рассмеялась.

– Ты мутант. Ничего у тебя не выйдет, даже не пробуй. Это талант, дар. Ты от всего откажешься – и что? Будешь до конца жизни пытаться выращивать огурцы, видя каждую ночь во сне висящего на терновом кресте друга? Почему ты еще не женат?

– Не представляешь, что это за бремя. Я вижу демонов, перевожу умерших на другую сторону, а утром должен отводить ребенка в детский сад? Я много раз пытался, и это всегда заканчивалось катастрофой. Слишком я странный. Либо меня боялись, либо пытались воспитывать, либо сбегали…

– Вот видишь. Так будет всегда. Впрочем, пока ты не выяснишь всю историю до конца, покоя тебе не видать.

– А что мне делать? Чертов Плакальщик едва меня не прикончил. Единственные, кто мог что-то знать, мертвы и находятся по ту сторону.

– А тот монастырь? Где умер старый миссионер и где все началось? Ответ наверняка там.

– Михал вел там расследование. Тот, молодой, Альберт, тоже. И они ничего не нашли.

– Но ведь они искали по эту сторону. Не в твоем Междумирье. – Она закусила губу. – Похоже, это значит, что я тебе верю. Хотела убедиться, в самом ли деле я сумасшедшая. А теперь все равно не уверена.

– Не надо было спрашивать мнения сумасшедшего.

Она допила сливовицу, посмотрела на пустой бокал, на дверь и едва заметно вздохнула.

Я знал, что скажу.

– Предпочитаешь желтую или зеленую? – спросил я.

– Что?

– Новую и неиспользованную зубную щетку. Желтую или зеленую?

– Но я…

– Я постелю тебе на диване, здесь, в гостиной. Желтая или зеленая?

– Зеленую… Но Кристина…

– Хрен с ней, с Кристиной! Она звонила? Нет? Значит, не вернулась. Будешь спать на вокзале?

Я ничего не пытался – слишком могущественным было то, что вибрировало между нами. Неестественным. Я боялся того, что за этим может последовать. Она сама вызывала опасения. Слишком быстро. Слишком странно.

Я стар. Не привык бросаться головой вперед во тьму, не зная, есть ли в бассейне вода.

Постелив ей на раскладном диване, я приоткрыл окно.

Ведьма в моем доме. Этого еще не хватало! Утром она уйдет и перестанет вносить смятение в мою жизнь. Может, оно и к лучшему.

Она села на постель, глядя на меня из-под челки, и мне снова показалось, будто ее глаза испускают фосфоресцирующее свечение. Забрав табак, папиросную бумагу и зажигалку, я сказал «спокойной ночи» и пошел в кухню, аккуратно задвинув дверь.

Она позвала меня. Тихо и как бы неуверенно.

– Что?

– Ничего… Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

– А впрочем… дай ту щетку.

Я принес щетки, обе в нетронутой герметичной упаковке. Желтую и зеленую. У меня бывают мимолетные знакомства с женщинами, так что дома есть щетки, презервативы, дамские трусики, футболки, колготки небольших размеров, несколько купальных костюмов, халаты, даже прокладки – все новое и в нетронутых упаковках. Я предусмотрителен и готов к любым вариантам.

Она вышла мне навстречу – босая, источающая тяжелый запах мускуса и древесной смолы, средиземноморского пляжа и лета.

Я мало помню.

Мы столкнулись зубами, внезапно и болезненно, налетев друг на друга как поезда, едущие по одному пути из точки А в точку В и из точки В в точку А.

Через точку G.

Она разорвала на мне футболку – так просто, надвое – и рывком выдернула ремень из брюк, а я оторвал ей все пуговицы на блузке. Она ударилась спиной о дверь, обхватив меня ногами, и что-то с грохотом рухнуло наземь. Мы перекатились по столу, свалив все на ковер, вывернутые наизнанку брюки запутались на моей ступне. Она схватила меня за трусы, не раздумывая надкусила их край и разодрала, оставив лишь резинку на бедрах. Я стащил с нее, не расстегивая, через голову лифчик, оторвал пуговицу на юбке.

Кресло уехало к стене, шахматный столик опрокинулся, рассыпав фигуры. С полки попадали разные мелочи.

Взрыв.

* * *

Губы, язык, грудь, сосок, ладони, бедро, ступня, ягодицы… Всё сразу, в каком-то безумном вихре, похожем на торнадо.

– Нет!.. Никогда! А-а-а! Да! Нет! Осто! О-о-ох! Зае!.. – хрипела она, упершись со всей силой руками в мои плечи, вдавливая меня спиной в пол и дико двигая бедрами.

Я ее понимал.

И я мало помню.

Не знаю, как долго это продолжалось, но долго. Очень долго. Без конца.

В конце концов пан Марциняк из соседнего дома начал колотить чем-то в стену.

Глава 5

Меня разбудили ругательства. Открыв глаза, я увидел на фоне окна Патрицию, одежду которой составляла моя рубашка, завязанная узлом под грудью. Повернувшись ко мне голой задницей и задрав одну ногу высоко на подоконник, она держала у уха телефон, изрыгая одно за другим замысловатые проклятия, нашпигованные формулировками, которые могли бы вогнать в краску сержанта – командира роты.

Гостиная выглядела так, будто в ней моряки подрались с летчиками.

– Так что, договорились? Зашибись, твою мать! – наконец рявкнула она и захлопнула телефон, а потом посмотрела на меня и улыбнулась.

– Хреновое утро? – спросил я.

– Синдромом Туретта я не страдаю, – объяснила она. – Зато у меня есть целая команда рабочих для моих садов. Ситуация такова, что они будут либо считать меня цыпочкой, мило улыбаться и делать, что захотят, либо бояться меня и делать, что полагается. Поэтому я старалась внятно им все объяснить.

Я с трудом поднялся с гостевого дивана, чувствуя себя основательно побитым.

– Приготовить тебе завтрак?

– Только кофе, – попросила она. – И что-нибудь от головной боли. В такое время я не в состоянии есть.

Следовало что-то сказать. Хоть что-нибудь.

Она смотрела в окно.

– Позор, – заявила она.

Я ожидал вовсе не этого.

– Просто отвратительно. Что там у тебя творится?

– Что?

– Сплошное скопище сорняков и мусора. Вейгела выглядит как страшилище, повсюду разросшиеся до невозможности спиреи, какие-то замученные вишни, сливы по колено в крапиве, лопухи под стеной, засохшие бородавники… Кошмар. А там что – сад камней или строительный щебень? Тебе срочно нужен озеленитель.

Я улыбнулся.

– Знаешь какого-нибудь недорогого?

– Оставлю тебе мой номер. Позвони как можно скорее, пока эти джунгли не заползли в дом и тебя не задушили.

Она выпила кофе и ушла, поцеловав меня на прощание.

Забравшись под душ, я обнаружил у себя в спине осколки стекла. Раньше я их не замечал.

* * *

Позавтракав, я сел в машину и в очередной раз поехал в Брушницу. Полицейский автомобиль, скорая и лента исчезли. Теперь там стоял небольшой микроавтобус, а над распотрошенным замком в монастырской калитке мучились двое техников в синих комбинезонах.

Миновав их, я двинулся вдоль стены, внимательно разглядывая кирпичи. Тщательно нацарапанный острым инструментом знак, изображавший нечто, похожее на вписанную в круг букву V, был невелик и не привлекал внимания, напоминая символ производителя, выбитый на угловом кирпиче.

Я присел, сделав вид, что зашнуровываю ботинок, и заслонил эту часть стены со стороны техников. Они, казалось, были полностью погружены в мир контактов, микропроцессоров и тоненьких, сплетенных в разноцветные жгуты проводов. Жаль, но, боюсь, с этим замко́м уже ничего не сделаешь.

Я толкнул кирпич, но тот держался крепко. В конце концов я достал перочинный нож и всунул острие в щель. Кирпич сдвинулся вместе со слоем строительного раствора. Я расшевелил его как сломанный зуб, и мне удалось вытолкнуть его вбок, открыв темное отверстие. Сунув руку внутрь, нащупал небольшой сверток, упакованный в множество слоев пленки и оклеенный липкой лентой.

Мой обол.

Спрятав сверток в карман, я вернул на место кирпич и пошел дальше, чтобы не проходить снова мимо калитки. Обошел всю территорию монастыря, блуждая по узким грязным переулкам, мимо каменных зданий с низко расположенными окнами, облупившимися дверями и провалившимися, обитыми обычным рубероидом крышами. Повсюду стояли лужи, поперек улочек между крышами неряшливо свисали порванные и как попало натянутые провода.

Патриция.

Кто, во имя всего святого, называет ребенка Патрицией?

Выйдя на площадь с другой стороны собора, я вздрогнул, глядя на ведущую к входу лестницу. На ней не стоял черный, скрытый под капюшоном монах – вообще никого, но мне было не по себе, словно я недавно подрался здесь с футбольными болельщиками.

Патриция. Почти как «партиция» – название части компьютерного диска.

Сев в машину, я уехал не оглядываясь. Был сыт по горло монастырем в Брушнице, самим городком и в особенности колокольней.

Может, мне в самом деле стоит что-нибудь сделать с тем садиком?

Вернувшись домой, я вздремнул, дописал до конца статью, прибрался в разоренной гостиной. Найдя на полке порванные черные стринги, какое-то время сидел в кресле, бездумно уставившись на них. А потом понюхал.

– Если это правда, – сказал я вслух, – и ведьмы существуют, то, будь у тебя хоть сколько-нибудь мозгов, держись от них подальше. Даже если вчера с одной такой потрахался. А может, именно поэтому.

Я сделал себе чаю, вымыл посуду и начал расхаживать по дому, не в силах собраться с мыслями.

Меня знобило, я чувствовал себя разбитым, вероятно, даже больным.

Позвонил Ежи.

– Нашел-таки я этого Феофана! О нем крайне мало известно, но есть кое-что любопытное.

– Ну?

– Это был мудрец, который занимался жизнью после смерти. Судя по имеющимся сведениям, именно он первым сформулировал концепцию чего-то вроде чистилища, но иного, нежели рефригериум или Авраамово лоно. Строго говоря, определение чистилища ввел Иннокентий Четвертый в апостольском послании «Sub Catholicae» от шестого марта тысяча двести пятьдесят четвертого года, а доктрина была принята на ферраро-флорентийском соборе. Нечто подобное упоминается у Григория Турского и в «Диалогах» святого Григория Великого, только у них это был узкий мостик между преисподней и небом. Из этого следует, что твой Феофан жил на тысячу с лишним лет раньше. К сожалению, это лишь обрывки и слухи, к тому же малодостоверные. Он никогда не входил ни в какой канон, и вообще о том периоде мало известно. Можно считать, что он принадлежал к коптской церкви, хотя, по сути, это были секты. Он действительно написал трактат о жизни после смерти, по просьбе некоего Грегориуса из Неа-Макри, но о нем ничего не известно, кроме названия – «О тернистом пути». Текст пропал. Послушай, теперь самое интересное: все это всплыло значительно позже. Во время Третьего крестового похода некий Ги де Монтезур якобы нашел копию трактата с похожим названием в одной разграбленной библиотеке или, возможно, некую реликвию, связанную с терниями. Звучит здорово, но на это ни в коем случае не ссылайся, так как сведения неподтвержденные и происходят из ненаучных источников. Собственно, неизвестно даже, имеет ли это отношение к делу – вероятно, лишь совпадение. В то время крестоносцы были помешаны на реликвиях. Им казалось, что в Святой земле все осталось так, будто Христос жил там позавчера. По их мнению, любой гвоздь происходил из Креста. Возможно, Монтезур нашел не трактат, а нечто, что принял за Терновый венец. Он основал очередной рыцарский орден, но мелкий, и ничего из этого не вышло. Я едва нашел о нем упоминания. Им не удалось достичь популярности: рыцарей было всего несколько человек. Они появлялись как гости то у госпитальеров на Мальте, то на Кипре, но, похоже, не обладали собственным зáмком. Якобы они имели отношение к реликвии Тернового венца или чему-то подобному. Потом их начали обвинять в гностической ереси – на этом все закончилось. В истории еще несколько раз всплывали мелкие тайные общества, ссылавшиеся на их традиции, но, как и в случае розенкрейцеров, всё – фантазии, слухи, недоразумения. Наверняка кто-то позавидовал вольным каменщикам да обществу Розы и Креста и обзавелся столь же эффектным названием.

– Погоди… как назывался орден?

– Братство Терний. Но это лишь диковинка, скорее недоразумение.

– Спасибо, – глухо сказал я. – Ты очень мне помог.

– Прислать тебе эти материалы по мейлу?

– Да, пожалуйста.

Я долго не знал, что делать.

Братство Терний. Спинофратеры.

Я долго расхаживал по дому, затем сел за стол, взял блокнот и записал все по очереди, пытаясь связать между собой факты. Цепочку событий, начинавшуюся от Феофана и заканчивавшуюся навязчивыми видениями Михала, висящего среди терний. То, что я видел во сне, не было Междумирьем. Скорее напоминало готический видеоклип. Что может быть общего между историческими сплетнями, сонными видениями, странными иностранцами, самоубийством монаха, Плакальщиком, терниями и старым миссионером?

Неужели действительно монастырь-хоспис в Могильно?

И что я мог там найти?

Да и, собственно, зачем?

Бросив ручку, я снова начал бродить по комнате.

Садик как садик. Прежде я не обращал на него внимания, но теперь он действительно казался неухоженным.

Ведьма.

Я вздохнул. Строительный щебень – уже кое-что.

Дом казался пустым, а я испытывал смешанные чувства тревоги и подавленности при мысли о вчерашней гостье – странной радости.

Пепел и пыль… Ничего больше.

Было жаль мыть сковородку, с которой мы вместе ели печень. Что тут говорить – меня снедала тоска.

Телефон молчал.

– Тебя прикончат, дурак, – сказал я. – Чокнутые старые бабы превратят тебя в марионетку или навлекут на твою голову несчастье. Зачем тебе это? Забудь о ней. Мало на свете женщин?

Мало. По крайней мере, такой я прежде не встречал.

– Иди по шлюхам, – решительно бросил я. – Нажрись. Займись своими делами. Трахнул случайно встреченную цыпочку – и баста. Может, она была исключительной в своем роде, но и такое случается. Староват ты для подобных идиотизмов.

Мне ответило молчание пустых стен.

Я снова сел за блокнот, пытаясь запрячь мозг в работу, но у меня не слишком получалось.

А если я не первый?

Откуда уверенность, что я – единственный в истории человечества сумел перейти в Междумирье живым?

Лишь потому, что никогда не встречал другого такого же? Никого, кроме Альдерона. Но он был живым трупом. И единственным.

А если подобное случалось в прошлом? В конце концов, Сергей Черный Волк, похоже, прекрасно понимал, о чем я говорю, и знал, что делать.

Ладно. Допустим, Феофан тоже нашел способ. Но что из этого следует? Он проповедовал и написал трактат. И всё. Тысячу лет назад.

Было бы проще, имейся у меня ее фотография.

Телефон спокойно лежал на столике, как свернувшаяся клубком змея.

Достаточно протянуть руку и набрать номер. На другом конце раздались бы звуки музыкальной шкатулки, играющей колыбельную Комеды из «Ребенка Розмари». Прямо у моего уха раздались бы слова, произнесенные губами цвета корицы и вкуса молока с ванилью.

Я сел, закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул. Что со мной творится? Я постарался в очередной раз собрать воедино мысли, трепещущие крыльями и верещащие, будто перепуганная стая ворон.

Кем был Плакальщик? Ничего подобного я прежде не видел. Из всех существ, которых там встречал, он больше всего напоминал тех, кого я привык называть демонами. Мне они попадались редко, что к лучшему.

Взяв автомобильный атлас, я нашел то самое Могильно. Даже недалеко. Дыра. Спрятанная в лесах деревушка. Около ста двадцати километров. Можно обернуться за одну ночь. Расстояния в Междумирье были такие же, как по эту сторону. Вот только это не моя территория. Белое пятно. Сто двадцать километров неисследованной местности, где могло скрываться что угодно. «Здесь могут водиться тигры».

Ехать туда я боялся. Знал, что здесь ничего не найду. Монастырь-хоспис. Не для того его возвели в захолустной деревне, чтобы принимать гостей. Пришлось бы отправиться в монастырь, стоящий в Междумирье.

Я поужинал в одиночестве, глядя на опускающиеся за окном свинцовые сумерки. Маленький садик со стороны улицы выглядел не так уж плохо.

Каково было видеть эти сверхъестественные глаза каждый день? Может, мы смогли бы какое-то время встречаться втайне от ее теток? Смогли бы они узнать? А может, она сумела бы это от них скрыть? Если бы захотела?

Умывшись и почистив зубы, я выпил молока, затем погасил свет и пошел спать. Нормально, в постели, в половине двенадцатого. Как человек, без чудес, загробных миров и видений. Обычный сон. Подушка, одеяло, стакан воды на тумбочке. Как нормальный человек.

Я проснулся за долю секунды, ошеломленный, не в силах собраться с мыслями и полностью беззащитный, словно парализованный.

Звонил домашний телефон. Звонил мой мобильник. Горели все лампы, играло радио, телевизор гудел белым шумом, синевато отсвечивал экраном компьютер. Всё сразу.

Я лежал с распахнутыми от ужаса глазами, залитый электронной какофонией звуков, и не мог никак среагировать.

Сперва я подумал, что ко мне кто-то вломился. Потом сам не знаю, что думал.

Я снял трубку телефона у кровати. Мобильник заходился своей мелодией где-то в прихожей.

Это была она. Патриция. Я узнал ее голос, хотя он изменился, став страшным и хриплым, со странными помехами. Он звучал будто из преисподней.

– По-о-омоги… Умоляю… Это я-а-а… Помоги мне-е-е… – одновременно хрип, шепот и крик. Если бы можно было позвонить с виселицы, это звучало бы именно так. Я чувствовал, что меня пробирает леденящая дрожь и встают дыбом волосы.

Это была она – Патриция.

Естественно, я кричал в ответ обязательное: «Что случилось? Слышишь меня? Где ты?»

– Умо-ля-я-аю… По-омоги-и…

Я вскочил с постели. Возясь со штанами, подумал, что это наверняка сон. Иначе и быть не могло.

А потом я немного подумал и успокоился. Кто-то явно меня разыгрывал. То был не первый странный призрачный телефонный звонок, который я принял. Да, она могла мне звонить. Но почему горели все лампы? Кто включил телевизор?

По экрану компьютера сверху вниз плыла ровная колонка букв: «Помоги мне помоги мне помоги мне…»

«По-о-омо-о-оги… – хрипел телевизор, давясь белым шумом. – Это я-а-а-а…»

Патриция. Может, ведьмы именно так зовут на помощь?

«По-о-омо-оги…»

Я сунул ноги в ботинки, едва справившись со шнурками, переплетавшимися будто черви в дрожащих пальцах. Документы. Ключи.

Ключи от машины. Телефон. Визитная карточка – ее визитка, лежавшая на столике у телефона в гостиной. За ней пришлось возвращаться из гаража.

Не помню, как я открыл гараж и ворота. Не помню, закрыл ли их снова.

Помню лишь пустой город в рыжем свете натриевых фонарей, пульсирующие желтые огни светофоров на замерших перекрестках. Брошенные улицы, по которым ветер гнал старые газеты и пластиковые мешки. Как после катастрофы. Все это напоминало Междумирье. Помню писк шин на мокром асфальте и сожаление по поводу отсутствия у меня оружия.

Я не знал, что случилось, но чувствовал – проблема не в том, что у нее запутались в плойке волосы.

Увы, оружие вполне могло понадобиться. Даже в более нормальном государстве, где пистолет – просто вещь, а не сатанинское отродье или привилегия важных шишек, полицейских и бандитов, я не получил бы разрешения. Я чокнутый. У меня справка.

Я сверил адрес с разложенным на пассажирском сиденье планом, стоя среди обшарпанных каменных зданий и закрытых размалеванными граффити деревянными ставнями витрин магазинов.

Она жила в старом каменном доме, таком же, в каком я провел детство и в каком не хотел бы жить за все сокровища мира. Мне они хорошо знакомы – холодные запущенные лестничные клетки, вечно темные, от которых расходится каменное эхо до самой крыши; дворы-колодцы из голого, раскрошившегося от времени кирпича, часто испещренные следами от пуль стены, кривые окна с маленькими стеклами. Наслоившийся за поколения смрад капусты, тухлятины и плесени. Множество ду́хов, воспоминаний и слез, буквально сочащихся из стен. Терпеть не могу подобные места.

Я припарковался невдалеке от ее дома, с обязательной подворотней в виде перевернутой буквы U.

А потом дал поглотить себя слепому квадрату из стен среди блестящих чернотой окон и вошел внутрь.

Лестничную клетку недавно отремонтировали, каменные ступени отскребли, кованые перила отполировали и окрасили в цвет старой бронзы. Вместо вони тухлятины чувствовался запах свежей краски.

Стараясь ступать как можно тише, я поднялся на самый верх. Именно там, на переоборудованном чердаке, жила она. Я добрался до места, стараясь не шуметь и почти не сомневаясь, что сейчас выскочит с гавканьем какая-нибудь страдающая бессонницей соседка – и тут погас свет.

Автомат вырубил электричество, и я оказался во тьме египетской, понятия не имея, где выключатель. Шарить на ощупь боялся, чтобы случайно не нажать на чей-нибудь звонок.

Щелкнув зажигалкой, я с трудом разобрал буквы на дверях. Здесь. Соседняя дверь, сколоченная из досок и скрепленная болтами, мало напоминала вход в чье-то жилище.

Я нашел выключатель, а потом нажал кнопку звонка, понятия не имея, что стану говорить, если она мне откроет вся растрепанная и окажется, что я вытащил ее из постели.

Позвонив в очередной раз, я приложил ухо к холодному деревянному покрытию дорогой бронированной двери.

При свете были видны нацарапанные на имитации ореха знаки – кружки, стрелки и большая звезда, вписанная в круг. Чем-то они напоминали символы зодиака. Ну да. Ведьма. Замки́ замка́ми, а пара оберегов не помешает. У меня дрожали руки.

Я несколько раз нажал на ручку – естественно, безуспешно.

Я позвонил снова. Свет погас в очередной раз.

Нашарив выключатель, я вспомнил, как Патриция за ужином торжественно клялась, подняв два пальца будто скаут: «Клянусь, что сделаю вторые ключи и спрячу. А если бы это была не Кристина, а я бы сама их потеряла? А если меня обкрадут? Тогда бы я оказалась в полной заднице».

Ящик с пожарным шлангом висел на стене, между ее квартирой и дверями на чердак напротив. Новый, из покрытой красным лаком стали, он скрывал видневшийся через круглое окошко намотанный на барабан расплющенный шланг, заканчивавшийся замысловатой насадкой, и какие-то краны. Ящик, однако, был заперт на висячий замок.

Что за кретинизм, подумал я. А если пожар?

В этом случае следовало разбить круглое окошко в дверце и вытащить шланг через него. Мне, однако, нужно было открыть ящик, хотя особого смысла это не имело. Скажем, она потеряет ключи от квартиры – а от этого замка́ ключи останутся?

Я дернул замок, и он вдруг открылся. Просто так. Он вообще не был заперт или просто сломался.

Внутри, однако, ничего не оказалось.

Я ощупал шланг, металлический барабан, на который он был намотан, стенки и дверцы.

Она не успела. Не сделала ключи и не спрятала. Фиаско.

Достав телефон, я снова набрал номер, как делал несколько раз по пути. И точно так же увидел сообщение «абонент занят». Никакого разговора слышно не было, но бронированная дверь вполне могла быть звуконепроницаемой.

Дверь выдержала бы таран. Попытки пинать ее и бить кулаками наверняка закончились бы появлением полиции.

Бесполезно.

Я грохнул кулаком по ящику, и внутри него раздался негромкий металлический звон. Открыв дверцу, я еще раз ощупал ящик. Проведя рукой по стенкам, угостил тумаком шланг и снова услышал негромкое «дзынь». Насадка. Красное конусообразное сопло из толстого пластика, снабженное шаровым краном и свесившееся в пол. Я пошевелил соплом, и оказалось, что оно легко отвинчивается. Сняв наконечник, я услышал, как внутри что-то гремит словно горсть монет. Ключи выпали мне на ладонь – современные, похожие на автомобильные, покрытые замысловатым узором из линий и углублений.

Дверь была заперта на один замок, зато на несколько оборотов. Изнутри. Мне пришлось отпереть, запереть и снова отпереть – лишь тогда отодвинулись все ригели.

Я вошел крайне осторожно, не зная, не получу ли внезапно чем-нибудь по башке. В глубине квартиры горел приглушенный свет, мигающий будто пламя свечей или масляных плошек. Толкнув спиной дверь, я услышал мягкий стальной лязг замков. Хорошо. Если она проснется и начнет вопить от страха, по крайней мере – не на весь дом.

Квартира была забита старьем. На стенах висели средневековые пергаменты, всю мебель покрывали переплетения орнаментов, маячившие в полумраке как извивающиеся змеи. Я шел будто полицейский, прижавшись спиной к стене и заглядывая за каждый дверной косяк, словно оттуда мог обрушиться удар.

Для крадущегося человека эта квартира была кошмаром. Покатая крыша, опиравшаяся на множество расположенных под разными углами балок и опор; под ногами путались абсурдные этажерки, заставленные фигурками и безделушками; повсюду клубились разросшиеся растения; везде, где ступала моя нога, что-то могло опрокинуться, рассыпаться или разбиться. Свет шел из-за угла, из главного помещения. Свет и неприятный арктический холод, будто из открытой холодильной камеры. Осторожно свернув за очередную балку, я угодил лицом в коллекцию альпийских коровьих колокольчиков, свисавших с потолка.

Заглушив ладонью их жестяной звон, я остолбенел.

Патриция лежала посреди гостиной – голая, широко разбросав руки и ноги, как человек с рисунка Леонардо да Винчи, среди десятков свечей и плошек, расставленных где попало. Голова откинута назад, черные волосы рассыпались по кругу, словно чернильное облако перепуганной каракатицы. Слепые белки закатившихся глаз. Следы густой белой пены вокруг рта, стекающие вниз по шее.

