Вадим Шамшурин

Песчаная жизнь

Сборник рассказов

Весеннее обострение

1.

Меня разбудил резкий стеклянный звук. Кто-то кидал камушки. Второй этаж. Сторона солнечная. Я, жмурясь от яркого солнца, выглянул в окно. Внизу стоял Андрюха.

Я прошлепал до двери своей комнаты, отдернул щеколду, выглянул в коридор. Все вроде было спокойно. Бабуль не спала, это однозначно, но и на кухне её не было. Быть может, пребывая в похмельных снах, я не услышал, как она ушла. К примеру, на базар. Я заглянул в её комнату. Её не было и там. Так и есть.

Андрюха прошагал в мою комнату, не разуваясь. Меня всегда приводила в ужас эта его привычка. Хотя привычкой это назвать было сложно. Просто у него в доме не принято снимать уличную обувь, порою даже когда ложишься спать. Впрочем, почему бы нет. Если людям так удобно.

Андрюха бухнулся в кресло. Мартовское солнце уперлось ему затылок. Он молча смотрел, как я собираю диван и запихиваю постельное белье. Потом подбираю повсюду вещи, которые вчера раскидал в пьяном угаре.

Помню, стараясь не шуметь, пробрался в свою комнату, мимо дозоров бабушки, которая не спала, несмотря на поздний час, и если бы не её любимый сериал, она бы не прозевала меня и устроила бы мне полуторачасовую проповедь. Но я задвинул засов — и опаньки — бурчи под дверью не бурчи — я в домике!

— Ох, и крепко я вчера напился! — блаженно закатил я глаза.

Андрей передернул плечами, но ничего не сказал.

Я, впрочем, продолжать и не стал, наконец, натянул второй носок:

— Чаю будешь?

Он скривился. Скрестил руки и сидел так довольно долго, потом, наконец, произнес:

— Буду.

Мы с Андрюхой друзья с детского сада, к тому же живем в одном дворе. Андрюха немного того — двинутый. Хоть и не пристало такое говорить о собственном друге, но что есть, то есть. Но у этого есть причина. У него семья, мать, отец — все повально алкоголики.

Когда я прихожу к Андрюхе в гости он редко приглашает меня войти, обычно треплемся на лестнице. Трепаться у него на лестнице — в этом есть своя романтика, раньше целой дворовой компанией собирались и допоздна ржали и плевали на стены. Одно из развлечений измазать один конец спички в мокром от слюны мелу и поджечь, затем швырнуть к потолку, почти всегда спичка цепляется мокрым мелом за потолочную пыль и догорает на потолке, оставляя после себя черный каплевидный след. Весь потолок на лестничной площадке в таких узорах. Андрюха тихий, не прекословит, его родителям по фигу, соседям страшно, а нам весело. Хотя на счет соседей это я зря. Тут наблюдается определенная неоднородность, некоторые и правда настолько робки, что и носу не кажут, но другие — только успевай улепетывать. К примеру, из тринадцатой неврастеничка — то нас водой из таза окатит, то полицию вызовет, то с двустволкой вылетит, в ночнушке и тапках. В общем, бывало ржачно.

Андрюха ест уже третий бутерброд, это я не к тому, что считаю, сколько он там у меня ест, а к тому, что он постоянно голоден. Я обычно утром вообще ничего не ем — люблю чай сладкий с лимоном, и сегодня сижу — прихлебываю, а он за меня лопает — в этом есть свои плюсы — бабушка решит, что порубил все я, ей радость, а мне спокойствие. Она вообще за меня постоянно переживает страшно, по сути, она мне за мать. Мама умерла, когда я был еще совсем маленький. Но я её помню, помню, как она водила меня в детский сад. Это было осенью, под ногами расползались гнилые листья. Я вертел пальцами кольца на маминых пальцах. Было темно, холодно и тоскливо.

Отец же постоянно в морях и океанах, и получается, что бабуль мне и за отца. Что не всегда здорово.

Андрюха дожевал третий бутер, потянулся к четвертому, но тут же отдернул руку. Я как бы невзначай пододвинул ему тарелку.

— Так ты пойдешь сегодня в школу?

— Нет.

— А я иду. По математике контрольная.

— Угу.

В этом весь он. Лишнего слова из него не вытянешь. Порою он похож на дикого испуганного зверька.

Я уже проспал первый урок. Вчера хоть и напился, но голова не болела, впрочем, как обычно. Бухали мы у Эдвина на кухне. Вершиной нашего опьянения было тот момент, когда мы забрались на стол и решили выпить за милых дам. Милые дамы, впрочем, тоже уже были невменяемы. Шарили под столом руками, расстегивали ширинки. И вот стоим мы на столе, ширинки расстегнуты, и в этот самый момент возвращаются домой родители.

Я в пять минут собрал рюкзак, накидав туда ручек и тетрадей. Андрюха тем временем завладел какой-то там книжицей из книжного шкафа, в котором в тщательной подобранной цветовой гамме стояли полные собрания нечитанных никем произведений. Луч солнца сверкнул на золотом тиснении — конечно же, это был Достоевский. На вопросительный взгляд, я равнодушно кивнул:

— Конечно, бери.

Мы вышли из подъезда. Ударило солнце. Пожали друг другу руки и разошлись. Я в школу. Андрюха незнамо куда, но наверняка уж не домой — а ходить — слоняться по старому городу.

Он идет, опустив голову, погрузившись в себя, в руке черная книга.

Солнце распирает небо.

Путь в школу имеет две здравых траектории. Если использовать в качестве сравнения шахматные фигуры, то одна траектория — ход конем — шагаешь по Манто, доходишь до перекрестка с Дауканто, поворачиваешь направо, и уже видно красное типовое строение школы. Вторая средняя имени М. Кое-кого (Горького). Другая траектория — ход ферзем — по дворам наискосок, мимо немецких домиков, двух-трех этажных, из труб которых испаряются локально отопительные дрова. По дворам гуляют курицы. В детстве именно здесь меня ловили хулиганы и не раз отбирали кровный рубль в видео салон на фильм про ниндзю.

Второй путь более короткий — выигрываешь минуты три, но обычно все равно опаздываешь, так как выходишь из дома экстремально поздно, может спасти только чудо, но чудеса случаются крайне редко — в этом их главное качество.

Но можно обойтись и без чудес — завернув по обыкновению в курилку.

Курилка за зданием детской библиотеки.

Спокойно стоят курят выпускники — последняя школьная весна — мы дядьки — никого круче на всем белом свете — мы щуримся весеннему солнцу, жизнь наполнена и прекрасна. В сторонке стоят испуганные и наглые семиклассники, от асфальта метр с бумбончиком, а уже в поисках крутости — экономят на завтраках, покупают первую пачку «Red&White», а потом бледнеют и кашляют, и от третьей затяжки блюют.

Я пробегаю мимо. И так я опаздываю. Покурю на большой перемене за место школьных котлет с отвратными макаронами. Двери на перемены из школы закрывают. Поэтому часто курим в туалете в малышовском крыле. Учительницы начальных классов почти что ровесницы. Стоят с нами, судорожно затягиваются — только так и можно успокоить нервы от этих маленьких засранцев: «Коля из 2–ого „А“— меня опять послал на…!»

Я спешу на историю. В классе появилась новенькая. Она будоражит мое воображение. Ночами я не могу заснуть — думаю о ней.

Так исторически сложилось, что я был влюблен почти что в каждую девчонку нашего класса.

Я был влюблен в Аню, сидел с ней за одной партой во втором классе, и пока ей не сделали очки, терпел от неё постоянные: «Что-что там написано? А там? А третий пример?» Мне это нравилось, но я ворчал, чтоб не быть уличенным в дружбе с девчонками.

Я был влюблен в Машу, ходил к ней домой вышивать слоников крестиком.

Я был влюблен в Ольгу — сидел с ней на английском, и все у неё списывал.

С Мариной мы гуляли по коридорам школы, взявшись за руки.

Карина — Ирина — Катерина — … кому-то я носил портфели, кого-то целовал в парадной, у кого-то учился расстегивать лифчики, у кого-то снимать трусики зубами.

Моим влюбленностям было не счесть числа. Но постоянство утомляет. Так порою хочется изменить. Как только я увидел новенькую, я понял, что нельзя упустить эту возможность.

Каштанка. Волосы до плеч, чуть вьются. Глаза зеленые. Хлоп, хлоп ресницами. Скромница. Симпотяшка. Впрочем, пора начинать мою историю.

Её зовут Дануте, она приехала из Вильнюса.

2.

В Клайпеде полно каштанов. Их листья взрывают огромные липкие почки, появляются бледно зеленые кулачки, темно-коричневая шелуха летит вниз, падает на прошлогодний опад. Так гнилые старые листья получают авиа поцелуйчики от внучатых племянников. Фраза достойна школьного сочинения. Впрочем, я не о том. Написал про Дануте — каштанка, и вспомнилось, как мы с Витюхой, набрав каштанов, сидели на остановке, рядом с кинотеатром «Жемайтия» и бросали их на проезжую часть, выискивая похожести, давали им имена ненавистных одноклассников и учителей. Был Барвен — директор школы. Был Куликов — толстый и весь какой-то засаленный, грязно волосатый, потеющий. Был Давыдов с его бабушкой. Мы взрывали его пеналы новогодними бомбочками и воровали бутерброды из портфеля, а его бабушка таскала нас за уши. Каштаны прыгали по дороге, скорее скорее, лишь бы успеть на другую сторону, но везет крайне редко, и вот, застыв от ужаса, смотришь, как мчится на тебя автомобильное колесо, сдавленно вскрикиваешь, а потом понять не можешь, почему это ты такой плоский. А мы с Витюхой ржем и даем новые имена.

Такие вот воспоминания вызывала у меня Дануте.

— Да, ну тебя — Дануте!

— Да, ну тебя — мой милый Дим!

Точно.

В советские времена было модно отдавать детей в русские школы. Но не только по причине интеграции, ассимиляции или еще какой — ции, часто мама или папа были просто русскими по национальности, или наоборот, и поэтому существовало два возможных варианта, отдать ребенка в русскую школу или в литовскую. Вот, к примеру, Витюху отдали сначала в литовский детский сад, потом в русскую школу, не думаю, что от этого он что-то там выиграл или потерял. Я имею в виду, что во времена сегодняшней независимости и знаменитого прибалтийского национального вопроса, было бы лучше, если бы он учился в литовской школе. Ерунда, теорема не доказуема. На самом деле, не знаю, почему я заговорил о Витюхе, а не о Дане. У нее, в общем, похожий случай, поэтому она со мной сейчас и рядышком. Это я к вопросу об её литовском имени. Но она не совсем литовка. Мама у неё русская. И так как воспитывает её только мать, то вопрос о национальности снимается. Для меня он вообще не злободневен. Мне, да и многим — все равно, на каком языке ты разговариваешь. Все дело в понимании.

Ерунда это все. Старики и политики только по этому вопросу и загоняются, уж если говорить о национализме — в основном эта штука только и обсасывается лишь ими. А как по мне, если не нравится тебе человек, русский, литовец или еще там кто — бей в лицо или плюй в глаз.

Тем более что разница стирается. Русские школы превращают в литовские. Так школа Максима Горького превращается в Gorkio mokykla. И Иван Иванов превращается в Ионаса Ивановаса. Зачастую болезненно.

Помню, как веселили нас костры и танки на улицах. Но что-то меня все тянет на воспоминания, словно пенсиона какого, а до пенсии мне еще расти и расти. Мне шестнадцать, весна на улице, год 97-ой, сижу на уроке литовского ловлю и прячу Данутины взгляды. Пытаюсь её рисовать, это получается несравненно хуже, чем мертвецы и монстры, но стать художником мне все же мечтается. По пятницам кружок рисования у Эмиля Игоревича. Сам он любитель рисовать натюрморты, немецкие домики, те самые с дымными трубами. Но он не противится моему пристрастию к изображению кровавых сцен — плати только денежку. Но я, наверное, к нему не совсем справедлив, быть может, он считает, что из меня что-нибудь да получится. Его кружок кроме меня посещают первоклассники и дети заучихи.

В кабинете литовского столы расставлены не в три ряда, а буквой «П», поэтому наблюдать за Данной и оставаться незамеченным сложно и не нужно. Мы до сих пор и словом не обмолвились. А свой интерес к ней нужно проявлять более явно.

Дана сосредоточенно склоняет множественные числа страдательного залога. Солнечный луч падает на ее руку, делая её по-зимнему еще более бледной, видны голубые венки. Рисовать руки — самое сложное. И хоть по всем правилам, вначале нужно набросать фигуру полностью, затем начать уточнять детали, но никогда я не придерживаюсь этого правила, всегда рисую вначале глаза, остальное потом, при этом остальное с ними вяжется крайне редко, комкаю, запихиваю между партами. Пробую рисовать её грудь. Опять же очень похоже на глаза.

— Dima, ką jus darote? — Дима, что вы делаете?

— Nieko, Irena Jonovna. — Ничего, Ирена Йоновна.

— Kodėl gi nerašote? — Почему не пишите?

— Rašau. — Пишу.

Говорить по-литовски мне тягостно. Все время теряюсь, и язык не слушается. Краснею, заикаюсь, под мышки льют ручейки. Да впрочем, не только по-литовски, но и по-английски, в большинстве случаев по-русски. По-грузински проще. Знаю пару слов и одно ругательство: «Гамарджоба, генецвали, мадлопт, захрума — захрузма!»

Моя бабушка родом из Тбилиси. Говорит по-русски с легким акцентом. Одно время она пыталась научить меня грузинскому, но оставила все попытки, когда три дня кряду ходил за ней и, копируя манеру кавказцев импульсивно жестикулировать, говорил:

— Вах, бабюшка, умэю гаварит я по-хрузинскы, как ти понят нэ можишь, вай ме!

Приезжали родственники из Грузии, привозили злого сиамского кота и моего троюродного дядю, который пропадал ночами по злачным местам Клайпеды и постоянно лечился от всяких венерических болезней. Приезжали тетя Вера и дедушка Рема — бабушкин старший брат, от чего мой «грузинский» становился только лучше. Они приезжали каждое лето до тех пор, пока не закрыли границы. Я боялся сиамского кота и мучил своего троюродного дядю, заставляя его по утрам (как только откроет похмельные глаза) рисовать или срисовывать с фотографий афиш заграничных фильмов разные черепа и ужасы. Когда в Грузии началась война, он ушел добровольцем, и его контузило разорвавшимся рядом снарядом, первое время он совсем не мог разговаривать, а сейчас говорит, но страшно за-за-икается.

Теперь только и возможно, что звонить им изредка. Дорого.

Впрочем, во мне от грузинских кровей совсем чуть. Если моему отцу от всяких уродов еще достается по причине темной кожи (черножопости), то мне только по причине… впрочем, давно я что-то не получал.

К примеру, идет мой отец пьяный, во внутреннем кармане бутылка водки, обязательно поймают и отметелят, и не обязательно это должны быть литовцы, скорее наоборот.

Клайпеда город темный, к тому же портовый, и как следствие бандитский, полно наркоманов, пьяниц, и насмотревшихся фильмов про крутящих ногами супергероев и мечтающих быть на них похожими. Город полон мечтателями.

Взять, к примеру, андрюхину семью. Семья мечтателей. Отец и мать бухают и мечтают о том, чтобы времена былого благоденствия вернулись. А сам Андрюха мечтает превратить весь мир в иллюзию, подобную роману про Мышкина, где можно было бы взять однажды и перевернуть страницу, или начать читать заново, перечеркивая или переписывая непонравившиеся места. Чем такие мечты кончатся?..

А я мечтаю целовать Дану в живот и во всякие другие места. И если меня сейчас вызовут к доске, то я не смогу подняться из-за парты, вследствие того, что джинсы уж слишком обтягивающие.

Звенит звонок, собираешь рюкзак, и странной походкой вслед за Данной покидаешь класс. Джинсы вскоре уже не так жмут, но волнение не проходит, а только усиливается. Я словно болен. Мир лихорадит и плавится. Куришь в туалете, но лучше не становится. Тошнит, словно семиклассника, но может это запоздавшее похмелье. Вряд ли, скорее — прелесть полового созревание и внезапно нахлынувшая на город весна. Кривишься. На следующий день решаешь надеть джинсы попросторнее.

После школы плетешься за ней следом. Не следишь и не преследуешь, просто хочется, ой, как хочется, сократить это расстояние и быть близко-близко. Идешь и вспоминаешь, как мог бы потерять девственность. Пьяно, грязно, прошлым летом на даче у Эдвина в теплой ночи на мокрой от росы траве, сползая по склону в реку с пьяной Катей, необъятно толстой и хрипло смеющейся твоему судорожному дыханию и незнанию куда что вставляется, спящей по пьяни с кем ни попадя, после меня еще человека три на очереди, в волнении разгораются угольки сигарет, курят «Приму», забывая о возможных последствиях: «Минздрав предупреждает курение опасно для вашего…».

Но быть может, всего этого не было. Быть может, это только грязные полночные фильмы и мокрые сны… Хотя, разницы теперь не чувствуется. Перед Данной стыдно, поэтому не приближаешься. Не достоин, слаб, грязен — себя мучаешь, чуть не плачешь от отчаяния, готов повеситься. Вешаешься. Висишь под её окном, при её взгляде во двор, приветливо машешь рукой. Теплый ветер тебя слегка покачивает. Знаешь, что скоро начнешь пованивать, и от мух уже нельзя будет спрятаться. Поэтому тебе себя становится жалко. Не сразу замечаешь, что уже вплотную подошел к Дане, она остановилась и смотрит на тебя своими большими зелеными глазами, ветер играет её прядями, она изгибает бровь:

— Привет. Нам разве по пути?

— Да, — вру, — я живу вот в том доме.

— Так мы соседи, вот, здорово.

— Да.

— Так, тогда можно ходить в школу вместе.

— Да.

— Если хочешь, — чувствует неладное, и улыбка гаснет.

— Хочу, — делаешь все, чтобы вернуть эту улыбку. Даже демонстративно входишь в совершенно незнакомый подъезд, имитируя то, что уже почти дома. Обещаешь встретится завтра утром, и вместе пойти в школу.

— А то я совсем никого не знаю, но так хочется с кем-нибудь подружиться, — говорит она на прощание.

Тебя кажется все это неправдоподобным, по всем законам ты должен висеть на этом столбе, а не мило кокетничать. Но вопреки всем законам, говоришь:

— До завтра!

Сидишь минут десять в темном, сыром и кислом от мочи подъезде. Словно мартовский кот, метящий территорию, не в силах терпеть, писаешь кому-то на коврик. Тебе легче.

На утро, за десять минут до обозначенного времени, крошишь ботинками смерзшиеся при ночном заморозке лист каштана, изо рта вырывается пар вперемешку с дымом. Дверь её подъезда открывается и вылетает толстая Катя.

— Ну, что идем?

Налетаешь на встречного прохожего — приходишь в себя.