Я метнулся к ней, чтобы схватить ее в объятия, закричать, попытаться привести в себя. Чтобы хоть что-то сделать. Инстинкт.

И остановился в полушаге, с таким ощущением, будто проглотил собственное сердце, видя, как из моего рта вырываются клубы пара.

Патриция парила в воздухе – невысоко, может в десяти сантиметрах над полом, словно лежала на невидимом матрасе. Голый паркет под ней, освобожденный от свернутого рядом ковра, покрывали тщательно нарисованные разноцветными мелками символы. Как у Леонардо. Круг, в круге – пятиконечная звезда, описывающая растопыренный силуэт, а вокруг – символы странного алфавита, которые и инженер из Флоренции вряд ли бы сумел изобразить. Одно запястье Патриции оплетали четки, бусинки которых свисали вниз, покачиваясь под левитирующим телом. Телом, тоже покрытым символами, нарисованными чем-то жирным – губной помадой, пастелью, может, карандашом для глаз. Замысловатыми, отчасти похожими на знаки иврита, отчасти – на скандинавские руны, а отчасти – на наскальные рисунки из пещер. Солнечные символы, отпечатки ладоней, глаза, спирали. По всему телу. Странный алфавит покрывал каждый сантиметр ее кожи.

Очень осторожно протянув руку, я коснулся ее шеи. Она была холодна, но жива – я ощутил под пальцами легкие удары пульса в шейной артерии. Торчащий конусообразный сосок левой груди тоже подрагивал каждые несколько секунд, словно датчик сейсмографа – медленно, но размеренно. Грудная клетка едва заметно вздымалась, наполняясь воздухом самое большее раз в минуту.

Нормальный человек в таких ситуациях звонит в скорую. Процедура, вбитая в голову раз и навсегда; одна из тех, что обуславливают жизнь в социуме. Пусть этим займется кто-нибудь другой, мне не справиться. Неважно, что пациентка левитирует, а законы гравитации отправились погулять; неважно, что повсюду – следы странного ритуала. К тем, кто без сознания, вызывают скорую. Пусть сделают ей укол. Подключат ее к электричеству. Пусть привяжут ее к койке, но все будет нормально.

Вот только я – чокнутый и не могу считать себя приспособленным к жизни. Давно привык, что в таких случаях предоставлен самому себе. Скорую можно вызвать к кому-нибудь с переломом ноги, почечным камнем, инфарктом или отравлением. Но не к левитирующей ведьме, погруженной в глубокий транс.

Что бы тут ни происходило, речь явно шла о чем-то мощном. Свисавшие с полок маятники и похожие на ветровые колокольчики украшения слегка покачивались и звенели; среди безделушек и сосудов то и дело раздавался треск, похожий на электрические разряды. Воздух был сухим и наэлектризованным; мои волосы шевелились, будто я стоял у огромного экрана.

Пульсирующий сигнал, доносившийся из лежащей в стороне трубки старомодного аппарата, действовал мне на нервы. Может, она боялась, что внезапный звонок вырвет ее из транса? Или пыталась до меня дозвониться, прежде чем это случилось?

Я положил трубку на рычаги.

Кого-то, однако, следовало известить. Кого-то, кто знал, что тут происходит и как помочь. Наверняка не теток – тогда кого? «Моя двоюродная сестра Анастасия – сумасшедшая нимфоманка». Не стоит. «Мелания. Тоже та еще мятежница». Что ж, позвоним Мелании-мятежнице.

Телефон стоял в прихожей, на причудливой этажерке в стиле модерн. Я обшарил ящики в надежде найти записную книжку, но обнаружил лишь пачки перемешанных счетов, гвоздь и кусок пеньковой веревки, завязанный в замысловатые узлы и украшенный разноцветными нитками. С ума сойти.

Я поднялся на высокую антресоль, где стояла огромная кованая кровать из железных прутьев, и, вдыхая пряно-морской запах Патриции, обшарил тумбочку. Платочки, всякие мелочи, пачка презервативов, тюбики, фонарик. Скукожившийся высохший лимон, утыканный гвоздями. Ладно, я же ни о чем не спрашиваю. Записной книжки, однако, не было.

Следовало успокоиться и мыслить логически.

Вернувшись в прихожую, я нашел на тумбочке ее сумку, похожую на докторский чемоданчик. Внутри обнаружился телефон. Клавиатура была заблокирована и звонок выключен, но аппарат, слава богу, работал и не требовал пин-кода.

Аппарат был странный, такого я никогда в руках не держал, так что разблокировка клавиатуры заняла минуту с лишним. Еще пять ушли на поиски меню и записей в телефонной книге. А потом я нашел имя «Мелатонин», больше всего похожее на «Мелания».

Я рискнул, неуверенно поглядывая на настенные часы: было двадцать минут третьего. Если окажется, что я звоню в аптеку, просто разъединюсь.

У Мелании был приятный, чуть гнусавый голос, в данный момент полусонный и недовольный.

– Что стряслось, цыпа? – неохотно спросила она. – Бессонница замучила? Часов нет?

– Это Мелания?

– Кто говорит?! – на этот раз в голосе прозвучал страх. Похоже, сон как рукой сняло.

– Я друг Патриции. Она позвонила мне и попросила о помощи. Я у нее дома. Она без сознания.

– Как это – без сознания?!

– То есть без чувств, – объяснил я. – Лежит на полу, раскинув руки и ноги, на каких-то символах, повсюду горят свечи, у нее закатились глаза и изо рта идет пена. Она страдает эпилепсией?

– Вы звонили в скорую?! – крикнула Мелания.

– Нет. Сперва я позвонил вам.

– Умоляю, не звоните. У нее не эпилепсия… То есть да… Это вроде приступа, но они ей только повредят. Вы к ней прикасались?!

– Нет…

– Пожалуйста, не трогайте ее! Никуда ее не переносите и, умоляю, никуда не звоните! Господи! Не пытайтесь разбудить, иначе убьете!

– Мелания, она парит над полом.

– Что?! Умоляю, ничего не делайте! Я сейчас приеду! Боже, я живу в Варшаве… Буду через два часа! Уже еду! Ничего не делайте, прошу вас!

Она отключилась.

«Буду через два часа». Почти триста километров за два часа. На вертолете или все же на метле?

Я сидел и смотрел, как девушка парит посреди испещренного символами пола, покрытая изображениями причудливых знаков, с широко раскинутыми ногами и черными как смоль волосами, плавающими вокруг головы будто пятно вылитой в воду туши.

Два часа. Я должен ждать два часа?

Достав свой телефон, я проверил голосовую почту, прекрасно зная, что услышу, но все равно меня пробрала дрожь.

«Сообщение получено сегодня в один час двадцать семь минут».

– По-о-омоги… Умоляя-а-аю… Это я-а-а…

Пронзительный хрип, откуда-то со дна преисподней. У меня вспотели ладони.

«Сообщение получено сегодня в два часа двенадцать минут».

Только что.

– Помоги… Умоляя-а-аю… Могильно-о… По-омоги…

Могильно.

Встав, я спрятал телефон, забрал телефон Патриции и отправил Мелании СМС. Мелании, мчавшейся со средней скоростью в сто сорок семь километров в час:

«КЛЮЧИ В ШКАФЧИКЕ С ПОЖАРНЫМ ШЛАНГОМ МЕЖДУ ЭТАЖАМИ».

Домой я добрался за рекордное время.

Сполоснув лицо холодной водой в ванной, свернул самокрутку и выложил в ряд на полу мои талисманы. Тесак, обрез, горсть замшелых гильз, тщательно выбранных на разных армейских рынках. Шлем, плащ.

Вставив компакт-диск в проигрыватель, я позволил зазвучать бубнам, барабанам и колокольчикам.

Я почувствовал, как ритм начинает меня затягивать. Засасывать в себя.

Разведя миниатюрный костер в большом чугунном воке, бросил в огонь несколько кусочков смолы, после чего брызнул в него спиртом. А потом взял бутылку моей настойки и начал танцевать. Я чувствовал, как освобождается мое сознание, превращаясь в бело-синюю, отутюженную ветром пустыню, будто ледяной фирн где-то на берегах Енисея. Размеренный ритм бубна понес меня словно скачущий галопом конь.

Я иду к тебе.

Скоро буду.

Скоро…

Глава 6

Я был ураганом, а за мной мчался огонь. По крайней мере, так я себя ощущал, что к лучшему. Чаще всего переходил в Междумирье совершенно спокойно, с чувством обреченной меланхолии. Я делал то, что следовало делать, или не делал ничего и возвращался домой. Однако несколько раз оказался в краю Полусна, охваченный яростью, жаждой мщения и желанием убивать. Тогда под моими шагами трескались тротуарные плиты. По ту сторону все зависит от того, в каком состоянии твой дух, а не мышцы.

Марлен тоже это чувствовала и рвалась вперед, словно гусарский конь. В Могильно.

Где бы оно ни находилось.

Я ехал, рассекая тьму. Пепел и пыль оседали серым слоем на моем тяжелом плаще танкфюрера и на баке мотоцикла.

Состояние было примерно такое, как у разъяренного человека, едущего ночным автобусом. Если он устал, раздражен или болен, к нему со всех сторон лезут чудовища, облепляя, цепляясь и дергая за рукав. «Молодой ты еще, как я погляжу. Так что отвали». Или он притягивает к себе взгляд путешествующей тем же маршрутом людоедки: «Чего уставилась, курва? Что-то не нравится? В рожу не хочешь?» Однако, когда он охвачен яростью, а в его жилах течет бензин и серная кислота, может, в лучшем случае, мечтать о поводе для драки. Пьянчужки вежливо смотрят в окно, а людоедка что-то бормочет себе под нос, глядя под ноги.

Примерно так и здесь.

Поэтому ничто и никто не пытался меня задержать по дороге в Могильно. Я проезжал мимо причудливых, полных карикатурного вида халуп деревушек, мчался через дикие, исхлестанные клубами пыли поля, проносился через городки. Казалось, таинственная лихорадочная жизнь Междумирья замирает при моем приближении: стихают шепоты и необычные шорохи, тени сливаются с мраком, запираются ставни и гаснет свет. Стоило мне проехать, как вокруг наступала тишина.

В эту ночь я сам стал призраком, всадником Апокалипсиса. Кем бы ты ни был, лучше не пытайся меня остановить. Прошу тебя. Для твоего же блага.

Я еду в Могильно, где бы оно ни находилось.

По эту сторону известно, чего ждать. Всегда. Есть дорожные знаки, указатели, таблички с названиями населенных пунктов. Здесь – необязательно. Не каждый из этих предметов обладает сильным Ка, не каждый имеет значение. Иногда они попросту не существуют.

Приятной зеленой таблички с отражающими свет белыми буквами «Могильно» я не дождался. Табличка была белая, а черные готические буквы гортанно кричали «Мёгельнвальд».

Я прибыл на место.

Селение спало под тяжелыми замшелыми крышами: накопившиеся за века крестьянские призраки попрятались во мраке. Тут была всего одна улица. Сбросив скорость, я прокатился вдоль дороги. Изба за избой, некоторые сгоревшие, словно обугленные скелеты, с обвиняюще торчащей в небо трубой. Магазин эпохи Герека – плоский уродливый павильон из бетона, древняя корчма с названием на криво висящей доске над дверью. И никаких следов монастыря.

Проехав через селение, я развернулся и покатил назад, треща мотором.

Не стоит со мной играть. Не сегодня.

Распахнув пинком дверь избы, я шагнул в затхлую густую тьму, пахнущую старым сеном, капустой, пылью и клопами. Пусто. Я прошел через кухню, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. Стол, стулья, покрытая кафелем туша кухонной плиты, у стены – кровать с большим кровавым пятном на смятой постели. Со скрипом подались двустворчатые двери в комнату.

А если изба еще тех времен, когда не было монастыря?

Посреди комнаты я увидел висельника. Самоубийцу. Опрокинутый стул, беспомощно свисающая голова; вытаращенные, налитые кровью глаза; торчащий из посиневших губ распухший язык.

Не сегодня.

Одним движением выхватив тесак, я рубанул по натянутой веревке. Труп рухнул на пол как большой наполненный водой пузырь. А потом начал неуклюже подниматься.

– Найн… Найн… – хрипло пробормотал он. Наступив ему на грудь, я взвел курки обреза. Никогда не пойму логику этого мира. С чего мертвому висельнику бояться ружья?

– Найн! – крикнул он. – Ихь хабе киндерн, херр официр! Нихьт шиссен!

– Где монастырь? – процедил я. Откуда мне знать, как «монастырь» по-немецки? – Айн кирх. Клостер? Во ист?

– Ихь ферштее нихьт, херр официр, битте… битте…

– Во?!

Я оставил его в покое. Может, если бы я его пристрелил, он стал бы разговорчивее.

– У леса… – донесся до меня шепот в кухне, со стороны окровавленной кровати. Я остановился.

Посреди смятой постели лежал новорожденный, весь покрытый кровью и слизью, неловко шевеля конечностями. Его глаза ярко светились грязно-зеленым. И он говорил со мной по-польски.

– Монастырь у леса, по дороге направо… – Он зловеще захихикал и заполз в логово из забрызганных кровью тряпок.

– Спасибо, – ответил я и вернулся к мотоциклу.

Открыв одну из висевших на заднем колесе сумок, я достал Буссоль. Не знаю, почему я не подумал об этом раньше. Не знаю, чем она была в прошлой жизни, но ей явно много лет. Отчасти она напоминает компас, а отчасти – складную астролябию. Открыв коробку, я установил ось и увидел, как латунные кольца вращаются в разных плоскостях, образуя сферу из подвижных элементов. Стрелка начала дрожать, затем вращаться на циферблате, пока не показала направление. Как правило, она вела меня туда, где что-то происходило. Где появлялось Ка заблудившегося умершего или случались аномалии. Но я опасался ей доверять.

На этот раз у меня не было выбора. Я вынужден довериться Буссоли и указаниям маленького призрака, шептавшего мне по-польски из постели.

В конце концов я нашел нечто, походившее на монастырь – из красного кирпича, окруженное большим четырехугольником стены. Видны крыши, небольшая башня колокольни. Внутри мерцал огонь и слышался крик Патриции.

Я съехал с дороги, подпрыгивая на выбоинах, и, пробираясь сквозь траву, двинулся вдоль стены. Затормозив и опершись рулем о кирпичи, вскочил на седло, оттолкнулся от него и перекатился через стену на другую сторону. В один миг, не раздумывая.

Я свалился на кладбище – среди могил, крестов, ангелов и кустов кипариса. Посреди двора пылал большой костер, с гудением выбрасывавший в небо искры. Он горел по кругу, а внутри этого круга я увидел столб с извивающейся человеческой фигурой и услышал крик. Мгновение спустя я уже мчался как разъяренный носорог, перепрыгивая на бегу через могилы и размахивая обрезом. Оглушительно трещавший костер был сложен из сухих серых веток, утыканных большими шипами. Терновые кусты горели словно ракетное топливо, но весили мало. Пинками раскидав препятствие, я почувствовал, как острые тернии распарывают ногу, а снопы искр оседают на лице и бороде, в волосах.

Ворвавшись в огненный круг, я метнулся к столбу, на котором висела худая фигура, чье лицо скрывало облако черных волос, будто чернильное пятно перепуганной каракатицы. В них и на белом порванном балахоне, который был на ней, вспыхивали, будто рубиновая пыль, искры.

Я перерезал ремни на ее запястьях, и она обхватила меня за шею. Продолжая резать удерживающие ее у столба путы, я услышал шепот. Шепот Патриции.

– Ты приехал, приехал за мной… Наконец…

Ее пахнущие дымом волосы окутали меня, словно живые создания, клубок тончайших змей. Они обвились вокруг моей головы, обмотали шею. Мы уперлись друг в друга лбами – и вдруг я увидел ее лицо.

Страшное, чужое лицо старухи, с пылающими золотистыми глазами и поперечными зрачками, как у козы или осьминога. Я увидел частокол кривых сломанных зубов и ощутил пахнущее прогнившим воздухом подмокшего склепа дыхание.

– Что с тобой случилось?! – выдавил я, дернув головой и пытаясь высвободиться из клубка змей, острых, как стальная проволока, и тонких, как шелковая нить.

– Я оставила у тебя золотой перстень, – сказала старуха голосом Патриции. – Можешь его взять. Это твой обол, Харон.

– Нет! – крикнул я, хватаясь за тесак. – Нет! Патриция!

– До чего было легко найти глупышку, что столь доверчиво открывает дверь. До чего было легко ее сожрать… – прошипела она и вдруг оглушительно заорала куда-то вверх: – Я сделала, что ты хотел! Нашла его для тебя!

Рванувшись, я увидел их. Конусообразные пятна на фоне тьмы. Опущенные головы, заполненные мраком капюшоны, спрятанные в рукавах руки. Они стояли вокруг костра, держа факелы. Все, кроме одного, казавшегося самым крупным.

– Я сделала, что ты хотел, Пресвитер! – снова крикнула ведьма. – Я дала тебе Перевозчика! Освободи меня, как обещал! Или дай мне тело ведьмы!

Ее волосы походили на стальную проволоку – тонкие, но прочные, не поддающиеся острию.

– Тебе не освободиться, – прошептала она. – Никогда… а-а-а!.. да… ох… не могу… Умоляю… Сделай так еще!..

Но сегодня я был ураганом, и следом за мной шагал огонь. А ничто не придает таких сил, как ярость и отчаяние человека, которого предали.

Я перерезал сплетения волос и освободился.

И отскочил назад, все еще опутанный живыми волосами, извивавшимися вокруг моей головы и шеи словно черные змеи толщиной с шелковую нить. Они оплетали лицо, резали кожу, лезли в рот и глаза. Содрав их с себя, я поднял обрез.

– Я дала тебе Перевозчика! – снова крикнула она, показывая на меня старческой узловатой рукой. – Забирай его и освободи меня!

Она метнулась ко мне – и я выстрелил.

Когда я попадаю в нечто, проникшее в этот мир из дальних сфер, обрез может всосать его силу или сущность, пленив его в гильзе. Именно так это работает. Так научил меня Сергей Черный Волк. Тот, кто отправляется в иной мир, не может оставаться голым и беззащитным. Он должен забрать с собой хищную, опасную часть своего разума, отдельно от себя, чтобы она не была подвержена страху, ужасу и усталости. Она может выглядеть как финский нож, покрытая магическими знаками кость или меч. А может – как обрез.

Но на этот раз ничего подобного не произошло. Я стрелял не в демона.

Я выстрелил в Патрицию. В ведьму, которая влюбила меня в себя, а затем предала.

Вырвавшееся из обоих стволов пламя не превратило ее в облако и не всосало в гильзы. Выстрел остановил ее в прыжке, повалив навзничь.

Мне никогда прежде не доводилось стрелять в Ка человека.

Я смотрел, как она неуклюже поднимается с земли, на две обожженные дыры в белом балахоне и на небольшие отверстия в ее груди, из которых неуверенно и медленно вытекала черная, отсвечивающая рубином кровь.

Ей удалось подобрать колени и встать. Подняв покрытую неоново-красным руку, она показала ее Плакальщику.

– Я сама освободилась, Пресвитер! Я заплатила тебе и заплатила ему! Заплатила мой обол!

– Нет! – крикнул монах скрипучим старческим голосом.

Нас окутал туман, ведьма вдруг развела руки и исчезла в ударившем в небо столбе яркого света.

Я опустил стволы.

Вокруг меня, гудя, пылало пламя из терновых ветвей, а за огненным кругом стояли кольцом Плакальщики: неподвижные, скрытые под капюшонами, будто статуи из черного базальта.

– Где книга?! – прорычал самый крупный. – Отдай ее и покайся, грешник! Спаси хотя бы часть души!

Я понятия не имел, о чем он.

Четверо вышли из круга и двинулись ко мне. С четырех сторон.

В прошлый раз я едва пережил встречу с одним. Сегодня их было пятеро.

Но сегодня я сам был призраком, а в моих жилах пылал огонь.

Я убил первую женщину, которую полюбил за очень долгое время. Я был от нее без ума, а она оказалась лишь приманкой. Ее не существовало. Она была чем-то совершенно иным, тем, что продало меня чудовищам, и я ее убил. Вот только я еще это не до конца осознал. Пока чувствовал только ярость, и это меня спасло.

Вскочив на пылающий помост со столбом, окруженный кольцом гудящего пламени, я оттолкнулся от него и прыгнул сверху на ближайшего Плакальщика, столкнувшись с ним как с гранитным изваянием. Он схватил меня будто анаконда, но не выдержал удара, и мы оба свалились наземь. Перекатившись поверх него, я несколько раз ударил вслепую тесаком. Похоже, это помогло – я услышал громовой звериный рев. Он поднялся, продолжая держать меня за шею, и, все так же рыча, пытался заблокировать мне руку. Выбросив вперед руки, я заблокировал ему снизу локти, притянул его к себе и ударил лбом в отверстие капюшона, во тьму, туда, где должно находиться лицо.

Не знаю, куда я попал – впечатление было такое, словно я ударил лицом в миску ледяной ртути. Он отпустил меня, и тогда я с размаху вонзил клинок глубоко в окутывавшие его тряпки, одновременно тонкие как паутина и твердые как сталь. Его рев сменился пронзительным визгом, какой издает свинья под ножом мясника. Он рухнул наземь, подбросив меня на метр в воздух, и я почувствовал, как под моей спиной трескается на куски толстая гранитная плита надгробия.

Подобный удар должен был превратить мое тело в мешок с кишками и переломанными костями, но вместо этого надгробие разлетелось, словно гипсовая подделка.

Даже ощущение оказалось не сильнее чем от удара боксерской перчатки. Сегодня я был сама ярость. И я примирился с тем, что меня нет в живых, впрочем, меня это не особо волновало. Я поднялся с надгробной плиты, разбрасывая вокруг осколки гранита.

Тот, с которым я сражался, лежал на земле, будто пустая одежда, клубок черных помятых тряпок. Ко мне уже несся другой, но его движения не были мгновенными и размытыми, как тогда во дворе монастыря. Он просто бежал, хоть и быстро. Я прыгнул в его сторону, что удивило противника – он наверняка полагал, что я побегу прочь. Нырнув под его рукой, я метнулся вперед, где посреди каменного двора, в круге света от костров, лежал мой черный обрез.

В мою ногу вцепились похожие на стальные клещи пальцы. Я упал ничком, но успел подползти ближе и ухватиться за ореховую древесину рукоятки, выпиленной из остатков когда-то прекрасного приклада.

Я перевернулся на спину, и тогда он, захихикав, наступил мне на грудь словно слон.

– Где книга?! – раздалось в очередной раз откуда-то сзади. – Избавь себя от мучений и не тони дальше!

Державший меня Плакальщик протянул к моему лицу руку, которую внезапно охватило пламя, будто он окунул ее в бензин. Я поднял дрожащий обрез, но Плакальщик не обратил на него внимания. Он был далеко не дурак и видел, что я выстрелил в ведьму из обоих стволов, а также то, что мне не представилось шанса перезарядить оружие.

– Пеккатор! – пронзительно прошипел он.

Он схватил меня за лицо пылающей ладонью. Я услышал треск горящей бороды, шипение обожженной кожи, ощутив чудовищную боль и еще бóльшую ярость.

Я нажал на оба спусковых крючка, едва он успел ко мне прикоснуться.

Сегодня я был воплощением гнева. В моих жилах пылал напалм.

А за мной шагал огонь.

Во дворе эхом отдался двойной выстрел, монах подскочил на метр и рухнул навзничь. Его капюшон исчез в облаке неоново светящейся рубиновой крови.

Вскочив на ноги, я бросился через кладбище, перепрыгивая через надгробия как через садовые скамейки. Мир выглядел причудливо, слегка размыто и чересчур контрастно: я видел парящие в воздухе зернышки гравия, вылетавшие из-под моих ботинок.

Монахи мчались за мной, будто подхваченные ветром клочья черной пленки. Я обернулся, поднял обрез – и их тотчас как ветром сдуло. Они исчезли, прячась за надгробиями и присев за мраморными фигурами, – уже поняли, что это не охотничья двустволка двенадцатого калибра.

* * *

Мы не на охоте. Мне не нужны гильзы, заполненные бездымным порохом, с неповрежденными капсюлями, пыжом и пулями. Это воплощение боевой составляющей моего разума. Я заменяю заряды, наполненные демоном. Когда он пленен внутри или лишится части энергии. Это не просто обрезанное ружье, переделанное из английской двустволки фирмы «Стэнвелл и Норбертс», а Ка оружия. Оно может выглядеть как финский нож, покрытая знаками кость или обрез. Это воплощение моего разума.

Я выстрелил один раз в сторону ближайшего надгробия. Бетонная ангелица, воздевшая к небу руки и лицо с выражением подозрительно сладострастного экстаза, внезапно лишилась головы, окутавшись облаком пыли, и свалилась на того, кто прятался за могилой.

Не сегодня.

Перепрыгивая через стену, я успел лишь увидеть, как самый крупный из монахов, не потрудившийся сделать и шага со двора, высвобождает руки из рукавов и разводит их в стороны, а из-за его спины один за другим выбегают невероятно исхудавшие псы, мумии доберманов, держащиеся только благодаря стальным скелетам.

Они оказались за стеной, когда я был уже на дороге.

Дважды выстрелив, я попал в одного, превратив его в облако черного дыма, будто каплю туши в молоке. Черная струя исчезла, всосавшись в ствол, и я ощутил отдачу. Переломив оружие, придержал пальцем нетронутый заряд, позволив ледяной, покрытой инеем гильзе отлететь в коляску мотоцикла.

Развернувшись, я помчался в сторону дома, вздымая тучи пепла. Лишь тогда до меня начало доходить, что произошло.

Я ехал домой.

Единственное, что я чувствовал, – отчаяние. А изнутри меня пожирало пламя.

* * *

Я ехал молча, опершись на руль и ощущая между бедрами вибрацию мощного семисотпятидесятикубового двигателя Марлен, и смотрел, как свет фары поглощает очередные метры дороги. Я был Тем, Кто Едет. Не более.

В голове билась та же мысль, что всегда.

Пепел и пыль…

* * *

Едва подъехав к дому, я заметил – что-то не так. На стенах, дверях и окнах должны были светиться зеленым и желтым мои охранные знаки, которые я изобразил с помощью Ка охры и оленьей крови, как учил Сергей. Мои ястребы, солнца и волки. Знаки, видимые только в Междумирье, превращали мой дом в неприступную крепость, оберегая его Ка и не позволяя ни одному здешнему созданию его найти. Но на двери их не было видно. Зато имелись предупреждающе горящие красным символы, похожие на те, что я видел дома у Патриции.

Ведьма. Она не только меня предала, но пометила мой дом и сорвала печати.

На заборе сидел серый в полоску кот и лизал лапу. Еще один, черный, лежал в садике перед входом. Хорошо – значит, внутри чисто. Кошкам все равно, тот свет или этот: они тут же убегают, если приближается опасность. Раз они здесь сидят, а другие бегают по моей улочке то тут, то там, внутри никого нет.

Сосредоточившись, я сумел разглядеть вход в мой дом в реальном мире, просвечивавший сквозь Ка словно призрак. Дверь была открыта, с бронированной коробки бессильно свисали перерезанные засовы, два замка́ полностью распотрошили, будто вывинтив их из дверной панели.

Подняв обрез, я осторожно вошел внутрь, словно захватывая вражеский бункер. Пол под ногами устилало содержимое полок, я топтал лежащие лицом вниз книги, распростертые как мертвые птицы, давил собственную одежду и клочья распоротого матраса, треща осколками стекла. Мертвое, поломанное Ка всего моего состояния и моей жизни.

Когда оказываешься жертвой ограбления или кражи, хуже всего не потеря, а ощущение, будто тебя изнасиловали – первобытное, уходящее корнями в дремлющего внутри нас первобытного охотника. Будто враг осквернил твой священный очаг, вломился в логово. В то место, которое должно оставаться неприкосновенным. Тебя изнасиловали, лишили власти над самим собой и собственной жизнью.

Так, как меня. Я осторожно шел через пепелище, а обломки моей жизни хрустели под подошвами.

Враг вошел туда, куда ему хотелось. Он забрал, что хотел, и ушел, а ты остался бессилен. Он украл твое имя. Украл даже суверенность. Украл тебя у тебя самого.

Я даже не подозревал, насколько близок к истине. Отчаянно стараясь сориентироваться в царящем вокруг бардаке, я упустил самое важное. А когда понял, обрез со стуком выпал из моих рук на пол, а я сполз по стене.

Здесь нет меня.

Украли мое тело.

Мое беспомощное, бессильное, погруженное в глубокую летаргию, бородатое, местами покрытое татуировками, потрепанное временем, алкоголем и табаком тело.

Я долго стоял в оцепенении над циновкой, тупо ее ощупывая в надежде, что мои восемьдесят пять килограммов мяса и костей каким-то образом под нее завалились. А потом сел на Ка собственного пола, глядя на разбросанные вокруг вещи.

Я оказался в плену Междумирья, не зная, жив ли еще.

Мне было доступно многое. Я мог перейти между мирами и освободить тех, кто был в состоянии мне заплатить, а иногда и тех, кого мне хотелось. Я умел сражаться и побеждать.

Но, чтобы вернуться в мир живых, мне требовалось собственное тело.

Какое-то время я молился, бессильно и отчаянно, но, как и в реальном мире, понятия не имел, слышит ли меня кто-нибудь и захочет ли помочь. Это не загробный мир, не чистилище или ад. Это аномалия. Щель. Дыра, в которую ненароком попадают заблудшие души. Ошеломленные, не знающие своего пути, ничего не понимающие. Потерпевшие крушение. Это размытая граница между тем миром и этим. Междумирье. Здесь нет хорового пения, милости, кары или отмеченной Светом дороги на ту сторону. Только пепел и пыль.

И, так же, как там, Бог помогает лишь тем, кто сам себе помогает, не выходя при этом из тени. Наверняка чтобы вера не стала знанием. Если он вообще сюда заглядывает.

Кое-как придя в себя, я направился к выходу. Единственное, что у меня осталось, – Марлен. И надежда, что как-то, сам не знаю как, удастся найти украденное. Я был не в курсе, сколько мне осталось.

Возможно, мое тело сейчас падало с какой-нибудь дамбы прямо в черные воды залива, нагруженное цепью и старым двигателем от мопеда. Как это произойдет? Я внезапно окажусь в неизвестности, куда до этого отправлял других? Или останусь здесь, не заметив особой разницы?

Я остановился в коридоре, где-то на уровне кухни, – внезапно, словно от удара по лицу. А потом подкрался к окну в холле и осторожно выглянул.

Кошки разбегались. Одна пробежала через приоткрытую дверь и шмыгнула через коридор и гостиную прямо в сад, не обращая внимания на закрытое окно и пройдя через стекло, словно через мыльный пузырь. Другая перепрыгивала через забор, третья протискивалась между прутьями.

Что-то приближалось.

На седле Марлен сидел гончий пес – карикатурно худой, оплетенный железными полосами и застежками, удерживавшими воедино его похожее на скелет высохшее тело. Он тяжело дышал, вывесив из пасти обрывок языка, а его глаза горели гнилостным блеском. На другой стороне улицы сгустилась тень, и я увидел, как из нее выходит высокая фигура в будто сотканном из мрака монашеском одеянии, с похожим на дыру в ничто отверстием капюшона и спрятанными в рукавах руками.

Я не стал ждать, что будет дальше.

Задержался лишь на миг, чтобы схватить горсть гильз и бросить в карман плаща.

Я отодвинул дверь на террасу и как можно тише задвинул ее за собой, а потом пробежал через свой позорно запущенный сад и перепрыгнул через забор соседнего участка. Рядом со мной бежали кошки, которые спрыгивали с забора, шмыгали под ногами, пробирались в кустах. Я знал, что, пока вокруг они, мне ничто не угрожает.

Не помню, куда я бежал, через сколько заборов перепрыгнул и сколько раз сливался будто призрак с ночной тенью. Не знаю, гнались ли за мной. Так или иначе, я сбежал. Это мой город.

В конце концов я оказался где-то в предместье, не зная, что делать дальше. Домики, заброшенные деревенские избы, виллы. Бледные и нечеткие Ка припаркованных вдоль улиц автомобилей. Я шел куда глаза глядят, в расстегнутом плаще, с тяжело свисавшим в кобуре обрезом.

Я потерял тесак.

Я потерял Марлен, шлем, дом.

Я потерял собственное тело.

Я потерял Патрицию.

В окружении покрывающихся молодой листвой деревьев стояло станционное здание, глядевшее на улицу, и втиснутое среди домов автобусное кольцо.

Когда-то это была железнодорожная станция. Существовала сеть дешевых узкоколеек, по которым жители окрестных городков и деревень могли ездить в город. По ним отправлялись в школу, на работу или в гости. Такие небольшие станции имелись повсюду. Внешне они чем-то напоминали постоялые дворы восемнадцатого века с двускатной крышей, скрывавшие внутри одну-две кассы и зал ожидания. Перед ними под небольшим навесом располагался единственный перрон. И всё. Понятия не имею, кому это мешало.

Эта станция уцелела, но ее переоборудовали под почтовое отделение и низкопробный магазинчик. Перрон исчез, как и рельсы, которые вырвали из земли и сдали на металлолом или просто залили асфальтом. Зато уцелели висевшие над входом часы и скамейка у стены, где можно присесть в ожидании поезда, который никогда не придет.

Я сел на эту скамейку, будто одинокий ночной пассажир.

Достав из кармана плаща коробочку с табаком и пакетик папиросной бумаги, свернул самокрутку и закурил, глядя в ночь, на дикое подвижное небо Междумирья, под которым оказался в плену.

Я никогда не совершал переход дольше чем на несколько часов. Не знаю, как долго настойка позволит мне тут находиться. Пока не сумею вернуться или ее действие закончится само по себе, как у какого-нибудь лекарства? Что тогда произойдет? А может, меня вытащит агония моего тела? И внезапно я окажусь в черной бездне, влекомый вниз тяжестью цепи и двигателя от мопеда, с разрывающимися от вонючей воды легкими?

Пока я жив. Лишь это мне дано, и этого следовало держаться. Пока я жив.

Я смотрел на свои руки, размышляя о жизни, которую мог бы вести с Патрицией, если бы вновь ее обрел и если бы она была той, за кого я ее принимал. Я думал о совместных завтраках, ее изящной ноге, перекинутой ночью через мое тело. Я думал о ее подпрыгивающих подо мной грудях, о приоткрытых губах цвета корицы и волосах, словно чернильное облако перепуганной каракатицы. А потом я вспомнил, кем она была. Я вспомнил глаза с горизонтальными черными зрачками и смрад подмокшего склепа. Нацеленный на меня узловатый палец и крик: «Забирай его! Я привела его для тебя!» Вспомнил, что убил ее.

Не будет завтраков, еды из одной сковородки или изящных зубов, вонзившихся в мое плечо. И я не утону в черных как туча волосах.

Сидеть так до бесконечности я не мог. Меня ищут и когда доберутся – вопрос времени. Откинув полу плаща, я достал обрез.

Открыв стволы, взглянул в медные глаза двух капсюлей. Защелкнув замок, я взвел оба курка, затем развернул ружье в руках и посмотрел в дула стволов. Внутри дремали два маленьких свинцовых поезда – экспрессы в ад. Выплюнув окурок, я сунул стволы в зубы и нашарил большим пальцем спусковые крючки.

Если бы это было так просто… Каким бы соблазнительным ни казался подобный выход, он ничего не закончит и не решит, никуда не позволит сбежать. Я что, должен застрять на этой станции, обокраденный и проигравший, и без конца сдаваться? Без конца запихивать в рот воняющие гарью и смазкой стволы, ожидая внезапного гейзера огня и боли, который размажет мой несчастный больной мозг по стене?

Вынув изо рта стволы, я развернул оружие к земле, осторожно спустил оба курка.

Не сегодня.

Где-то под ногами послышалось гудение, стальная вибрация. Вдали появились два круглых огня и клубы белого подсвеченного пара – один наверху и два по бокам. Раздался пронзительный свист.

Поднявшись со скамейки, я убрал обрез в кобуру.

На бетонном тротуаре у моих ног лежал маленький коричневый прямоугольник. Я поднял его. Кусочек плотного картона, величиной со стенку спичечного коробка, покрытый надписями и с маленькой дырочкой посередине. Железнодорожный билет. Такой, как я помнил с очень давних времен, – именно так выглядели билеты в моем детстве.

Я уже отчетливо видел приближающийся поезд.

Глава 7

Когда подъехал призрачный поезд, я просто в него сел – сам не знаю почему. Впрочем, что мне оставалось? Еще мгновение назад тут не было никаких рельсов и не ходили поезда. Тем не менее какой-то пришел.

И я в него сел.

Локомотив выглядел именно так, как я его помнил – небольшой, приспособленный для узкоколеек, с маленькой кабиной и круглой трубой. Совсем не похоже на паровоз из вестернов, с громадной трубой и напоминающим лемех буфером впереди.

Проехав мимо, он остановился чуть дальше, с шипением выпуская клубы пара, густые, как распростертые над землей паруса.

Потянув на себя дверь ближайшего вагона, я поднялся по ажурным стальным ступенькам.

Купе внутри не было. Такие вагоны называли «ковбойками» – расположенные друг напротив друга деревянные лавки из лакированных поперечных брусьев, с отполированными тысячами ладоней ручками по углам. Вагон был почти пуст.

Я сел на скамейку у окна. Напротив сидела девушка, свесив голову, словно положенная на полку марионетка. Руки беспомощно лежали по обе стороны ее тела ладонями вверх; волосы падали черным каскадом, заслоняя опущенное лицо.

На других скамейках сидело еще несколько человек: женщина в платке, прижимавшая к себе младенца; толстая деревенская баба с мертвым гусем в корзине; в углу – мужчина в шляпе и кожаной черной куртке.

Во времена моей молодости типов в подобных куртках следовало остерегаться. Их можно было купить только в специальных магазинах, предназначенных исключительно для милиционеров и партийных шишек. Человек в такой кожаной не то куртке, не то пиджаке с большой вероятностью мог оказаться убэшником[6], уверенным, что он в штатском.

Я выглянул в окно. Здание со стоящим рядом поездом выглядело совершенно естественно, будто всё на своем месте. Внезапно я ощутил легкое раздражение. Гончие псы нашли меня дома. Сколько им понадобится времени, чтобы отыскать меня на этой якобы станции?

Раздался свист – и поезд дернулся, а потом медленно тронулся с места под ритмичное пыхтение, которое я помнил с детства.

Я ехал.

На несуществующем поезде, по давно сорванным рельсам. Не зная куда.

Девушка напротив сидела молча и не шевелясь, но меня это даже устраивало.

Станция исчезла где-то позади, поезд миновал выходившее из города шоссе и здания, которые выглядели так, как им велели выглядеть мысли, чувства и воспоминания живших в них людей. В темноте маячили очертания чего-то, похожего на крепости, курные избы или мрачные башни без дверей и окон.

В углу вагона мужчина в кожаном пиджаке и охотничьей шляпе методично очищал яйцо, сваренное вкрутую, и бросал скорлупки на расстеленную на коленях клетчатую тряпку. Женщина в платке расстегнула блузку и извлекла бледную тестообразную грудь, пытаясь воткнуть ее в лежавший у нее на коленях сверток. Сверток казался подозрительно неподвижным, и я не был уверен, есть ли там младенец, а если есть, то живой ли.

Будто здесь что-либо, включая меня самого, вообще могло быть живым.

Поезд катился сквозь ночь – черную пустоту, в которой изредка маячили темные призраки деревьев и домов. Иногда возле путей кто-то стоял, испуская собственное тусклое свечение, с черными дырами глаз и похожей на молочную лампу головой, будто персонаж «Крика» Мунка. Стоял и смотрел на поезд.

Я убегал от погони.

За черным окном проносились белые клубы пара, в стекле отражался мужчина в кожаном пиджаке, евший яйцо; женщина, пытавшаяся кормить грудью тряпичный сверток; сидящая напротив неподвижная девушка с худыми ногами, едва достававшими до пола носками черных лакированных туфелек, которая все так же молчала, свесив голову с падающим на лицо каскадом волос. Достав из кармана коробочку с табаком, я свернул самокрутку. Никто не устроил истерику.

Открылась дверь между вагонами, и появился кондуктор в старомодной суконной форме, похожей на кастрюльку фуражке и вышитыми на петлицах крылатыми колесами. Достав откуда-то металлические щипцы, напоминавшие зубоврачебные, он пробил мой билет, оставив на нем треугольное отверстие.

Стояла полная тишина, лишь монотонно стучали колеса на стыках рельсов. Во мраке за окном иногда проплывали облака пара, иногда – снопы красных искр, время от времени – туманные силуэты. Я дышал, ощущал давление на мочевой пузырь, и мне хотелось есть. Еще больше – спать. Все это были признаки жизни, наряду с горящим от ожогов лицом и впечатлением, будто все мое тело переломано, опухло и покрыто синяками, а также тупой болью в ногах, означавшей, что я пережил тяжелый стресс. Все это существовало в Междумирье и значило, что я еще жив. Хотя неизвестно, надолго ли.

Я боялся заснуть. Боялся, что больше не проснусь.

Я думал о Патриции, которую застрелил. И о себе. О восьмидесяти пяти бесценных килограммах мяса и костей, которые у меня украли. Как их найти? Где? Особенно следуя на идиотском призрачном поезде в пустоту?

Я думал о спинофратерах. Адских черных монахах, которых счел демонами. Тот, которого я видел на колокольне, от них отличался, будучи гораздо могущественнее. Мои выстрелы на него не действовали: он перемещался как торнадо и казался неуничтожимым. Демон. Однако у тех, с кем я сражался сегодня, шла кровь. Я видел это собственными глазами. Из них сочилась жуткая светящаяся сукровица, как и из меня самого. И их можно уничтожить. Я сразился с двумя и победил. Так, как если бы они были людьми.

«Где книга?» Какая, черт побери, книга? Впервые слышу о какой-то книге. Манускрипт Феофана «О тернистом пути»? Откуда, к дьяволу, мне знать? По ненаучным и лишенным какой-либо ценности источникам, его нашел Ги де как-его-там, крестоносец. А может, и не нашел. Или это какая-то другая книга? Библия, подаренная мне Михалом? Почему бы спинофратерам не купить себе свою – самую обычную Библию.

«Я забыт в сердцах, как мертвый; я – как сосуд разбитый…»

Это я.

У меня слипались веки – монотонный стук колес действовал усыпляюще. Я помассировал глаза и щеки, ущипнул себя между большим и указательным пальцами. В реальном мире это помогало. Вот только там сон не грозил немедленной смертью.

Поезд иногда останавливался на захолустных станциях, а однажды проехал через город. Я вдруг увидел залитый огнями вокзал, разноцветные поезда, людей в кричащей одежде, подсвеченные рекламные щиты. Вокзал из моего мира. Живые люди сновали по перронам, разговаривали по мобильным телефонам, а кто-то безучастно смотрел ночную программу по висящему на столбе телевизору. Я прильнул к окну, затем поднялся со скамейки и двинулся вдоль вагона, поглядывая в очередные окна, будто желая забрать этот вокзал с собой, не в силах оторвать взгляда от огней и живых людей. Мой мир. Я не предполагал, что когда-либо буду так по нему тосковать. Мой поезд ехал медленно, выбрасывая клубы пара, развевая людям на перроне волосы и теребя страницы газет, но никто даже не поднял глаз.

Где-то в проходе между сиденьями в очередном вагоне я наткнулся на кондуктора.

– Останови! – рявкнул я. – Я выхожу!

– Здесь нельзя выйти, уважаемый, – заявил он. – На этой станции нет остановки. Это не наша станция.

– Срать я хотел, какая станция! Я тут выхожу! – заорал я и начал дергать дверь.

Сидевшая у стены на том перроне страшно худая девица с гитарой, сущий длинноволосый скелет с влажными очами лани, взглянула на меня. Я начал стучать рукой в стекло.

– Открой дверь! – крикнул я ей. – Потяни за ручку!

– Они не слышат, – сказал кондуктор. – Ничего не слышат и не видят. Прошу вернуться на свое место. Лишь старики могут вас иногда увидеть. Старики и сумасшедшие.

Девушка широко раскрыла глаза и вдруг истерически закричала, указывая на меня пальцем. Я увидел, как она роняет гитару и перебирает ногами, пытаясь вжаться в стену.

Словно увидела духа.

Поезд двинулся быстрее, и все осталось позади. За окном снова ползла темнота. Маячили клубы пара, вздымались пепел и пыль.

– У вас ведь есть билет, – заметил кондуктор. – Радуйтесь, что успели на поезд.

Вернувшись на свое место, я свернул самокрутку и поехал дальше, глядя на свое отражение в стекле. Так не отправляются в путешествие поездом. Где картонный чемодан или холщовый рюкзак? Где яйца, сваренные вкрутую, и соль, завернутая в бумажную салфетку? Где помидор и жареная куриная ножка или кусок копченого сала? Где булка с маслом, «топленым и желтым как мед»? Где термос, холодный чай в старой фляжке из-под коньяка или лимонад со вкусом леденцов в бутылке с фарфоровой пробкой? Весь мой багаж составляли плащ, обрез, горсть гильз, табак, папиросная бумага и зажигалка.

Ну и билет. Картонный коричневый билет в неизвестность, с одной круглой дыркой посередине и другой – треугольной с краю.

Станция. Полустанок в чистом поле. Вокруг – туманная тьма, пепел и пыль, и прямоугольный бетонный островок посреди пустоты. Рахитичный навес, жестяная урна для мусора и две поломанные скамейки. Паровоз остановился, пыша клубами пара; кто-то садился в поезд. Солдат в архаичной суконной форме, с квадратным ранцем, обрамленным свернутым одеялом, и длинным карабином с деревянным прикладом в руке. От его волос шел дым, а в виске зияли две небольшие черные дырочки, окруженные опухшим венчиком, будто миниатюрные кратеры. И еще старый крестьянин в потрепанной военной куртке и мешковатых запятнанных джинсах.

Они сели, и поезд тронулся.

Не знаю, как долго я ехал, сражаясь с опухшими от усталости веками и закатывающимися глазами. Найдя в конце вагона воняющий хлором туалет, я свернул очередную самокрутку.

Все молчали. Лишь иногда раздавался чей-то внезапный крик или рыдания, когда они пробуждались от дремоты, покачиваясь на жестких скамьях. Пока я искал туалет, мне встретилось несколько человек, которые стояли сгорбившись, лицом к стене, будто поставленные в угол дети. Кто-то молился, нервно перебирая четки. Один мужчина медленно пил из бутылки, не обращая внимания на то, что каждый глоток вытекает ему на рубашку через перерезанное горло.

«Я не из вашего числа, – упрямо подумал я. – Я еще жив». Хотя на самом деле не был в том уверен.

Я ехал дальше. Иногда поезд останавливался, как и до того, в чистом поле, а пару раз миновал освещенные вокзалы моего мира.

Наконец он вкатился на какую-то небольшую станцию, но с приличным каменным вокзалом и кассами, залом ожидания, неработающими часами над входом и навесами над перронами, опиравшимися на изящные кованые столбы. Я выскочил в последний момент, повинуясь некоему порыву. Эта станция пребывала в Междумирье. Она выглядела архаично и причудливо, как и всё здесь.

Открыв дверь, я спрыгнул на перрон, окутанный клубами пара.

Если бежать – то куда-то. Где бы оно ни находилось.

Я оглянулся, бросив взгляд на свой вагон.

Сидевшая напротив девушка вдруг подняла голову: оказалось, у нее вообще нет лица – только серая, будто джутовый мешок, поверхность и две черные пуговицы, пришитые на месте глаз. Это лицо внезапно начало поворачиваться туда-сюда, словно девушка против чего-то резко возражала, все быстрее и быстрее, пока не размазалось в серое пятно. Поезд тронулся и скрылся во тьме, а я остался на перроне.

Сунув руки в карманы, вошел в качающиеся двери вокзала, стуча подошвами по каменному полу и чувствуя, что меня пробирает холод.

Кассы были закрыты, окошки задвинуты заслонками. Вокруг – ни души.

Я не знал, где я и что делать дальше, пока не услышал частый стук, будто стальной дятел пробовал силы на плитах пола. С перрона выбежала молодая женщина, толкнула дверь и ворвалась в зал ожидания.

Потом она метнулась ко мне, стуча каблучками, и бросилась на шею.

– Наконец ты приехал, – воскликнула она. – Наконец-то! Любимый! Боже, я так долго ждала!

Я остолбенел. Она прижалась ко мне всем телом, ее била дрожь, а щеки были холодными и мокрыми.

– Это не я, – тупо проговорил я, мягко отстраняя женщину от себя. – Вы приняли меня за кого-то другого.

– Тс-с-с… Ты так долго не возвращался… Так долго… Столько лет… Ничего, ты все вспомнишь.

У нее были серые, мышиного цвета, волнистые волосы, большие бледные глаза и маленькие, но полные губы на ничем не выделяющемся лице. Я никогда ее прежде не видел. Неопределенного цвета плащик и юбка не позволяли даже понять, из какого времени она родом. Наверняка двадцатый век. Не старуха, не девочка. Все в ней казалось каким-то серым и неопределенным.

– Эй! – сказал я, желая привести ее в чувство. – Вы ошиблись. Это не я.

Она уставилась на меня, широко раскрыв ничего не выражающие глаза.

– Вы не меня ждете, – повторил я более отчетливо, словно обращаясь к глухой.

– Естественно, тебя, дорогой.

Прекрасный складывался разговор.

– Где тут можно найти гостиницу?

– Нет гостиниц… Не работают. С чего тебе ночевать в гостинице? Идем домой.

– У меня нет здесь дома, – спокойно ответил я.

– Не говори так… Никогда не говори! Это… меня убивает. Твой дом здесь. Я столько лет ждала…

Я мог пойти с ней или мерзнуть на вокзале. Перед зданием начинался окутанный тьмой городок, по пустым улицам носились пепел и пыль.

Мне было холодно.

Раз уж нет гостиницы…

Ладно.

– Я только переночую, – сказал я. – Только до завтра, понимаешь?

Она энергично кивнула, и стало ясно, что она ничего не понимает.

Мы покинули вокзал и двинулись через пустую площадь, на которой сидели только две кошки. Потом через дорогу и вдоль оград старых вилл по другой стороне улицы. Женщина держала меня за локоть, стиснув пальцы на ткани плаща, и неуклонно тянула за собой.

Где-то позади раздался шум мотора и писк тормозов. Я обернулся.

Продолговатый черный автомобиль с выступающими крыльями подъехал к самым дверям вокзала, криво остановившись на тротуаре. Хлопнули дверцы, послышался тяжелый топот ботинок. Четверо мужчин в плащах вбежали в зал ожидания; двери раскачивались будто крылья, дребезжа стеклами. Кошки удрали с площади, а я подтолкнул женщину вперед и потянулся за обрезом. Мужчины не походили на монахов, но мне они не нравились. Как не нравился их автомобиль, спешка и стук высоких, подбитых гвоздями ботинок.

– Не смотри на них, – прошептала она. – Не смотри, они почувствуют твой взгляд… Идем домой. Идем, они нас не найдут.

Мы свернули в какую-то улочку, потом еще в одну и еще. Над нами разноцветными пятнами переливалось чудовищное небо. В очередном переулке послышалось тарахтение старого двигателя. Женщина потянула меня за рукав, втолкнула в воняющую плесенью и аммиаком темноту подворотни, ведшей во двор вдоль низких одноэтажных каменных зданий, а затем – на порог одной из дверей, прижавшись ко мне всем телом и заслоняя от улицы. Я ощутил прикосновение ее губ, холодных и скользких будто слизняк.