3.

Сегодня опять солнечно. Просыпаться легче. Несмотря на ранний час, во дворе уже не так холодно. Одеваю легкую курточку.

Вообще-то в Клайпеде очень гнилой климат. Имею в виду, кроме его чрезмерной изменчивости, еще и постоянное присутствие туманов и дождей. Если был бы я по специальности климатолог, отучившийся для этого, скажем, пять лет, и поступивший затем в аспирантуру, я бы написал, что климат Клайпеды конечно объясняется прежде всего географическим расположением, непосредственным влиянием атлантических воздушных масс, с ярко выраженным западным переносом, усугубленными близостью Балтийского моря — в итоге, на выходе и получаем — морской прибрежный климат. Но так как такими сведениями я не владею, то расскажу лучше литовскую легенду, объясняющую название города.

В переводе с литовского название города переводится, как «след Клая». Согласно легенде, давным-давно жили на земле два брата, одного из которых звали Клай. Однажды Клай ушел на охоту и не вернулся, и тогда его брат отправился искать брата, долго шел он по его следам и зашел в болото. Долго шел он по болоту, пока не нашел последний, очень отчетливый след своего брата, после которого не было ничего, только топь, и понял брат, что нет больше брата, и заплакал. Наполнился след Клая слезами брата и, уважая его горе, земля сохранила этот след на долгие столетия в предупреждение забредшему в болото путнику. На этом месте и возник впоследствии город Клайпеда.

Город Клайпеда основан в 1245 году. Это третий по величине город Литвы, с населением в 230 тысяч человек, или около того. По городу протекает река Данес. Из достопримечательностей: «Меридианас» — трехмачтовый парусник начала девятнадцатого века, Морской музей с кучей всяких рыбок и рыб, Дельфинарий, Музей часов, Геруляйский лес, парк Мажвидо в сотней скульптурных композиций под открытым небом, баром «Мелодия» — где мы частенько бухаем, «Жвею барас» (Рыбацкий бар — грубо отесанные доски столов, деревянные балки под потолком, дыра в полу вместо тубзика) — где мы тоже бухаем, «Йоно калняляй» (Ивановские холмики) — где мы бухаем, когда тепло, и где кое-кто из нас потерял невинность, казалось бы, просто сидя на скамеечке — на удивление проходящим мимо людям.

Вчера весь вечер маялся. На улице было слякотно. Идти никуда не хотелось. Читать — нет. Рисовать своих монстров — нет. Лежать на диване — нет. Смотреть телевизор… смотрел, сидел рядом с бабуль, «Санта-Барбару» — переводил ей с литовского, удивлялся себе — все понимаю, но сказать ничего не могу. Как собака.

Бывает, все надоедает, чувствуешь полное отвращение к жизни, понимаешь отчетливо свою никчемность. Зачем ты нужен такой? И даже напиться не хочется… но знаешь, что было бы все по-другому, если бы чувствовал кончиками своих пальцев тепло, исходящее от кожи спящей в твоих объятьях женщины. Не думаешь вовсе о Дане. Женщина — становится чем-то обезличенным, безымянным, и чуть ли не бестелесным, только тепло и твоя любовь глазами. Мужчины любят глазами, чем же любят юноши? Быть может — мечтами?

В моих мечтах женщина старше меня на лет десять. Она совершенно голая гуляет по квартире, бабуль её не видит — поглощена сериалами — одним за другим со времен рабыни Изауры. Голая женщина бесстыдно виляет бедрами, и грудь её колышется от плавных движений. Она совершенно бесшумна, беззвучен смех, блестят в электрическом свете ровные белые зубы, темнота вечера рисует её отражение в оконном стекле. Окно запотевает и изрыто — изъедено холодными каплями.

Я беру её за руку, запираюсь в своей комнате и… но и этого не хочется.

Хандра. Весенняя апатия. Не хватает витаминов. Дергаю зубами заусениц, собираю ртом с пальца кровь. Ем.

Жаль, что у меня нет собаки. Звали бы её, допустим, Мара. Пошел бы в парк при доме офицеров. Ходил бы по битому кирпичу дорожек, закидывал голову, считал звезды. Их было бы видно, ой, как отчетливо, их было, ой, как много. Стоп, если бы не было так пасмурно. Быть может, встретил бы возвращающегося в общежитие пьяного Альгиса, был бы избит до потери сознания, валялся бы до тех пор, пока на меня не наткнулись Адомас, Нерька и Арнестас, они подняли бы меня, отряхнули, поинтересовались: «нет ли у меня денег?», я сказал бы: «Есть, в носке — заначка — вытаскивайте», вместе бы мы пошли в ларек и купили бы пива, а потом сели бы на мокрую скамейку под дикой яблоней и разговаривали бы о жизни и мергинос (что значит — девушках), не мучая себя: «как это сказать по-литовски…», а без всяких словарей, понимая друг друга с полуслова. Что запросто.

Тогда, получалось бы что я и понимающая и говорящая собака.

Жаль, что у меня нет собаки.

Вчера весь вечер я так промаялся. Еще к тому же долго не мог заснуть. Но на хрена эти все дневниковые записи.

Я сидел на уроке английского и опять маялся. Маленький кабинет, в шесть парт, был затоплен солнцем, за окном таяли последние грязные ледяные кочки, пуская воду по быстро просыхающему асфальту. Училка, Людмила Ивановна, коротенькая старушенция, советской закалки, опять диктовала нам песню. Песня была про долгий путь к сердцу Мери — Пеперери. Мы уже изучили тытырнадцать песен и, по-видимому, должны в будущем при встречи с каким-нибудь иностранцем на его вопросы отвечать какой-нибудь песней.

— What time is it?

— It's long long way to Peperery, it's long way to go!

Примерно так.

Андрей по-прежнему в школу не ходил. Все из-за этой же Людмилы Ивановны. Однажды она попросила его задержаться после урока.

— Андрей, я узнала про твоих родителей. Это очень грустно. Бедный мой мальчик. Тебе живется не сладко…

Андрей опустил голову и покраснел. Забилась нервно вена на его шее.

— Я обсудила создавшееся положение с моей подругой, а она со своей дочкой. Мы решили купить тебе одежду. Она здесь в пакете. Пиджак, брюки. Тебе должно подойти. Померь, пожалуйста.

Он поднял глаза. В глазах была толи боль, толи ненависть. Не сказав ни слова, отпихнув пакет с одеждой, он вышел вон.

Я догнал его, взял под локоть, он вырвался, и, глядя в пол, шел, сбивая с ног пятиклассников.

Я вижу на улицах города бомжей и пьяниц, их становится ни больше, ни меньше, но лица их меняются, мне странно все это порою до отвращения. От сладковатого запаха разложения их жизни хочется зажать нос. Проходишь мимо, бросаешь монетку, от этой вот своей милости — тебе становится не по себе. На тебя наваливается усталость, идешь, на ходу засыпаешь, видишь, как проступает отчетливой сон:

… собака лижет пьяное лицо. Во вспухших веках и мутных глазах — наблюдается движение. Вместе со спиртным запахом изо рта — из рта — растекается улыбка. Пьяная женщина что-то бормочет и если это слова, то они обращены к собаке и в них что-то от перебродившей нежности. Собака вся извивается, виляет в радости — бьется хвост. Прыгают в шерсти блохи. В комнате полумрак.

В городе вечер.

Зажигаются лампы на улицах. Пьяный мужчина нетвердо бредет в тени деревьев, пряча в кулаке измятости — пряча в кулаке — кулаки в карманах — карманы в куртке, которую носил еще будучи сознательным. В сознании — в тридцать лет все было иначе: пить вино, щупать проституток за толстые ляжки — теперь даже и не вспомнить — так дрожат пальцы, и колотится сердце.

Он переходит улицу, ныряет в подворотню. Совсем темно — только пропечатаны светом окна четвертого этажа. Мигают звезды — россыпью. Скрипит и бьется ржавая пружина. Он поднимается выше — у бабы Риммы — дешевый самогон.

На обратном пути его избивают молодчики, смеются и крутят ногами, как на шарнирах, вскрикивая по-модному: «Кий-Я!» — по-китайскому.

Его лицо-тело в ранах и ссадинах. Рассказывает он шамкая — шам — шам — шу — рин — дайте, мне — бесплатно — маргарин — жарить блины — печь пироги. Но что это я? Рифмы плету — плюю — кровью — шамкаю.

В комнате полумрак. Рядом что-то лепечет пьяная женщина. Тянет тонкие руки, ищет среди окурков — хабарики. Бегут, разбегаются по столу тараканы.

Над пьяной женщиной, пьяным мужчиной, тараканами — стоит бледный юноша. В отвращении морщится. Зовут его Павлик — Дед Мороз ему родственник. В отвращении смотрит, как целуются собака и пьяная женщина. Внутри ненависть.

Пьяный мужчина протягивает кулак, там — смятая. Юноша кивает — разворачивает — разворачивается. Уходит.

И уже не возвращается.

Сидит в кофейне, тратит смятую, щипает за жирные ляжки студенток. Жалеет себя…

… просыпаешься. Облегченно вздыхаешь — сон — всего лишь сон.

Но на хрен такие сны!

Как мало сюжетности в этих моих последних днях. Сны, мечты, пространные размышления. А не напиться мне сегодня.

— Айвар, что сегодня делаешь вечером?

— А, что где-нибудь кто пьет?

— Собственно, есть предложение.

Походит Димка Носко, Саня Жеболаев — у каждого в ушах кнопки наушников — слушают жесткие басы «Metalicа» — наушники из ушей выпрыгивают:

— Ага, и мы не против! Куда идем?

В своем малиновом пиджаке подплывает Вадька Гусев:

— Весну нужно отпраздновать.

Тут же Эдвин:

— Не, ребята, не ко мне! У меня все двери досками заколочены, на коврике спит старушка с ружьем.

Выныривают из объятий Вовки Гусятина Вика и Шишка:

— Мальчишки — мы с вами!

Олег Луканов крутит ключами от новой машины, подаренной папой:

— Все вы не поместитесь — так бы можно было бы сгонять в Палангу.

— На хрен, Палангу! Давайте на море!

— Холодно!

— Или в городской парк.

— Можно!

— Поехали!

Звенит звонок на последний урок — музыка. Все дружно проходят мимо кабинета музыки. Спускаемся в фойе первого этажа, выламываем входные двери, на мгновение ослепляет солнце, от свежего воздуха в головах уже хмельно. Прогуливаем всем классом полностью. Дана должна быть рядом. И правда, поворачиваю голову, она как раз краешком глаза поймала мое движение и тоже смотрит на меня. Я, не будь дураком, улыбаюсь, но загораживает её пингвин нашего класса — Ермолаев — существо из параллельного мира — и мне не поймать её ответную улыбку. А чертов Ермол плавно шагает себе, и в свой пушистый ус не дует. Хлопает своими пушистыми ресницами, женственно и призрачно так улыбается. Я вам говорю, он точно — под цвет безоблачного неба.

Мы пошли в «Iki», затоварились, размеры алкогольного отдела впечатляли, в этом первом в городе супермаркете, казалось, можно заблудится, поговаривали, что, и правда, были случаи. Сэкономив по три цента с бутылки, мы тормознули автобус, запрыгали в руках ученические, исчезли в ладони кондукторши кругляшки монет. До городского парка три остановки — и там уж можно не бояться полиции, на манер западной, следящей за моральным обликом молодого поколения. Хреново следящей. Но мы то что, мы клей не нюхаем. Впрочем, Вадька и Эдвин пробовали. Судя по рассказам, в этом что-то есть. Быть может это тот самый пунктик в списке того, что следует в жизни испытать, требующий, по крайней мере, галочки.

Галочки-моргалочки, я пробираюсь к Дане. В моем брюхе плещется уже целая бутылка пива, в руке вторая, я весел, энергичен и самоуверен. Все бредут толпой по парковым дорожкам, солнце клонится к горизонту, спотыкаясь лучами о гипотенузы сосен (сумма квадратов катетов и т. д.). Воздух тяжел и пахнет шишками. Густеет, вместе с падающим солнцем, холод.

Она говорит о чем-то с Наташкой Стефанович, которая чем-то похожа на Софи Ротару, впрочем, наверное, натянутой кожей лица собранными волосами в конский хвост.

— Привет, девчонки, — говорю я.

Наташка едва удостаивает взглядом:

— Уже виделись…

Но мне на неё в данный момент наплевать.

— Данутя, как тебе наш класс?

— Хороший класс, дружный!

— Да, наш класс дружный! — ухмыляюсь.

Стефанович на меня косится, мол, что это ему тут надо, хотя ясно чего, кабель…

— Пошел вон, Димка!

— Да кстати, меня зовут Дима, — я не отрываясь, наглый, смотрю прямо в глаза Дане.

— Я знаю, Дима, — отвечает она, мне кажется на её щеках легкий румянец, — впрочем, приятно познакомится.

— И мне!

И я убегаю.

Ко мне пробирается Батизад. Наглый хулиганистого вида весь в цепях и серьгах. Он уже порядком выпивший. Глаза его зло горят, на губах в самых уголках белая пена:

— Слышь, чмо!

Я поворачиваюсь:

— Оставь её в покое…

— Чего? — я тоже пьяный и возбужденный, — бля, ты чего там, будешь мне указывать?!

— Я тебя, тварь, предупредил!

Победа, как видится, за мной. Свободный и счастливый готов выпить с каждым. Напиваюсь пьяным.

Нахожу себя на утро дома. В руке зажата бумажка с каким-то телефоном, питая надежду, звоню:

— Здравствуйте, позовите, пожалуйста, Дануте.

— Привет, Димка, — отвечают, — какая на хрен я тебе Дануте, я Арина, мы познакомились в баре. Помнишь?

— Нет!

Вешаю трубку. Карманы пусты. Голова тоже.

4.

Стучусь к Андрюхе. Звонок не работает. Барабаню ногой со всей силы, пробивая до дыр тупым массивным ботинком фанерную дверь. Заглядываю в дыру — темно, все без движения. Вдруг дверь дергается и открывается, вижу настороженный глаз.

— Тебе чего?

— Андрей дома?

— А, Андрей, — дверь раскрывается шире, появляется вспухшее, болезненно серое лицо, — Зайди.

Я протискиваюсь внутрь, по-прежнему, темно, еще темнее, когда закрывается за мной дверь. Я знаю, ничего теперь не стоит огреть меня кочергой, выскрести из карманов деньги, снять куртку, ботинки, джинсы, для верности всадить мне в сердце нож, а потом, пропив мои деньги, продав мои вещи, срезать с моего тела мясо и стоять на углу у аптеки и предлагать прохожим под видом только что освежеванной свиньи. Вот идет моя бабушка, она останавливается и покупает, варит из меня суп, ждет, когда я вернусь из школы. Я поем и, быть может, попрошу добавки.

Но ничего такого не случается, открывается еще одна дверь, я попадаю в прихожую, чуть не наступаю в собачье дерьмо, которое лежит прямо на пороге, собака тут же, прыгает мне и радуется, и для полной картины, от радости мочится.

Тусклый свет добирается с кухни. А это болезненное существо, по всей видимости, женщина, сгорбившись, кутаясь в грязный халат, медленно уходит на свет. Меня поражают её белые в содранных болячках руки, поражает её худоба. Я обалдевший все так же стою без движения, только у ног извивается лохматая грязная собака. Я честно, такого не ожидал.

— Извините, Андрей дома?

Но никто мне не отвечает.

В квартире гробовая тишина, я иду по коридору, вижу перед собой дверь, еще две двери по каждую руку, мне кажется, что дверь в андрюхину комнату слева, я приоткрываю её, вижу кровать, на ней в груде грязного тряпья спит человек, прямо в одежде, только ширинка расстегнута и видно отсутствие нижнего белья, в воздухе стоит тяжелый запах перегара, я распахиваю дверь шире, передо мной окно, перед ним еще одна кровать, и хотя на ней такой же грудой лежит всякое тряпье, видны скомканные серые простыни — на ней нет никого. Больше в комнате нет ничего, на противоположной первой кровати стене виден след стоявшего здесь шкафа, в углу навалены платья и пальто, какие-то советские книги. Человек на кровати ворочается и открывает глаза, смотрит на меня невидящим взглядом, кожа лица отчетливо желтая.

— Андрей здесь? — спрашиваю.

Но лицо искривляется, глаза в мучении закрываются. Мне не отвечают. Я прикрываю дверь.

Я стучусь в дверь напротив, толкаю плечом, передо мною маленькая комнатка. В окне небо, деревья с кисточками первой листвы. Все остальное в комнате погружено в полумрак и покрыто ровным слоем пыли: стол, телевизор, сервант с застывшем в нем тусклым хрусталем и ровными корешками книг. Крашенные темной краской доски пола со следами босых ног, обрывающиеся посредине комнаты. Я смотрю вверх — люстры нет, только черный крюк. Но и здесь никого нет.

Иду на кухню. Там сидит маленькая, измученная похмельем, женщина, болезненно курит, сутулится, смотрит на меня в раздражении:

— Принес?

— Что принес?

— Не юродствуй, доставай скорее и наливай…

— Но у меня нет ничего.

— Тогда иди скорее и принеси, я то я сейчас, бля, сдохну!

— Мне только нужен Андрей.

— Андрей?.. Его нет… его больше нет…

— В смысле?

— Ты принес? Наконец! Доставай скорее, и налей мне, я очень прошу, не мучь меня, налей!

Боже, все это просто неправдоподобно, я пячусь к выходу, меня охватывает ужас, панический страх, я разворачиваюсь и чуть ли не бегом устремляюсь к выходу.

На лестнице встречаю его, Андрея.

— Ну, слава Богу! Ты живой!

— А почему я должен быть мертвым?

— Я только что был у тебя, мне твоя мать сказала, что тебя больше нет!

— Меня нет, я для них больше не существую, есть только это…

Он достает бутылку водки. Улыбается своей шутке.

— Ты что ходишь им за водкой?

— Да.

Он отпихивает меня и начинает подниматься по лестнице.

Я слышу тихое:

— Чем скорее они сдохнут, тем лучше…

Я иду, меня пробирает озноб. Ветер продувает навылет мою легкую курточку, небо заволакивает облаками, начинается снег, крупными пушистыми снежинками. Мир становится сумрачным, холодным и пустым.

Мне становится страшно и одиноко. Нет меня во всем городе, город пуст, все умерли и похоронены, все собаки и кошки сдохли, а птицы попадали с неба мертвыми, и я точно знаю, что умру сейчас и я — в следующее мгновение, и этому никак не помешать, но больше пугает не смерть, а именно одиночество. С твоей смертью пустота не заполнится ни печалью, ни доброй памятью. Вот это ужасно. Как это…

— Привет, Димка! — из снежной пелены появляется Дана, мне тепло улыбается. Я теряюсь и застываю посреди тротуара, на меня налетает прохожий, бурчит: «Асилас».