Машина остановилась, я услышал шум двигателя на холостом ходу и лязг клапанов. Прижав женщину к себе одной рукой, другой я снова полез под полу плаща и отстегнул защелку кобуры. Двигатель продолжал работать, но скрипа и треска старых дверец слышно не было. Что-то щелкнуло, и темноту подворотни рассек луч света, который скользнул по стенам и осветил двор.

Мы продолжали стоять; холодные влажные губы скользили по моему рту. Тарахтел двигатель.

Свет погас, заскрежетало сцепление, тарахтение мотора стало громче, а затем постепенно стихло.

В подворотне воняло плесенью, мочой, прогорклым маслом и пылью. Мы пошли дальше.

Она жила в одноэтажном домике из необработанного кирпича, окруженном запущенным, заросшим сорняками садом, по сравнению с которым мой напоминал императорские сады в Киото.

Тесную прихожую освещала свисавшая с потолка голая лампочка. Внутри стоял огромный, пропахший нафталином шкаф; стену украшали гроздья каких-то лохмотьев и подвешенный за одну ручку оловянный таз; повсюду громоздился хлам.

Она провела меня через кухню, почти силой забрала плащ и усадила за круглый стол в гостиной. Вокруг тоже было полно хлама, но вполне типичного. За стеклами серванта красовались фарфоровые тарелочки, кружевные салфетки, фаянсовые безделушки и хрусталь. Торжественно тикали настенные часы с кукушкой.

Женщина нервно расхаживала по комнате. В конце концов она поставила передо мной глубокую тарелку и выбежала в кухню. Я услышал грохот угля в оловянном ведре, лязг конфорок, какие-то щелчки.

Прекрасно – путешествие во времени. Визит к тетушке в первой половине двадцатого века. Или когда угодно, от тысяча девятьсот двадцатого до шестидесятого. Универсальное время, когда на самом деле мало что менялось. Время, которое остановилось.

Достав коробку с табаком, я свернул самокрутку. Посреди стола, на связанной вручную салфетке, стояла угловатая хрустальная пепельница.

Из кухни все еще доносился металлический лязг и звуки суеты.

Все здесь казалось мне странно знакомым. Висящий в воздухе запах затхлости, политуры и мастики для пола, жестяной лязг в кухне, тиканье часов.

За двустворчатыми дверями, ведшими вглубь дома, послышался странный шорох. Что-то заскрипело, что-то упало. Застыв, я осторожно опустил руку на кобуру с обрезом, а затем мягко отодвинулся от стола.

Что-то тяжело ударилось о двери.

Я стиснул приклад и, положив палец на курок, выдохнул через нос.

Двери открылись – и из них выехал труп.

Страшный, мумифицированный труп старухи, почти лишенный волос, с обтягивающей восковой кожей, в истлевшем платье, самостоятельно катившийся в деревянной инвалидной коляске. Вкатившись в гостиную, он ударился о стол, безвольно качая головой.

Осторожно спустив курок, я убрал наполовину вынутый обрез назад в кобуру. Дрожащими пальцами потянувшись к самокрутке, стряхнул валик пепла в пепельницу. Больше всего мне не нравилось, что я принимал в чем-то участие.

Вошла женщина, неся исходящую паром супницу, и поставила ее посреди стола.

– Мамуля, ты почему не спишь? Смотри, мамуля, кто вернулся! Какое счастье!

Взяв половник, она налила мне светлого бульона с лапшой аж до краев тарелки. Пар окутал мне лицо, я почувствовал приторный запах разварившейся курицы и петрушки; в супе плавали кружки моркови, и из него торчала бледная скрюченная куриная лапа с острыми когтями. Взглянув на лицо мумии по другую сторону стола, я сглотнул. Синяя, покрытая пупырышками ножка на дне тарелки наводила на мысль об утопленнике.

Тикали часы.

– Ешь, ешь, дорогой. На куриных ножках, как ты любишь. Ешь, пока горячее.

Подумать только, еще мгновение назад я был голодным и замерзшим.

– Ешь, а я покормлю мамулю.

Она пыталась вливать бульон в рот мумии в коляске: он стекал по затвердевшему от грязи корсажу платья и пожелтевшим оборкам. Женщина то и дело замолкала, будто слушая ответ, и явно все больше раздражалась.

– Зачем ты так говоришь, мамуля?! Зачем так всегда со мной поступаешь?! – крикнула она сквозь слезы. – Ложись наконец спать, мамуля!

Она выкатила коляску за двери и закрыла их за собой.

На меня навалилась усталость, у меня все болело и снова начали слипаться глаза. Поколебавшись, я зачерпнул ложку желтоватого супа как можно дальше от торчащих из него когтей и поднес ко рту. Пар от бульона окутал мое лицо, и я вдруг странно себя почувствовал – будто запертым в плену, и моя жизнь утратила всякий смысл. На мгновение показалось, что не помню, кто я такой. Помню лишь эти выкрашенные валиком в цветочек стены, тиканье часов, запах мастики и несвежих духов «Быть может». Помню запах бульона на куриных ножках. Помню «мамулю» – страшную сумасшедшую бабу, старше самой Вселенной, впавшую в старческий маразм, который не оставил ей иных чувств, кроме ненависти и бессмысленной злобы.

Ложка дрожала в моей руке, с нее поднимался пар и свисала нитка бледной домашней лапши. Женщина раскатывала ее в кухне, на старой, посыпанной мукой столешнице, бутылкой из-под вина. Она расплющивала блин из взболтанной с кипятком муки, методично посыпая его той же мукой, и сворачивала его в плотный валик, а потом резала ножом на узкие полоски. Раз за разом. Методично, решительными движениями, но ни разу не поранившись. Полоски эти, свернутые в спирали, какое-то время сохли, а потом оказывались в кипящем бледном бульоне с торчащими скрюченными лапами. Бульоне на куриных ножках, который она готовила специально для меня.

Кем бы я ни был.

Не было ничего – только часы, салфетка на столе, мамуля и бульон.

Что-то мне подсказывало, что есть не стоит.

Я положил ложку и отодвинул тарелку.

Из-за дверей доносились звуки возни и умоляющий голос:

– Мамуля, ну пожалуйста! Почему ты всегда так себя ведешь? Ну почему?

Я потер лицо и вдруг вспомнил, кто я. Хотя и не сразу.

Только до утра, подумал я. А что, если утро здесь никогда не наступит? Так что – еще немного, пока соберусь с силами и решу, что делать дальше.

Вернувшись, женщина сняла кухонный фартук, села за стол и расплакалась.

– Я больше не могу… Я из-за нее с ума сойду. Господи, как бы мне хотелось отсюда уехать… Как я ее ненавижу…

– Она умерла, – сухо сообщил я. – Ее больше нет.

Женщина удивленно взглянула на меня.

– Что ты болтаешь? Она просто старая. А мне приходится за ней ухаживать… Впрочем, она никогда не умрет! Хорошо, что хотя бы ты вернулся.

Я взял ее за руки. Они были холодные. Очень холодные.

– Это не я. Ну, посмотри же! Как тебя зовут?

– Сам знаешь! Прекрасно знаешь! Не говори так! Сперва мамуля, теперь ты! Вы меня в гроб загоните! Почему ты говоришь так, будто меня не знаешь?

– Потому что я тебя не знаю. Ты не меня ждала на вокзале.

– Как ты можешь! Я так долго ждала! Приходила к каждому поезду! Я знала, что ты приедешь!

– Ты ждала не меня. Может, уже не помнишь кого, но это не я.

Она снова расплакалась. У меня украли тело, вероятно, его уже убили, по эту сторону меня преследовали какие-то адские монахи, а я сидел, плененный в Междумирье, в гостиной над тарелкой с бульоном, в доме с сумасшедшим призраком. Мне хотелось заплакать.

Если бы я мог привести ее в чувство и придумать, как она мне заплатит, я перевел бы ее. Уже делал такое, но на сей раз вряд ли бы сумел. Мне пришлось бы шаг за шагом объяснить ей, что она умерла, застряв по пути с призраком мамули, убедить покинуть этот мир, оставив обол, и уйти туда, куда ведет дорога. Обычная терапия. Но не когда тебя преследуют спинофратеры, а твое тело пропало в неизвестности. Не когда заканчивается твое время, утекая между пальцами.

У меня снова закрывались глаза. Усилия, которые приходилось прилагать, чтобы не заснуть, напоминали восхождение по гладкой как стекло скале. Я же вне своего тела! Зачем мне спать?

Может, заканчивалось действие настойки?

От бульона перестал идти пар, женщина перестала плакать, а часы продолжали тикать.

Она стелила кровать.

Большую, из железных стержней, с двумя пузатыми подушками и надутым, как воздушный шар, пуховым одеялом. Только одним.

Она раздевалась, сидя ко мне спиной, заученными движениями, так, чтобы не показать ни кусочка обнаженного тела. Сняв блузку, натянула через голову длинную ночную сорочку и лишь затем сняла юбку, лифчик, колготки и трусики, которые спрятала под одеждой.

– Ложись, дорогой. Не будешь же ты сидеть всю ночь… Ты так устал.

Я и в самом деле еле держался. Мысли распадались клочьями, крутясь под веками, будто вспугнутая стая летучих мышей. Словно обрывки тьмы. В конце концов они слились в одно большое пятно спокойного уютного мрака, и моя голова упала на грудь. Я дернулся, но тут же снова провалился в бездну умиротворенного покоя.

– Ложись… Почему ты не ложишься?

Я лег. Под холодное, влажное и тяжелое одеяло, будто накрывшись крышкой гроба. Казалось, я разваливаюсь на части.

Она прижалась ко мне. Тело ее под тонкой тканью сорочки было холодным как рыба.

– Мне так холодно… Согрей меня…

Я не вполне соображал, что делаю. Ее губы походили на скользкое ледяное пятно в холодном мраке. Она выскользнула из сорочки, будто сбрасывающая кожу змея.

– Я такая пустая и холодная… Наполни меня…

Кровать ритмично скрипела, будто качели, изголовье ударялось о стену. В какой-то момент женщина подняла голову и крикнула над моим плечом:

– Да спи же ты, наконец, мамуля!

Я помню вкус.

Вкус пепла и пыли.

И еще я помню, что так и не сумел ее согреть.

* * *

Мамуля встала спозаранку, как обычно. Ежедневные стоны, монотонные молитвы и причитания во все горло, какие-то псалмы вперемешку с воем и проклятиями, ежедневная смена испачканного белья.

Какое-то время я бездумно смотрел с бритвой в руке на круглую лысеющую физиономию в зеркале. В кухне Барбара бренчала посудой и полоскала сорочку мамули в жестяной лохани, а я таращился в зеркало.

А потом приставил острие к горлу, глядя себе прямо в глаза.

Внезапно я убрал бритву от шеи и провел ею по предплечью.

Боль была острой, но короткой и тусклой, какой-то несущественной, словно мое тело полностью онемело.

Кровь начала капать светящимися каплями в таз, одна за другой, как бусинки с порванного ожерелья.

Я вдруг пришел в себя – неожиданно, будто всплыв на поверхность. Кашляя и судорожно хватая ртом воздух, я давился собственной индивидуальностью. Вернулась боль. Боль в порезанном предплечье, напоминавшая о вчерашнем сражении, отчаянии и выжигавшем меня изнутри огне.

В зеркале на меня по-прежнему смотрела чужая круглая рожа, но откуда-то из-под нее начали выплывать мои черты.

Я стер мыло с подбородка и выбежал из ванной.

На стуле висели мешковатые коричневые штаны с подтяжками и полотняная белая рубашка.

– Где моя одежда?!

– На стуле, – ответила она, глядя на меня из-за лохани.

– Я спрашиваю, где моя одежда. Та, в которой я пришел вчера.

– Да успокойся ты, – раздраженно бросила она. – Вон выстиранная одежда. На стуле.

Я обшарил кухню, гостиную, потом маленькую комнатку, где стояла коляска с сидящей мумией, заполненную душным смрадом гниющих цветов и дохлой рыбы. В конце концов нашел одежду в прихожей. Запихнутую куда-то за шкаф, среди других тряпок, накрытых деревянным корытом.

Мои холщовые штаны, моя рубашка, моя футболка.

Уцелели и носки.

Поиски продолжались. Плащ обнаружился в диване, а кобура с обрезом – в зольнике холодной печи в гостиной.

Не хватало ботинок.

– Где мои ботинки?

– Зачем тебе ботинки? – с опаской спросила она. – Ты же никуда не пойдешь… Завтрак сейчас будет. Что с твоей рукой?! У тебя кровь идет!

– Где мои ботинки, женщина? – рявкнул я.

– Не смотри так на меня! Леон, я тебя не узнаю!

– Ничего удивительного, мать твою! Ты ведь меня не знаешь! Никогда меня не видела!

– Послушай… Я тебя боюсь…

– Ботинки!

Она села за стол, опустила голову на руки и зарыдала. Мне стало пакостно на душе. Но почему, черт побери? Во что я ввязался?

Обувь я нашел перед домом, спрятанную под старым разбитым горшком.

Я дрожащими руками завязывал ботинки, сидя на кривой скамейке. Длинные шнурки путались в пальцах.

Из дома доносились судорожные отчаянные всхлипывания.

Ад в нас самих. Внутри. Каждый носит его в себе, пока не победит.

Я накинул тяжелый плащ.

Так или иначе, я все еще был жив. И точно об этом знал, поскольку у меня так же болело все тело.

«Пепел и пыль, брат».

Я вернулся назад, когда был у сáмой калитки.

Услышав, как хлопнула дверь, она подняла мокрое от слез лицо и посмотрела на меня с надеждой.

– Уезжай отсюда, – твердо сказал я.

– Уехать? Куда? Мамуля…

– Мамуля давно умерла. Ты ей вообще не нужна. Тебя тоже нет в живых. Вспомни. Вспомни, женщина. Это город умерших. Тебе незачем здесь торчать. Решаешь только ты. Иди на вокзал. А когда придет поезд, садись в него. Вот билет. Слышишь меня? Садись в поезд!

Я положил перед ней картонный прямоугольник, который нашел в кармане.

Она посмотрела на билет, потом на меня серыми водянистыми глазами, в которых не было ни тени понимания.

Я вышел и больше не возвращался.

* * *

День в Междумирье. Я никогда прежде его не видел, но жалеть, похоже, особо было не о чем. Он выглядел отчасти как очень туманные предрассветные сумерки, а отчасти – как мгновение перед грозой. Было не темно и не ясно, сквозь туман просвечивал грязно-желтый свет. Только пепел и пыль оставались те же самые.

Я блуждал по закоулкам среди наполовину сельских, наполовину городских домишек, пока не добрался до каких-то улиц. Было пусто и странно – отчасти как после катастрофы, а отчасти будто во время войны. Я брел по кривым улочкам, среди причудливых каменных зданий; иногда мне встречались люди, которые либо безразлично проходили мимо, не обращая на меня внимания, либо стояли сгорбившись, лицом к стене, как те, которых я видел в поезде. Я понятия не имел, что делать. Задержаться здесь? Искать автобус?

Было все так же холодно.

Сам не знаю, как я нашел бар и зачем в него зашел. Вероятно, повинуясь некоему инстинкту. Оказался на мощеной рыночной площади, наткнулся на вывеску и ступеньки в подвал и вошел. Не знаю, что я искал. Уж точно не завтрак. Но таков инстинкт – когда просыпаешься в чужом городе, утром нужно поискать завтрак.

Я боялся что-либо тут есть. Будто глоток напитка или кусок еды могли навсегда пленить меня в мире призраков.

По улице проехала конная повозка, а сразу за ней – горящий мотоцикл из моих времен, быстрый и приземистый, с задранным задом, увлекая за собой струю дыма и огня, будто сбитый самолет.

Я вошел в бар.

Он был открыт, там даже сидели несколько клиентов.

Внутри было темно, пол усыпан мелкими опилками, сквозь затянутые паутиной окна падало немного света.

Я сел за обшарпанный покосившийся столик и свернул самокрутку, понятия не имея, что делать дальше.

Один из клиентов походил на пятно черного дыма с очертаниями человека. Внутри похожей на облако головы парили глазные яблоки, словно подвешенные в черноте мячики. Другой сидел понуро свесив голову и барабаня пальцами по столу. На нем был истлевший черный пиджак в пятнах, а его пальцы напоминали детали фортепиано. Виднелись замысловатые тяги и деревянные суставы, подушечки пальцев оклеены грязно-белым фетром. Еще один выглядел как область пространства в форме человека, где парили, точно обрывки, кисть руки, кусок черепа с глазом и ухом, два или три кусочка челюсти и множество прочих фрагментов, устойчиво соединенных друг с другом, будто остальное тело было на своем месте, но невидимое для глаз. Человек-мозаика.

Ладно. Каждый выглядит так, как он себя представляет и как себя ощущает.

Откуда-то доносилась грустная мелодия пианино, бармен протирал грязной тряпкой стаканы. Казалось, стоило мне войти, и наступила внезапная тишина. Я чувствовал на себе взгляды, бросаемые откуда-то из мрака.

– Что угодно?

– Кофе, – машинально ответил я. – Крепкий. И стакан воды.

Лишь тогда я вспомнил, что нахожусь в Междумирье и у меня нет денег. Даже не знаю, чем тут платят. Там, в реальном мире, я богат. Я забыл, что значит жить без гроша. Полностью. Хотя бы за стакан воды – чем заплатить? Гильзой? Поцелуем? Билет я отдал.

«Слышали? Он хочет кофе», – донесся до меня чей-то шепот.

– Минуту.

Высокий худой блондин с кудрявыми волосами, в старомодных роговых очках и армейской куртке встал со своего места и присел за мой столик. Казалось, он состоит в основном из лица с вросшими роговыми очками с коричневыми стеклами, парящего в воздухе будто театральная маска. Однако за ним маячила сетка светящихся нервов, похожих на раскаленные провода.

Бармен отошел, вытирая резиновые руки о фартук.

– Новенький? – спросил блондин, глядя на мои пальцы, которыми я сворачивал самокрутку.

– Прошу прощения?

– Недавно в городе?

– Вчера приехал. Ночным поездом, – ответил я. – И лучше тут не сиди. У меня нет денег. Сейчас будет скандал.

– Ад или дурдом?

– В смысле?

– У нас тут две категории людей. Одни знают, что произошло и где они. Такие сидят в этой забегаловке. Это ад, брат. Другие делают вид, что ничего не случилось. Не отдают себе отчета. Бродят по улицам, что-то готовят, крутятся как белки в колесе. Будто они живы. Дурики. Те даже толком не знают, кто они. Хуже, чем духи. Дурдом. Я спрашиваю, к какой категории ты себя причисляешь – к аду или дурдому?

– Я проездом, – сказал я.

– То есть как?

– Я живой, – объяснил я. – По крайней мере пока.

– Тут нет живых, приятель. Либо адики, либо дурики. В этой забегаловке сидят адики. Тут не заказывают кофе. Здесь нет кофе, впрочем, зачем его пить? Но Антось может тебе заварить. Вкуса никакого. Как пепел.

– Я живой, – повторил я. – Умею входить сюда, в этот мир, а потом возвращаться в свое тело. Умею жить и тут и там. А кофе – это по привычке. Что я должен был заказать? «Аве Мария»?

– Значит, дурик. Но на этот раз любопытный. А как ты собираешься вернуться, дружище?

– Обычно это не проблема, – устало сказал я. – У меня есть свои способы. Все дело в том, что по ту сторону у меня свистнули тело. Так что, дружище, вполне возможно, что скоро я откину копыта. Либо это уже произошло, а я ничего не заметил. В таком случае мой ответ – я однозначно из адиков.

– Чего ты дрожишь? Со страху?

– Нет. Просто так себя чувствую. Трясет.

– Привыкнешь. Как ты провел ночь?

– Встретил одну, на вокзале…

– Вдову?! Но ведь… Как ты смог от нее уйти? Ты не похож на…

– На Леона? Пожалуй, еще немного, да. Не знаю. Голова кружится. Но все равно уже лучше.

– Антось! Две порции! За мой счет! – крикнул блондин.

Бармен поставил на поцарапанный стол бутылку с чем-то мутным и две рюмки, неприятно напоминавшие надгробные лампадки.

Блондин протянул руку.

– Казимеж Пыровский, актер. Очень приятно. Мертв уже… лет пятьдесят как. Еще не встречал смельчака, которому удалось уйти от вдовы.

Мы пожали друг другу руки. Я – с опаской, поскольку сеточка нервов, которую я видел перед собой, казалась нежной словно муслин, но мою ладонь сжали сильные пальцы.

Бутылка была початой, сургуч на горлышке раскрошился, но пробку аккуратно воткнули на место.

На коричневой бумажке вместо этикетки виднелась надпись: «Стефан Каспшицкий».

Актер заметил мой взгляд, наливая мутную жидкость в рюмки. Она выглядела как огуречный рассол, но, налитая в рюмку, тут же выстрелила голубым огоньком, будто подожженный спирт.

– Знаю, не самое лучшее, но ничего приличнее тут нет.

Он вручил мне рюмку. Мы чокнулись. На мгновение я завис, не зная, что делать. Пыровский поднял брови, так что те показались над роговыми оправами полукруглых темных очков, и задул пламя.

– Пьем здоровье Стефана Каспшицкого!

Я задул огонек и выпил. Что говорить – я в самом деле отвратно себя чувствовал.

Но это оказалось еще хуже. Сперва был вкус. Потом аромат. Вкус и запах чужого человека, влитый в горло. Его пота, жизни, волос. Внезапно, одним глотком. Жизнь Стефана Каспшицкого пронеслась у меня перед глазами. «Сынок, смотри! Где бабуля? Бе-бе-бе, барашек! Подай мяч, мазила! Говноед! Говноед! Каспшицкий, придешь с родителями! Стеф, у тебя такие красивые руки… Вперед, Каспшицкий! Гранату! Сто отжиманий, мать твою растак! Именем Польской Народной Республики объявляю вас мужем и женой! Ну, чего уставился?! Ухожу от тебя! Я беременна… Папа умер. Можем предложить вам работу на другом участке… Мы его теряем! Два кубика адреналина в сердце! Сестра, как больно…»

Все это обрушилось в меня водопадом, а затем вернулось из желудка едкой волной смрада и чужой жизни. Я давился Стефаном Каспшицким, меня трясло, в глазах выступили слезы. Кошмар.

– Что это?!

– Я же сказал. Здоровье Стефана Каспшицкого.

– Господи… Значит, когда бутылка закончится…

– Нет. Вряд ли. Он сильный. Может, это даже не первая бутылка. Надо бы спросить тех, кто продает выпивку. А что поделаешь? Мне что, его оплакивать? А меня кто-то оплакивает? Кто-нибудь меня помнит? Ну как, чувствуешь? Чувствуешь, как возвращается жизнь?

Действительно, онемение постепенно проходило. Я перестал дрожать от холода, внезапно ощутив под ягодицами твердое отполированное сиденье стула. До сих пор даже не понимал, что его не чувствую. Я еще кашлял – горло словно ободрали напильником.

Все-таки я был жив, черт побери! По крайней мере, перестал чувствовать себя как Леон.

Мой собеседник тоже становился отчетливее, перестав состоять из лица, нервов и куртки. Светящиеся нити постепенно утонули в густеющем будто дым сером теле, появился силуэт.

– И что теперь будешь делать? – спросил ставший чуть более плотным артист.

– Не знаю. Чем тут платят?

Он полез в карман и показал горсть камешков. Обычной гальки, чуть крупнее гравия.

– Что это?

– Индульгенции. Один камешек – один грех. Даешь кому-то камешек и берешь грех на себя. Обычный грех, брат, повседневный. Колбаса в пост, дрочка в постели, пропущенная молитва. Сдачу выдают ругательствами и мелким враньем.

Я рассмеялся.

– А если попадется неверующий?

– Во что неверующий? В жизнь после смерти? Не смеши меня, приятель.

– В эту самую пропущенную молитву.

– У каждого есть какие-то грехи, брат. Святых тут нет.

Я кивнул в сторону бармена.

– Этот уж точно должен быть святым.

– Видать, у него есть на счету пара валунов покрупнее, которые не уравновешивают горсть камешков.

– А ты когда-нибудь видел, чтобы это кому-то помогло? Забрало отсюда?

Он покачал головой.

– На эти темы тут не говорят, приятель. О чем угодно, только не об этом. Ад не ад, но какие-то приличия нужно соблюдать.

Я повертел в руке рюмку. Нужно возвращаться. Только как? Я должен вернуться, чтобы вновь обрести тело. Но без тела я вернуться не мог.

– Можно тут где-нибудь бросить кости? Есть какое-нибудь место, где можно остановиться? Какая-нибудь гостиница?

– Есть. Но это гостиница для дуриков. За ратушей, в переулке. Не плати там индульгенциями.

– А чем?

– Не знаю, наверное, деньгами, которых нет, как нет их родных, мира и всего остального. Это дурики.

Актер снова начал блекнуть: его кожа превратилась в серый туман, где светились ниточки нервов. Он поднял бутылку, но я выставил перед собой руку и перевернул рюмку. Стефана Каспшицкого мне больше не хотелось.

У меня возникло желание предложить актеру перевести его на ту сторону. Рефлекс. В течение многих лет я был психопомпом, сам толком не зная, что делаю. Но я вспомнил монахов, гончих псов, мое тело и подъехавший к станции черный автомобиль. Меня преследовали. В обоих мирах. Так что лучше держать язык за зубами.

Больше всего меня беспокоил черный автомобиль, о нем я и спросил артиста.

Его нервы внезапно вспыхнули, словно раскалившись добела.

– Будь с ними осторожнее… Вообще не болтайся тут один ночью. Для некоторых война не кончилась.

– Какая война?

– Любая война, брат. У людей это вбито в башку. Одни будут пытаться сделать лучше мир и других вокруг, другие – от них защищаться. Некоторые гибнут на войне, но не замечают этого. Другие замечают и из-за этого становятся еще хуже. Они даже не помнят, в чем дело. Теперь они как взбесившиеся доберманы.

– Я должен вернуться, – сказал я, ни к кому не обращаясь.

Он покачал головой, вернее, парящей в воздухе маской лица.