Дана тоже в легкой курточке. Тепла улыбок не хватает, плечи её подрагивают.

— Зима вернулась.

— Да, — отвечаю. Потом, спохватившись, — Слушай! Идем в кафе?

— Идем! А куда, я здесь ничего не знаю…

— Ну, как же! Тут совсем рядом!

Тащу её в кафе «Сваля», что на левой стороне Манто, при пересечении с Мажвидо аллеей, веду мимо столиков приставленных к стойке бара, кафе похоже на вагон-ресторан — такое же вытянутое, и так же покачивает, когда разворачиваешь поезд на обратный путь домой. Но не пить мы сюда сегодня пришли. «Нет, нет, не неси, официант, улыбаясь и подмигивая, пиво со специальным раскрепощающим порошком! Неси сегодня кофе! Два кофе! И не дергай ты так похабно своим правым глазом, пойми, это же Дана, моя милая Дана!»

— Как тебе здесь?

— Классно, но уж больно накурено!

— Хочешь, уйдем!

— Но мы ведь уже заказали…

— Плевать! Сваливаем!

— Нет-нет, давай сначала попьем кофе… Я опять сегодня не засну.

— Почему?

— Так на меня кофе действует — совсем не сплю.

— У меня тоже бывает, — улыбаюсь смущенно ласково. Интересно, что эта улыбка должна значить?

Несут кофе, прямо перегнувшись через стойку, ставят нам на столик. Рассеянно киваю — весь в опасениях сморозить или сделать что-то не так.

— Дима, ты так вчера напился. Меня целовал.

— Правда! — ужасаюсь.

— Шутка! — смеется, — ты правда ничего не помнишь?

— Нет. Я вел себя ужасно?

— Предлагал нам пожениться.

— А ты?

— Я, конечно же, была согласна.

— А потом?..

— А потом ты с Айварами, с Большим и Маленьким куда-то срулил.

Так вот почему так ухмыляется этот официант. Мы бухали именно тут. Именно тут я и подцепил какую-то кралю, помню, тискал ей сиськи и целовал в засос. А Айвары вдвоем напротив хлестали рюмку за рюмкой и меня провожали в дальний путь. Я вспомнил, что это было что-то вроде мальчишника.

Мальчишник удался. Да уж.

Я побледнел.

— Мы что, правда, женимся.

Дана засмеялась. Звонко смеялась, а я сидел дурак дураком, все решал, является ли этот смех зловещим.

— Конечно, нет!

С облегчением, я вдруг почувствовал разочарование и обиделся. Меня развели, как лоха. А почему, собственно, как!

Тем не менее, мы начали встречаться. Сбылись мечты идиота!

Справка. У нас в классе есть два Айвара. Один очень высокий — играет в баскетбол и говорит по-русски с едва заметным стальным акцентом. Другой коренастый, жмет у себя в подвале штангу, и курит траву с Тимкой, соседом из соседней парадной. Носит широкие штаны и слушает ICE CUBE. Большой Айвар предпочитает пиво и литовскую попсню. Что Большой, что Маленький — они мои дружбаны. Как уже стало понятно, частенько все вместе, и с Витюхой тоже, напиваемся в драбадан! Витюха смешно чихает и чем-то похож на индейца из книжек Фенимора Купера. Книжки я не читал, но видел картинки — вылитый Витюха! Пьем частенько и у Витюхе на квартире, режемся на «SEGА» в «Мортал Комбат», смотрим порнуху и фильмы с Джимом Керри и веселыми нигерами. Все это удивляет и радует. Маленький Айвар шарит в математике. Витюха много прогуливает изо того, что много спит. Но только Большой Айвар и может вытащить меня из дома, когда у меня хандра. Конец справки. Продолжаем разговор…

Кто-то кидает камушки в окно. Наверное, Андрюха, но я лежу на своей кровати и даже не думаю выглядывать в окно. Мне он стал неприятен. Так нельзя. Я ничего не понимаю. Но мне плевать. У меня есть Дана. Думая о ней, я улыбаюсь.

Раздается звон разбиваемого стекла, в комнату влетает массивный булыжник.

— Бля! Ты что охренел! — подлетаю я к окну. Смотрю во двор. Там никого нет, только ветер тащит по земле лист газеты. Испуганно, поджав хвост, пробегает мимо собака, шмыгает под арку.

Небо серое. Неприветливое. Бабушка храпит за стеной. В комнате быстро становится холодно. Меня пробирает дрожь.

Вздрагиваю от телефонного звонка.

— Алло!

— Алло! Алло! Сын!

— Папа?!

— Слышишь меня? Как вы там?

— Хорошо папа! Все хорошо! Как ты! Мы очень скучаем!

— У меня все отлично! Мы сейчас у берегов Аргентины! Скоро уже поплывем домой!

— Папа, как погода? Хотя плевать… Сейчас позову бабушку!

— Сын, как ты? Как учеба? Я не слышу тебя! Как бабушка? Дима! Я не слышу…

Связь обрывается. Слушаю, сжав судорожно трубку, короткие гудки. Жду. Жду чуда! Так хочется опять слушать отца, его взволнованный и радостный голос. Я понимаю, что невероятно по нему скучаю, по щекам текут слезы. Я не замечаю, я пытаюсь между коротких гудков поймать его голос.

— Папа, я так по тебе скучаю…

Комната усыпана осколками. Телефонная трубка захлебнулась гудками. Бабушка спит. Я сползаю на пол, и у меня начинается истерика. Слезы душат меня.

— Я так по вам скучаю…

Мне было шесть, когда умерла мама. Я ничего не понимал. Совсем ничего. Мне только сказали:

— Мама улетела на небо.

Но не настолько я был мал.

— Мама умерла?

— Да.

Вокруг меня были незнакомые все люди, они меня гладили по голове и повторяли:

— Бедный мальчик…

— Почему мама умерла? — допытывался я.

— Она болела и умерла.

— Почему врачи её не вылечили? — не успокаивался я.

Я не плакал. Был серьезен, сосредоточен, требователен к ответам.

А они все повторяли:

— Бедный мальчик.

Я смотрел на маму. Она, закрыв глаза, лежала неестественно вытянувшись, была ненастоящей. Я еще сомневался, но, когда мне сказали поцеловать её в лоб, перед тем, как её начнут засыпать землей, под губами я почувствовал что-то очень холодное и твердое. Как лед. Я заплакал. Заплакал от ужаса.

Они шептали вокруг все одно и тоже:

— Бедный… бедный…

А я точно знал, что меня обманули. Что это не может быть моей мамой. И я очень боялся то, что закапывали. Я обхватил ноги отца, вжался в них и дрожал. И требовал:

— Я хочу к маме! Пустите маму ко мне.

Мне казалось, что её не пускают эти все люди. Я рыдал от ненависти к ним.

Смотрите, вот фотография. Я сижу рядом с мамой. В руках у меня шариковая ручка, я рисую самолеты со звездами на крыльях, но теперь отвлекся и смотрю в объектив. Улыбаюсь. Улыбается мама. Мы улыбками очень похожи, овал лица, глаза — мамины, нос — папин. Мама чистит картошку и бросает её в кастрюлю с водой, картошка, падая, брызгается, капли взрывают мои самолеты. За нашими спинами, посмотрите, видны — старые часы с кукушкой, часть окна, занавески, тюль с крупными изображениями ромашек. Мама в домашнем халате. Я в оранжевой пижаме. Фотография черно-белая.

Еще есть аудио пленка.

— Мама, я хочу риса.

— Больше ты ничего не хочешь?

— Мама, я хочу риса!

— Расскажи лучше стишок.

— Какой стишок! Какой еще стишок! Я усе скагал (коверкаю слова).

— Не балуйся! Вот на елку пойдешь — что ты будешь рассказывать Деду Морозу?

— Вырастала елка!!!

— И все?

— Всё!

— Ну и подарка не получишь! Вот прошлый раз только благодаря мне ты получил котика!

— У меня уже был такой котик, не надо мне два таких котика…

— Ы-ы! Поплачь…

— Ты! Поплачь!

— А если Лена придет, что ты ей скажешь?

— Лена, покажи калена!.. Писать хочу!

— Давай, пописай в баночку.

(журчащий звук)

— А-а-а… — блаженный вздох.

— А теперь покакай, — смех.

— Риса хочу!

Приходит Большой Айвар, чуть ли не силой вытаскивает меня на улицу, спасает от накатившей тупой меланхолии. Идем к Маленькому Айвару. Берем с собой его собаку, зовут её Герда, парода «коли», добрая и неповоротливая, идем в парк Мажвидаса, материмся, пошлим, разглядываем впереди идущие задницы, у меня выпытывают подробности моего соития с Даной, я бессовестно вру, со смехом имитирую, как она вскрикивает в экстазе, а самому мерзко и печально. По-прежнему, пасмурно.

5.

Последняя фишка — спать по два часа в сутки. Ночью либо рисую, либо читаю. Собственно не важно, чем ты занимаешься, главное ради чего ты себя мучаешь — это тишина в квартире, в городе. Человеческое существование невероятно захламлено звуками. Только ночью словно снимаешь с себя грязные одежды, слоняешься голый из комнаты в комнату, разглядывая себя в черно-белые зеркала. Ты возбужден и беззвучен, расправляет крылья черная уродливая летучая мышь. Перелетает с места на место. Пытаешься поймать её взглядом, но видишь только краешком глаза. Запираешься в ванной. Долго смотришь на себя в зеркало, глаза в глаза, в тебе и намека нет на сон. Маешься.

Просыпаюсь с рассветом. Смотрю, сидя на кухне, как светлеет воздух, и ползут длинные тени. Небо сильное, краски еще не разбавлены дневной суетой, солнце испаряется. Скребет асфальт метла печального дворника. Завариваю кофе, пью медленно, не спеша. Поднимается бабуль, звуков все больше и больше, звенят кастрюли, бьются и пищат водопроводные трубы, дом просыпается. На лестничной площадке уже слышны перебирающие ступени шаги — шуршат подошвы.

На первый урок все равно опаздываешь. Это как курить — вредная привычка, от которой так просто не отделаться. Математичка ставит в журнал всем опоздавшим нолики. Берешь мел, и вместо того, чтобы решать примеры с производными и интегралами — ставишь крестики — но вот ответный нолик — опять никто не победил. Ладонью смазываешь — все размазываешь. Еще пытаешься доказать теорему, но это невозможно, так как язык не слушается и слово «перпендикулярно» — превращается в «перпендир». Все ржут. Тебе вяжет язык. Хочется подойти к окну, распахнуть его и покурить. Математичка издевается. Поднимает одного за другим — ищет решения.

Саня Желобаев, сморозив полный бред, возмущенно вскакивает:

— А я что сказал?

Математичка бесится. Лепит двоечку.

После математики химия. Кабинет, по каким-то там правилам, проветривается, все стоят у подоконника смотрят на собачьи игрища. Как видно из титров, кабель прилип, письку не вытащить, сей факт крайне интересен для юных натуралистов. Все улюлюкают и лыбятся. Химичка обнимает классный журнал, тихо, но настойчиво зовет в класс. Никто не реагирует. Все повернуты к ней спиной, делают вид, что это в порядке вещей. Химичка тихо бесится. Предложение свое повторяет. Результат все тот же. Минут через пятнадцать, когда уже и коту понятно, что урок сорван, у химички истерика, и по коридору слышны гулкие шаги Барвена — измученный кабель падает — сучка дергается — жучка за внучку — вытянули репку:

— Ого-го! — всеобщее одобрительное. Барвен багровеет и что-то орет. Химичка в обмороке, а в классном журнале «перпендир» тридцати двух двоек.

Дальше биология. Полученные знания идут в дело, скрещиваем кроликов белых с черными — получаем зайчат фиолетовых. Красивыми зелено-прозрачными становятся листья комнатных растений в лучах солнца. Играешь ресницами, расщепляя солнечный свет по спектру. У биологички блузка облегающая, джинсы подчеркивающие — к доске все выходить отказываются. Не спасают даже просторные джинсы.

Физика — кабинет темный, сумрачно и холодно. Рядом в полной темноте ползают странные твари, кожа их теплая, бьется вместе с кровью внутри жизнь, они проскальзывают в каких-то миллиметрах от меня, я чувствую лишь движение воздуха, дотронуться до них, поймать, нестерпимо хочется, и вместе с тем при одной лишь мысли, появляется панический страх.

— Дмирий Андреев! Не спать!

Никто и не спит, я только сижу, закрыв глаза, а рядом в миллиметрах от меня — одноклассницы. А у училки торчат соски, точно!

На пятом уроке поем еврейскую песенку, выстроившись каждый у своей парты: «Авени шалом лейхем, авени шалом алейхем — шалом, шалом, шалом — алейхем» — на радость учителю по русскому и литературе, Анатолию Соломоновичу. У него гноятся глаза, и непослушные еврейские кудри торчат во все стороны, учебник литературы замещен Библией, как же иначе, нет иной Книги.

В свое время я ходил к нему на факультативные занятия по субботам, моей любимой писательницей была Кристина Рой, потом это как-то стремительно исчезло, но не пропало только мое умение писать безграмотно. Объясняется все просто, вместо правил, мы учили псалмы. Но и их я теперь не помню. Помню только, как к нам на урок пришли баптисты, и я, как наиболее способный ученик, должен был задать вопрос, я не растерялся и, поднявшись со стула, в искренней озабоченности, спросил:

— Вы ведь не станете отрицать, что инопланетяне существуют? — было преддверием моего вопроса.

Мне закивали, немного недоуменно.

— И Бог создал нас и их по образу и подобию Своему?

Мне опять кивнули.

— Тогда объясните, почему мы так не похожи?!

Баптисты так и не нашлись, что мне ответить, но подарили еще одну книжку Кристины Рой. Мой вопрос был признан лучшим.

Шестым уроком у нас была физра. Бежали по вытаявшим собачьим следам два километра на время. Проклял все и себя и прокуренные легкие. Отхаркивался слизью с прожилками темной крови. Я пришел третьим, но на финише поскользнулся и упал носом в…

Я заскочил домой только чтоб бросить сумку с тетрадями. Затем тут же помчался к Дане. Так было заранее оговорено.

— Привет. Чмок.

— Чмок. Привет.

— Куда пойдем?

— Давай, просто погуляем…

Гуляем.

— Дима, расскажи мне что-нибудь…

— Что?

— Что-нибудь…

— Сказку?

— Быть может и сказку…

— Как дед насрал в коляску?

— Дурак!

Я смеюсь, но все равно начинаю рассказывать. Не про деда, не про коляску…

… а как я проснулся от солнца. Очень давно, много лет назад. Проснулся лишь по одной причине, мне хотелось проснуться… иль, быть может, меня разбудила своим мурлыканием кошка, та самая кошка, с мордочкой мартышки и кривым хвостом, что совсем недавно котенком лакала молоко под моей ладонью, приседая от ласки. А теперь щурится от солнца, разрывающего грезы и сны на светлые кусочки дня. Я маленький мальчик. Меня зовут Дима. Здравствуй день.

На лице моей бабушки не счесть числа морщин. Не счесть числа лет, прожитых. Шлёпаю босяком из спальни, наперегонки с кошкой, на звук готовящихся запахов завтрака.

— Бабуль, с добрым утром! — хватаю за руку, теплую, мягкую, целую подставленную щеку. Бурлит, грохочет крышкой кастрюлька, стреляет масло на сковороду. В окне в зеленых липах прыгают с ветки на ветку и щебечут воробьи. Гуляют по подоконнику голуби.

Вдруг становиться грустно. Я забираюсь с ногами на стул и смотрю с мольбой.

— Чего ты, Дима?

Губы дрожат, шмыгаю носом.

Бабушка ставит передо мною чай. Размешивает сладость в каждом глотке ложкой, звенит в воздухе подобно колокольчику. Только лишь улыбается. Запрыгивает на стол кошка. Ворует сухари.

Окна выходят на площадь. В утренних лучах она пустынна и спокойна. Лишь подобно китам фыркают неповоротливые «икарусы», распахивая двери на остановке, впуская во внутрь сонных и растрепанных пассажиров.

В спальне в поисках носка заглядываю под кровать. Выискивая шорты, смотрю под стулом. Майка на зеркале. Кепка на цветке. Гляжу в окно. Птицы в небе. Канализационные люки и крыши гаражей внизу. Дикие котята играют с тенями и своими хвостами. Я с тоской смотрю на всё это. А солнце все выше и мысли светлее. Внизу под окнами ждет меня мама.

— Дана, как хочется не взрослеть, быть этим маленьким мальчиком.

— Да, в детстве я любила лазать по деревьям и драться с пацанами, мои коленки были всегда изодраны, локти тоже. Помню, как всегда хотелось содрать застывшую коросту с раны, сдирала, пила свою кровь. Или наемся зеленых яблок и потом неделями…

— Я не совсем об этом…

— А о чем?

— Я о том, как чувствовалась тогда жизнь. Я о том, как хотелось просыпаться утром, и о том, как не хотелось засыпать. Как каждый день был, что ли, совершенно законченным, весь в себе. Каждое утро, словно, просыпался в новом удивительном и теплом мире…

— Мы всегда приписываем детству многое, чего не было.

— Почему ты так говоришь?

— Мы придумываем прожитую жизнь, переписываем её, на свое усмотрение, а все было совсем не так… После и этот день ты перепишешь. Он станет еще одной живописной страницей твоей юности, а на самом деле ты только и делаешь сегодня, что лезешь мне рукой под юбку и жуешь мой язык. А после некоторой корректуры, лет так через десять, у тебя получатся одни только целомудренные разговоры, разве не так?

— По-твоему лучше — ляжки и языки?!

— По моему — да. Но хватит! Мне так сложно разбирать твои слова, ты или целуй меня, или разглагольствуй.

— Лаэ, э оаэ, воыэ…

Мы целуемся. Но при этом мне не отделаться от ощущения, что одновременно меня накрывает светом того самого дня из моего детства, когда я сбежал по лестнице, вылетел из подъезда и обнял маму. Реальное воспоминание или мои фантазии? Не знаю, но иногда мне кажется, что Дана похожа, впрочем, едва заметно, на мою маму. Возможно, я по данному пункту — двинутый.

Я вжимаюсь в Дану. Нащупываю её грудь, и прямо через одежду впиваюсь в нее зубами. Чувствую вкус молока. Орущий до посинения ребенок во мне замолкает. По венам тепло. В груди счастье.

— Мама, я люблю тебя!

— Что?!

— Дана, я люблю тебя!

Я точно — двинутый. Точно — что-то там по Фрейду!

Я гулял как-то странно с Данной. Все больше по каким-то подворотням. Прогуливаться с ней на Манто мне было тягостно. Все норовил выдернуть из её руки свою руку. Мне кажется, что я не хотел, чтобы нас видели вместе. Почему, я сам не знаю.

Когда уже темнело, провожал её до подъезда, и там мы целовались. Жевались. Сладостно. Теряя ощущения времени и пространства. Когда приходил в себя, я был уже почти у собственного дома. Веют сквозняки, моя ширинка неизменно расстегнута.

Нет, я уверен, что я был счастливым ребенком. Мне помниться, несмотря ни на что, чувство нежности — теперь превратившеесяв уксусную кислоту — пью маленькими глотками — морщусь вначале, потом выворачивает наизнанку.

Фотография: мама папа молодые, целуются на балконе, на линии горизонта, прически у них странные, советские, но у отца уже видна пусть маленькая, но проплешина, мама закрыла глаза, фотограф, быть может, тоже выпивший смеётся и улюлюкает, а им все посрано.

Разглядывая сейчас свои голые ноги, здесь в два-тридцать четыре часа ночи, я поражаюсь насколько мы с отцом все же похожи.

Ноги кривые, тонкие, волосатые. Такие ноги любят женщины. Мать смеялась нам вдогонку, находя сходство в наших походках, и в том, как не заправлены сзади рубашки.

Отец, часто отправляясь по рюмочным, не противясь моему присутствию рядом, говорил, быть может, через чур громко, чтоб девушкам идущим впереди, обязательно что-нибудь да слышалось:

— Как тебе эти ножки, сын?

— Нечего! — отвечал я довольный.

— А по-моему немного угловаты.

Его оценки смягчались на пути обратном. Раскрасневшийся, жизнерадостный, отец цеплял женщин, что за тридцать, говорил:

— Привет. Как дела, милая?

Они отвечали:

— Замечательно, милый, — улыбались и отыскивали для меня конфеты.

Я спрашивал:

— Ты знаешь их?

— Нет, — отвечал и, довольный, шел дальше.

Маме мы дарили макароны и партизанами переглядывались.

После, взрослея, с друзьями и в одиночестве, я улыбался девушкам, говорил в юной нетрезвости:

— Как дела, милая?

Не отвечали. Шли, виляя незрелыми бедрами на узловатых ногах. Сказочно.

А на других фотографиях утро. Мать курит. На мне, на спине, спит сиамская кошка. Отца нет. Он просто за кадром. Он фотографирует. Да, да — вот его тень, падающая от солнечного света в спину, тень на моей кровати, прикасающаяся к вылезшей из-под одеяла голой пятке.

Отец должен вернуться через две недели. Жду. Жду жвачек и сникерсов. Перебираю фотографии. Наверное, скучаю.

6.

Так совпало, что в пятницу класс решил провести «Огонек». Это не собрание пионеров, и не обсуждение того или иного комсомольца. «Огонек» это, когда весь класс собирается и, с позволения школьных властей (на это просто закрываются глаза), под присмотром классухи, дружно напивается. А затем танцы-шманцы и долгие разговоры с толчком в обнимку, что поделать, организм еще молодой и неприученный.

В нашем классе тридцать два человека, после всех вычетов, ну там, ботаны и кривые девицы на «жибурелис» (это если по-литовски) является человек двадцать пять. Накрывается стол, пироги и пряники, груши, яблоки, бананы — для острых девичьих зубочков, а под стол, по всем правилам, батарея бутылок: пиво, там, винцо, водочка — все, как полагается. Но в последнее время пиво закупаем канистрами, поэтому пить пиво теперь целый ритуал, ведь скучно просто из стаканчика или бутылки, нужно прямо из канистры, глотая пену по семь восемь глотков темного крепкого балтийского. Кстати, нет вкуснее литовского пива и красивее прибалтийских девушек. В этом все мы патриоты. Я притаскиваю из дома магнитофон, он у меня хоть и старенький, но фирменный, не то, что там всякие китайские подделки, «панасоникс» и шнарп, чистой воды «SONY»! Врубаем на самую мощь басы, чтоб дрожали стекла. Все вытаскивают свои кассеты. И начинается битва вкусов и предпочтений. Металл соседствует с рэпом, Буланова с Виктором Цоем, «Мальчишник» с Кобзоном, в общем, все пляшут и морщатся попеременно. Морщатся вначале и от музыки и от алкоголя, затем только от музыки, после вовсе не морщатся, отплясывают на столах.

Был один фантик, так он, как упьется, так начинает кривить лицо и дрыгать руками и ногами, как Майкл Джексон. Ладно, в классе, но он умудрялся локтями крутить на площадках, где весь город собирается, выглядит все это — обхохочешься, но его при этом хлопаешь по плечу, предвещаешь великое будущее, он скромненько опускает глаза, а сам изнутри светится, выключаем свет в классе, смотрим, как его кожа в темноте серебрится, фосфоресцирует.

Естественно, я держался рядом с Даной. Подливал ей вина, сам не отставал, запивая водку пивом. То и дело в класс заглядывала классная Ирена Ионовна. Делая вид, что мы совсем не пьяные, мы предлагали ей лимонад с печеньем. Она играла по правилам, пила лимонад, не морщась, закусывая колбасой.

Через некоторое время все чаще выключался свет, начали течь медляки. Я утаскивал в темноту Дану, с каждым па (топтание на месте с ноги на ногу) прижимался все ближе, вскоре чувствовал каждый изгиб её тела: грудь, живот, бедра. Мы были порядочно выпившие, начали целоваться. Меня не стало. Я куда-то провалился. Растворился в ней. В чувство меня привел прямой удар в нос.

Я теряю равновесие. Падаю. Кто-то визжит в темноте. Включается свет.

Батизад стоит надо мной.

— Тварь, я тебя предупреждал. Держись от неё подальше.

— Пошел в жопу, урод!

Удар ногой в голову. Вспышка — по воздуху очень медленно летят кровавые пузыри. Падают на пол — лопаются.

Меня поднимают. Батизада скручивают, и под дружное улюлюканье все вместе идем по пустым и темным коридорам школы, спускаемся по лестнице, выбиваем дверь, идем на футбольное поле. Как и были в тонких потных рубашечках под мокрый снег.

Батизад скалится:

— Тебе не жить, урод!

Я сплевываю кровь. Мне ни хрена не больно и страха нет. Под боком Айвары: Большой и Маленький — если что, его запинают. На остальное — мне посрать.

Батизад крупнее меня, видны бугры бицепсов. Максимум на что я могу рассчитывать, успеть ему разбить глаз, если не мешкать и бить сразу.

Поэтому не размышляю, как только меня отпускают, лечу, словно мотылек на свет — прямиком на его нахальную ухмылку. Распрямляю зажатую в кулак руку в продолжение движения тела и бью.

Глаз вылетает у него из глазницы и падает в талое собачье говно. Что-то вспыхивает. Батизад начинает искриться из него летят пружины, в три секунды он разваливается на части. Кто-то подходит к нему, трогает ногой:

— Ребзя, это киборг!!!

Тут же я получаю ответный удар под дых. Не время фантазиям. От моего удара Батизад только дернулся и еще больше оскалился.

— Ну что щенок, хочешь драки! Её получишь!

Дальше не интересно…

Когда меня привели в чувство, я, постанывая, поднимаясь из лужи, весь грязный, только и нашелся, что сказать:

— Чуваки, надо бухнуть.

В тот вечер мы пьянствовали в каком-то подъезде с Витюхой и Айварами, а потом еще поиграли в баскетбол.

А Дана? Наверное, домой ушла, не помню…

На следующий день ужасно болела голова, нос был заклеен пластырем, под глазами фонари. За окном солнце. Его лучи грели лицо.

Я лежал и рассматривал трещину на потолке. Какой все это будет иметь смысл, если, к примеру, эта трещинка вдруг зазмеится, разрастаясь, и толстый пласт штукатурки обрушится на меня и погребет под собой, вздымая клубы пыли и белила…

От таких мыслей, я сполз с кровати, переполз на кресло, но не удержался и вновь поднял голову, увидел, как меняет свое направление змейка трещины, тянется ко мне. Поморщившись, выполз из моей комнаты, дополз до ванной. И только сполоснув лицо, немного пришел в себя. Похмельный психоз.

Я поднял взгляд. Отшатнулся, но потом все же узнал себя в зеркале. Присмотрелся. Все не так и плохо. Изначально думалось, будет хуже. Да, нос вспух, пластырь, не знаю, кто его налепил, уже отклеивался. Нос был, однозначно, сломал, о том, чтобы дотронуться до него и речи не могло было быть. Я стал еще больше похож на обезьяну — черты, заложенные в меня самой природой, получили вдруг неожиданное усиление. Фонарь под левым глазом светил интенсивным фиолетовым светом. Можно будет затушить каким-нибудь бабушкиным кремом. На лбу шишка. По всему телу синяки. Черт, он меня славно отметелил!

В остальном, я был прекрасен. Раны только добавляли мужественности.

— Не достоин ты бандита, если морда не подбита, — заглянула в ванную бабуль, — Дима, что с тобой происходит?!

— А что такое? — удивился я.

— Ты был таким хорошим мальчиком, а сейчас пьешь, дерешься, скоро в дом еще и заразу какую принесешь!

— Какую такую заразу?

— СПИД!

— Бабуль, меньше смотри свой телевизор!

— Я передачу видела!

Бесполезно. Завелась. Нужно скорее из дома сваливать. Это надолго. Часами теперь будет промывать мозги.

Но бабуль вдруг замолчала и в тишине ушла на кухню. Поставила чайник. Налила мне крепкого чаю, и со вздохом сказала:

— Звонил отец. Он через три дня приезжает.

Я застыл. По телу пробежала толпа радостных мурашек. Сердце екнуло.

Наконец-то! Супер! Батя возвращается. На восторгах я чмокнул бабушку в щеку.

Нет, конечно, я знал, что он вот-вот должен приехать. И ждал этого момента с нетерпением, но в последнее время из-за этих всех влюбленностей и волнений всё прочно вылетело из головы.

Подумал я о Дане, вспомнил только через некоторое время спустя. «Стоп! А куда делась вчера Дана?!» Начал ей звонить.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — голос Даны.

— Позовите, пожалуйста…

— Её нет!

— Нет…

— Нет!

— Извините…

Полный бред. Вешаю трубку. Ничего не понимаю. Набираю номер еще раз. Поднимает трубку опять она:

— Алло!

Говорю:

— Привет.

Отвечает:

— Привет.

Продолжая ничего не понимать, спрашиваю:

— Как дела?

Отвечает:

— Хорошо.

Спрашиваю:

— Почему тебя дома нет?

Отвечает:

— Гуляю.

— Где?

Молчит.

Я понимаю, что весь этот разговор звучит крайне глупо, но делаю попытку придать ему хоть какой-то смысл?

— Давай погуляем вместе.

— Молчит.

Молчу.

Проходит пару минут.

— Давай…

Она живет на Спортининку — параллельная Манто улица, берущая свое начало от футбольного поля клайпедского клуба «Жальгирис». Через пятнадцать секунд я с букетом цветов под её окнами. Угадываю окно. Жду. Весь такой красивый, вот только то здесь, то там пластырь. Памятник герою. У подножья Меня крошат клювами асфальт воробьи. Ползают дурные от весны мухи — совсем скоро жужжать и блестеть зеленым брюхом, а пока разрешено немного поползать. А я без движения — ебстесь — монумент!

Но вот слышно, как кто-то стучит каблучками по ступенькам, слух обострен как-то странно, слышно только это, остальное приглушено-призрачно. Памятник покрывается трещинами. Рушится.

Распахнулась дверь подъезда, выбежала какая-то малолетка с собакой. Собака тут же прилипла задницей к газону.

Даны все не было.

Когда воробьи и мухи растаскали все обломки, и от меня остался только жалкий юноша, которого плющило от похмелья и от страха, что она не придет, появилась Дана.

Она:

— Куда пойдем?

Он: Это тебе…

Она: Спасибо.

Он: Поехали на косу?

Она: Далеко и холодно.

Он (позволив себе ухмыльнуться): Я согрею тебя.

Она: Фиг тебе.

Смотрит на небо. Щурится. Через некоторое время:

— Хотя ладно. В смысле, поехали.

Паром медленно полз по Данге, мимо пришвартованных к каменной высокой набережной катеров и высоких слепых заборов рыбпорта. Из-за заборов были видны громадины портовых кранов, как неотъемлемая часть горизонта портовых городов, они чем-то похожи на аистов. С выходом в длинный узкий клюв Курского залива стали видны и корабли: большие и маленькие рыболовные суда, танкеры, военные крейсера — что-то иностранное, что-то — ржавое и неприглядное, оставшееся в наследство от советских времен. В воздухе ловлю своим теперь увеличенным носом морскую соль, запах рыбы, дым переработанного топлива. Глаза хватают чаек. Одного батона едва ли хватит для их прожорливых криков. Особое удовольствие с криком: «Смотри — моя поймала!!» — швырять мякоть, как можно выше, насаживая тем самым прямо на глупый клюв. На губах всё та же соль, облизываю их сухую поверхность, хочу поцеловать бледную шею глупой чайки.

Мы стояли у правого борта. Рядом, не прикасаясь. Даже не разговаривая.

— Да, черт! Объясни, наконец, что случилось?!

— Ты вел себя вчера ужасно…

— И чего теперь…

— Ничего!

И опять молчим.

— Дануте…

— Что?

— Да ну тебя!

Некоторое время, три раза бьется волна об борт, размышляет, но, наконец, улыбается.

Курская коса — это «удивительный природный комплекс». А еще сосны, песчаные дюны, шум волн, рвущий одежду ветер, в несколько секунд тебя наполняет все это, и ты не в силах продохнуть, да вот, трещит под ногой шишка, и ты возвращаешься в тело. Но на протяжении всего времени, что ты тут, трепещут в благоговении крылышки носа, ты боишься слово произнести, чтоб только не нарушить незримо царящее здесь спокойствие, прячешься за пригорками только чтоб не смазать своим присутствием взрывающуюся здесь красоту.

Впрочем, не для этого я сегодня здесь.

Мы сошли на берег. Купили сладкой кукурузы и гренок. Ушли на это все оставшиеся после вчерашнего сабантуя деньги, но кто в этом сознается. По тропинке здоровья (метров сорок по лесу мимо турникетов и проворачивающихся под ногами бревен) мы отправились к морю. В лесу еще не сошел снег, но солнце грело, на пляже было холодно от пронзающего холодного ветра. Ветер гнал волны.

— Мне холодно.

Это был знак.

Мы спрятались в дюнах. Лишившись силы ветра, солнце грело плечи. Прикосновения становились все более настойчивыми. Задергались пальцы в застежках лифчика.

— Стой. Не надо…

Но кто, скажите, на это клюнет?

Ко мне в ладони прыгнула её грудь.

В следующий момент я получил коленом в пах.

Странно. Не было этого раньше. Был стеснителен. При одном прикосновении покрывался красными пятнами, стыдливо опускал ресницы, длинные, как и у мамы. В общем, был мальчиком. Потом началось. Проснулся интерес к теме. Разглядывание себя. И этого. Давным-давно нашел у отца некий журнальчик. Долго не мог понять, что это у всех такое. Потащил журнал Валерке, он на пять лет старше, он знает! Валерка ничего объяснять не стал, сделал кучу фотографий, стал всем продавать за бешенные бабки. Я же получил по ушам от отца, когда зачем-то во всем признался. Он мне тоже ничего не стал объяснять.

В итоге, понимание как-то само пришло, точно из космоса.

И теперь опять собачья делема. Все понимаю, но сделать ничего не могу. Проблема!

И каждый из моих товарищей её решает, как может.

К примеру, Мишка, Лешка, Сашка — скинулись, пошли к проститутке. У них там чего-то не заладилось, что-то не получилось, хотя, казалось бы, что там может не получится? Отмалчиваются, все отрицают.

Женька, тоже одноклассник, потащил толстую Катю на дачу, но она ни в какую, подавай ей резинку!

— Стерку, што ль?

Заржала хрипло. Развернулась, ушла. Потом до него дошло. Запасся, до конца жизни хватит, сидит, ждет. Курит. Она опаздывает. Он курит. Выкурил с волнения пачку. В итоге, когда она все же пришла, он был настолько расслаблен, что ни уговоры, ни действия не возымели результата.

Все конечно, здорово, но где тут любовь? Где смысл? Я хотел для себя иного.

— Всё в задницу!

Она не звонила. Я из упрямства сидел в полной темноте, не зажигая свет, ждал. Не дождался. Решил лечь спать. Не мог заснуть. В итоге не выдержал, сломался.

Позвонил. Ночь. Услышав её сонный голос, был вне себя от счастья.

— Алло…

— Привет, это я…

— Чего тебе надо?

— Я хочу сказать, что люблю тебя.

— Придурок.

И, правда. Вешаю трубку.

7.

Сегодня. Он должен был приехать сегодня.

Я сидел и вспоминал, как ждал маленьким мальчиком его возвращения, боялся его усов и радовался подаркам. Как у каких-то проходных мы с матерью ждали, мечась от одного человека к другому, с одним вопросом:

— Когда их выпустят?

А я:

— Мама, где же папа?

Над головой нависали жирафы портовых кранов, черное небо и слепящий свет белых прожекторов.

Прижимаясь руками изо всех сил к нему, повисаю на шее, смеюсь, мне радостно и щекотно от колючей щетины.

— Папа, ты привез жвачки?

— Хоть жопой жуй, сынок.

Я свалил с третьего урока. Всё по правилам, отпросился у классухи, мол, приезжает отец, надо встречать. Поехали вместе с бабушкой в Палангу, в аэропорт.

Если уменьшить масштаб до высоты птичьего полета Клайпеда и Паланга покажутся грязной пеной по кромке большой лужи. Высота полета чайки по имени Джонатан Ливингстон.

Но не в этом суть.

Расстояние между городами небольшое. Легко добраться до Паланги автостопом. Пару раз так ездили. Разбиваясь на пары. Однажды ехал так с Нерингой, подружкой товарища, который был в другой паре. Так почему-то получилось. Она ни бе ни ме по-русски, я ни бе ни ме по-литовски. Но все равно сладили. И поцелуй я ей все же влепил. Стояли под дождем, и не одна сволочь не останавливалась.

Бабуль, пользуясь случаем, сидела у меня на ушах. Я проклял все на свете, хотел сойти с автобуса и добираться своим ходом. Но мы уже опаздывали, самолет вот-вот должен был приземлиться. Еще я поел в школьной столовке сосисок, и меня мутило. Не слушал бабуль совершенно. В себя вслушивался, доеду-не доеду, сблюю-не сблюю. Не доехал.

— Тебе плохо? — озадаченно прервала свой монолог бабушка.

Я размазал куски сосисок ботинком и ответил:

— Мне хорошо.

В результате произошло чудо, она замолчала.

Смотрел в окно на аккуратные домики и поля. Над ними кружили черные птицы.

Самолет задержали на два часа. Я нервничал. Я никогда в жизни ни разу не летал. Боялся, к тому же, что тут говорить, если меня даже в автобусе укачивало. А еще в детстве я хотел стать космонавтом…

Наконец, объявили приземление.

Скоро появился и он. Весь увешен сумками. Темнолицый, с сияющими глазами, отыскивающими нас в толпе, усатый и живой.