– Вернуться не получится. Так тут заведено. Билет в один конец. Дурики иногда пытаются. У них есть такие места… Там барьер тоньше, и нужно быть чокнутым. Всерьез чокнутым. Только это ничего не дает. Может, удастся пошевелить занавеску, задуть свечку или показать тень на стене. Не более. А ты наверняка хотел бы вернуться и принять душ, да?

Когда я выходил в бледные вечные предрассветные сумерки, он остановил меня и спросил, как меня звать. Я замер, ощутив неясное подозрение. Обычно в таких случаях я говорил «Харон», но не сейчас. Это след.

– Как хочешь, – ответил я. – Все равно, лишь бы не Леон. Впрочем, называй меня Иаков.

Почему? Это единственный библейский персонаж, которому пришлось решать проблему со сверхъестественным, как и мне. Кулаками и пинками. Более того, Иаков победил, отделавшись ушибом ноги, то есть куда лучше, чем большинство ученых мудрецов.

Хорошее предзнаменование.

Глава 8

Когда я искал гостиницу, зазвонил телефон – старый, покрытый лаком телефон-автомат в стоявшей на рыночной площади деревянной будке, покрытой облезшей коричневой краской. На том свете при моем появлении гасли фонари, здесь звонили телефоны. Не знаю, с чего мне пришло в голову ответить.

Я снял трубку, но промолчал. Слышался треск и шум, будто звонила жарившаяся в масле картошка.

– Притча о Матеусе, кретин, – прозвучало сквозь шум и треск. – Ты сам меня ею угостил. Почему ты сошел с поезда?

У меня перехватило дыхание. Я почувствовал, как мои коленки подгибаются будто расплавленный воск. Сдавило горло.

– Михал?!

– У меня нет времени. Уже слишком поздно. Сейчас связь прервется. Помни: рассчитывай только на себя. Делай то, что умеешь. Что бы ты ни увидел, поступай по-своему. А если до чего-то докопаешься – копай глубже.

Короткие гудки.

Я еще какое-то время кричал, как обычно делают при обрыве связи: «Михал? Михал? Алло!» Бесполезно. Вопли в пустоту. С некоторыми сторонами реальности не поспоришь. Например, с прерванной связью.

Я машинально повесил трубку.

А потом какое-то время сидел на площади, на краю высохшего колодца. Михал? Так же, как до этого Патриция? Отношения с телефонами у меня не складывались, и не особо хотелось верить в то, что они сообщали.

Встав, я потащился в гостиницу. Она действительно располагалась за ратушей, в узком каменном здании, втиснувшемся между двумя другими. Я увидел аляповатую старомодную неоновую вывеску из выгнутых трубок, приделанных к жестяным буквам.

«Отель „Ящерка“».

Ладно.

Прежде чем войти, я набрал прошлогодних сухих листьев и сложил их в пачку, после чего сунул в карман.

Меня снова начала бить дрожь, я зашелся жутким свистящим кашлем. Казалось, будто я разваливаюсь на части.

Маленькая стойка портье втиснулась между деревянной лестницей и застекленной дверью – собственно, небольшой прилавок с рядами ключей на стене, висевших на крючках в деревянных ячейках. У самого входа стояли столик и кожаное кресло. Портье был лысый и старый, в полосатом больничном халате. Когда пóлы откидывались, виднелись вплетенные в туманное скелетоподобное тело старомодные медицинские устройства, составлявшие его организм.

Он выглядел как робот, сооруженный в больнице из того, что попалось под руку. Под отвисшим, будто у стервятника, подбородком блестел металл какого-то протеза; по уходящим вглубь головы прозрачным трубкам текли какие-то жидкости, красная и зеленая. В грудной клетке сжимался и раздувался гофрированный мех из черной резины.

Я смотрел, как он вписывает придуманное мною на ходу имя и фамилию в разложенную на стойке книгу, скрипя по бумаге тонким стальным пером. Он закашлялся, искусственное легкое на мгновение замерло и тут же снова заработало как аккордеон.

– Надолго? – Его голос будто исходил из динамика аппарата для трахеотомии. Он снова закашлялся, достал из ящика за стойкой бутылочку из темного стекла и что-то принял.

– Пока до завтра. Я проездом, – объяснил я. Мне пришлось схватиться за стойку – казалось, на то, чтобы поставить подпись в книге, мне не хватит сил и придется делать это двумя руками. – Деловая поездка.

– В нашем городе редко кто-то останавливается, – подозрительно заявил он.

– Бывает. Но город красивый, так что не жалею, – вежливо ответил я. Мой собственный голос слышался будто из бочки. – Сколько с меня?

– Пятьдесят за ночь.

Достав из кармана пачку сухих дубовых листьев, собранных на улице, я разложил их, пересчитал один за другим и в конце концов вытащил два, ничем не отличавшихся от других. Полный цирк. Я не верил, что из этого что-то получится. Глупый идиотский блеф, который мог лишь отправить меня обратно на улицу.

И в самом деле.

Он посмотрел на листья, потом на меня. Так, как смотрят на сумасшедшего.

– Да вы что?

Я пожал плечами. Что я мог сказать? Если меня вышвырнут на улицу – просто лягу. Конец. Что-то нехорошее творилось либо где-то там с моим телом, либо с душой. Либо и с тем и с другим.

– Это слишком много.

Забрав лист сверху, он открыл какие-то ящики, после чего положил передо мной истлевший обрывок газеты, билет спортлото и несколько бутылочных крышек. Если уж дурдом, то дурдом.

Я сгреб все это в карман и взял ключ, чувствуя, как гудит в висках. Меня снова трясло, а ноги превращались в тающий снег.

Скрипящую лестницу на второй этаж я покорил словно Эверест. Мне с трудом удалось попасть ключом в замок. Старомодная двуспальная кровать, стол, два стула, шкаф и вешалка на двери. Окно во двор-колодец с голыми кирпичными стенами. Имелся также умывальник и треснувшее зеркало.

Мне еще хватило сил снять плащ и повесить его на двери. Потом я лежал, весь дрожа, на кровати, и временами казалось, будто стены приближаются ко мне, а иногда становятся прозрачными. Потолок улетал в стратосферу.

Закрыв глаза, я попытался вспомнить избу Ивана Кердигея. Я вспомнил бубны, колокольчики и монотонное пение. Вспомнил специфический запах, растянутые на бревенчатых стенах шкуры, чайник на старой чугунной плите, очаг посреди пола, туристический радиоприемник «Спутник» на кухонном столе среди рассыпанных гильз, самовар. Бутылку «Обывательской» и сушеную рыбу, разложенную на газете. Я представил самого Кердигея, в расшитом бисером анораке, с круглым, точно сделанным из мягкой оленьей кожи лицом, покачивающиеся на брусьях связки трав и енотовых шкурок, большое ружье «Ижмаш» на стене. Я услышал, как он монотонно напевает себе под нос.

Кердигей сидел на оленьей шкуре и приводил в порядок запутавшуюся видеокассету, помогая себе охотничьим ножом. Подняв голову, он взглянул на меня узкими, черными будто жуки глазами посреди морщинистой кожи. Прямо на меня. Все так же – без всякого выражения на неподвижном азиатском лице – он вытянул в мою сторону руку и стиснул ее в кулак, а затем придвинул ее к себе, словно что-то забрав. Раскрыв ладонь, он сдул в очаг нечто, похожее на клубок шерсти. Пламя на мгновение вспыхнуло голубым – и я упал на свою гостиничную кровать.

Снова глядя в потолок.

Не знаю, как долго я лежал, и не знаю, заснул ли. В конце концов очнувшись, я свесил ноги на пол и долго сидел, обхватив себя руками. Мне стало немного лучше.

Ополоснув лицо холодной водой, я машинально взглянул в зеркало. Оно было грязное и покрыто черным лишаем, так что сперва я не обратил внимания, что выгляжу как-то странно. А потом увидел, и крик застрял у меня в горле. Моя кожа стала прозрачной: я видел зубы, частоколом просвечивавшие сквозь губы, дыру на месте носа и торчащие кости скул. Маска смерти. Я инстинктивно отшатнулся – и жуткая картина исчезла. В зеркале я снова видел собственное лицо. Изможденное и бледное, но человеческое.

Хотя бы в меру моих возможностей.

Я посмотрел на музейный бакелитовый телефон на тумбочке у кровати.

В самом ли деле мне звонил Михал? Я уже получал телефонные звонки от самых разнообразных созданий, и ничего хорошего они мне не приносили. Притча о Матеусе. Кто мог об этом знать? Кто, кроме Михала?

Это была вовсе не библейская притча – просто анекдот, который я однажды ему рассказал, споря о смысле молитвы. Речь шла о невероятно набожном человеке по имени Матеус, который, когда в его местности случилось наводнение, отказался эвакуироваться, заявив, что Бог его спасет. То же он сказал, когда к нему приплыли на лодке, а он сидел на втором этаже. То же он сообщил экипажу понтона, военной амфибии и катера пожарной службы, постоянно забираясь все выше, пока наконец не поблагодарил команду спасательного вертолета, настаивая, что будет спасен благодаря Богу, и, пребывая в этой уверенности, утонул. На том свете он, естественно, обратился к Всевышнему с претензиями. Он верил, молился – и что? А Господь слегка рассердился и ответил: «Матеус, я ведь посылал тебе и понтон, и лодку, и катер, и в конце концов, черт побери, вертолет! Что еще я мог сделать?»

Михал тогда насупился и заявил, что это протестантская чушь. А теперь сам мне сказал то же самое по телефону. Это могло значить, что я умер, а он послал за мной поезд, с которого я как дурак сошел. А может – что у меня нет шансов или это не имеет значения и пришло время моего поезда. А может, речь шла о том, что я оказался здесь в плену, или… Черт его знает, о чем шла речь.

– Что за кретинская манера говорить загадками! – рявкнул я. – Ни черта не понял! – заорал я в глухую трубку. – Говори яснее или отвали!

Я снова сел на кровать, свесив руки между коленями, а потом перебрался за столик, где с трудом свернул самокрутку.

В том-то и дело, что на конечную станцию я не спешил. У меня еще здесь кое-какие дела.

Мне по-прежнему было холодно, но я немного пришел в себя.

Казалось, туманный полумрак за окном сгустился, но в чем тут можно быть уверенным?

Я мог тут сидеть как мышь под лавкой в ожидании, когда в конце концов сдохну. Или в ожидании Годо[7]. Рассчитывая хотя бы на очередной телефонный звонок.

Внизу имелся ресторан. По крайней мере, нечто в этом роде.

Окна были полностью занавешены тяжелыми потрепанными шторами, стояло несколько столиков и фортепиано. У стены сидел худой джентльмен в высоких сапогах и костюме песочного цвета, уставившись на лежащую перед ним на тарелке свиную ножку и рюмку водки. За другим столиком – какая-то женщина, выпрямившись будто на гравюре девятнадцатого века. На ней было черное бархатное платье, кружевные перчатки и шляпка с вуалью, а на коленях – пяльцы с натянутым полотном, где она что-то вышивала монотонными как машина движениями. Оба молчали.

Я подумал, что мне не помешал бы глоток «здоровья Стефана как-его-там», но особого желания не испытывал. Хоть это и помогало, в том было нечто дурное, будто я превращался в вампира. К тому же продавалось оно по другую сторону площади. За индульгенции.

Впрочем, действовало оно все равно недолго.

Появился хозяин, скрипя и блестя своим медицинским нутром, и я заказал чай с пирожным. Я перешел на сторону дуриков. Мог сидеть, делая вид, что пью чай и ем пирожное. Будто остановился в гостинице и убиваю время в ресторане. Либо это, либо заплесневелая нора наверху. Плащ я положил рядом на стул, прикрыв обрез.

Нужно возвращаться, но я опасался, что не успею до сумерек на станцию. Поезд мог больше не прийти. И, собственно, куда мне возвращаться?

К тому же билет я отдал.

Я осторожно выглянул из-за шторы. На тесной захолустной улочке, похоже, стало еще темнее.

* * *

Они пришли под утро. Не знаю, что меня сморило – сон, некая летаргия или смерть. Темное, лишенное запаха и глубокое, оно свалилось на меня после многих часов сидения в пустом номере, пока я тупо разглядывал собственные руки и вслушивался в треск, скрип и стук за дверью.

Я снова разваливался на части, тонул в обрывках беспамятства. Видел, как просвечивают сквозь кожу кости. Казалось, у меня выпадают волосы.

Все это внезапно взорвалось грохотом, резким светом, топотом подкованных сапог, в одно мгновение обрушившись на мою бедную голову вместе с вонючим шершавым мешком, который завязали вокруг шеи.

Я успел лишь раз пнуть ногой и раз выстрелить вслепую. Потом не было ничего – только боль. Я дергался и вопил, ощущая со всех сторон сокрушительные удары, каждый из которых вызывал ощущение, что меня бьют стальными прутьями. Потом не осталось ничего, только одеревеневшее море боли и крови, одна большая раздувшаяся опухоль, в которой я тонул, уже почти ничего не ощущая и не слыша.

Я почувствовал, как меня волокут по лестнице, услышал хлопок дверцы и оказался в грохочущей разболтанным двигателем душной тесноте. Все казалось далеким, будто бредовые видения.

Реальным было лишь вздымающееся волнами море боли, в котором я тонул.

Мешок сорвали с моей головы в каком-то грязном подвале из голого кирпича, перед металлической дверью. Попытавшись оглядеться, я тут же получил в морду – солидно, профессионально, так что у меня мгновенно взорвалась в голове вся Вселенная. Я подумал, что наверняка уже настолько опух, что хватило бы пощечины разгневанной девочки-подростка.

Я успел осознать, что меня окружают создания из скрипучей черной кожи, резины и железа. Мне удалось разглядеть лишь длинные плащи и белые, похожие на венецианские маски лица. Я вдруг понял, что меня бьет такая дрожь, какой я не ощущал ни разу в жизни.

А потом открылась старая тяжелая дверь из окрашенной в зеленый цвет стали, и меня втолкнули внутрь.

За спиной раздался стальной грохот, и я услышал скрежет засовов.

Помещение было маленькое, квадратное, без окон; стены до половины и пол выкрашены коричневой масляной краской. Передо мной стоял старый потертый письменный стол со светящим мне в лицо прожектором. Я видел лишь сплетенные на крышке стола руки и концы кожаных рукавов. Казалось, на их обладателе надеты замысловатые перчатки, но на самом деле его руки были обшиты скрепленными заклепками кусками жести. Я смотрел, как он медленно открывает затасканную коричневую папку, как осторожно перекладывает исписанные от руки листы бумаги.

Я стоял, пытаясь унять дрожь, но ничего не мог с собой поделать.

Физиология.

Сидевший за столом закончил переворачивать страницы, после чего взял из жестяной кружки карандаш и начал вертеть его в руках. Рядом на блюдце стоял стакан с чаем в стальном подстаканнике. И наполовину полная пепельница из отпиленной донной части гильзы от снаряда.

Царила тишина. Руки исчезли со стола, послышался шелест бумаги, затем тарахтение спичечного коробка. Раздался треск, вздох, и в ослепительном кругу света закружилось облако голубого дыма.

– Фамилия, имя, имя отца, – сухо и официально пролаял голос из-за лампы.

Мой рот был полон крови. Я сглотнул ее, хотя всерьез подумывал сплюнуть на пол, но отказался от этой мысли. К чему спешить? Я в худшем месте во Вселенной. Если такое можно встретить по ту сторону, никакой ад не способен придумать ничего лучше.

– Посадить его!

Из мрака за моей спиной выросли кожано-стальные лапы, схватив меня будто клещами. Стоявший посреди комнаты деревянный табурет пинком перевернули вверх ногами, и меня охватила ярость.

Я не вчера родился. Людей заставляли сидеть на перевернутых табуретах в поколении моих дедов, моих родителей и в моем собственном. Я знаю, что это значит, и не позволю себя посадить или к чему-либо пристегнуть.

Трудно сказать, сколько это продолжалось. Безнадежная борьба длится без конца и одновременно слишком коротка, учитывая, что следует после.

Я вырывался, пинал, бил головой и локтями, принимая на себя нескончаемую лавину ударов.

В итоге я добился того, что не позволил усадить себя на ножку табурета и мне даже удалось его сломать.

В очередной раз меня избив, они принесли другой табурет и усадили меня нормально. Впрочем, это мало что изменило.

Я превратился в обрывок боли и страха, сидя под снопом света будто червяк на столе для вивисекции, и, естественно, в конце концов назвал имя и фамилию.

– Та-ак… – объявил чиновник за столом как ни в чем не бывало, и в сноп света вплыл очередной клуб дыма. Белая, окованная жестью и заклепками рука на мгновение унесла во тьму стакан вместе с подстаканником и ложкой. Он снова начал листать страницы в папке. – Что тут у нас? Дата рождения… Место жительства… Место работы… Не…пра…кти…ку…ю…щий. Внебрачные связи. Прелюбодеяние. Злоупотребление… Непочтение… Возжелание чужой жены… Занятие ок…культ…ными практиками. И что теперь? – риторически закончил он отеческим тоном.

– К чему эта комедия? – спросил я.

Собственно, в основном я ощущал разочарование и злость. Где-то в глубине души рассчитывал, что ад – слишком несправедливая, бессмысленная и не служащая никакой цели концепция и что он не существует. Я не предвидел, что его необязательно создает некая высшая сила. Дайте людям немного свободного места, и они тут же сами соорудят ад. С кругами, котлами и прочим, что придет в голову.

Сквозь вращающиеся круги боли в голове до меня дошло, что я понятия не имею, почему меня допрашивают. По привычке? О чем спросят? О шпионской деятельности?

– Где книга? – спросил чиновник, нервно помешивая чай. Положив ложку на блюдце, он снова отхлебнул глоток где-то в темноте. Я понял: это конец. Когда у тебя есть тайна, можно в крайнем случае выждать. Когда не знаешь, что им нужно, – это конец.

На самом деле, увы – начало.

Единственное, что меня защищало, – энтропия. Мой собственный распад. В этом мире ты таков, каково состояние твоей души, разума, или как оно там называется. Я входил в него могущественным словно дракон, но моя сила выдохлась. Ее забрали Патриция, кража тела и бесконечные блуждания среди призраков. А теперь я распадался на фрагменты, даже перестал многое ощущать. Я деревенел. И все, что они могли со мной сделать, лишь ускоряло этот процесс.

По крайней мере, так мне казалось.

Пока не принесли «здоровье». Оно не принадлежало Стефану Каспшицкому, похоже, даже не имело этикетки, но я и без того знал, что это.

И снова в течение нескончаемых секунд я буйствовал, дергался и сражался, пока меня не посадили на пол, не запрокинули голову назад, не воткнули бутылку в глотку и не зажали нос.

А потом утопили меня в Ежи Ковальском.

То, что произошло дальше, напоминало причудливое эйнштейновское время – бесконечное, пока находишься внутри, и короткое как вспышка, когда ты вне его. Оно состояло из постоянно повторяющегося вопроса «Где книга?» и гейзеров боли. Попеременно. И моих отчаянных, все более беспомощных ответов. Всех возможных.

Даже пребывая вне тела, можно орать до хрипоты, обмочиться, бессильно угрожать, плакать. Нужно только найти способ до этого довести. И они нашли. Причем не один.

Порой им становилось скучно.

Господин Стальные Пальцы делал передышку и философствовал.

– Вы не понимаете ситуацию. Я, как только здесь оказался, сразу понял. Разве это похоже на небо? – Он риторическим жестом развел руками. – Не похоже. А это значит, что я буду нужен. Нужен власти. Я столько лет ждал, чтобы этот черный телефон зазвонил. Чтобы кто-то нас заметил и отдал распоряжение. Необходимо обеспечивать общественную безопасность. Что бы иначе было? Но телефон не звонил, нам приходилось справляться самим. Он зазвонил вчера, именно по вашему делу. Не помню уже, как давно я ждал, – и он зазвонил. Так что не несите мне чушь, будто не знаете, о чем речь, ибо у меня железные нервы! Итак, начнем еще раз: где книга?

* * *

Какое-то время я лежал на холодном цементе будто мокрая тряпка. А потом сумел подняться на четвереньки и, добравшись до стены, опереться о нее спиной. Было не полностью темно, и моя кровь отсвечивала рыжеватым неоном.

Сергей Черный Волк рассказывал мне о шаманах, которых пыталась искоренить советская власть. Он рассказывал о своем деде Уйчуке, которого арестовывали несколько раз в разные периоды борьбы с реакционными суевериями. К нему приезжали с большой помпой на машинах, ввосьмером или вдесятером, забирали под угрозой оружия и везли в округ. А на следующий день дед сидел на пороге своей хижины, попыхивал трубкой и чинил собачью упряжь. Со временем машины становились все современнее, как и оружие тех, кто на них приезжал. В первый раз его забрали на разболтанном грузовике ЗИС, угрожая помнившими царя длинными трехлинейками с примкнутыми штыками и револьверами типа наган, потом были «виллисы» и ППШ, а в последний раз – снегоход на гусеницах и автоматы Калашникова.

А результат каждый раз был примерно один, не считая того, что однажды дед вернулся аж из Магадана, и это заняло около трех дней.

«Шаман знает, что важно, а что нет. Важен мир людей, мир духов и мир умерших. Важна тайга, небо, звери. Решетки не важны. Замки не важны. Пулеметы не важны. А те были такие же, как решетки и пулеметы. Они – лишь помеха. Как болезнь. Нельзя перевернуть горы или обратить вспять реку, ибо они важны. Но можно вернуться из Магадана, ибо он не настоящий».

Тогда я мало понимал, но теперь уцепился за эту мысль, не в силах перестать думать о деде Сергея.

Естественно, я пытался молиться – о спасении, помощи или хотя бы об освобождении. Но перед моими глазами тотчас возникал несчастный Матеус на крыше из моей собственной истории. Так что я думал о старом Уйчуке.

Он ничего не делал. Не танцевал, не имел никаких орудий, магических принадлежностей, грибов или иных веществ. Ничего. Просто сидел у стены, уперев руки в колени, и смотрел перед собой похожими на бойницы глазами. Через стены, заборы, колючую проволоку, минные поля, далеко за деревянные башни с прожекторами и пулеметами.

А потом он появлялся у своей хижины и брался за починку собачьей упряжи или варил овсянку.

Точно так же сидел я, пытаясь проникнуть взглядом сквозь бетонные стены. Но только не знал, куда возвращаться. Он возвращался в свою хижину или шалаш, а я мог вернуться только в свое тело. Если бы знал, где оно.

«В тебе есть волк, – сказал когда-то Кердигей. – И есть снежный сокол. Волк спит. Он редко открывает глаза, и лучше не будить его без нужды. Но снежный сокол есть в тебе всегда. Именно поэтому ты не можешь допустить, чтобы тебя заперли или связали. Сокол не знает решеток, стен или пут. Сокол летает высоко и смотрит далеко. Так далеко, что порой не видит того, что совсем рядом».

И я думал о соколе.

О снежном соколе, который якобы жил во мне.

Я слышал его крик где-то высоко в голубом небе. Видел, как он парит; видел голову с черными бусинками глаз и небольшим кривым клювом; видел, как воздушный поток выгибает распростертые белые крылья. Я долго смотрел, как он парит, зависнув между голубым куполом и белой пустыней внизу.

Потом, тысячелетия спустя, я сам стал соколом.

Решетки не важны. Несущественны. Как и стены и тяжелые мертвецы из кожи и стали. Важны голубое небо и ледяной воздух, в котором можно скользить без конца.

Каждый носит в себе ад. И каждый может из него выпорхнуть.

Нужно лишь освободить сокола.

Сокол парил над искрящейся белой равниной, под голубым колоколом. Ледяной воздух скользил по крыльям, вздымая их подобно парусам. Скользкий, хороший воздух восходящего потока. Послушный. Он вздымался, вращаясь бесконечной спиралью и увлекая сокола высоко над замерзшим фирном, переливающимся радужными искрами, словно нескончаемые поля алмазов. Можно было скользить без усилий, почти не шевеля крыльями. Описывать ленивые полусонные круги, используя поток, и следить за каждым движением внизу. Описывать круги и искать. Где-то внизу что-то мелькнуло. Маленький сугроб вдруг метнулся в сторону, оказавшись в другом месте. И еще раз. Заяц.

Скрытый под белой пушистой шкуркой, невидимый среди нескончаемых снегов. Но видно движение и деформация тени, видно, что маленький сугроб изменил положение. Только заяц сейчас не важен.

Куда важнее другой маленький след на безукоризненно белом снежном покрове мира. Неспешно бредущий вперед, оставляющий цепочку мелких следов. Небольшое пятнышко тени, а рядом – трудноразличимый серо-белый силуэт. Волк. Волк был важен.

Сокол несколько раз ударил крыльями, потом развернулся и поплыл в морозном воздухе, покинув вращающийся цилиндр теплого восходящего потока. Он летел следом за волком, за которым было легко поспевать – достаточно нескольких ударов крыльями, потом изменение угла их наклона, небольшая коррекция маховыми перьями, и можно помчаться, скатиться по крутому воздушному склону туда, куда шел волк. Быстро и без усилий.

Волк вскарабкался на пологий, мерцающий миллионами солнечных искр склон, и стало ясно, куда он направляется. За холмом, в круглой долине, мерцало окутанное белым туманом зеркало, смотревшее синей гладью прямо в небесный купол. Горячий источник. Такой, в котором всегда есть вода, хотя сейчас не время Воды и Птенцов, а время Снега и Жира. Но горячий источник никогда не засыпает.

К источнику направлялся не только волк. Туда шло еще одно существо, слабое и умирающее, оставляя за собой неровную цепочку следов. Немногим крупнее волка, но голое будто птенец и бредущее на двух ногах, как застрявший на земле сокол. Человек. С множеством кровоточащих ран, разноцветными узорами на плечах и серой, как у волка, шерстью, но изрядно полинявшей. Шерсть искрилась от инея только на голове и вокруг рта, и еще немного на груди. Человек тоже был важен. Он не умел летать, но, вероятно, был важнее всего. Вдоль кривого следа оставались резко пахнущие красные пятна; человек падал на колени и опирался на утопающие в снегу руки, а затем тяжело поднимался и брел дальше.