Заметив нас, замахал руками и, отпихивая всех, расталкивая сумками, не обращая внимания на возмущенные какие-то там возгласы, устремился к нам. Я ринулся к нему. И был уже готов обнять его, как он обогнул меня, оставил за своей спиной.

Он обнял бабуль и спросил:

— А где сын?

— Так вот же он, — ткнула в меня пальцем.

Он обернулся и недоуменно посмотрел на меня:

— Как это?..

Наконец узнал.

— Оба-на! Во, как вымахал! Я ведь помню тебя на голову ниже, без этого пушка под носом, да, кстати, что у тебя с носом?

Тут включила громкость бабуль:

— Он ведет себя ужасно. Пьет! Курит! Ночами где-то пропадает.

На что отец засмеялся и сказал:

— Мой сын!

Дома первым делом отец сбрил усы и заставил побриться меня.

У отца традиция, уходя в море отпускать усы, на берегу бриться до синевы кожи.

— Всякая растительность на лицо неприятна барышням при поцелуях, запомни, сын!

Дальше он поел и лег спать. Мне же дал пятьдесят долларов и сказал, чтобы к вечеру они были истрачены. Нет проблем!

Отец приехал. Супер!

Хоть яйца еще болели, первым делом я позвонил Дануте. Память влюбленного коротка, но в ответ только длинны телефонные гудки и бесконечно ожидание. Вот сейчас, да, в следующее мгновение, я услышу её голос. Боже! Нет на свете ничего лучше! Конец мучением, пусть будет все, как и прежде.

Вдруг:

— Урод, что ты мне названиваешь?

Ла-ла-ла-ла-ла!

Съел. Глаза заслезились, виляющий в радости хвост — поджал, заскулил, зажав в руке доллары США, вышел во двор…

Ла-ла-ла!

Вспомнил, что у меня есть дружбан, он живет здесь рядышком. Неплохо было бы к нему зайти. Хоть он и не пьет, так хоть выслушает. Андрюха, человек с печальными глазами, только ты сможешь меня теперь спасти!

По лестнице и лестничным пролетам были разбросаны цветы и еловые ветки. Пахло тягуче, толи Новым годом, толи похоронами. Я поднялся на третий этаж, начал барабанить ногой в дверь. Без скрипа дверь открылась. В воздухе в призрачной темноте я увидел бледное изможденное лицо.

— Привет, Андрюха! У меня батя приехал, денег дал! Идем бухать.

Я потащил его по лестнице вниз, в притворном воодушевлении, скрывая вселенское свое горе. Скоро вывалю его на тебя, Андрюха, ты уж извини…

Я, не давая ему сказать слова, говорил и говорил, рассказывая о том, как приехал отец, как мы его встречали, как он меня не узнал, как…

— Смотри… Не, дай руку! Чувствуешь, как гладко! Да, да! Я побрился!

Мы шли по Манто. Было тепло и влажно. В воздухе висела влага, делая расплывчатыми ближайшие предметы и четче далекие. Фонари цвели электрическими лучистыми одуванчиками. Мы завалились в «Пингвин»!

Кафе «Пингвин» — при советской власти здесь только и можно было, что поклевать ванильного мороженного из алюминиевых вазочек, при новых же реалиях — пиво, водка, абсент, стриптизерши на барной стойке, плюс весь комплекс всевозможных развлечений, только бабки плати.

Сели за столик в глубине зала. Было шумно и накурено. Официантку было не дозваться, а я, чувствуя невероятную уверенность от присутствия зеленой банкноты в кошельке, все вскакивал и вопил:

— Девушка! Мать-перемать! Нам водки!

На мое удивление, Андрей сам наполнил себе рюмку, и, не глядя на меня, по— прежнему опустив взгляд вниз, выпил.

— Во! это я понимаю! — завопил я. Невероятно обрадовавшись, что Андрюха забухал.

Быстренько наполнил вновь рюмки и чокнулся с Андрюхой, пристально наблюдая за его движениями. Опять в точности повторилось все тоже самое. Он, даже не поморщившись, выпил еще один стопарь.

Я закурил, очень довольный происходящим. Он, словно в точности повторяя каждое мое движение, взял сигарету и закурил. Закашлялся, при этом, наконец, поднял взгляд, виновато улыбнулся…

— Ну, как ты? Пришел, наконец, в себя?

Он кивнул. Лицо его просветлело. Кожа заблестела от проступившего пьяного пота. Я разлил по стопкам еще. Он опять выпил.

Мы славно набухались в «Пигвинасе». Зацепили каких-то мергалок. Ногастые, сиськастые. На лицо лошади. То, что надо! Но моих пятидесяти долларов не хватило бы даже на легкий поцелуйчик в нос.

Шли домой, обнявшись, я то пел песни, то грузил Андрюхой повестями о Дане.

— Понимаешь, Андрюха, бабы они есть бабы. Ну, что им в жизни нужно? Ясно дело, лифчики и помадки. Другое дело настоящая мужская дружба! Андрюха ты мой лучший друг. Я люблю тебя больше всех!

Я крепко обнял его.

Тут произошло нечто незапланированное, Андрюха тоже обнял меня и начал меня целовать, судорожно и нежно прикасаясь губами к моим губам. Я не сразу врубился, что происходит. Слезы потекли по его щекам.

Я отпихнул его. Вмиг протрезвев.

— Ты что, пидор?!

Он дернулся. Весь сжался. Взгляд его опять упал на асфальт. Все также молча, он развернулся и побрел по направлению к своему подъезду. Я ошарашено смотрел ему вслед, на его сгорбленную спину.

— Во, дела!

На следующее утро я узнал, что еловые ветки на лестничных пролетах в подъезде были не случайны. В тот день хоронили Андрюхиного отца. Он умер в сорок шесть лет от… хрен его знает, от чего он умер.

Я все больше и больше запутывался. Что происходит с этим миром? Почему так странно ведут себя люди. Андрюха пидорастит в день похорон отца. Дана посылает меня раз за разом, как по телефону, так и в школе, трется о руку Батизада, словно кошка, а он криво издевательски улыбится. Отец вернулся, но только и знает, что совать мне деньги, а сам блядствует и кутит, меня вообще не замечает.

— ДА, ПОШЛИ ВЫ ВСЕ В ЖОПУ! УРОДЫ!

Весна бродила у меня по венам, лишая покоя рассудка и сна. Настроение скрещивало минусы и ломало плюсы. У меня началось помешательство. Зеленый свет сочился у меня по венам. И я не мог себе позволить ни на один день напялить на себя узкие джинсы.

Ходил в одиночестве, пялился на задницы, и думал об этом весенним уродстве — всеми называемом — обострением.

Но знал, что рано или поздно это все закончится.

8.

Я закатил истерику прямо на перемене. Я вцепился ей в руку и не отпускал. Я рыдал. Молил её вернуться. Она кривила лицо. Брезгливо отнимала руку. Во время подоспел Батизад, впечатал мне кулак в лицо и пару раз пнул. Рассек мне кожу на подбородке. Айваров (Большого и Маленького) отпустили с уроков, они возили меня в больницу, накладывать швы. Ржали надо мной. А я был неразговорчив, но уже пришел в себя.

Естественно, после больнички мы нажрались в «Мелодии».

Я вернулся в тот день домой часов в одиннадцать. Протрезвевший, хмурый, измученный мыслями о Дане. Отец опять устроил дома глобальную попойку. Веселье было в самом разгаре. Отцовские дружбаны с женами и любовницами сотрясали сервант своими танцами под Аллу Пугачеву.

— Сын, иди сюда!

Я подошел к отцу, он тут же подгреб меня к себе.

— Таня, знакомься — мой сын.

— Привет! — Таня показала свои зубы, которые влажно сверкнули в электрическом свете, и, пьяно горя щеками, нырнула в потный клубок танцующих.

— Как тебе? — подмигнул мне отец.

Я лишь нахмурился и, высвободившись из-под его руки, ушел в свою комнату. Задвинул щеколду… Не мог заснуть от шума за стеной. Мне было некуда спрятаться. Грудная клетка ныла от тоски. Я смотрел в потолок на отсветы проезжающих по двору машин. Стало невыносимо. Все порывался встать, одеться и уйти слоняться по улицам. Но я лежал и пытался не думать ни о чем. Хотелось женщину.

Когда умерла мама, почти сразу в доме стали появляться разные женщины. Они дарили мне заводных обезьянок. Обезьянки играли на скрипках и ударяли в жестяные блюдца. Я садился на пол и заводил всех подаренных мне обезьянок. Их было много. Незнакомая тетя гладила меня по голове, я выворачивался, сидел хмурый и замкнутый. Знал точно, что и эта не задержится надолго. Они все пропадали, когда отец уходил в море.

Я рос. Однажды пришло знание, что женщины не просто так. Разрезая им животы, из них достают маленьких детей. Аисты тут ни при чем.

Вместе с этим знанием я почувствовал, что во мне просыпается интерес. Чувствовалось, что по этому вопросу я полностью не осведомлен. Любопытство не давало мне спать спокойно, я просыпался от странных звуков. Кто-то ходил босиком по квартире. Вздыхал и, судя по стонам, мучился. Быть может, в этот момент им папа разрезал живот?

Когда пришло понимание, я взял молоток и проломил головы всем подаренным мне обезьянкам.

И еще я понял: то, что в моей памяти, все эти светлые солнечные картинки — фантазия, самообман.

Я проснулся рано. Была суббота. Вставать надобности не было никакой. Но я все равно поднялся, прошлепал на кухню, поставил чайник.

Дверь в комнату отца была приоткрыта.

Она лежала на кровати совершенно голая и спала. Отца не было. Я, не в силах оторвать взгляд, смотрел на её грудь, живот, бедра. В ужасе чувствовал, как в трусах разгораются костры. Зашумело в голове. Я попытался выдохнуть. Отступил на шаг. Заглянул в комнату бабушки, она похрапывала. Отца и здесь не было. Наверняка он урулил ночью с друзьями по кабакам. Но почему осталась здесь эта Таня? Я вернулся к двери в отцовскую комнату…

Не знаю, как так получилось, но в совершенно невменяемом состоянии я переступил порог и, осторожно ступая, подошел к кровати. Половица под ногой скрипнула. Таня открыла глаза и мутным полным снов взглядом посмотрела на испуганного, с большим трудом дышащего, меня. И улыбнулась.

— Привет! — сказала она, взяла меня за локоть и притянула меня к себе. Я коснулся пальцами её груди. Лопнула на моих трусах резинка. И это произошло.

Ей было лет двадцать пять… Мне шестнадцать…

Так я потерял девственность.

Моя история подходит к концу.

На дворе последние дни мая. Много всего произошло за эту весну. Впрочем, не так уж и много. Много глупостей — это — да! Очень много глупостей. Но пусть так… почему бы и нет. Еще одну глупость я припас для вас напоследок.

9. Последняя капля

А у меня появилась мачеха.

Отец женился на Татьяне, как только стало ясно, что она беременна.

Так я стал братом собственных детей.

Ужас! Ужас! Ужас!

Снег

Снежинки щекочут и щипают кожу. Я долго пытался понять, точно ли я подобрал слова этому снегу. Прислушивался к ощущениям. Все глубже и глубже погружаясь в себя, и только тогда, когда уже перестал чувствовать что-либо. И даже видеть. Уверился и успокоился. Оставил как есть.

Я хожу по пустой квартире. Всматриваюсь в предметы, которые окружают меня. Хлебница стоит на холодильнике. В ней какая-то крупа. На ручке от холодильника наклеен коричневый тонкий пластик, который едва держится на липком старом клее, большой и указательный палец прилипают друг к другу. И если отлепить этот пластик, очистить ручку от клея, стало бы гораздо лучше. Но почему-то никто этого не сделает. На холодильнике какие-то старые наклейки. Их несколько. Есть и такие — роботы из кинофильма «Звездные войны» — R2D2 и золотой андроид. И еще старая роза, потрескавшаяся и облупившаяся. Но таких наклеек несколько по всей квартире: собака Плуто на двери в столовую, наклейка девочки с большой головой и толстыми коленками на двери в спальню, еще наклейка на двери в кладовку, приклеена кусками и видно, что неправильно. С этими переводными наклейками одна морока. Мочишь в теплой воде, отлепляешь первый слой, клеишь на поверхность, а дальше уже осторожно тянешь за уголок. И здесь важно, чтобы вся картинка полностью осталась на стене. Если сразу не получилось, ничего не поделаешь, оставляй так.

Между окнами пыль. Уже давно там лежат сухие мухи. Тоже пыльные. Никто их оттуда не вытаскивает. Только иногда они оживают. Летают некоторое время между рамами, бьются то в одно стекло, то в другое. Потом опять умирают… Подоконник покрыт белой краской, ковыряю ее ногтем, отковыриваю куски, впрочем, под ними опять же краска. На подоконнике стоит пепельница, это воняющая пеплом старая морская ракушка. Она обычно забита окурками, но сейчас пустая. В столовой на серванте есть еще морские раковины: покрытые шипами панцири, шершавые и острые снаружи, но гладкие и словно отшлифованные с внутренней стороны, прикладывая к ним ухо, можно услышать, как шумит далекий океан, в глубине ракушки, в той ее части, куда не пробраться, как не пропихивай руку. По всему дому очень много расставлено ракушек. Они большие и маленькие. Говорят, что морские ракушки в доме держать нельзя, так как они приносят несчастье. Но выбросить жалко. Они такие красивые. Это моя коллекция несчастий.

Яркие страшные сны. Горят дома, и в куче мусора плачет ребенок. Но когда я выхватываю его — это всего лишь пластмассовая кукла. Я прислушиваюсь, лежа в кровати. Я жду очередного пробуждения. Но вместо него снова приходят лишь сны.

В детстве я закапывал снегом канализационные люки, их черные жадные рты. Мне хотелось, чтобы все было белым. Весь мой асфальтированный двор. Пар вырывался из моего и их ртов. Поднимая голову к матовому небу, жмурился от прикосновений тяжелых хлопьев снега.

День сменяет день. Месяц сменяет месяц. И только сны приходят, приходят. Один на другой, они опускаются на меня, словно снег на эту крышу, на которую смотрю из окна. Это старые сараи, и в крыше одного из них дыра. К ней идут кошачьи следы.

Кожное голодание. Я говорил тебе всегда, что каждое твое прикосновение это нечто совершенно иное, чем просто прикосновение. Оно болезненно, я так отвык, что кто-то своей кожей и теплом может приблизиться к этому яростному бою, что разрывает мое настоящее. Жил был мальчик, у него были родители, но они умерли, как умерли и бабушка и дедушка, и все все все… Что делать, видимо очень кому-то там на небе нужно, чтобы этот мальчик остался один.

И могло бы быть совершенно иначе, если бы ты тогда не поверила мне. И не отпустила. Ты назвала меня холодной рыбой, ты плакала и целовала меня, а я только кривился. Мне нечего было сказать тебе. Снег. Снег. Снег. И следы к разинутому рту канализационного люка. Знаешь, я однажды провалился в него. Мы шли из школы. Мама держала меня за руку. И тогда я понял, сколько силы в этой руке. Кто же сможет удержать меня, как она тогда?

Я лежу в бессоннице. Корабли терпят крушение. Только это и приходит в голову, когда смотришь на эти облака, которые гонит сильный ветер. Но ты не чувствуешь его мощи, не слышишь, как он ревет за окном. Только тикают часы. И ты, то и дело, куда-то проваливаешься, находясь очень близко, ты ускользаешь от себя самого и ты уже совсем не тот, кто ты есть…

Знаешь, я долго наблюдал за тобой исподтишка. Я был даже одержим тобой. Думал о тебе и мечтал. Я думал о том, как мы родим с тобой детей. Каких-нибудь совсем малышей. Как мы будем растить их день за днем, разделяя заботу и прикосновения. Пальцы, маленькие пальцы, будут цепляться за мои руки, и мягкая кожа прижиматься к моей щеке, в поисках ласки или утешения. И тогда мне становилось невыносимо. Мне казалось, что эти маленькие дети слишком многого от меня требуют. Я не могу всего этого. Где мне взять в себе столько тепла. Если даже снег, опускаясь на мои руки, режет мою кожу на лоскуты.

У нас во дворе вырыли большую яму. Прорвало трубу, и яма была доверху наполнена водой. Я стоял у края ямы, когда ты сказала, что не стоит бояться, что это только вода, которая разлилась по асфальту, что никакой ямы и нет, и хотя я знал, что это не так, я с кривой улыбкой, предложил тебе проверить и сделать шаг. Тебе было, может быть, три или четыре года, а мне пять. Когда ты провалилась и стала кричать в ужасе, я отбежал к этим сараям и вжался в их кривые двери. Ты кричала, а я только и думал, что я совсем не виноват, что я тебя предупреждал, что ты не слушала меня, что… Я в панике отползал от этой ямы, не потому что я ее боялся, нет, ямы больше не существовало, а была ты, именно это вселяло такой панический страх. На крики выбежал твой отец. Крики удалились. Я только смотрел вверх на твои окна, боясь, что ты вот выглянешь, будешь показывать на меня, и рядом с твоим лицом будут появляться другие лица, и их будет становиться все больше и больше.

Свет фонарей яркий, большие хлопья снега облепили ветки, лежат шапкой на фонаре, и с его понурой головы капает, а перед его сияющим лицом они проносятся, как воспоминания. Я с удивлением подумал, что в этой старой квартире уже давно пора сделать ремонт, в первую очередь поменять двери, но едва ли у меня хватит денег хоть на что-либо. И если здесь прожили, ничего не меняя, сорок лет, то зачем и мне будоражить эти неподвижные отражения. Ведь не просто так замазал кто-то когда-то все щели пластилином. Может быть, из них дуло или лезли насекомые и мыши, и квартира наполнялась шелестом, шуршанием и невидимым движением. И люди здесь, словно, не жили, только лишь какой-то мальчик с худенькими ручками и ножками, спасающий мух, закрывая их в пустые спичечные коробки, сбегая через две ступеньки вниз по лестнице, вылетая из подъезда на улицу в безлюдный двор.

Эту собаку никогда не выгуливали. Она гадила на пороге. И доски пожелтели от ее мочи, которая так и высыхала. Собака убегала из дома. Ее ловили всем двором. Она, думая, что с нею играют, замирала, дожидалась, когда к ней приблизятся, и тогда отпрыгивала. В глазах ее была радость. Когда ее все же ловили, лупили и отправляли домой.

Собачье дерьмо рассыпалось от времени в желтый порошок.

Помню как, почему-то решил, что ты должна прийти ко мне. Я заметался по квартире, поднимая пыль и хватаясь за случайные предметы. Мне нужно было как-то не испугать тебя всем этим. Но я не знал к чему притронуться, чтобы не растерять все свои силы и вновь не наполниться отчаянием и, в итоге, безразличием. И тогда я сел в коридоре, закрыв все двери в комнаты, прямо напротив входа, зажег свет, сидел и ждал. Я до сих пор не могу понять, почему я так решил, что ты непременно должна прийти. Но тогда я не думал об этом. Я только счастливо улыбался, обхватив свои худые колени. Смеялся, отстраняясь от холодного носа глупой и такой же радостной собаки. Я проснулся утром. Тело затекло. Слабый свет с кухни впитывал в себя слабое электрическое освещение, наполняя коридор сумраком.

Одна комната полутемная, застывшая. В дальнем углу отсвечивал сломанный старый телевизор. Вдоль стены тянулся сервант с почти черными лакированными дверцами и стеклом, за которым пыльные полки. На противоположной стене висет ковер со стаей оленей, один из которых вскинул голову и застыл. Ковер до сих пор воняет клопами, как и диван под ним, где посередине прожжена ткань и торчат из дыры пружины и грязная вата. На этом диване раньше спал мой дядька, умерший от рака легких, захлебнувшийся собственной кровью.

Я знал, что он дома, потому что дверь в столовую была закрыта, он вернулся из больницы, где его лечили от воспаления легких. Я убежал гулять. Вернулся поздно. И ночью меня разбудили его приглушенные крики:

— Мне больно.

Держась за стены в туалете, он стоял над унитазом, и изо рта потоком лилась кровь. Я побежал звонить в «Скорую».

— Мальчик, позови взрослых.

Он лежал головой на столе на кухне, последние выдохи пузырились кровью, растекшейся перед его лицом, стекавшей по клеенке и капавшей на пол.

Его уложили на его диван. Утром приехал брат отца, чтобы обмыть его тело. На второй день его белое тело забрали в морг. Остался лишь тяжелый запах, который показывался еще долго после из внутреннего пространства этого старого дивана.

Комната, в которой спал дядька, называлась столовой. В ней стоял большой и низкий прямоугольный стол. Он был покрыт толстым слоем лака — с краю можно было подцепить ногтем и отколоть кусочек, который отстреливался куда-то в сторону, словно гильза. В серванте, во всю стену, верхние части которого закрывались раздвигающимся стеклом, с правой стороны были книги, с левой стороны бесконечное количество хрустальной посуды. В центре зеркало из длинных вертикальных кусков, расположенных друг к другу под легким, в пол градуса, углом, искажавшим отражение, скрадывая у отражавшихся в нем лицах нос или глаз. Здесь же перед этим зеркалом стояла статуэтка фарфоровой собаки, которая легко бежала, казалось, на охоту, следом, почему-то непременно, за Тургеневым.

Мое воображение будоражило гусиное перо, которое дядька прятал за прямоугольным столом в одной из секций этого серванта, там были папки, в которые он вырезал литературные статьи из газет и журналов, бумажные папки, которые уже не сходились по краям, и держались только за счет тряпичных завязок. Стояла жестяная банка из-под импортного кофе, куда дядька ссыпал табак из хабариков «Примы». Дядька напивался каждый день, падал с лестницы, ломал руки, ссался, орал на бабку, бля, сука, отдай водку, иди на хуй. Получал ссаной тряпкой (у бабушки было недержание и она затыкала промежность марлей, выхватывала ее, била по лицу — ты мне не ахай). А потом долго стояла под дверью и выговаривала ему часами, наплывами слов, приливами слез, яростно, то заговаривая, то декламируя. А он лежал на своем диване и материл ее или уже спал. Я играл с собакой. Она смотрела на меня глазами, залепленными коричневыми сухими слезами, я выдирал их из уголков ее глаз, руки неприятно пахли чем-то отмершим. От ее шести ладони начинали чесаться, а за ними все тело. Почесывал себя и ее за ухом. За бабушкой волоклась марля.

У бабушки было девять детей. Семь умерло.

Все началось с аборта. А потом был первенец. Затем война. И дети умирали после рождения. Они должны были рождаться — мальчик, затем девочка, но рождались только мальчики, и пока война не кончилась, один за другим они ложились в землю, и бабушка уже не всегда могла вспомнить, где, кого и когда похоронила. После войны родилась девочка. Она была синяя-синяя. Но ее шлепнули по тощему заду, и она захныкала и ожила. И через неделю, месяц, все еще жила. И выросла и стала красавицей, поступила в мединститут, вышла замуж, родила дочь, развелась, вернулась домой, привела человека с чемоданом, человек этот сказал, что будет здесь жить, был стремительно выгнан бабушкой вон. А первенец вместе с бабушкой хоронил своих братьев, воспитывал свою сестренку, поступил в педагогический институт, стал учителем по литературе. Преподавал в вечерней школе. Однажды его избили, потому что у него было похожее пальто и его спутали с другим человеком. Сломали челюсть и нос. Изуродовав и лишив уверенности в чем бы то ни было. Только и оставалось собирать вырезки. В школу он не вернулся. Сильно пил. Много лет прошло. Работал там и там. И еще там. И все это было неважно. У него не было семьи. А он мечтал о маленькой дочке. Попросил даже знакомую, записать, если она кого родит, что это его ребенок. Но она или никого не родила или его не послушала.

Мы выходили с ним из дома ранним утром. По пустынным улицам бегали только беспризорные шавки, чудом спавшиеся от очередного ночного отстрела. Солнце, поднимаясь над улицей, запутывало тени деревьев, и асфальт пускал зайчики, быстро сохнущими лужами после полива. Мы шли мимо закрытых ларьков до автобусной остановки. И вглядывались вдаль. Ждали автобуса. «4» или «6». Мы забирались внутрь «Икаруса». Дядька пробивал билетик. Я смотрел на дырочки. Мимо уходил город. Мы выкатывали к городскому парку, и дальше него за город, минуя железнодорожный мост, дальше, дальше… я стоял у кабины водителя, смотрел через стеклянную дверь, как он отстраненно крутит огромный руль, курит и нажимает кнопки, чтобы открывались двери. Доезжали до леса. Ходили у телевизионной вышки, мимо развалин разрушенного в войну дома, с заросших стен, я смотрел внутрь, там был затопленный водой выложенный плиткой пол, и росли высокие травы с белыми сморщенными цветками. Садились и играли в ножички. На обратном пути заходили у автобусной остановки в магазин. Покупали плетеную булку. Иногда кефир. Возвращались с полными корзинами грибов. Под пластиночными шляпками куда-то медлили улитки.

В тех местах, где высохла вода, остались пыльные узоры на коричневых облупленных досках. Мама заливала пол водой, а потом собирала тряпкой, так мыла полы. Меня оставляли в сетчатом вольере. Я потом видел его в сарае. Полусгнивший. Многое отправляли в сарай. Все что не выкидывали сразу. А сразу ничего не выкидывали. Крыша в сарае текла. Битый шифер. Меня, как самого легкого, отправляли застилать дырки, целыми листами, я просто закрывал дырку, и осторожно, чтобы не провалиться, полз обратно по гаражам к кирпичной кладке, по которой можно было спуститься. Когда был еще меньше, лез вслед за старшими мальчишками, цепляясь за стебли травы, что росла сквозь кирпичи. Помню только, что трава оказалась в сжатых руках, и я полетел вниз головой на асфальт. Меня принесла домой соседка. После я целую неделю сидел дома. Был наказан. Или просто тошнило и болела голова. Смотрел из окна, как кошки, отодвигая мой шифер, таскают в сарай дохлых мышей.

Я был всегда предоставлен сам себе. У меня нет ни одного воспоминания, когда бы кто-нибудь из взрослых, кроме моего дядьки, и то я скорее просто копошился рядом, повторяя за ним какие-нибудь действия, например, резал ножницами бумагу, занимался со мной каким-нибудь делом, пусть просто даже рисовал или читал мне книжку. Взрослые всегда были где-то вдалеке, я слышал их шумные споры, но через стену или закрытую дверь. Я запирался в кладовке, где по полкам были распиханы кули с какой-то старой еще довоенной одеждой, такие же кули были набросаны на пол, баулы, один рядом с другим, в нагромождении и беспорядке. Из всего из этого я и обустраивал свое логово. Кроме одежды в этой кладовки стояла старая электрическая печка, ее вытаскивали зимой, когда центральное отопление не справлялось, включали ее, и тонкая скрученная в спираль проволока краснела, и пахло паленой пылью. Бабушка ставила ближе свои тяжелые ноги и пыталась согреться. У бабушки отекали ноги так, что они становились внизу такими же толстыми, как и наверху, как у слонов. Она передвигалась из комнаты в комнату очень медленно, переставляя их как подпорки, шаркая по полу. Она уже не выходила на улицу. Хотя раньше я выносил ей в теплые дни во двор стул, и она сидела в тени сарая, глядя на голубей и матеря соседок. У нее было парочку подруг, которые тоже появлялись во дворе со своими стульями. Они люто ненавидели друг друга. Сидя бок о бок, гневно шипели и иногда плевали в лицо. Вначале одна плюнет, потом другая. Иногда к нам во двор привозили целую гору досок, так как хотя все дома были на центральном отоплении, но один все же отапливался зимой дровами. Мы забирались на эту кучу и затевали игры. Раскачивались на торчащих концах, пока те не переламывались. Однажды я всадил себе в ногу через резиновые кеды ржавый гвоздь. Был ранен, как немец. И не играл в футбол, а дергался на воротах.

Поэтому бабушка садилась на балконе, выходящий на площадь, нависая над улицей, что шумела машинами и шуршала прохожими и липами. С лип капал липкий сок и падали под ноги прохожим волосатые гусеницы. А на балконе сидела моя бабушка и иногда плакала. Повязав голову платочком. Черным с красными цветами.

Бабушка копила себе на похороны. Откладывала с пенсии и обманывала кого-нибудь, когда тот напивался на кухне, выпрашивая у него деньги на кварплату, а сама все копила и копила. Я ходил за картошкой на базар. Покупал очень мелкую, за каких-то пятнадцать центов, сущий горох, мы садились с бабушкой на кухне и чистили ее. Подушечки пальцев, особенно большого, чернели и еще долго потом не отмывались. Сметану покупали только изредка. Ели маргарин «Rama», соленый и недорогой. Но иногда бабушка вытаскивала из своей могилы деньги, и я бежал за шоколадом. Мы ели по маленькому кусочку и нам хватало надолго одного батончика. Райское наслаждение. И кокос летит из телевизора и разбивается об пол.

Соседка, чтобы как-то помочь нам, уговорила весь подъезд нанимать меня, чтобы я каждую субботу мыл лестницу с самого верхнего четверного этажа до самого низа, парадную, выходившую во двор и вечно закрытый спуск с первого этажа в подвал. Здесь всегда было нассано. Меня выворачивало, когда я елозил тряпкой по вонючим ступенькам и мечтал об одном, чтобы эта соседка провалилась в ад. Деньги я тратил на Хедли Чейза. Мечтая собрать все тридцать восемь томов. Уже тогда я научился тратить деньги и время впустую. Я даже не делал уроки, и не выходил на улицу, лишь бы, спрятавшись в кладовке, скрючившись так, что тело затекало и уже было не разогнуться, читал о похождениях какого-нибудь очередного головореза из кровавых трущоб Нью-Йорка.

Противоположная комната, выходившая во двор, была наоборот наполнена светом. Я ведь помню, что каждое утро просыпался от солнечных лучей. Герань, стоявшая на подоконнике, едва шевелила листьями от слабого ветерка, спускавшегося из открытой форточки. Для того чтобы открыть форточку, которая была у самого потолка, нужно было поднажать на рычаг, откидывавший тяжелую створку. Закрывалась форточка с помощью веревки, которую нужно было тянуть на себя.

Кроме герани, были еще растения. Одно из них бабушка называла «Доктором». С мясистыми листьями, по краям которых росли в несметном множестве такие же, только маленькие растения. Их можно было бросить на землю, и они уже скоро подрастали и набирались соком. Этот сок бабушка капала мне в нос, а потом мы считали, сколько раз я чихну. Вылетали не то что сопли, а мозги. Когда у меня болели уши, бабушка повязывала мне на голову платок, а в ухо скатывала шарик из листьев герани, который щекотался, я устраивал истерики, но ничего не добивался, сколько я его не выковыривал из уха, он все равно оказывался через некоторое время там опять. Такая вот игра в наперсток. Цветы стояли не на подоконнике, потому что он был очень узок, а на столе, за которым я должен был делать уроки. Но мне было неудобно, я перебирался на кровать, раскладывал учебники на холодильник «Саратов». Стоя на коленях, было тепло от круглоголовой лампы на гибкой тонкой шее, со стальным обручем и серебристой чашкой, вращая, можно было ее вытащить, свет тогда становился рассеянным и потерявшим силу, а внутри была пыль. На этом холодильнике еще стаяли часы «Пионер», на которых и правда, был нарисован маленький пионер, трубящий в горн, и была надпись про пять камней. Часы были на сломанной подставке, поэтому всегда падали, стоило их нечаянно задеть. Падая, они начинали верещать будильником, который впрочем, не имел никакой силы и сразу замолкал. Кроме этих часов, были еще одни часы, в деревянном корпусе с большим старинным циферблатом, и плоским верхом, на котором стояли бабушкины иконы. Иисус Христос. Дева Мария. В пластмассовом окладе. И еще одна Дева Мария, но поменьше, из плотного картона. Ложась спать, бабушка шептала молитвы, которые часто превращались в яростный шёпот и самоотверженные слезы. Всегда есть, кого ненавидеть. У бабушки это был мой отец. Она ненавидела его до капель валерьянки и валокордина. Пару раз пыталась вцепиться своими крепкими ногтями ему в глаза, когда он терял бдительность. Она не могла простить ему, что он муж моей матери, что он существует. Сидя на кухне, пили «Пшеничную», заедая слипшимися пельменями из прямоугольных коробок. С одного края стола мать, рядом на маленькой табуретке (скорее подставка для ног) дядька, дальше бабушка, и с другого стола — отец. Бутылку за бутылкой. Я вбегаю, от меня прячут, но я проворней, хватаю и бегу выливать в туалет. За мною не гонятся. Просто сразу же отправляются в магазин. А у меня привычная для всех истерика. Которая вскоре сменяется бледной улыбочкой и презрительными репликами, что я шепчу сам себе, вышагивая вдоль по улице. Дальше, дальше. Прочь.

Собака лежит в углу, свернувшись. Сгустившейся тенью. Иногда она вздрагивает и повизгивает. Приглушенно шумит дом звуками и шорохами людей, существ и предметов, наполняющих его. Фонари с улицы заглядывают в окна темно-желтым светом, по которому катятся хлопьями тени снега, по полу, по стенам, по скатерти на столе, истертую и в нескольких местах изрезанную. Улица пустынна. Каштаны на площади вырисованы тщательно, но грифель притупился, ветки и ствол черны и отчетливы. На скамейке сидят мама с папой. Они не смотрят друг на друга и не прикасаются. Словно чужие. Но взаимное расположение фигур, напряжение и сами позы — соотносятся и связаны, не мыслимы друг без друга, не только в моих глазах, это то естественно, я их ребенок, а в этом темном вечере, на этой пустынной площади, среди этого снега, который валит и валит. Отец встает и уходит. Февраль — пора уходить. Мама вдруг начинает озираться и плакать. Она вскакивает и устремляется вначале в одну сторону, потом в другую. Ей холодно. Она одета в пальто с меховым воротником, но воротник обтерся и пальто слишком легкое, как молодость. Она возвращается на скамейку и ложится. Я смотрю на нее. Жду. Внутри меня шевелит плавниками и открывает, закрывает рот рыба. Мне некуда деться из этого аквариума.

Они умерли, почти в один и тот же день. Не это ли знак счастливой совместной семейной жизни? Но я отчетливо помню, как мне приходилось постоянно сводить их руки вместе, или же тормозить отца, который все время устремлялся впереди мамы на несколько метров, и так они шли. Куда отец бежал от мамы? И если так, то почему позволял мне тормозить его и, пусть со злым выражением на лице, но молча, позволял брать его под руку? Почему он не вырвался? Давным-давно, еще до того, как тело уже контролировало своими болезнями любое движение воли? До того как вспухли веки и пожелтели от цирроза глазные белки? До того как в пожаре, возникшего от недокуренной сигареты, он сдергивая плавящийся тюль с окон и запутавшись в нем, а потом больницы и ожоговые центры, пересадка кожи со спины и с ног на грудь, обезображенное тело, крокодилова кожа, и усталость, несовместимая с жизнью. И медленное сползание, в несколько лет, вниз, вниз, в мир сумрачной комнаты, с занавешенными окнами, с, заваленным объедками и окурками, столом, с вонючими простынями и сломанными стульями и битыми стеклами, странными собутыльниками и тщетными попытками протрезветь и вырваться, похмельными днями, трясущимися руками и снова пьянством, и злобой, и покорностью.

Солнечные лучи, пробивающиеся через щель в шторах, кружащая в свете сияющая пыль.

Голуби вышагивают по жестяному карнизу, воркуя и постукивая клювом по оконному стеклу. Глубоко во дворе в сугробе играет мальчик. Он говорит с кем-то невидимым и поет и смеется. Ему хорошо. Ему нравится снег. Такой белый, такой чистый. Над ним течет мимо серое влажное небо.

Балкон засыпает снегом. На периллах снежные шапки, сбитые голубиными следами. Бьется картонка, которая приставлена к бетонным столбам, вяло сопротивляясь ветру. Мир размыт и только сгущается тенями и силуэтами. Противоположный дом едва виден. Скребутся по небу тяжелыми ветвями старые каштаны.

Ты приснилась мне. Во сне ты стала хозяйкой в этой квартире. И мы с бабушкой должны уехать. Освободить комнаты. Но ты не торопишь. Ты рассказываешь нам о себе. Ты добилась в жизни успеха и спокойствия. Я вижу, как мир твой гармоничен и наполнен людьми, событиями и делами. А я кляну себя и упрекаю в слабости. Для меня становится очевидным, что все это запустение наступило только по моей вине. Я мог бы сделать многое. Но во сне я понимаю, что мне уже никуда не деться. Я только знаю, все то, что произошло, не изменить и не исправить. А мне так хочется остаться. Остаться с тобой. И вместе строить этот дом, наполняя его светом и теплом. Но только сворачиваюсь и сжимаюсь под одеялом, не открывая глаза, знаю, что уже проснулся.

Но теперь я знаю, что мне надо уходить. И пусть, нет никого, кому бы нужно было, чтобы я ушел. Но нет никого кому бы нужно было, чтобы я остался. Я понимаю это и чувствую странное освобождение. И все это только нагромождение вещей и воспоминаний. Мне не надо оставаться. Но прежде чем уйти, мне нужно освободить и все то, что окружает меня. И я начинаю.