Волк добрался до цели первым и вошел в воду. Сперва зайдя по колено, он напился, свесив голову, и отряхнулся, а потом погрузился по уши и поплыл на середину озера.

Виднелась только его треугольная голова, рассекавшая воду. А потом он вдруг исчез, оставив посреди озера расходящиеся круги.

Человек тоже дошел до воды и рухнул лицом вниз, разбив в клочья отражение неба и оставив расходящиеся кругами волны. Какое-то время он парил, расставив руки и ноги, в водном небе, будто высматривавший его сокол, а затем погрузился в голубизну и исчез. Осталось лишь размытое коричневое пятно.

Сокол издал несколько трелей, закончившихся тоскливым протяжным зовом, после чего сложил крылья и спикировал вниз, будто пробив в воздухе туннель, прямо в озеро. Он мчался как стрела, глядя на подводное небо, которое становилось все ближе, и на летящего к нему сокола. Но чем ближе он оказывался, тем яснее становилось, что мчащийся ему навстречу сокол гол как птенец, с круглой головой, маленьким клювом и кружком серых перьев снизу.

Они столкнулись – и водное небо треснуло, как поверхность тонкого весеннего льда.

* * *

Я очнулся в кромешной тьме, среди тесноты, духоты и холода. Попытавшись встать, понял, что меня окутывает нечто скользкое, прочное и непроницаемое. Я все еще чувствовал себя побитым; тело болело, но впечатление, что я разваливаюсь на части, исчезло. Приподнявшись, я тотчас ударился головой о твердую поверхность, отозвавшуюся звонким гулом. По бокам тоже были стены. Я не мог пошевелиться, скованный жестким шелестящим саваном и стальным параллелепипедом вокруг.

Меня похоронили.

Я задыхался. Первая реакция почти гарантирована у любого.

После длившейся неопределенно долго черной, истерической паники я наконец начал что-то соображать. Например, что я еще жив. Что я голый, и нечто шершавое и холодное давит на меня узкой полоской от лба до паха, рассекая тело вдоль. Что моя могила издает глухой жестяной гул, отдающийся эхом у меня в черепе, как и мой собственный крик.

А потом я понял, что за шершавая полоска делит меня пополам.

Замок-молния. Меня окутывал мешок для трупов.

Глава 9

Я нашел собственный труп. Мое тело лежало в мешке. Черном, жестком, застегнутом по всей длине на молнию; сделанном из вонючего пластика, который походил на большой мешок для мусора. Именно потому я задыхался: мешок не пропускал воздуха.

Метаясь в коконе из пленки, я сумел прижать рот к молнии и всосать чуть-чуть воздуха между ее нейлоновыми зубцами. Ровно столько, чтобы не лишиться чувств. Я все еще дрейфовал на грани паники, походившей на бушующий пожар за закрытыми дверями спальни.

Извиваясь по-змеиному, переместил руку вдоль тела, до самого лица, и нащупал конец молнии. Ряд зубов, стиснутых как в предсмертной судороге. Впрочем, это мало дало. В мешки для трупов не ставят молнии, как в спальниках или палатках, с язычком с обеих сторон. Причина проста – они не рассчитаны на то, что их будут открывать изнутри. Я нащупал движок – перемещающийся по зубцам металлический челнок, задача которого состоит в том, чтобы соединять их или разделять, в зависимости от того, в какую сторону он движется. Я попытался его оттянуть, но безуспешно. Молнию застегнули до конца. Я был весь мокрый от пота; жесткая скользкая пленка липла к телу.

Замки-молнии.

Они уже существовали, когда я родился. Я расстегивал их миллионы раз. На собственных штанах и куртках, на дамских юбках и обтягивающих вечерних платьях. В паху, на груди, на спине и бедре. Достаточно слегка потянуть, и один ряд сцепленных зубцов распадается на два, не имеющих между собой ничего общего. Открыто.

Ключ в том, почему молнии, если они не сломаны, не расстегиваются сами. Почему держатся. Так происходит потому, что внутри движка сидит маленький жестяной засов, который входит между зубцами. Чтобы открыть замок, нужно взяться за металлический язычок, свободно свисающий под движком. Рычаг поднимает засов – и движок свободен. Он может легко перемещаться по молнии. Но чтобы потянуть за язычок, нужно быть снаружи, а не внутри.

Слышались лишь мое шипящее дыхание, шорох жесткой пленки и жестяной гул, когда я ударялся о стенки гробницы. О последнем я старался не думать. Удерживать пожар за закрытыми дверями, не обращая внимания на рыжеватое сияние над порогом и сочащийся сквозь щели дым. Не сейчас.

Сейчас главной проблемой был замок-молния. Ухватившись пальцами за внутреннюю часть движка, я пытался перемещать его вперед и назад, в надежде проделать хотя бы маленькую дыру. Я пытался добраться до язычка сбоку, через пленку, но не мог его нащупать. Пробовал прижать пальцами сквозь пленку одну сторону движка и поднять засов. Прибегал к помощи зубов и языка. Мне требовалась маленькая дырочка, пусть даже в несколько зубцов, чтобы высунуть хотя бы палец.

Бесполезно. Движок держался как приклеенный.

Каждые несколько минут мне приходилось делать перерыв и дышать, прижавшись ртом к молнии, но воздух казался все более спертым. Заканчивался кислород. Скоро я начну дышать двуокисью углерода, все судорожнее и быстрее; кровь застучит в висках и появится гул в ушах. А затем я постепенно провалюсь в черный туннель, будто спускаясь на лифте в шахту. Навсегда.

Пот ел глаза, стекая струями по всему телу, а я все отчаяннее сражался с молнией. Неоднократно пытался разодрать мешок, растопырившись во все стороны, но было слишком тесно, а пленка оказалась слишком жесткой. Толкая вверх, я утыкался в крышку, а растягивая мешок в стороны, упирался в стены.

Так продолжалось достаточно долго, пока я не выдержал.

Приподнявшись, насколько было возможно, я с силой ткнул перед собой пальцем, вонзая его в пленку. Я давил как сумасшедший и вдруг почувствовал, что пленка начинает растягиваться, облепляя кончик пальца, и в конце концов лопается. Разодрав дыру, я рухнул без сил, судорожно ловя ртом остатки воздуха. Он был тяжелым, густым и вонял чем-то вроде старых пропотевших носков.

Просунув в дыру руку, я нащупал движок. Раздался треск, и молния легко расстегнулась, без малейших усилий.

А потом я просто лежал в расстегнутом пластиковом коконе, не имея сил пошевелиться. Я победил мешок.

И оказался внутри металлического гроба.

Лишь спустя какое-то время я сообразил, что слышу звуки – будто гудение трансформатора, ритмичное шипение, электрическое жужжание. Где-то совсем рядом.

Я долго вслушивался, чувствуя, как постепенно растет надежда.

Меня никогда прежде не хоронили, но я был уверен в одном: в могиле не слышно звуков. Там тихо – как и должно быть в могиле. Мир мертвых не нуждается в электрических устройствах, которые я слышал за стеной.

Все стенки гроба были идеально гладкими, теперь мокрыми и скользкими от моего пота, но еще и невероятно холодными. На них собирался иней. Раньше я этого не замечал, поскольку, когда обливался по́том, сражаясь с молнией окутывавшего мешка, я думал, будто лежу в печи. Но это была не печь.

Это был холодильник. А я лежал на стальной решетчатой полке, на поперечных роликах.

И только тогда я понял.

Это не гроб, засыпанный холодной землей, а ящик в холодильной камере больничного морга.

Если я собирался отсюда выбраться, нужно было пытаться себя вытолкнуть, а не бессильно атаковать потолок. Я в выдвижном ящике.

Упершись руками в потолок, я попробовал сдвинуть с места железные носилки, на которые меня бросили. Они слегка перемещались. Вперед и назад.

Я понятия не имел, лежу я головой в сторону дверцы или ногами.

Я то колотил в одну стенку обеими руками, то пинал ногами другую, но и то и другое приводило к одному и тому же результату.

Ни к какому.

Стена за моей головой была идеально гладкой; казалось, я чувствую швы на стыках плит. Я потоптался по стене перед ногами, и мне почудилось, будто по краям ощущаю нечто вроде заклепок или, может, утолщения, защищавшие петли.

Подтянув колени, я отодвинулся чуть назад и со всей силы врезал ногами. Раздался звон, словно я сидел внутри колокола, но дверца осталась закрытой. Я предполагал, что она держится на магните, как дверца холодильника, но, похоже, в ней имелась блокировка.

Я пнул еще раз, потом еще, и какое-то время спустя мне показалось, что дверца шевельнулась. Почти обезумев, я пинал ее без остановки, чувствуя, что она в самом деле каждый раз слегка приоткрывается, но тут же возвращается в обычное положение, оставаясь закрытой. Более того, моя каталка перемещалась все заметнее. Каждый пинок я теперь подкреплял ударом носилок. В конце концов засов, или что там было вместо него, поддался.

Что-то со звоном полетело на пол, а я выехал на носилках из своего склепа, из темноты в темноту, и рухнул с высоты полутора метров на пол, ударившись головой о стоявшую посередине жесткую больничную каталку.

Мне потребовалось время, чтобы прийти в себя. Я распорол ногу о какие-то металлические угловатые конструкции, рассек лоб о край каталки, к тому же основательно ушибся. У меня дрожали все мышцы, я трясся будто в припадке малярии. Лишь откашлявшись и перестав ловить ртом словно рыба ледяной, воняющий формалином воздух, я сумел встать на ноги и, пошатываясь, ощупать холодную, покрытую кафелем стену. О чудо – я нашел выключатель и едва не ослеп от нахлынувшего резкого света.

Открыв слезящиеся глаза, я увидел узкое помещение, криво выложенное старым белым кафелем. Одну его стену целиком заполняли дверцы, такие же, как и та, которую я только что выломал, – старые, выкрашенные белой эмалью, с резиновыми прокладками, скрывавшими под собой магниты, но снабженные и хромированными ручками, как в старых автомобилях. Чтобы открыть ящик, требовалось потянуть за ручку и поднять засов, такой же, как тот, что треснул под моими яростными пинками.

В помещение вела закрытая стальная дверь, но, по крайней мере, смерть от удушья мне не грозила. В худшем случае подожду до утра. Я понятия не имел, как объясню свое воскрешение из мертвых, но сейчас это была меньшая из всех проблем.

По крайней мере, так мне казалось, когда я сидел, сотрясаясь от судорог и обхватив себя руками, у кафельной стены. Главное, это уже не Междумирье. Разницу видно сразу. Ошибиться невозможно. Ка больничной каталки может выглядеть как больничная каталка, однако разница в трудно описываемой, но легко заметной ауре, окружающей там все предметы.

К большому пальцу моей ноги была привязана картонка с несколькими графами. В графе «имя и фамилия» стояло «М/Н.Н № 124/06» и разные сокращения. А также «время вскрытия». И дата. Если я провел в Междумирье почти двое суток, а именно так мне казалось, срок вскрытия приходился на сегодня, в семь пятнадцать.

В первое мгновение я с ужасом себя ощупал, уверенный, что внезапно увижу небрежно заштопанный разрез, идущий через всю грудную клетку.

Но моя грудь была нормальной. И двигалась, когда я дышал.

Вот только сбежал я в последний момент: останься в отеле «Ящерка» до утра, меня бы уже выпотрошили.

Лишь какое-то время спустя до меня дошло, что я оказался здесь не случайно. Мое тело похитили, когда я его покинул, и сделали это не гномики. Если поднимется шум и в газетах появятся заголовки «Шок!!! Кошмар!!! Пробуждение в морге!», до меня снова доберутся.

Ни на что особенно не рассчитывая, я потянул за ручку и не удивился, поняв, что дверь не поддается, будто вмурованная в стену. Ничего странного.

Лишь потом я начал думать, и до меня дошло, что я не вижу петель. А если не видно петель, дверь открывается наружу.

И она вовсе не была заперта.

В соседнем помещении находились два металлических стола с желобами, над которыми висели огромные прожекторы; к стенам жались жестяные застекленные шкафчики и две каталки, такие же, как та, о которую я поранился. Через окна под потолком из коридора сюда падал бледный люминесцентный свет.

Я заковылял к шкафчикам в поисках пластыря, поскольку кровь текла из меня как из свиной туши, а еще мне срочно требовалось что-нибудь от головной боли: казалось, в затылке и висках извиваются электрические угри.

В шкафчиках нашлось множество загадочных предметов и веществ в коричневых флаконах, но ибупрофена и пластыря среди них не оказалось. Прокляв службу здравоохранения, я в конце концов нашел перевязочный материал в маленьком шкафчике возле раковины. Голова кружилась, в горле пересохло. У стены стоял кулер с водой. Выдернув из держателя пластиковый стаканчик, я напился – словно безумец, большими глотками. У воды был вкус воды. Чудесно.

Я пил, пока меня не стошнило в раковину. Содрогаясь от судорог, я едва не выбил зубы о ее край. Меня снова била дрожь, и я умирал от голода. Я сполоснул лицо, смыв запекшуюся кровь, но в волосах и бороде все равно остались рыжие следы. Пластырь на лбу тоже не добавлял красоты.

Оторвав кусок бумажного полотенца, я намочил его и вернулся в морг.

Вытерев все следы крови, какие сумел найти, убрал носилки и закрыл выломанную дверцу. Мешок я свернул в комок, вместе с картонкой. Лучше исчезнуть без следа, чем оставлять после себя свидетельства чудесного воскрешения. Я мало знал о спинофратерах, но успел проникнуться к ним уважением.

Одежды в прозекторской не нашлось – только два висевших на вешалке халата. Голый, в больничном халате, я вряд ли бы далеко ушел.

И тут я услышал, что где-то вдали останавливается старый разболтанный лифт. Скрипнула железная дверь, раздались шаги.

Лишь тогда я сообразил, что резкий, раздражающий писк, который я слышал довольно давно, и мерцающий как забытая искра светодиод под потолком – датчик движения.

Не помню, когда в последний раз мне было так страшно, хотя у моего нынешнего страха в последнее время имелся сильный конкурент. Мозг еще не работал как следует. Возможно, я испугался, что запланированное вскрытие решат провести несмотря на то, что я жив.

Сам не знаю, что заставило меня лечь на больничную каталку.

Шаги приближались все медленнее. Кто-то зазвенел ключами, заскрежетал ими в замкé.

Пришедший старался вести себя как можно тише, что не имело смысла, поскольку он приехал сюда на дребезжащем лифте, а потом топал как лошадь. Кого он хотел застать врасплох?

Дверь со скрипом открылась, впустив полосу люминесцентного света и луч фонаря. Пришедшему полагалось проверить, почему сработала сигнализация, но ему страшно не хотелось заходить внутрь. Луч света беспорядочно прыгал по всему помещению, словно кузнечик. Вошел мужчина, продолжая целиться в разные места фонарем, а затем, протянув руку, включил освещение. Прозекторская и морг – царство мертвых. В такие места не заходят в темноте.

Неподвижно лежа навзничь на каталке, я вдруг сообразил, что сейчас он выйдет и запрет дверь, а я останусь тут как дурак. Слышался писк клавиш сигнализации под его пальцами.

Я решил встать и объяснить ему, что имел место случай летаргии. Стараясь не делать резких движений, я поднялся с каталки.

Мне всегда казалось глупостью напяливать на добропорядочных охранников нечто похожее на полевую форму антитеррористических подразделений. Психологически создается впечатление, что повсюду ситуация как на фронте, мы едва удерживаем последние позиции и все происходящее не в нашей власти. А уж кривоногий лысеющий толстячок в черном как смоль комбинезоне, делающем его похожим на черную жабу с множеством карманов, – полный гротеск. Кого этим обманешь?

Эффект превзошел все мои ожидания, тем более что я не собирался его пугать. Даже наоборот.

Охранник пронзительно завизжал, швырнул в меня фонарем и бросился к выходу. Несколько мгновений он возился с ручкой, пытаясь тянуть дверь на себя, вместо того чтобы толкать, затем выскочил в коридор.

– Эй, подождите! – как можно дружелюбнее позвал я, выйдя следом. Он оглянулся и внезапно без чувств рухнул на пол.

Хорошо бы я выглядел, если бы так реагировал на каждого духа.

Подойдя к нему, я осторожно дотронулся до его шеи. Жив.

Кража его одежды в расчет не входила, поскольку, теряя сознание, он полностью опорожнил мочевой пузырь. Бедняга.

Я обшарил его бесчисленные карманы, но нашел только пачку дешевых сигарет и зажигалку, которые похитил, и билет спортлото, который трогать не стал.

На поясе у него висели баллончик с перцовым газом и мобильный телефон, а также брелок со связкой ключей. Забрав ключи и баллон, я вошел в лифт. Помещения охраны обычно находятся на первом этаже, недалеко от входа. К счастью, там было пусто, и никто не заметил голого мужика, который вышел из лифта и зашлепал по коридору.

Если бы по эту сторону располагались больничные палаты, наверняка дело бы закончилось скандалом. Но я миновал ряды дверей с надписями «Радиоизотопная лаборатория» или «Расчетный отдел», все запертые. Лучше всего было отыскать кладовую и найти собственную одежду, однако я не сомневался, что там тоже сигнализация. Возможно, на мою голову свалились бы очередные отставные антитеррористы или даже полиция.

В комнатке охраны стояли три переносных телевизора, показывавших разные фрагменты двора вокруг больницы и картинку с камер, а также четвертый, другой фирмы, тоже маленький, со встроенным видеомагнитофоном. Телевизор был включен, и в моем одурманенном мозгу на миг возникло впечатление, что я смотрю передачу, в которой женщина деловито и жадно глотает нескончаемую змею, пока не понял, что передо мной порнографический фильм.

Поскольку страна как раз пребывала в промежутке между периодами левацкого идиотизма, это значило, что власть в настоящий момент страдает набожным кретинизмом, так что я выключил видеомагнитофон и вынул кассету, которую бросил за продавленную кушетку у стены. Несчастного вполне могли уволить за то, что ему хотелось посмотреть за своей скучной работой на секс, который у него, скорее всего, не было шансов получить в реальности. Хватало обморока на службе, намоченных штанов и утреннего бреда, что видел зомби. Более того, я намеревался его обокрасть, и еще недоставало, чтобы утром кто-то наткнулся на крутящееся в служебке порно.

На столике, возле «Спортивного журнала», которым я побрезговал, лежала надкушенная булка с сыром и термос с остатками мерзкого подобия кофе. Я сожрал булку, запивая бурдой прямо из термоса и давясь гущей, а потом поискал шкафчик с одеждой. Их было два – узких, высоких, из серой стали, таких же, как в армии, на заводах и в общежитиях. Оба заперты на маленькие жестяные замочки.

Бывают такие моменты, когда единственное препятствие кажется чрезмерным.

Возможно, стоило поступить более изысканно – скажем, согнуть крючок из скрепки и попытаться открыть замочки. В конце концов, вряд ли они были замысловаты. Возможно, следовало поискать ключ. Но я был сыт по горло: торчал голый, одному богу ведомо где, у меня украли тело, пытали, пробовали женить на призраке, упаковали в мешок, заперли в холодильнике, назначили вскрытие моего трупа через два часа, а теперь еще и заперли шкафчики на замочки.

Я вышел в коридор и вернулся с выкрашенным в красный цвет топором, который сорвал с крючьев в шкафу с противопожарным оборудованием.

В одном из шкафчиков находилась гражданская одежда моего охранника – потрепанная болоньевая куртка дурацкой попугайной расцветки, рубашка в клетку, серые брюки от костюма и полуботинки.

Брюки доходили мне до середины лодыжек, зато за поясом я мог бы унести солидных размеров овцу.

Ботинки, естественно, оказались малы.

Во втором шкафчике, как я и предполагал, висела одежда сменщика – увы, все та же чудовищная форма, изображающая комбинезон антитеррориста. Ботинок я не нашел. Черные штаны со слишком большими и слишком низко вшитыми карманами были тесноваты, но не столь коротки, как предыдущие. Они вполне могли сойти, особенно когда я ослабил тесемки на бедрах. К сожалению, дебильные желтые лампасы со шнуровкой на боках слишком привлекали внимание, давая понять, что это не обычная одежка.

В конце концов я забрал форменные штаны одного охранника, просторную рубашку и куртку второго. Сломав с помощью топора задники полуботинок, получил нечто вроде странных башмаков, но ходить в них было можно, и спереди я не вызывал нездорового интереса, как человек, шагающий по улицам босиком.

В бумажнике ограбленного мной охранника нашлось девяносто пять злотых и сорок грошей. Там были и документы, но их я оставил, записал лишь фамилию и адрес, решив, что, если останусь жив, отправлю ему какую-нибудь разумную сумму. Я также выяснил, что если он был прописан там, где работал, то я нахожусь в Познани.

Я вытер рукавом топорище, шкафчики и все, к чему, как мне казалось, прикасался.

Меня привел в чувство звук полицейской сирены. Обычно меня заставлял вздрагивать столь очевидный идиотизм, как приближение к месту преступления с включенной сиреной, но на этот раз я был ему благодарен.

Сирена смолкла метрах в ста от больницы, когда я сражался с ключами, пытаясь найти ключ от входной двери. Однако на стенах зданий за оградой виднелись вспышки голубого света.

Вспышки приближались.

Отпрянув от застекленной двери, я побежал по коридору с башмаками в одной руке и связкой ключей в другой, шурша дурацкой курткой и чувствуя, что штаны разрежут меня пополам. Я остановился лишь перед шкафчиком с противопожарным оборудованием, чтобы бросить взгляд на план эвакуационных выходов, после чего побежал дальше.

Эвакуационный выход был обозначен в соответствии со всеми нормами Европы, но, естественно, оказался закрыт. Будь он открыт или заперт на внутренний засов, люди спокойно бы через него ходили, и самоволки стали бы неизбежны. Где-то позади слышались оживленные крики полицейских и стук в стеклянную дверь. Ключ, подходивший к задней двери, находился где-то в другом месте – в сейфе или каком-нибудь шкафчике в служебке, но не на связке охранника.

Возле двери было узкое подвальное окошко. Открыв его, я выбрался наружу и пробежал через захламленный двор.

Почти сразу выяснилось, что там возвышается груда кокса, и я сразу наступил на острый кусок шлака, поранив ступню. Хромая, я добежал до бетонной ограды, увенчанной ржавой колючей проволокой, швырнул за нее ботинки, перевесил через проволоку куртку и перебрался на другую сторону, заодно поранив руку и разодрав болоньевую полу.

У меня был рассечен лоб, все тело побито, болела голова, к тому же меня подташнивало, я поранил ногу и хромал как козел. Я выглядел словно огородное пугало, вместо ботинок на мне были импровизированные сабо, давившие как пыточные испанские сапоги, а мое состояние ограничивалось девяносто пятью злотыми, половиной пачки сигарет, размякшей упаковкой пластыря и одноразовой зажигалкой.

Но я был жив.

Сидя на какой-то остановке под навесом, я курил вонючую сигарету, набитую, похоже, козьей шерстью. Моросил дождь. У меня трещала голова, будто по ней врезали дубиной. Если бы от голода могло стошнить, я бы давно это сделал. Меня била дрожь и одновременно мучила духота. У меня болел живот, и я замерз.

Зато мне удался отважный побег из морга.

И я был жив.

Очень далеко от дома.

Отдохнув на остановке, я потащился дальше, хромая, подняв воротник цветастой куртки и сунув руки в карманы.

Я нашел ночной магазин. Довольно специфическое общество перед входом отнеслось к моей внешности вполне уважительно, зато продавщица слегка вздрогнула.

В огромных холодильниках красовались колбасы и сыры, на полках радовали взгляд банки с деликатесами, вроде «зельца саперского» или «фарша семейного»; соблазнительно выстроились бутылки с разнообразными напитками. Я в буквальном смысле ощущал аромат «гуляша щецинского» и «паштета любимого», хотя они находились в герметичных консервах. Я купил лишь упаковку таблеток от головной боли, минеральную воду без газа и, с отчаяния, бутылку кефира и булку, чувствуя, что, если чего-нибудь не съем, в ближайшее время свалюсь без чувств.

Мои средства уменьшились на семь восемьдесят.

Ничего большего я себе позволить не мог. Нужно было добраться до дома. Никаких сарделек. Никакого гуляша.

Я принял сразу три таблетки, запив водой, а потом сожрал булку и осушил пакет кефира за несколько секунд, еще у магазина.

Это мало помогло.

Я снова пошел на остановку. Там есть какая-никакая крыша и скамейка. На остановках хорошо. Обмыв ноги в ледяной воде из водостока, я вытер их рубашкой и заклеил раны остатками украденного из морга пластыря. Я выглядел как чудовище, но, по крайней мере, не оставлял за собой кровавый след.

Близилось шесть утра. Город начинал просыпаться. Все больше автомобилей проносилось по мокрым от дождя улицам. Наступало время работников первой смены. Когда-то было так, что к шести на работу должны были идти все – от каменщиков до профессоров. С пяти утра трамваи и автобусы превращались в настоящий ад. Теперь город пробуждался постепенно, медленнее и спокойнее.

Мне требовались ботинки, нужно было поесть и купить билет. На автобус, поезд – на что угодно.

Лишь бы домой.

Я поискал рынок.

Рынок обнаружился на утоптанной площадке между заброшенной промзоной и парковкой. Пусто. Подъезжали первые немногочисленные машины, выгружая товар, но павильоны были еще закрыты. Те, кто проснулся в это время, спешили на работу, а не за покупками.

Усерднее всего в этой части галактики азиаты, так что я ждал косоглазых торговцев и их товар. Мне просто необходимы какие-то ботинки. Мои ноги были изранены и промокли, я почти не мог ходить. Впрочем, обувь – главный признак цивилизации. Скорее выслушают человека без штанов, чем без ботинок.

У миниатюрной вьетнамки, раскладывавшей полные обуви пластиковые мешки, было приятное, но полностью лишенное выражения личико – без тени жизни и жалости.

– Какие у вас есть самые дешевые ботинки?

– Есё заклито, – сообщила она, перебрасывая свертки. – Плиди позе.