Я выношу во двор все. Я не оставляю в квартире ни мебели, ни вещей. Я выставляю под снег черные тени. Старые вещи. Кули с одеждой. Все это превращается в своем нагромождении, лишенное привычного местоположения и внутренней связи, в кучу мусора, которую забирает мрачный мужик на своей мусорной машине. Он просто приезжает, грузит и уезжает. Не говоря ни слова. Я не чувствую усталости. Я таскаю вниз по лестнице. И бегом, как на крыльях, возвращаюсь обратно.

Я набираю в ведро воду. Я заливаю полы и собираю тряпкой грязь. Я оттираю доски. Я не успокаиваюсь, пока каждый уголок не вымыт и не вычищен.

Я раскрываю ссохшиеся рамы. В комнаты врывается свежесть и снег. Я распахиваю везде двери. Я хожу по пустой квартире, и гулко разносится звук моих шагов. И уже темно. Но я не включаю свет. На полу отражается свет уличных фонарей.

Я подзываю собаку. Беру ее на руки. Выношу во двор. Опускаю на снег. Она убегает куда-то, но скоро уже бежит обратно. Подзывая ее время от времени, я прохожу мимо сараев и выхожу со двора. На белом снегу мы не оставляем следов. Чтобы никогда не найти дорогу обратно.

Последняя зима

Я сидел на кухне и слушал радио. Постановку Гоголя. За окном темнота. В окне не разобрать ничего, только мое отражение в свете настольной лампы. Приемник был вытянутый и желтый. Я крутил колесико, настраивая волну. Гоголь потрескивал, как огонь в камине. В квартире было холодно. Я притащил из комнаты одеяло и закутался в него. Бабушка спала, охая и вздыхая во сне. На ней сидела кошка. Толи грела, толи грелась.

Мы постепенно обживались. Квартира была маленькой, к тому же захламленной всеми вещами, которые мы перевезли из старой квартиры. Так на кухне оказался мой письменный стол, он стоял вдоль стены в соседстве с холодильником. Я должен был делать уроки. Но дело не двигалось. Мне было тоскливо.

Наша старая квартира была в центре города, окна выходили на центральную площадь. А эта квартира в низком блочном доме, с холодными стенами и темным прямоугольным двором. Пустынным, чужим и тревожным. Мне ничего не нужно было в этом дворе, я всегда стремительно его пересекал, торопясь на остановку автобуса по дороге в школу. Под ногой хрустели одноразовые шприцы.

Хотелось есть. Я взял кусок хлеба и, посыпав его солью, отщипнул мякиш. Поставил чайник на плиту. Смотрел на голубую корону пламени. На кухне раковины не было. Прошлые хозяева сняли ее и забрали с собой, вместе со смесителем, трубы забили деревяшками. Воду в чайник нужно было набирать в ванной. Вода была другой, чем та, к которой я привык, с каким-то кислым запахом. Чая не было. Я налил в кружку кипяток, и так грелся.

После Гоголя, стали говорить о новой колонии на Луне. Я раскрыл учебник по физике. Но мне было не интересно. Полистал английский. Тоже нет. Стал читать. Заснул за столом.

Мы жили с бабушкой. Сперва родители оставляли меня у нее изредка. Потом уже к ним я ходил, как в гости. И никогда не ночевал у них. Уж больно им было не до меня. Скорее меня просто заслоняло всегда что-то. Я был, но не на переднем плане, а где-то на краю видимости, и это их устраивало. Они не хотели казаться хорошими родителями. Все было по-честному. Они ничего были мне не должны. И мне тоже не мешали жить. Стоило мне попросить денег, они никогда не отказывали, даже одалживали, если у них не было. Я быстро научился этим пользоваться. Только вот иногда мне казалось… это могло длиться даже несколько дней к ряду, я даже переезжал к ним, мама чистила картошку, жарила котлеты, отец закинул ноги на стол, рассказывал мне за кого болеть, а за кого не стоит в новом футбольном сезоне… я почти сразу верил, что все наконец-то налаживается… Но я приходил со школы, и уже с порога видел, что они опять задвинули меня на задворки. И хотя они с горящими от болезненной радости глазами смотрели на меня и даже разговаривали со мной, но взгляд проходил сквозь меня, и слова возвращали только пустоту. В этот момент внутри меня неслась выжигающая внутренности волна. Раз за разом. Снова и снова. Чистая гладкая поверхность скорчилась и потемнела.

После школы я поехал в консульство. Я добивался разрешения с четырнадцати лет. Но с самого начала что-то не заладилось. Со мною были внимательны и обходительны. Быть может даже лучше было бы, если бы меня вышвырнули тогда пинком под зад. Но мне сказали, что мой возраст еще не позволяет мне сменить гражданство. Решение можно принимать только в шестнадцать лет. Что сейчас мне проще оформить обычный паспорт, а уже в шестнадцать, отказаться от паспорта и оформить другое гражданство. В шестнадцать я так и сделал, и, когда прошел в консульство с документами на руках, на меня посмотрели, как на сумасшедшего. Кто так сказал мне сделать? Я стал рассказывать, и из моего рассказа заключили, что разговаривал я не с консулом, а с обычным дежурным, который таким образом решил успокоить прыткого юношу, мало ли что там в этих мозгах за два года изменится. Он ведь не мог даже предположить, что я настолько уперт и терпелив. И настолько доверчив и глуп. Отказавшись от гражданства, я сделал мою и так непростую ситуацию и вовсе неразрешимой. Я завис в воздухе, стал юридически невесомым. Но со мною были все так же терпеливы. И я настойчиво каждый месяц записывался на прием к консулу. И у меня даже мысли не было, что может не получиться. Я знал точно, этой весной мы с бабушкой уедем. Словно это уже произошло.

Консульство располагалось в центре города, совсем недалеко от того места, где мы раньше жили с бабушкой. В очереди томились несколько человек, судя по документам в руках, стоявших за обычными туристическими визами. Я прислушивался к их разговорам, словно через их плечо заглядывая туда, по ту сторону мира, куда так стремился.

— Юноша, вас ожидают, сюда, — я не сразу даже сообразил, что это говорят мне. Передо мною стояла девушка, высокая в черных туфлях, в белой рубашке, с открытой шеей, и стянутыми в конских хвост, блестящими гладкими светлыми волосами. Она терпеливо молчала, ожидая, когда я наконец соображу, что к чему.

«Что-то новенькое», — подумал я.

И точно, я стал замечать, что хотя, на первый взгляд, все оставалось, как и прежде, но люди, которые находились в консульстве стали другими, но не в смысле, что новыми, незнакомыми, а вели себя иначе. Были сосредоточены и молчаливы. Обычно, меня чуть ли не по плечу хлопали, как племянничка, который заскочил к любимой тетушке.

Переступив порог кабинета консула, я понял, что не так.

Консул был не консул. Вернее, этого человека я видел впервые. Значит, он, быть может, совершенно по-другому отнесется ко мне и решит мою проблему. Словно что-то внутри взорвалось. Я в отчаянии опять осознал, что вновь попался. Во мне вновь проснулась надежда.

Надежда самое ужасное, что есть в моей жизни. Она превращает течение дней в судорожные толчки. Меня бросает из одной крайности в другую. Меня то переполняет энергия и счастье, чувство того, что мир смотрит на меня и видит, а значит я неслучаен, то, наоборот, разочарование, апатия, и опустошенность. Иного не дано. По пять раз на дню. Такими рывками я и двигаюсь вперед. Или мне это движение только кажется.

Консул испуганно и неуверенно посмотрел на меня. Кто этот ребенок? Что ему надо? А я судорожно пытался вытащить из портфеля папку с моими документами.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Добрый день, вы присаживайтесь.

Когда немного успокоились и он и я, я стал рассказывать, а он перекладывал листочки из моей папки.

— Мы хотим уехать вместе с бабушкой, уже все готово, осталось только оформить гражданство. В этом году я заканчиваю здесь школу. Летом хочу поступить уже там в колледж…

— А родители?

— Вот их согласие.

— Мне нужна справка о том, что у вас нет гражданства.

— Но вот вид на жительство…

— Но это не значит, что у вас нет гражданства. У вас может быть вид на жительства и гражданство.

Я не стал спорить. Я знал, что таких на первый взгляд абсурдных требований в системе очень много. Я был к ним готов.

— И если я принесу Вам данную справку, Вы дадите мне гражданство?

— Да, основание у нас есть, но следует соблюсти все формальности.

Консул хмурился. Он чувствовал, что что-то здесь не так. Я же не хотел давать ему время. Я сгребал со стола свои документы. Я ликовал. Всего лишь простая справка. В ОВИРе я быстро ее получу. А дальше только вопрос времени. И все сбудется!

Я вылетел из консульства и помчался домой.

В нашей старой квартире еще никто не жил. Пустые запыленные окна. Серая мутная внутренность. Трещина по балкону. Я, задрав голову, стоял и смотрел. Я видел, как на этом балконе словно снова сидит моя бабушка, в платочке и плаще. Ей было сложно выходить на улицу, третий этаж, пустой заасфальтированный двор. Она садилась на стул, который вытаскивала из комнаты, и загорала белой кожей, подставляя лицо клонящегося к вечеру солнцу. Сторона была теневая, но около пяти солнце выкатывалось из-за угла центральной улицы на площадь. Я помахал рукой бабушке, но сразу одумался, когда от меня кто-то шарахнулся. Воспоминание развеялось.

На все нужны деньги. Именно поэтому мы были вынуждены продать квартиру. Эти деньги требовались на переезд. Чтобы купить уже там что-нибудь на первое время. А уже после переезда, продать все, что останется и разрубить все концы, сжечь все мосты, все корабли. Чтобы не было никаких путей обратно. Во мне бушевала молодая кровь. Земля, на которой я родился, отталкивала меня, глаза заволакивали грезы о других пространствах, меня тянули другие горизонты. Со мною было все более-менее понятно. Но бабушка… и хотя я над этим особо не задумывался, воспринимал, как данность, но она не то что просто не мешала мне, доверчиво следуя моему юношескому сумасбродству, но вместе со мной хотела того же. Уехать.

Сорок лет назад она приехала сюда за дедом, на занятые победителями территории, в послевоенный разбомбленный город, с двумя детьми. Дети выросли, город отстроился. Жизнь прошла. Тело постарело и стало чужим. Эти ноги, измученные водянкой, слоновьи ноги, эти груди висящие лепешками до пупка, этот живот в складках сползающий, тянущий к земле. Во рту только два обломанных стертых зуба. Редкие волосы — не прекрасно седые, а желтые, остающиеся в гребешке при каждом прикосновении, хоть не расчесывайся. Этот мир помутневший, эта чужая земля. Бабушка хотела домой. И бабушка не собиралась умирать. Она, как и я, видела себя под другим небом.

Автобус выбирался из старого города, минуя пустыри и новостройки, повернул в мой новый район. Мешок. Пузырь. Пересекая невидимую мембрану, я ее отчетливо чувствовал. Мрачнели небеса, прижимались к земле и засасывали в себя черноту дома, тени толи людей, толи диких собак, мелькали на краю видимого. Душу сжимало от безнадежности. Что, если ничего не получится? Мы не сможем отсюда вырваться, нас задавит эта атмосфера, нас растащат по своим углам эти тени…

Мигнули и стали разгораться фонари. Мир, по-прежнему, видел меня и посылал знаки.

Бабушка смотрела сериал. Я подогрел куриный суп и сделал ей чай. Покормил кошку вареной путасу вперемешку с батоном. В двух словах передал мой разговор с консулом.

— Осталось дело за малым.

Но бабушку сейчас волновало другое. Попросила меня перевести, о чем говорят герои сериала. Телевизор упрямо выдавал только местную речь. Это было возмездием. И еще одним напоминанием. Это мне быстро надоело. Я засобирался обратно в центр. Позвонил Валере, договорились сходить к Тане.

Обратный путь в центр, как водится, был короче.

Я знал, что это пустая трата времени, но все равно решил заскочить к родителям, нырнул в их подъезд и, открыв своим ключом дверь, зашел к ним в дом. Они спали. Тяжелые шторы были плотно задернуты, словно здесь бразильские ослепительные сертаны, а не сумрачный край мира. Я сел в кресло и немного подождал. Включил телевизор. Сделал громче. Они не шевелились. Только шумно сопели. Воздух набирался в их грудные клетки и вырывался через слипшиеся сухие губы. Я встал, нашел их вещи и поискал в карманах деньги. Ничего не нашел. Не выключая телевизор, вышел.

Валера взял собаку, и мы пошли прогуляться.

Валера уже сделал все уроки, я же вовсе не собирался. Конкретные повседневные вещи, из которых в дальнейшем складывается большое и хорошее, не находили во мне отклика. Это большое и хорошее должно было прийти однажды в один миг, его можно достигнуть, в него можно перешагнуть. Валера был не таким. Его жизнь составляли простые вещи и действия. Они были ему интересны. Учеба ставила конкретные цели, впереди ждала мореходка, при этом береговая специальность, в этом не было романтики, но и черствости тоже не было. Чувствование другой гармонии. Наверное. Ведь можно слушать, как число трансформируется из формулы в формулу, как слово меняет шкуру, подобно удаву. Валере нравилась математика и иностранные языки. И он был терпелив к моему нетерпению.

— Ты слышал, что на Луне формируют новую колонию?

— Да, — закивал Валера, — тысяча двести человек на третьем уровне. На глубине восемьсот шестьдесят три метра обнаружена система пещер.

Мы зашли во двор к Тане. Она спустилась к нам, постояла на крыльце. Мы посоревновались с Валерой в остроумии, но она с нами все равно не пошла, только хохотала. Таня была полновата, это было связано с болезнью сердца, но это не мешало ей иметь красивые карие глаза и улыбчивые губы, которые я однажды попробовал поцеловать, но моя попытка не увенчалась успехом. Мне было легко с Таней, я становился легче, острее, спина моя распрямлялась, плечи становились шире, взгляд горел, и появлялась уверенность в себе. Такого не было со мной с другими девчонками.

Мы побрели дальше. Темнота вокруг была влажная и густая. Снега все не было. Только в конце ноября с неба скользили в один из вечеров белые хлопья, которые не могла остановить поверхность земли, и они, не останавливаясь, проходили сквозь, как призраки через стены старинного замка. Но это была обычная зима здесь.

Собака Валеры была похожа на растолстевшую лису, она бежала рядом без особого энтузиазма, только потому, что мы все равно не дали бы ей разлечься на тротуаре, эти прогулки были больше интересны нам, а не ей.

Я рассказал про консула, Валера также согласился, что консул что-то проморгал и сразу не разобрался, но упускать возможность нельзя, и не затягивать, достать справку, и дело в шляпе. Сомнений в правильном ходе событий не возникало, и легкое чувство сохранялось.

Я вернулся домой около одиннадцати. Бабушка проснулась. Я помог ей пописать в горшок. Набрал в бутылку горячей воды и положил в ноги, старому сердцу не хватало сил на большой круг кровообращения, руки и ноги были ледяные. Только и спасала кошка. Из невидимых трещин в стене дуло.

Я поехал в ОВИР за справкой через два дня, согласно часам приема. Пооббивать пороги мне пришлось здесь, когда я отказывался от гражданства. Правила были все те же. Множество справок, согласий и разрешений, переводов, запросов, заявлений, фотографий. Это было похоже на игру. Я делал ход, мне отвечали, я попадал на горячие зоны и скатывался на несколько ступенек назад, я пропускал ход, попадая на предпраздничный день или же на изменившийся график приема, я мчался от кабинета в кабинет, протискиваясь в последнюю перед обедом минуту, или в оцепенении ждал у закрытых дверей. А в конце — сомнительный выигрыш, я перестал быть гражданином, стал лицом без гражданства, гражданином мира, как те собаки на северном полюсе.

Пустяковая справка обещала новые мыканья.

— Я не могу Вам дать справку о том, что у Вас нет гражданства, у нас нет такой формы.

Я бледнею, умоляю, кричу, плачу. Меня отпихивают, мое место занимает другой проситель. Но это мы все проходили, я вновь протискиваюсь в кабинет, я делаю вид, что взял себя в руки.

— Но я могу дать Вам справку о том, что вы отказались от гражданства тогда-то и тогда-то.

Я ликую, я шепчу слова благодарности, мои руки тянутся к благодетельнице, я готов пасть к ее ногам и целовать краешек ее дорогих джинс.

Наигравшись в цирк вдоволь, я выхожу на улицу и озадаченно смотрю на справку.

— Надеюсь, это то, что нужно.

Напрасно.

Я слушаю радио. Передают лунные новости. На окне красные жалюзи, оставшиеся здесь от прошлого жильца. Они придают кухне современный вид. В моем понимании. Ведь ничего подобного в нашем доме никогда не было. Старые, но не антикварные вещи. Хлипкие и поблекшие. Вобравшие в себя слабость времени, а не его терпкий густой запах. Эта слабость перебралась сюда. В этом нагромождении вещей теряется всякое усилие. Это не починить и не выбросить. Оно занимает место, и не только пространство. Если уже есть стол, не купишь еще один. Если есть шкаф, то другой уже некуда поставить. Вот и здесь — вакансий нет. Места все заняты. И надо быть другим человеком, не таким как я, чтобы что-то начинать менять. Я только и могу, что тосковать о неназванном, теребить призраков застывших человеческих стремлений. Пришла кошка. Потерлась и помяукала. Ласковая, добрая, родная.

— Согласно этой справке у Вас уже было гражданство.

— Да, было.

— Тогда ничего не получится. Вариант был только в том случае, если бы у Вас с рождения не было бы никакого. Но вы приняли гражданство другой страны, вы потеряли свой статус.

— Но что мне теперь делать?

— У Вас очень интересная нетипичная ситуация, для которой еще не разработаны четкие правила и процедуры. Все очень запутано. И запутано на ровном месте… Вы сами во всем виноваты.

— Я понимаю, но что мне теперь делать.

— Ничего. А там видно будет.

В моей смерти прошу никого не винить. У разбившегося черепа разрастается густая кровавая лужа. Я шагал, шагал, шагал. Пока холодный ветер не выдул, пусть пока и частично, мое черное отчаяние. Я никогда не гулял по своему новому району. С удивлением вышел на широкий проспект за дальними домами, пошел вдоль него, по левую руку высились портовые краны, пахло рыбой, солью, мазутом и железом. И также неожиданно я вышел к паромной переправе. Подошел к воде. У набережной были пришвартованы катера и лодки, по бокам висели черные старые покрышки. Город отступил назад. В стороны и ввысь раскинулось небо и вода. Я хотел поплакать. Но ничего не получилось.

Ночь сплеталась из пугливых снов и беспокойных вздохов бабушки. Я накапал ей валокордин. По потолку пробегали прямоугольники отраженного с улицы света. Нагромождение вещей на местах своих временных пристанищ причудливыми черными очертаниями то обступали, то словно волны откатывали.

На следующий день в школу я не поехал. Вышел на улицу. Пересек двор, направляясь к переправе.

— Эй, братиша, подкинешь немного деньжат?