– Послушайте, меня обокрали. Мне нужно купить какие-нибудь ботинки и успеть на поезд. Можете мне продать сейчас? Какие-нибудь подешевле?

– Сисят.

– Шестьдесят?! А дешевле нет?

– Сисят. Дёсево-дёсево. Холосё.

– А чуть подешевле нельзя?

– Писят пясь.

– Двадцать?

– Заклито. Иди. Нету.

И все.

Поляк оказался разговорчивее.

– Да, понимаю. Ясное дело. Конечно, вас обокрали, и вам нужны деньги на билет. Шли бы вы работать, что ли! Я вот тут работаю, и что?

Тяжело быть бомжом.

– Послушайте, – как можно вежливее сказал я. – От меня что, несет перегаром? Я не прошу милостыню. Я хочу купить ботинки. Видите, что на мне? Меня бросили голого на свалке, и на мне то, что я там нашел. У меня осталось пятьдесят злотых в заначке, но мне еще нужно оставить на билет. Но и ботинки мне тоже нужны, так что я спрашиваю только, что у вас есть самое дешевое?

– А ну-ка, покажитесь, – подозрительно бросил он, оглядывая меня со всех сторон. – Да уж, здорово вас отделали, – заявил он чуть другим, но все равно неприязненным тоном. К счастью, ему не пришла в голову мысль о том, где у якобы голого человека могли быть спрятаны деньги. – Кто это вас так?

– А я почем знаю? – я вспомнил, что вроде бы нахожусь в Познани. – Пенеры[8] какие-то. Думаете, они мне представились?

– Так почему бы вам не пойти в полицию?

Я пожал плечами. От этого как раз легко было отвертеться. Гражданин моей страны скорее поверит во вмешательство небесных сил, чем в осмысленную помощь со стороны собственного государства.

– Да? А чем они мне помогут? Я хочу вернуться домой – и все.

Он вздохнул.

– Ладно, вроде не врешь. Какой у тебя размер?

– Сорок пятый.

– Погоди. – Он пошел к своей машине, где какое-то время рылся в свертках, а потом скрылся между будками.

Таблетки начали действовать: боль притупилась, уйдя вглубь, так что терпеть ее стало легче. В животе, однако, у меня все так же зияла черная дыра, и я дрожал от холода. Я закурил сигарету – немного помогло.

Вернулся торговец.

– Самые дешевые у меня кеды. Как раз был тот размер. По себестоимости, за пять злотых. Носки дам бесплатно. А это… – Он протянул мне большую черную блузу от спортивного костюма с капюшоном. – Подруга торгует шмотками… Тоже пойдет за пятерку. Берешь? Даром ничего не даю. Но за десятку устроит.

Я взял и заплатил.

– Даром и не хочу, – ответил я. – Спасибо вам.

– Удачи.

Я переоделся за его будкой, с нескрываемым облегчением надев носки, кеды и блузу. Кошмарную фиолетово-изумрудную куртку я надел сверху, а ненавистные полуботинки отправил в урну. У меня осталось семьдесят семь шестьдесят.

Я все по-прежнему хромал, но хотя бы мог ходить и уже не вызывал такого ажиотажа, особенно с капюшоном на голове.

Прежде чем я добрался до центра, прошел почти час тяжелого пути под дождем. Я отдыхал на остановках, борясь с судорогами в желудке. Казалось, я сам себя перевариваю изнутри. Двое суток тяжелой летаргии, похоже, полностью развалили мой организм.

На какой-то из остановок у меня пошла носом кровь. Я сидел, широко расставив колени, чтобы не забрызгать одежду, пока мне не удалось остановить кровотечение, сунув в нос вискозные фильтры от сигарет.

Я несколько раз спрашивал дорогу и в конце концов оказался среди старых прусских каменных зданий, строящихся торговых центров и пробок на улицах.

Центр.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы отыскать подходящий отель – не слишком большой, но и не очень маленький. Средний. Приличный, в каменном здании в сплошной застройке.

Пройдя несколько переулков, я сумел найти принадлежащий этому зданию двор и парковку. Сидевший в маленькой жестяной будке охранник не обратил на меня внимания – он охранял автомобили, а не двор или задний вход в отель.

Проскользнув внутрь, я двинулся по коридорам, не обращая внимания на отправлявшие к стойке портье таблички. На втором этаже нашел то, что искал: дверь с вывеской «Не беспокоить». Запомнив номер, я снял куртку, стряхнул с нее воду, свернул как можно плотнее и спрятал в одном из обширных карманов штанов от охранной формы. Пригладив волосы, я спустился на мурлычущем успокаивающие мелодии лифте вниз.

Выйдя у стойки портье, на мгновение задержался, бросив на девушку в жакете за стойкой ничего не выражающий взгляд и одновременно потирая заспанным жестом лицо, чтобы заслонить часть синяков и пластырей.

– Где тут у вас завтрак?

Она показала. Этап первый пройден.

Найдя по пути туалет, я окончательно привел свою внешность в относительный порядок, воспользовавшись мылом из дозатора и сушилкой для рук. Стоял там и автомат для чистки обуви. Не трогая дозатор пасты, я с помощью вращающихся щеток убрал грязь с кедов и высушил их под сушилкой для рук, а потом расшнуровал, как мог бы поступить человек, возящий с собой такую обувь в качестве гостиничных тапочек.

В столовой постояльцам подавали включенный в цену номера завтрак. Та же самая девушка обслуживала кофемашину и термосы с кофе и чаем, записывала постояльцев в тетрадь и приносила новые порции на шведский стол. Не обращая на нее внимания, я пошел за тарелкой, протолкнувшись среди нескольких похмельных менеджеров.

– Прошу прощения, из какого вы номера?

Я задумался.

– Сейчас… Второй этаж… Двадцать второй.

Она записала себе в тетрадь.

Я съел яичницу, салями, сосиски по-канадски, ветчину, творог, плавленый сыр, салат из помидоров; выпил две чашки кофе, две чая, четыре раздражающе маленьких стаканчика сока и молока.

Увы, преследовавшего меня «гуляша щецинского» у них не было.

Девушка не придала моему пиршеству ни малейшего значения. Полупьяные менеджеры постоянно то посылали ее за очередными соками и кофе, то делали ей разнообразные предложения. Лишь двое иностранцев, еда которых была достойна дервишей, всё с бóльшим неодобрением поглядывали в мою сторону. Один из них положил себе несколько кусочков дыни и грейпфрута, после чего начал резать их ножом и вилкой, будто стейк на косточке, а второй хрустел сухими хлопьями, запивая минеральной водой. Я не обращал на них внимания.

Воспользовавшись затем чистеньким туалетом, я прошел мимо стойки портье, надел куртку и вышел так же, как вошел – через парковку, победоносно куря вонючую сигарету.

На вокзале все мои надежды рухнули: мне могли предложить лишь экспресс или «интерсити», и билет домой стоил девяносто два злотых.

– Я не могу продать вам билет в кредит без документов, – твердила девушка в кассе.

– Я же вам объясняю, что меня обокрали. Откуда документы?

– Тогда идите в полицию.

– Они что, дадут мне билет?

Она пожала плечами.

– Послушайте, а если я поеду без билета? Выпишите мне штраф, заплачу на месте.

– Если у вас нет документов, вас на ближайшей станции передадут в руки полиции, а они направят дело в городской суд. Мы боремся с преступностью.

– Но в Польше нет обязанности носить при себе удостоверение личности.

– Кондуктор должен знать, кто вы. Кроме того, хотя обязанности носить документы нет, есть обязанность предъявлять их по каждому требованию служб правопорядка.

– Эй, там! Очередь! Здесь вокзал! Мы все спешим! – орали сзади.

Сдавшись, я отошел от кассы. Что теперь? Просить милостыню? Пытаться добраться автостопом? Я полагал, что в машину к себе меня взял бы лишь отъявленный психопат. «Прошу прощения, двадцатки на билет не хватает?» Сколько таких болтается на вокзале?

Я сел на скамейку.

Скамейка на вокзале. Однажды я уже был в подобном месте, а однажды в подобной ситуации встретил своего племянника. Теперь сам тут сижу и смотрю на ноги пассажиров. Где ты, дядюшка?

Глава 10

Размеренно стучали колеса, и я ехал по железной дороге. Как Джек Лондон. Я решил отдаться на милость местных и пригородных поездов. От станции до станции, самыми дешевыми поездами, лишь бы домой. Через дыры, захолустья, жопы мира и глухомань. Лишь бы в сторону моего города. Неважно, с каким количеством пересадок и как долго. Когда у меня закончатся деньги, я буду недалеко. Попробую автостопом, на платформе товарного поезда, зайцем или вообще пешком. Пока я уезжал из Познани на местном поезде, с которого должен был сойти на третьей станции. Лишь бы вперед.

Я сидел в коридоре и думал. Откидные сиденья явно проектировал садист. Не хватало двух сантиметров ширины, чтобы человек мог сесть и подпереть копчик, к тому же смотреть было некуда, кроме как на стену купе напротив. Зато времени на размышления в избытке.

Все это напоминало маджонг. Старую китайскую игру вроде домино, в которой используются десятки прямоугольных камней с разнообразными значками, уложенных слоями. Значки повторяются парами, и нужно снимать их по два. Задача игрока состоит в том, чтобы очистить стол, но камни можно снять, лишь когда они оба дают осмысленный расклад, а не разложены случайным образом.

Михал, тернии, спинофратеры, монастырь в Могильно, Феофан, монастырь в Брушнице, книга, Патриция, телефон, Терновый крест, псалмы, иностранцы, мое тело, Междумирье, старый мертвый монах, висящий монах. Столько камней, столько значков. И полностью хаотичный расклад.

Я представил себе костяные плитки, уложенные рядами одна на другой, и символы, означающие каждый элемент. Камни парили в пространстве, скрывая ключ. Некую систему. Вот только я ее не видел.

Для начала я снял два камня: Михал и старый монах. Михал – церковный полицейский и таинственные похороны, устроенные иностранцами. Спинофратерами, которые на самом деле существовали. Почему они устроили похороны старому монаху в Польше? Монаху, который много путешествовал, ездил с миссиями?

Возможно, потому, что он был одним из них.

Со стола исчез очередной камень, открывая следующие. Почему погиб Михал? Потому что слишком много узнал? Что? Что старый священник принадлежал к странному сообществу? Книга. Манускрипт Феофана «О тернистом пути», найденный в Сирии Ги де Кем-то-там. Де Монтезуром. Священная книга ордена. Братства Терний. Братства, которое нашло путь в Междумирье? Спинофратеры по ту сторону. Таинственные иностранцы по эту. Два камня.

Я был не один. Междумирье мне не принадлежало. В нем бродили терновые братья. Почему я их там не встречал? Наверняка потому, что Междумирье было столь же велико, как и реальный мир. Расстояния те же. Обо мне не знали, пока… Пока не умер старый монах. Умер и оказался в Междумирье. С каждым может такое случиться. Впрочем, может, он сам этого хотел и к тому стремился. Там он узнал обо мне. Это он на меня охотился. Он позвонил призрачным убэшникам. Всё как в маджонге: когда один камень подходит к другому, можно снять его с доски, а под ним видны следующие. «Где книга?» Эти камни определенно подходили друг к другу. Иного варианта просто не было. Михал забрал книгу.

Брат Ян ее спрятал. Спрятал величайшую реликвию – путеводитель по Междумирью, разговорник и билеты. Спрятал так, чтобы никто после его смерти ее не забрал и чтобы она вернулась в орден. Но его парни ее не нашли. Сплоховали. Не поняли указаний хозяина. А Михал понял. Прочитал некие зашифрованные следы, может выбитые на стенах или записанные симпатическими чернилами. Какую-то чертову абракадабру, достойную тамплиеров, хоть и скрытую среди латинских сентенций. И он их опередил. Забрал книгу. А потом сам погиб. Не заставили ли его рассказать что-то обо мне? А может, выяснили иначе?

Очередные камни. А под ними следующие. Где книга? «Если докопаешься – копай глубже…»

– Прошу прощения, – сказала какая-то девушка, отодвигая дверь купе. Я тупо уставился на нее. Стол с разложенной партией в маджонг исчез, камни улетели в космос, во все стороны, будто осколки звезды. Девушка, которую я никогда раньше не видел, протягивала мне мобильный телефон.

– Это вас.

– Простите?

– Вас к телефону.

Я взял аппарат из ее руки, ошеломленно глядя на девушку. Ее глаза были полностью пусты и лишены выражения, будто стеклянные шарики. Казалось, она все время шевелит губами, беззвучно повторяя: «Вас… к те… ле… фону…»

– Слушаю?

– Беги с этого поезда! – раздался в трубке женский голос.

– Кто говорит?

– Беги, ну же! БЕГИ!

Отдав телефон, я вскочил с сиденья, прежде чем до меня дошло, что я делаю, и начал протискиваться по коридору в сторону, обратную направлению движения. И что дальше? Прыгать? Куда, зачем? Бомба?

Проталкиваясь между людьми, я заметил в толпе нечеловеческие лица, будто маски из розовой резины, с черной дырой на месте рта и двумя такими же на месте глаз.

Кто-то мне что-то говорил, я видел, как его лицо размывается, словно нерезкая фотография, губы растягиваются в беззвучном крике и так и остаются, распахнутые словно пещера.

Я остановился между вагонами, тяжело дыша. Сцепка плясала под моими ногами, где-то внизу глухо гремели металлические детали. Я пытался собраться с мыслями, передохнуть, но воздух стал пустым, будто вдруг закончился кислород. Прыгать на ходу? В чистом поле? Дернуть стоп-кран?

Кто-то отодвинул дверь, и появился кондуктор – в синем костюме и форменной фуражке, с сумкой и ручной кассой на поясе.

– Добрый день, прошу покинуть поезд, – официальным тоном объявил он, после чего повернулся и ушел.

Я прошел в следующий вагон, когда мир внезапно закружился в моей голове. Я услышал нечто похожее на крик сокола, а потом начал куда-то проваливаться. Меня окружили густеющий мрак и духота. Последним усилием воли, будто неуклюже управляя марионеткой, я раздвинул двери между вагонами и сделал два неуверенных шага, чтобы не упасть на сцепке. Хотел вытянуть руку и за что-нибудь ухватиться, но не успел. Последней моей мыслью было сесть на пол, чтобы не валиться во весь рост, но было уже поздно.

* * *

Мое лицо уткнулось в грязь, во рту чувствовался вкус крови, пепла и пыли. Вокруг висел бурый непроницаемый туман. Добро пожаловать в Междумирье.

Я с трудом встал на колени. Ничего подобного со мной еще не бывало. Случалось пару раз лишиться чувств, но я не оказывался автоматически в Краю Полусна, ударившись обо что-то головой. Это явно что-то другое. Я умер? Так внезапно? Всё, конец?

Встав, я огляделся вокруг. Голая, окутанная туманом земля, следы пепла и пыли на черных форменных штанах охранника. В полумраке маячили искривленные Ка деревьев, словно бонсай из ада.

Я решил попытаться вернуться. По крайней мере, я знал, где мое тело – в поезде до Среды Великопольской. Где-то тут должно быть Ка железнодорожных путей, но моя оболочка лежала на полу вагона второго класса, удаляясь от меня с каждой секундой.

Я вспомнил сокола. Именно благодаря ему я сумел вернуться в прошлый раз, хотя призрачный городок находился не в Познани.

Я двинулся вперед, в туманный холодный полумрак. Куда-нибудь.

И тут меня залил яркий свет. Раздался треск – и я оказался в лучах двух одинаковых прожекторов. Автомобиль?

– Стой! – прогремело в тумане.

Я метнулся в сторону, будто заяц, и помчался что было сил, чувствуя, как ветви больно хлещут по лицу. Позади, среди белой дымки, маячили нечеткие черные силуэты. Они приближались наперерез. Свернув, я перепрыгнул канаву, споткнулся о корень, вскочил и снова побежал. Меня окружали.

Я не знал, какие из черных силуэтов – преследователи, а какие – деревья. Где-то сзади и в стороне слышался лай, но непохожий на собачий. Он напоминал голоса гончих ада, каковыми те наверняка и были. Я продолжал бежать. Что-то схватило меня за куртку и рукав. Яростно вывернувшись, я пнул ногой и освободил полу.

– Он здесь! Здесь! – заорал кто-то.

Меня настигли псы.

Чудовищно худые гончие в броне. С пастями, полными акульих зубов, длинными мордами и рваными маленькими ушами. С глазами, пылавшими гнилостным светом падали.

Первый из них вылетел из белой мглы будто торпеда, целясь мне прямо в голову. Я увернулся, и пес пролетел надо мной, но успел ухватить за рукав, разодрав руку. Другой неожиданно повис на другой руке. Я вскрикнул и попытался дать ему пинка, но свалился наземь, продолжая молча сражаться с животными, которые яростно хрипели, сжимая словно тиски зубастые пасти и упираясь лапами. Вырвав одну руку, я машинально откинул полу куртки и ощупал бедро, но кобуры с обрезом там не было. Его у меня забрали в УБ. Тесак я потерял на кладбище в Могильно. Конец. У меня не было ничего.

Я безоружен.

Меня нагнали, отпинали, а потом завернули руки за спину и связали проволокой. Я чувствовал, что это проволока – обычная, стальная, как в сетке ограждения. Я ощутил прикосновение клещей – кто-то за моей спиной, кряхтя, скручивал концы проволоки.

На этот раз они обошлись без мешка. Я уже знал, кто это, узнав подкованные носы кожаных сапог и маслянистую вонь толстых скрипучих плащей.

Меня потащили в грузовик – старомодный, с похожим на крокодилью морду радиатором, колесами под оттопыренными крыльями и все еще светившими, похожими на вылупленные глаза фарами – и швырнули лицом вниз в деревянный кузов из пахнущих пылью и кровью досок.

Я услышал, как хлопает дверца водительской кабины, затем дверцы еще одного автомобиля. Завелись двигатели. Второй мне был знаком – астматически сопящий дизель с дребезжащими клапанами. Черный продолговатый лимузин, который я помнил по призрачному городу. Машины тронулись с места.

Казалось, этому не будет конца. Я лежал на досках, о которые то и дело бился головой и лицом, а стоило мне попытаться изменить позу, как я получал пинка кованым носком изящного сапога, выступавшего из-под полы длинного кожаного плаща.

Мне разбили голову. Я чувствовал, как по моему лбу и лицу, словно горячий воск, стекают густые капли. Капли, которые падали на доски, ярко фосфоресцируя, словно рубиновые лампочки. У меня шла кровь, а это значило, что я жив. Призраки не кровоточат.

Я был жив.

Уже что-то.

Машины ехали по лесной дороге. Конвоир устал меня пинать раньше, чем я – пытаться изменить позу. Руки полностью онемели, плечи и локти разрывались, будто сдавленные тисками. Я повернул голову, безнадежно пытаясь приподнимать ее на каждой выбоине, словно змея с перебитым хребтом. Над деревянным бортом грузовика мелькали в тумане ветви деревьев. Послышался треск зажигалки, на меня наползло облако воняющего гарью дыма.

– Ишь, как извивается, гадина фашистская, – донеслось сверху.

– Пусть себе, мать его растак. Тут всё на вкус как пепел. Дрянь, а не махорка. Хоть бы глоток «жизни» дали, что ли.

– Дадут, когда всему придет конец. Такая уж судьба. – Я снова получил пинка под ребра. – Лежи, падаль!

Внезапно я услышал нечто похожее на жужжание свинцовой осы и мягкий хруст мясницкого топора, делящего тушу. Раздался странный звук, не то вскрик, не то кашель, и возле моего лица упала зажженная папироса.

Конвоир грохнулся коленями о доски и свесил голову, будто отдавая поклон. Я увидел белое, лишенное человеческих черт, словно маска мима, лицо. С синих губ стекала струйка смолисто-черной густой жидкости. Трупная кровь.

Это длилось всего долю секунды, а потом на нас обрушилась канонада – чудовищный грохот десятков выстрелов, сливавшихся в оглушительную беспорядочную дробь, словно разверзлось небо. Грузовик на что-то налетел, послышался звон стекла – обычного стекла, как от бутылки, а не хруст безопасно трескающегося триплекса. Водительская кабина сотрясалась от ударов. Я осторожно поднял голову.

Первый конвоир давился от хрипа, содрогаясь в судорогах на деревянном полу, второй присел, прячась за бортом, и стрелял куда-то в туман из маслянисто поблескивающего пистолета с длинным дулом.

Перевернувшись на бок, я поджал ногу и со всей силы пнул его под мышку. Его отшвырнуло к заднему борту, пистолет выпал из руки и заскользил по доскам. Рядом оглушительно грохнуло, раздался отчаянный вопль, затем очередные серии выстрелов, будто стальные шарики сыпались на барабан.

Еще раз дав пинка в лицо, я бросился к пистолету, и тут голова конвоира взорвалась в нескольких местах. Он тяжело повалился на меня.

Я столкнул с себя тело, слыша крики атакующих.

Канонада стихла, раздавались лишь одиночные выстрелы.

Загремели засовы, и мгновение спустя борт опустился. В кузов ловко вскочил человек в коричневом, перетянутом поясом плаще и высоких сапогах. Увидев меня, он замер, подняв пистолет-пулемет «стэн».

Я почувствовал себя отчасти в кино, а отчасти – в сумасшедшем доме.

– Пан ротмистр! – заорал незнакомец. – У них был пленный! Докладываю – тут кто-то есть!

Второй конвоир, тот, с которым я сражался, со стоном поднялся, отчаянно пытаясь удержать опилки, которые струей сыпались из его разбитой головы и продырявленной груди.

– Почему я не умираю?! – прохрипел он. – Почему я не могу умереть?!

– Потому что ты давно мертв, – сказал я.

«Стэн» оглушительно затарахтел, рассыпая горячие гильзы. Конвоир превратился в облако опилок и пыли, но мужик продолжал методично стрелять, будто хотел разорвать врага в клочья или будто в его руках вместо оружия был огородный шланг, которым он хотел окатить свою жертву.

Я с трудом отполз назад и слез с грузовика.

– Эй, приятель, может, хватит? Похоже, с него достаточно.

Партизан поднял дымящийся ствол.

– Он готов вернуться, падаль. Если их как следует раскурочить, иногда они не возвращаются. Ты свободен, друг.

Лимузин стоял покосившись, упираясь радиатором в дерево; из-под капота поднимался густой смолистый дым. Вокруг стояли оборванные люди в разнообразных мундирах различных эпох, суконных камзолах, пятнистых камуфляжных куртках и гражданской одежде.

Я смотрел, как кто-то в рыжем мундире полевой пехоты и фуражке времен Первой мировой швыряет гранаты с деревянными ручками в кабину лимузина, рядом другой в серо-буром камуфляже и краковской шапке одобрительно наблюдает за ним, закинув на плечо ствол ППШ.

Снова раздался грохот, заставив меня присесть. Кто-то рассмеялся.

– Привыкнете, – сказал худой бородатый тип с аристократичными чертами лица, в конфедератке с длинным козырьком. Спрятав пистолет в кобуру, он протянул мне руку.

– Ротмистр Гром.

Я пошевелил руками.

– Ох, покорнейше прошу прощения! Слон, давай сюда какие-нибудь кусачки, бегом!

– Так точно, пан ротмистр!

Они разрезали проволоку. Поморщившись, я потер запястья.

Кровообращение возвращалось вместе с чувством, которого мне никогда не хотелось бы больше испытать. Я едва сдержался, чтобы не закричать.

– Они все еще шевелятся, пан ротмистр.

– Сжечь… – ответил Гром. – Сжечь эту падаль дотла.

– Все равно наверняка вернутся…

– Не рассуждать, исполнять! – Он повернулся ко мне и пояснил: – Если их сжечь, иногда они не возвращаются… Идем отсюда. Наверняка с вас хватило впечатлений.

Воистину. Я получил их столько, что даже не знал, что сказать.

В лесу, среди тумана, располагался лагерь. Столы и лавки из оструганных жердей, накрытые бревнами землянки в склонах холмов.

Я смотрел на это, все еще не зная, что сказать.

Они возвращались группами, смеясь и похлопывая друг друга по спине, ставили в сторону боевые косы, автоматы Шмайсера, «стэны» и ППШ, отстегивали сабли. Кто-то расставлял на столе жестяные миски. Один сидел на лавке, постанывая от боли, а товарищ вправлял ему сломанное предплечье, скрепляя его кусками жести, по которым небрежно постукивал молотком.

– Столько уже лет, в этом лесу… – проговорил ротмистр. – Мы тут одичаем… Прошу прощения, но ваша кровь…

Он дотронулся до моей куртки и взглянул на свои пальцы, испускающие рубиновое свечение.

– Я живой, пан ротмистр, – объяснил я. – Я все еще жив. ТАМ.

Он внезапно выпрямился.

– Не при солдатах! Идем. Поговорим у меня.

Мы вошли в тесную темную землянку, пахнущую грибницей и хвоей.

Щелкнула зажигалка, звякнуло стекло керосиновой лампы. В ее свете стали видны бревенчатые стены, покосившийся стол, койка с грудой лохматых шкур, вырезанный из корней крест на стене.

– Я живу в том мире, но умею переходить в этот, – объяснил я. – На сей раз меня похитили живьем, прямо с улицы.

Он покачал головой.

В свете лампы и без фуражки было видно, что под мундиром он состоит только из лица и рук. Остальное напоминало дым.

– Никто, даже они, не умеют такого. Нельзя пройти через эти ворота, если уже через них прошел. Это невозможно. Я не понимаю, как вы вообще могли тут оказаться.

Я объяснил ему, как я это делаю. Коротко и по делу. Без лишних подробностей.

– А остальные? – Я кивнул в сторону выхода. – Они не знают, что умерли?

– Многие знают, – признался ротмистр. – Или догадываются. Сами понимаете, тут тяжело погибнуть. Но сойти с ума или утратить человеческий облик… О, это вполне возможно. Так что мы поддерживаем боевой дух и дисциплину. Что нам еще остается?

– Вы ведете войну?

– А что еще можно в таких условиях? Если это ад, мы будем с ним сражаться, даже если Господь нас покинул. Даже если так, мы Его все равно не покинем. Знаете, мы специалисты по поражениям, но умерли красиво. Непокоренными. Бог, честь, Родина – эти понятия всегда актуальны. В этом мире тоже. Там нас победили, но здесь им это не удастся. Мы не сдадимся. У меня в отряде есть люди, которые сражаются со времен восстаний и раньше. Что нам остается? Пока есть ад, пока есть эти в черных плащах, спецы по исправлению мира с помощью приклада, пули и тюрьмы, – надо сражаться. А они тут есть. Но расскажите, что происходит в стране. Что с Польшей?

Я рассказал. Коротко и в общих чертах. Не знаю, все ли он понял.

– Мы иногда пробираемся в городки, до нас доходили слухи, – сказал он. – Я надеялся, они правдивы. Независимость, говорите? Европа… Странные времена. Жаль, я этого не видел.

Достав бутылку и две стопки, он откупорил пробку.

Покачав головой, я перевернул свою стопку вверх дном.

– Не стоит, – сказал я. – Я жив. Впрочем, это неэтично.

– Только негодяев, – пояснил он. – Мы пьем только подлецов, негодяев и свиней – заверяю вас. Я тщательно за этим слежу.

– Тем более. Мне что, пришлось бы ощутить жизнь подлеца?

– Это весьма поучительно, – заверил он. – Поднимает боевой дух и укрепляет хребет. Точно нет?

– Точно.

Я вкратце изложил ему, чем занимаюсь.

– Как это – можете нас перевести? – спросил он, подняв брови. – Из ада?

– Это не ад, а нечто промежуточное, – объяснил я. – Место на полпути. Вы должны пойти дальше, туда, где ваше предназначение. Это мир чудовищ. Вы и без того слишком долго тут торчите.

– Вы говорите о спасении души?

– Только об освобождении. Спасение душ – не моя область. Я не строю из себя Бога, пан ротмистр, я лишь перевозчик и не знаю, что дальше. Пожалуй, вам остается только мне поверить. Сколько можно торчать на пересадочной станции? Но я только перевожу. Такой уж талант-самородок.

– А в чем подвох?

– Обол, – объяснил я. – Нужно оставить позади тот мир, и символ этого – обол. Нечто, оставшееся там и имеющее ценность. Лучше всего деньги. Может быть, даже грош, лишь бы он находился там, в мире живых. Без этого просто не получится.

Он надел фуражку.

– Поговорю с людьми. Ждите здесь. Нам нужно посовещаться. Это непростое решение.

Ротмистр вышел, а я остался один, глядя на мерцающий огонек керосиновой лампы. Что с ним происходит, когда он гаснет? Загорается в другом мире?

Наконец скрипнула дверь, и заглянул Гром.

– Они будут заходить по одному. Это те, которые помнят и сумели что-то спрятать. За тех, кто решился, но у кого ничего нет, возьмите деньги моего отряда. Они должны быть в лесу, возле Хлевиска… Я покажу где.

Я сидел за столом, и ко мне один за другим входили посетители – иногда странные, иногда гротескные, а иногда трагические фигуры. Все, однако, выглядели будто старые поломанные марионетки. В них было что-то от не раз чиненных игрушек. Я чувствовал, как у меня жжет в глазах.

– Это на земле деда, которая должна была стать моей. Где дорога идет вдоль лесочка и насыпи, на три локтя в землю золото в горшке зарыто. Немного, но что есть, то есть. Если дадите карту, пан поручик, я покажу. Пан ротмистр все мне объяснил.

– Был у меня дом, но русские его спалили, как барина повесили. Но там дорога идет к такой часовенке, и где в полдень на Вознесение тень упадет, там и копать. Три талера серебряных там спрятано.

– Понятия не имею, что уцелело. Но знаю, что на черный день всегда было припрятано немного денег в тайнике под порогом. Нужно поднять средний кирпич и сдвинуть. Там должна быть железная коробка.

– А, пан поручик… На том свете как оно будет? Родителей своих встречу? Что-то боязно.

– Не знаю, сынок. Наверняка встретишь. Но хуже, чем тут, не будет точно.

Не знаю, сколько это продолжалось, но прежде чем меня полностью оставили силы, раздались выстрелы, крик и яростная канонада, а затем взрывы гранат.

Гром забежал лишь на секунду, схватить стоявшую у стены большую немецкую штурмовую винтовку.

– Сидите тут и не высовывайтесь! Мы их задержим!

– Пан ротмистр! Я вас переведу!

Он покачал головой.

– Мне людей тут бросить? Да вы что! Впрочем, я все равно остаюсь.

– Зачем, ради всего святого? Ваше место по ту сторону.

– Мое место здесь. Пока здесь творится ад, я не отступлю. Похоже, уже просто не могу иначе.

Он выбежал наружу, в оглушительный грохот выстрелов, взрывов и криков.

Долго я выдержать не мог. Хуже всего в такой ситуации сидеть словно крыса в норе и ждать приговора.

Стрельба сперва напоминала яростное стаккато, потом все реже, и наконец стали слышны лишь одиночные выстрелы.

Все более редкие.

Я окинул взглядом землянку в поисках какого-нибудь оружия и нашел немецкий пистолет-пулемет МП-40, несправедливо именуемый шмайсером. До сих пор мне доводилось видеть подобные ему только в кино. Схватив его и удивившись, что он такой длинный и громоздкий, я оттянул затвор и поискал что-то вроде предохранителя.

Осторожно приоткрыв стволом сколоченную из досок дверь, я выглянул из землянки.

Лагерь усеивали тела, над которыми поднимался туман и клубы дыма. Они лежали повсюду, неподвижные и исковерканные. Чем ближе к землянке, тем их было больше, а у порога возвышался настоящий завал из трупов. На ступеньках я нашел лишь согнутую как рогалик штурмовую винтовку и фуражку с орлом.

Посреди лагеря стояли Плакальщики. Впереди – самый рослый, как обычно в черном капюшоне, со спрятанными в рукавах ладонями. За ним – еще четверо, с факелами в руках.

Подняв оружие, я дрожащим пальцем нашарил спуск. Все-таки они до меня добрались, теперь мне не ускользнуть.

Прежде чем я успел моргнуть, монах резким размашистым движением метнулся ко мне и уперся грудью в дуло.

Я нажал на спуск, но, прежде чем изогнутый кусочек металла успел дойти до упора, раздался треск. Дуло покрылось ржавыми пятнами, которые поползли в мою сторону, облепляя патронник и магазин словно лишай. Пятна сменились ямками, затем дырами, оружие развалилось на мягкие хлопья ржавчины и рассыпалось, превратившись в то, чем оно было на самом деле – горстью окиси железа и рыжей пылью на моих ладонях. Прошлым. Старым следом на земле.

Конец.

Мне конец.

Монах забрал Ка оружия, а теперь заберет мое.

Повернувшись к своим, он что-то быстро и неразборчиво сказал на каком-то старом языке, из которого я понял только «сам», «говорить» и «время». Я даже не сумел опознать, арабский это, арамейский, древнегреческий или латинский жаргон. Знал лишь, что часть звуков мне знакомы.

Плакальщик слегка подтолкнул меня и вошел следом в землянку, закрыв дверь.

Я сел. Здесь было так тесно, что почти невозможно стоять. Монах заполнял собой вход, заткнув его словно черный валун. Мне стало душно, как в мешке для трупов.

Втиснувшись за стол, он сбросил капюшон. Я судорожно вздохнул.

Он выглядел будто изваяние из маленьких кусочков потрескавшегося старого гранита. Словно живая, очень старая и выветрившаяся скала.

– Феофан… – прошептал я.

– Значит, ты слышал о Феофане, – проговорил он скрежещущим голосом, будто эхо со дна пещеры. – Нет. Я не Феофан. Я отец Иоанн. Притворялся католическим монахом, но на самом деле мое братство – орден Терний. Я его Великий Пресвитер. Уже много лет. То есть был, пока не умер. Я сделал все, как учил Феофан, и остался здесь. Здесь, в чистилище! Чтобы его охранять. Я хотел это сделать и сделал. Но… скажи мне, ложный спаситель, самозванец, похититель душ, – что со мной стало?! Во что я превращаюсь?!

Он протянул ко мне потрескавшуюся гранитную руку.

Собственно, он становился тем, чем себя ощущал и чем, по сути, был. Только и всего.

– Я не знаю, где книга, – сказал я. – Вся эта охота лишена смысла. Только недавно я сообразил, о какой книге идет речь. Михал наверняка ее нашел. Но я не знаю, что он с ней сделал. Скорее всего, отдал своему настоятелю. Он всегда поступал по правилам.

– Неважно! – крикнул монах с явными истерическими нотками в голосе. – Он не отдал ее настоятелю. Неважно. Скажи мне, что со мной происходит? Я превращаюсь в демона? Я Пресвитер! Я страж чистилища! Я не проклят! Я принадлежу к лику просвещенных! Я пережил свой гнозис, и все впустую! Явился сюда сам! Сам по себе! Не так все должно было быть!

– Добро пожаловать в Междумирье, – язвительно бросил я.

– Ты дьявол? Ты меня пленил?

– Я перевозчик. И ты прекрасно об этом знаешь.

– Я готовился к этому всю жизнь, – проговорил он по-старчески скрипучим, гранитным голосом. От всей его надменности не осталось и следа. – Я должен был сделать то, чего не достиг до меня ни один Пресвитер Братства Терний: перейти после смерти в чистилище и начать здесь служить. И я этого добился. Но я все равно измученный старик. Старик, который каменеет. Все, к чему я притрагиваюсь, распадается в пепел. Я здесь один. Один, среди темноты, пепла и пыли. Сперва я узнал о тебе, похититель душ, и понял, что ты друг монаха, укравшего книгу. Мне уже не хочется с тобой расправляться. Я хотел тебя здесь пленить и дать тебе то, чего заслуживает каждый, кто ради мамоны отменяет приговоры Всевышнего. Я хотел дать тебе терновый крест. Тот самый, который послал тебе во сне. Но я каменею и пленен в камне. В отвратительном материальном мире. Это должен был быть мир Духа, а он остается клоакой материи. Я все так же остаюсь творением увечного демиурга. И поэтому прихожу к тебе, похититель душ, и прошу. Нет – умоляю. Освободи меня отсюда! Освободи меня от камня и от этого ада. Умоляю! Я, Пресвитер Братства Терний, умоляю тебя, перевозчик. Освободи! Освободи мою искру и позволь ей вернуться к Духу.

Он сидел передо мной, склонив каменную голову, а я смотрел на него остолбенев. Сунув руку в карман болоньевой куртки, я нашел Ка сигареты и закурил. В Междумирье вкус у нее был точно такой же, как в реальности.

Старик сидел склонив голову и издавал странные скрежещущие звуки. Неужели смеялся? Издевался надо мной? До меня не сразу дошло, что каменный монах пытается плакать.

– Я думал, что встречу здесь Феофана, – сдавленно проговорил он. – Но он ушел. Написал в книге, что сделать, чтобы не попасть в чистилище, но я его не послушал. Меня погубила гордыня. Я хотел войти сюда так, как входил при жизни. Но после смерти всё иначе. Я пленен. Обречен. До меня дошло, что такое вечность. Умоляю, освободи меня.

– Сперва позволь мне перевести партизан, – потребовал я.

– Мы же их убили.

– В чистилище? Или, вернее, в Междумирье? Шутить изволишь. Может, несколько и перешло, но остальные сейчас поднимутся. Побитые, разорванные, но поднимутся. Я хочу их перевести. Они мне заплатили, и я перед ними в долгу.

– И что с того, что заплатили? Переведи меня! Я тоже тебе заплачу.

– Ты еще не заплатил. Сперва они.

– Ты уже получил свое, похититель душ.

– Вряд ли это знание тебе теперь пригодится, старик, но запомни – для наемников честь порой значит больше, чем для идейных фанатиков. Впрочем, тебе все равно не понять. Хочешь, чтобы я тебе помог? Тогда посодействуй. Ты велел похоронить меня живьем, сукин сын!

Он опустил голову и какое-то время молчал. Капитулировать нелегко.

– Согласен.

– Иди наверх и скажи своим дружкам в халатах, что и как. Я жду.

Партизаны входили по одному, иногда по двое, опираясь друг на друга. У них был такой вид, будто их сожрал, а потом высрал тигр.

– Пять царских золотых, под грушей в поле…

– У меня ничего нет, пан поручик. Совсем ничего.

– Не страшно, друг. Ротмистр уже за вас заплатил.

Так продолжалось довольно долго.

– Теперь переведешь меня, перевозчик?

– Обол, старик. Ты должен оставить позади тот мир.

– Мои братья поставили на моей могиле Терновый крест. Знак нашей веры. Он не принадлежит католикам. Он наш. Забери его. Под слоем железа – золото. Это могила Пресвитера. Золото внутри. В душе. Символ. Забери его. Он твой.

– Я не кладбищенская гиена, черт побери. И не стану грабить твою долбаную могилу, будь в ней хоть алмаз Кохинор. Придумай что-нибудь получше.

– Все, что у меня было, принадлежало ордену…

– Какому на этот раз? Думай.

Он опустил голову. Я решил ему помочь. Может, положение мое и лучше, но каждый блеф когда-нибудь заканчивается, а монах был сильнее.

– Мне нужна книга.

Он поднял потрескавшееся гранитное лицо.

– Ты же говорил, что не знаешь, где она!

– Я в самом деле не знаю. Но найду ее. Кто-то прячет, кто-то находит. Мне нужна книга. Если не будешь со мной откровенен – не перейдешь. Ты должен признать, что она моя. Она мне нужна.

– Но без нее… орден…

– Станет ничем. И хорошо. Вы мне здесь ни к чему. Тут и без того, можно сказать, обитель отверженных, еще не хватало дьяволов-любителей, которые станут ее превращать в ад. Оставь суд Божий Богу, дедуля! Такова моя цена. Ты отдаешь книгу и велишь своим приятелям в гоблинских костюмах, чтобы оставили меня в покое и проваливали. Они должны забыть о книге и убраться из моей страны. Либо прикажи меня прикончить, сделай из моей жопы космодром и сиди себе тут. Развлекайся до упаду. У тебя будет куча времени. Весь пепел, вся пыль – все твое.

Мы молча сидели в полумраке.

Очень долго.

– Орден уходит корнями в начало третьего века от Рождества Христова, – сказал он. – Я черпаю из знаний, которые старше, чем ваша Церковь. Подумай, что хочешь уничтожить.

– Обол.

– Согласен. Книга твоя.

– Иди и скажи своим дружкам.

Он вышел из землянки. Я остался ждать, борясь с несмелой надеждой.

Затушив сигарету в банке из-под тушенки, я встал и перевел его. У меня не было никакого желания к нему прикасаться, но так полагалось. Чтобы все закончилось.

– Иди к свету, – сказал я, на этот раз не слишком убежденно.

Я вышел наружу, прямо в туман. И в хоровое оглушительное карканье сотен воронов, обсевших все деревья.

Прямо на четырех Плакальщиков, стоявших перед входом. Что ж, я ухожу. Вы получили, что хотели, теперь отправляйтесь в свои тела, лежащие в чистеньких постельках в гостиничных номерах.

– Стой, похититель душ! – услышал я на ужасном ломаном английском, с явным французским или, может, бельгийским акцентом.

Плохо дело.

– Уходите! Вы слышали волю Иоанна Пресвитера! Вы ошибались. Теперь уходите.

– Это он ушел. Теперь я Иоанн Пресвитер. – С жутким акцентом и топорной грамматикой это прозвучало как заявление африканского полковника «Now I am the president». – Ты самозванец. Похититель душ. Кто дал тебе право освобождать души из чистилища? Ты служишь мамоне! Служишь дьяволу! Смотри! – Они расступились, и я увидел лежащий на земле большой крест, достававший длинной перекладиной до глубокой ямы посреди поляны. Крест, полностью покрытый шипами. – Уно пеккато, унус спинус.

Один грех – одно терние.

За спиной у меня находилась глухая пустая землянка. По сторонам и впереди – Плакальщики. Они были лишь людьми. Я видел, что у них течет неоновая кровь, как и у меня. Двоих я убил. Но они были очень сильны. И их – четверо, а я один. К тому же без оружия.

У меня оставалось лишь Ка смешного дешевого перцового баллончика, который я украл у несчастного охранника в больнице. Маленькая жестянка со сжатым сгущенным соком перца чили.

В умелых руках – смертельное оружие.

Они прыгнули ко мне вдвоем, с обеих сторон одновременно. Я пнул первого в колено и сумел освободить одну руку, но второй выдернул меня из глубокого входа в землянку будто котенка.

Достав жалкий аэрозоль, я нажал на головку. Двухметровый язык гудящего пламени ударил прямо в лицо Плакальщику, превратив внутренность капюшона в костер. Я ошеломленно смотрел, как пылающая человеческая фигура, хрипя и воя, катается по земле.

Это не драка на дискотеке и не аэрозоль со слезоточивой жидкостью. Это Ка оружия. Оно может выглядеть как нож, ружье или покрытая знаками кость.

Или как баллончик с перцовым газом.

Глупцы!

Второй получил струю пламени в плечо и полу одеяния. Я смотрел, как он в панике бежит среди деревьев, охваченный огнем, и в это мгновение один из оставшихся извернулся словно юла и изящным пинком выбил баллончик из моей руки. Тот полетел в кусты, а в моем распоряжении остались лишь кулаки, ноги, лоб и локти.

В конце концов они поволокли меня, воющего, вырывающегося, лязгающего зубами и дергающего во все стороны головой, к лежащему на земле Терновому кресту.

Шипы вошли в меня будто живые. Я запомнил лишь взрыв красно-пурпурного света и собственный пронзительный вопль, похожий на вой волка и крик сокола.

А потом – короткая вспышка. Будто удар молнии.

«Всем отойти! Заряжаю! Четыре, три, два, разряд! Нет ритма! Еще раз! Заряжаю! Адреналин! Быстрее! Где кислород? Четыре, три, два…»

Один грех – одно терние.

Поставить меня не успели.

Вóроны взлетели, когда я лежал на земле, а шипы не прошли насквозь. Я почувствовал, что мучители отпускают меня, перестав насаживать на тернии, а сами превращаются в орущие, каркающие и мечущиеся стаи птиц.

Скатившись с креста, я бессильно лежал, истекая светящейся кровью.

Плакальщики почти исчезли под водоворотами перьев, клювов и когтей. Все пришло в движение. Все тонуло в оглушительном карканье и крике. Мечущиеся по поляне стаи разъяренных птиц вдруг взмыли в воздух, хлопая черными крыльями, и рассеялись.

Не осталось ничего.

Ни обрывка черного одеяния, будто монахи сами превратились в воронов. Птицы снова расселись на ветках – и наступила тишина.

Полная тишина.

Я сел, застонав от боли и пытаясь опираться наименее израненными и побитыми частями тела.

А ведь мне говорили – берегись терний.

Послышался треск двигателя – знакомый гул мотоцикла BMW Р-75 «Сахара». Марлен.

Моя Марлен.

Мотоцикл вкатился на поляну. На нем сидела незнакомая голая девушка – странно, боком, как в дамском седле, не касаясь ни педалей, ни подпорок. Даже на руль она опиралась небрежно, в позе, вести в которой было совершенно невозможно.

– Так и будешь лежать? – спросила она низким чувственным голосом.

Девушка была не просто голая, но и как бы слегка прозрачная. Я отчетливо видел сквозь ее тело деревья, очертания мотоцикла и землянки позади него. У нее было такое же миниатюрное треугольное личико, как у Патриции, еще более хищный выпирающий нос и грива волос, но не смолисто-черных, а напоминавших раскаленную медную проволоку. Еще у нее имелись столь же длинные изящные ноги, большие груди и подстриженные узкой вертикальной полоской волосы на лобке.

– Садишься или будешь таращиться? – спросила она. – Я Мелания. Патриция не смогла приехать.

Я почувствовал, как мое горло покрывается ржавчиной.

– Я ее убил, – прохрипел я. – Застрелил. Она продала меня Плакальщикам. Она была очень старая. И очень злая.

– Ерунда, – сказала Мелания. – Чушь и бред. Это не она, дурачок. Ты спас ей жизнь. Она не смогла приехать, потому что еще не пришла в себя. К тому же она не умеет. Собственно, я тоже. Никогда раньше такого не приходилось. Садись, психопомп.

Я становился знаменитым. Плохо дело. Я сел, вернее ввалился в коляску. Хоть и был едва жив, мне нужно было знать.

– То, что ты видел, – автоэкзорцизм. Она пыталась изгнать существо, которое в нее вселилось. Похвально и самоотверженно, но глупо. Она сама пыталась провести над собой акт экзорцизма, представляешь? Ее это едва не убило. Если бы ты мне не позвонил, ее уже не было бы в живых. То, что ты убил, – та самая тварь, которую она изгнала. Старая ведьма нескольких сот лет от роду. Чудовище. Мы не все такие симпатичные. И это тоже спасло глупышку. Ты разорвал связь. Даже не знаю как.

– Патриция жива?

– Когда-то я жила с волколаком, который был посообразительнее тебя.

– Как ты меня нашла?

– Тебя нашел твой мотоцикл. Я не умею на нем ездить. Впрочем, я ехала следом за неким белым соколом.

– Те вóроны – тоже твоя работа?

– Это были вóроны? Я не знала, что из этого выйдет. Сожгла немного трав, нарисовала несколько значков, зажгла свечи – и всякая прочая ведьмовская чушь. Не предполагала, что получатся вóроны.

– У меня нет сил. Я не смогу вести. Еле жив.

– Я как-то справляюсь, но не сказала бы, что мне это нравится. Ненавижу путешествовать вне тела. Завтра буду вся больная. С тебя большое пиво, психопомп.

«Есть ритм! Стабильный! Есть показания ЭКГ! Давление растет… Жив!»

Эпилог

Первое, что я сделал, выйдя из больницы, – пошел выпить кофе и с наслаждением свернул самокрутку. Кое-что остается неизменным. Я сидел на террасе кафе, под ярким солнцем, и радовался вновь обретенной жизни. Вокруг меня прогуливались по тротуарам живые люди, сверкали точеными гладкими бедрами из-под коротких юбок женщины, светило солнце и пели птицы. Цвели цветы, а передо мной стояла чашечка хорошего эспрессо и рюмка коньяка.

Коньяк хорошо действует на сердце.

Впереди у меня были еще две недели больничного. Декан факультета едва не рехнулся от счастья, узнав, что со мной произошел несчастный случай – в некотором смысле. Сперва я пропал, и он не знал, искать мне замену на время, или уволить и взять кого-нибудь другого, или еще что-нибудь. Бедняга. Он терпеть не может подобных ситуаций. А когда человек лежит в больнице после загадочного приступа – это вполне конкретная процедура.

До чего чудесно, когда на тебе не пижама!

Я глотнул кофе, строя планы. Утка по-пекински? Запеченная, завернутая в рисовую лепешку, с коричневым соусом хойсин и резаным луком-пореем? А может, кебаб из баранины? Тяжелый от приправ, с красным луком и густым чесночным соусом? Или свиная ножка по-баварски – с румяной хрустящей корочкой, скрывающей розовое мясо, на подушке из жареной капусты? И ко всему этому – гороховое пюре и большое холодное пиво «Пяст». Что угодно, лишь бы не напоминало синюю картошку, разваренную морковь и волокнистую курицу. А может, цыпленок табака? С соусом из острой паприки и…

– Прошу прощения, не подпишете мне книгу?

Подняв взгляд, я увидел сине-фиолетовые глаза под облаком волос, похожих на чернильное пятно перепуганной каракатицы.

– Я уже забыл, что в свое время ее написал, – вежливо ответил я. – Садитесь. Я вам подпишу. Выпьете чего-нибудь?

– Большое пиво, если можно.

– Кажется, когда-то я вам уже ее подписывал, – заметил я, открывая «Древо жизни».

– Ничего страшного. Подпишите еще раз. Тогда я была не вполне в себе. Не вполне себя контролировала. Мне очень жаль.

– Неприятные воспоминания?

– Наоборот, – бросила она, прикусив губу. – Но я не все хорошо помню. Тогда я чувствовала себя так, будто мной кто-то управлял. Теперь я сама хочу решать, что мне делать. Я вовсе не хочу сказать, что если бы не это, то вела бы себя иначе. Но дело в том, что я не знаю. И поэтому хочу сделать это еще раз, но уже без всяких отговорок.

– Что вы хотите сделать, Патриция? – спросил я.

– Например, поужинать с вами. Если вы не против. Хочу выпить сливовицы. И не знаю, чего еще. Будет видно. Но если вы не хотите, я пойму. Тогда напишите просто «Прощай, Патриция». Можете ничего не говорить.

Я достал из кармана ручку и на мгновение задумался.

Ведьма. Насколько это хорошая мысль?

«Прощай, Патриция»?

Поднялся ветер, взметая уличную пыль и содержимое пепельницы, и осыпал открытую книгу пеплом.

Я его сдул.

И подписал книгу.

Примечания

1

Peccator (лат.) – грешник.

2

«Святая кровь и святой грааль» (англ. The Holy Blood and the Holy Grail) – международный бестселлер Майкла Бейджента, Ричарда Ли и Генри Линкольна, написанный в духе альтернативной истории и эзотерики на тему взаимоотношений Иисуса Христа и Марии Магдалины.

3

Сайерет маткаль – спецподразделение Генерального штаба Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ).

4

Шляхетское восстание на землях бывшей Речи Посполитой, отошедших к Российской империи (январь 1863 – июнь 1864).

5

Из песни тофаларских шаманов (прим. авт.).

6

От УБ – Управление безопасности, польский аналог НКВД / КГБ во времена ПНР.

7

«В ожидании Годо» – пьеса Сэмюэла Беккета, герои которой проводят время в бесконечном ожидании некоего Годо, чье появление, по их мнению, должно придать смысл их существованию.

8

Местное познаньское жаргонное словечко, от немецкого Penner – бомж, бездомный.

Content

Ярослав Гжендович
Пепел и пыль

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Примечания