Так и есть, они самые. Серые, болезненные, источающие свой сладковатый густой запах, натянутые до обрыва, опасные. Со мной особо разговаривать никто не стал. Я был чужаком, по ошибке забредшим туда, куда совершенно не следовало. Я нарушил незримую границу. Когда меня били, я с удивлением ощущал облегчение. Страха больше не было. Только вспыхивали яркие вспышки, когда чья-нибудь нога слету футболила мою голову. Гол. И я потерял сознание. Я очнулся от холода, лежа на земле, на полусгнившей траве под забором. В некотором удалении, кто-то стоял и ждал, когда я очнусь. Я пошевелился, постанывая от всплесков боли, перевернулся на бок. Я был без куртки и без ботинок. Один глаз не открывался, и я видел все, как на плоском экран в кинотеатре. Звук был соответствующий.

— Ты дурак, — сказала Алла.

Алла училась в нашей школе, но потом ее то ли перевели, то ли исключили. Говорили, что она стала героинщицей. Лицо ее было, как скорбная маска, и губы словно не шевелились.

— Они хотели тебя убить, ты им не нравишься.

Я молчал. Странное кино.

— Но я сказала, что тебя знаю. Но этого будет недостаточно. Они в следующий раз не остановятся.

Она стояла все там же и не подходила ближе. Грязная земля. Ржавая сетка рабицы. Низкое небо. Черно-белый мир.

Но маятник настроения на то и маятник, если он не сломан, то он не остается на месте. И уже на следующий день, глядя на расступившееся небо, на облака в свете низкого холодного солнца, я наполнялся уверенностью, что все образуется, что все идет по плану, и этот план подписан не мною, в этом моя судьба, и поезд уже не остановить. Мы с бабушкой заварили чай из ее запасов, и она даже дала мне деньги, чтобы я сходил в магазин и купил «Сникерс». Поделив его на две равные части, мы пили чай в прикуску и размышляли, как это будет. Мы приедем в начале лета, большой город встретит нас шумной и равнодушной толпой, снимем квартирку ближе к моему колледжу, чтобы я спокойно себе сдавал экзамены. Здесь квартира будет искать своего покупателя, и с этим тоже проблем быть не должно, несколько месяцев можно и подождать. После моего поступления мы купим квартиру, я устроюсь на подработку, будем жить скромно, но с единицей в уме, ведь я молодой, я все смогу, ведь там, это не здесь. Там…

Ночью я ворочался, то засыпая, то просыпаясь от бабушкиных вздохов. Они становились все чаще, они вплетались в мою дрему.

Я услышал только, как бабушка сгоняет кошку и садится на кровати.

— Мне плохо, — выдыхает она.

— Бабуля, спи, — бормочу я.

И после этого абсолютная тишина. Я с облегчением проваливаюсь в глубокий сон. Просыпаюсь утром. Бабушка мертва.

На похоронах только я и родители. Мама плачет, не переставая. Отец плохо себя чувствует. Я бросаю ком сырой глины в могилу, дальше могильщики быстро закапывают. Холодно. Моросит дождь. Мама сгорблена. Похожа на старушку. Мы едем в автобусе с кладбища вместе. Почти не разговариваем. Но мне хорошо рядом с ними, как давно не было. Словно мы опять одно целое. Доезжая до центра мы выходим из автобуса, идем некоторое время в одну сторону. Они держатся друг за друга и идут чуть в стороне от меня. Проводив их до парадной, я прощаюсь с ними, от чего им словно становится легче. Я не застаю дома Валеры, иду к дому Тани. Мы стоим на крыльце. Таня хохочет над моими шутками, и я остроумен отчаянно, как никогда до этого. От смеха она не может дышать. Мне страшно возвращаться домой. Я предлагаю остаться с нею до утра. Она не может отдышаться. Заливается новым смехом. Через несколько дней она узнает все. Смотрит на меня недоуменными и испуганными глазами. Я опускаю взгляд, протискиваюсь дальше по школьному коридору.

Прижав кошку к себе, я чувствую, как бьется ее сердце. Я выхожу из квартиры. Спускаюсь вниз. Выхожу во двор. Воняет от стоящих неподалеку мусорных контейнеров. Кошка испуганно мяучит. Я не пытаюсь успокоить ее. Я не пытаюсь найти оправдание себе. Я захожу за угол дома, идет дождь, она дрожит, совершенно не ко времени я вспоминаю, как кормил ее котенком, мне было лет пять, когда родители принесли ее домой. Я отдираю ее когти от себя и опускаю на землю, у окна в подвал. Она не перестает звать и жаловаться. Она старая. Она не проживет на улице и двух недель. Но, быть может, кто-нибудь будет более милосердным, чем я. Из забавы или жалости сделает то, что был должен сделать я. Я спешу прочь, не оглядываясь.

— Гражданство?

— У меня нет гражданства.

— Родственники?

— Здесь разрешение родителей.

Я готов к этим вопросам. На все вопросы у меня есть справка, я, предвосхищая, все раскладываю на стойке.

— Вы понимаете, что обратно уже не сможете вернуться.

— Да.

— Не мне Вас переубеждать. Подпись здесь, здесь и здесь.

Я расписываюсь и прохожу. Все на удивление просто. Меня просят раздеться. Моют и стригут. Выдают свободный комбинезон. Везут на автобусе. Из автобуса я вижу окна нашей старой квартиры. Через полчаса мы в аэропорту. Через два часа уже на месте. Двигатели разогреваются. Вокруг меня люди в таких же комбинезонах. Разных возрастов, поодиночке и группками. Ко мне подходит серьезный мальчик и внимательно смотрит на меня снизу вверх.

— Ты тоже летишь на Луну?

Я киваю.

— У тебя растерянный и одинокий вид. Не надо бояться. Хочешь, можешь взять меня за руку.

И тут я начинаю рыдать.

Ночь наизнанку

— Да, успеешь ты на свое метро! Что ты так дергаешься?

— Не дергаюсь я, — ответил Алексей и дернулся, — у меня дел еще куча, да и на работу завтра.

Они стояли на черной лестнице между вторым и третьим этажом. Темно. Грязно. Все в строительной пыли. Внизу какие-то мешки со строительным мусором, битым кирпичом, деревяшками. Пролет выше завален стальными кроватями. Кирилл, несмотря на запрет, курил. У него был жалкий вид — застиранная выцветшая пижама с печатями на карманах, словно порядковые номера у заключенных, желтый цвет кожи, желтые в темноте белки глаз. Пахло лекарствами и заразой. Алексей пришел навестить его в Боткинские бараки, но, глядя на друга, тысячу раз пожалел об этом. Все время ловил себя на том, что сдерживает дыхание, старается вдыхать меньше больничного воздуха. И еще нестерпимо чесалась рука, которую в самом начале пожал Кирилл. К тому же было сложно общаться с Кириллом, который стал циничным, агрессивным и обидчивым.

— Уже двенадцатый час. Мне, правда, пора.

— Да, тебя уже отсюда до утра не выпустят, — затрясся от смеха Кирилл, — не знаю, как ты сюда вообще попал, сегодня даже нет приемных часов. Ну, ничего, рядом со мной вчера бомж сдох, койка пока свободна. Переночуешь.

Кашляет-смеется. Алексей втянул голову в плечи, на лице изобразил улыбку, мол, шутка отличная, и непроизвольно попятился.

— С днем рождения, Киря, еще раз. Извини, но, правда, надо бежать.

— Да, уж. Крутой день рождения. Все боятся ко мне прийти. Один вот ты, герой. Дай, я тебя обниму, — раскинул руки, сделал движение навстречу, но потом опять засмеялся, и сразу поник, — Ладно, понятно все, что уж тут. Иди. Спасибо, что пришел. Я это навек запомню.

Алексей, почувствовал, что ему неприятно, то, как это говорит Кирилл. Можно было ожидать и большей благодарности.

Он проводил Кирилла до его палаты, и все-таки, как ему этого не хотелось, протянул на прощание руку. Кирилл пристально посмотрел на него. Криво улыбнулся. Стремительно вцепился, стал сжимать его пальцы. Алексея охватила паника, не в силах совладать с собой, он рванулся в попытке высвободиться. Кирилл отпустил его и усмехнулся:

— Не заразный я. Хоть сырым меня ешь.

Развернулся и, не оборачиваясь, скрылся в палате.

Коридоры были пустыми и темными. Алексей спешил прочь. Никого из медицинского персонала он так и не встретил. Было лишь слышно, как где-то ржали и матерились.

Больница — между мир. Воздух, которого боишься. Борешься с желанием натянуть футболку на лицо, но это, знаешь, не поможет. Хочется бежать, понимаешь, что все это пустые выдумки, но страх вытесняет весь здравый смысл, думаешь не о том, что всё это глупости, а о том, что если сейчас побежишь, то тебя обязательно схватят и разорвут в клочья, а если не побежишь, то может быть… но не в силах сдерживать шаг, начинаешь бежать, сознание бьется в ужасе, а сердце уже остановилось. И кто-то начинает рвать твою плоть.

А если Кирилл не врал, и, правда, его уже не выпустят? Не могут же двери больницы быть открыты ночью, больные ведь должны быть заперты, а то им ничего не помешает выйти на улицы города, и они разбредутся в разные стороны в своих застиранных пижамах, с вытянутыми вперед руками, с бледными пустыми лицами, как в черно-белых фильмах про зомби, будут ловить прохожих, заражать их своими болезнями, переодевая их в свои пижамы, все больше и больше будут становиться полчищ людей в пижамах, заполонят весь город.

Дверь была открыта. Алексей вылетел на улицу, ему лишь казалось, что он не бежит, а на самом деле он несся, что было мочи. Выдохнул. Захлебнулся от облегчения и радости. Жив. Усмехнулся разыгравшемуся воображению. Поспешил к метро.

Вывернул на улицу профессора Иваншевича. Показался Старо-Невский проспект. На светлом небе носились стрижи. Лето. Белые ночи.

Алексей добрался до метро, начал спускаться вниз по эскалатору, дежурная что-то стала говорить про поезда в сторону «Лиговского проспекта», но только, когда она повторила еще раз, Алексей понял: поездов больше нет. Он рванул вниз, выбежал на перрон и в недоумении уставился на электронное табло, поезд ушел двенадцать секунд назад, и времени было без двадцати минут час.

Застыл истуканом, словно изваяние на острове Пасхи. И с таким же выражением на лице.

— И как теперь мне добираться до «Пионерской»? — пролепетал себе под нос.

С утра ему нужно было на работу. Денег на машину не было, последние он потратил на подарок Кириллу — на идиотскую бензиновую зажигалку. Да и их бы едва ли хватило.

На перроне стояло еще несколько горемык. Один пьяный балансировал на краю, то отступая на шаг, то вновь нависая над рельсами. Он мало что соображал, только слюняво чмокал губами и что-то бубнил. Вскоре на его брюках стало разрастаться мокрое пятно, и из брючины натекла лужа. Он вначале отошел в сторону, как будто он тут ни при чем, а потом, шатаясь, направился вглубь станции, оставляя за собой мокрый след.

Еще стояла бабуля с тележкой, но она, быстро сообразив, что поезда в направлении центра больше не будет, перешла на другую сторону и села на поезд к «Новочеркасской», словно ей было все равно куда ехать.

Алексей также приметил девушку, которая, как и он, стояла в сомнениях, не зная, что делать дальше. Невольно он отвлекся от своих тревожных мыслей, неосознанно бросил оценивающий взгляд, и затем что-то притянуло его внимание, словно странное свечение, какая-то отчетливость во всей фигуре, эта девушка словно концентрировала в себе весь сумрачный свет подземелья. Непроизвольно он стал рассматривать её. Чуть широковатое лицо. Загорелая, смуглая кожа. Стрижка у нее была короткая, волосы черные, но с белыми мелированными прядями, лепестками в разные стороны. Майка свободная и короткая, обхватывая грудь, чуть оголяя живот, Алексей заметил, как блеснула в пупке серьга.

Девушка пришла к какому-то решению и направилась к выходу. И на эскалаторе, гладя снизу вверх на её гладкие чуть красноватые от загара ноги, Алексей прикидывал, сколько километров до дома ему нужно пройти, и какое количество времени на это потребуется. Выходило что где-то около четырех часов. Других вариантов не было, только если возвращаться обратно в больничку к Кириллу.

Выйдя на поверхность, в досаде сплюнул:

— Встрял!

Но вместе с тем, он чувствовал какое-то странное удовлетворение, словно он специально все подстроил в тайне от самого себя.

Поймал себя на том, что ищет взглядом девушку, но её, как и не было.

Алексей встал лицом к Александро-Невской лавре, по левую его руку ширился и уходил вдаль мост, в спину упирался Невский проспект. Расправил плечи и улыбнулся чему-то светлому в теплом небе. Алексей чувствовал, что все хорошо, пусть его ждет долгий путь, бессонная ночь и работа завтра, но таких ночей не так много в жизни. Выспаться можно будет и потом. Он поправил лямку легкого рюкзака, в котором лежали конспекты и хлопковая кофта на молнии, и повернулся по направлению к дому. Манила далекая перспектива, алело небо, в груди набухала сила. И уверенность, что ему все ни по чем.

Алексей упруго шагал по асфальту мостовых, поглядывая в отражения витрин, любуясь собой, встречая светлым открытым взглядом идущих навстречу людей, которых было достаточно много, несмотря на поздний час. Не было ощущения ночной опустошенности, скорее наоборот, город полнился гуляющими парочками, и чуть подпитыми гражданами, а также блаженными со всякой четвероногой живностью. Светлое небо и теплый воздух смешивался в голове с ночной усталостью, тело не обманешь, оно привыкло в это время спать. Алексей позевывал. Но он знал, что это пройдет, нужно только это время перебороть, как, когда готовишься к экзаменам, в два часа ночи ты бодрее, чем в одиннадцать часов вечера.

Пространство поддавалось легко. Оглянувшись назад, Алексей увидел, что перспектива сомкнула проспект в точку, а впереди замаячила гранитная стамеска на площади Восстания.

Пребывая в благодушном настроении, Алексей вряд ли бы обратил внимание на милицейский уазик, который медленно проехал мимо, но тут шедшая впереди девушка вдруг нырнула за припаркованную машину и спряталась за колесом. Алексей подумал, что ей, может быть, плохо, но как только уазик проехал, девушка распрямилась, поправила узкую юбку, и, бросив мельком настороженный взгляд на Алексея, пошла неспешно дальше. Алексей непроизвольно стал догонять её. И когда они поравнялись, скосился на нее, пытаясь увидеть лицо. Мелькнула бледная щека, и красный рот. Вдруг холодные пальцы вцепились ему в локоть, он рванулся, выкатил глаза, как испуганная лошадь, но она держала крепко, при этом глядя куда-то в сторону, прошипела:

— Тише, юноша, тише. Делай вид, что мы просто гуляем.

Совсем рядом завизжали тормоза, Алексей повернул голову, увидел милицейский уазик, который дернулся и застыл. Тут же начали открываться двери.

— Не останавливайся и не смотри в их сторону, — шептала спутница.

Но Алексей ничего не мог с собой поделать. Неспешно из машины появились тяжелые грузные милиционеры с автоматами наперевес. Блеснули лычки и золотые зубы.

— Эй, замерли живо!

Алексей застыл, девушка же тянула его вперед.

— Здравствуй, Ирочка, — зашевелил полными губами один из трех милиционеров.

Она остановилась и посмотрела на него, в ненависти прищурившись. Скривились губы.

— Чего тебе? — вызывающе с истеричными нотками в голосе крикнула она. Алексей почувствовал, как её пальцы до боли впились ему в руку.

— Опять за старое? — улыбнулся милиционер, но в этой улыбке не было ничего доброго.

— Я просто гуляю…

— «Я просто гуляю», — передразнил милиционер, и потом уже с ненавистью добавил, — Шалава!

Алексей попробовал высвободиться, но пальцы держали крепко. Его словно никто не замечал, но вместе с тем, данная сцена была без него, словно, немыслима. У него даже не было чувства сопричастности, какое бывает, когда смотришь фильм в кинотеатре, наоборот, казалось, ко всему происходящему он не имеет никакого отношения, в любой момент может исчезнуть, никто и не заметит. Не тут-то было.

— А это что за стручок? — мутные покрасневшие глаза уставились на него.

— Это мой парень! — взвизгнула дамочка.

— Подождите, — подал голос Алексей, — я тут ни при чем, она сама…

— Рот закрой, — в один голос рявкнули милиционер и проститутка.

Его отвезли в отделение. Всю дорогу милиционер, он же, как оказалось, Сережа, и проститутка Ира орали друг на друга, стегали по лицу, то он её, то она его. Потом затихли, начали целоваться, обниматься, их высадили в каком-то дворе, Сережа потащил Иру в заросли сирени, Алексея же повезли дальше. Два оставшихся милиционера были молчаливы, не разговаривали даже друг с другом, включалась рация, были слышны мало понятные разговоры, но и в них милиционеры не участвовали.

В отделении Алексея посадили на скамью, с одной стороны которой, свернувшись, спал бомж. Алексей уже потерял ощущение реальности всего происходящего от густого сладковатого запаха, который исходил от него. Вонь забивала ноздри и разъедала мозг. Грязное пальто, ботинки на босу ногу, на оголенных участках кожи подтеки грязи и болячки, содранные, сочащиеся желтой густой жидкостью. Алексей прямо чувствовал, как какой-нибудь сифилис перебирается к нему прямо по доскам скамейки, карабкается по ткани шорт, ползет выше, проникает в рот, нос, уши, выедает глаза. Алексей, побледневший, сидел не в силах шевельнуться, ни живой, ни мертвый, еще секунду и он вскочит заорет, не в силах справиться с паникой.

— Ей, студент, — позвали из соседней комнатки. Алексей подскочил и, преисполненный благодарности, рванул туда.

За столом сидел какой-то человек в обычной одежде, неряшливого вида, с лицом в ссадинах. На столе ничего не было, ни карандашей, ни толстых папок с растрепанными тесемками и надписью «ДЕЛО №», ни лампы, свет которой должен был бы слепить глаза. Не стол следователя, а какая-то школьная парта.

— Что же ты студент по продажным бабам пошел? Неужели тебе не хватает внимания общажных дам?

— Я не…

Как ни испуган был Алексей, он приметил и странную позу, в которой сидел следователь. Не угрожающе нависая над столом, и даже не вальяжно откинувшись назад на спинку стула, а согнувшись, спрятав руки, чуть ли не касаясь поверхности стола подбородком, будто бы его что-то тянуло или удерживало.

— Да, ясно, ясно. Дело молодое, всего хочется попробовать, и триппер и гонорею, — засмеялся визгливо своей шутке странный следователь, — ни одни же учебники и журнальчики почитывать. Ладно, студент, пятьсот рублей, и по рукам.

— Но у меня нет, — в раскаянии пролепетал Алексей.

— Нет? — озадаченно переспросил следователь, взгляд еще мгновение назад полный озорства и веселья, вдруг погас и глаза налились злобой и ненавистью.

— Жмотничаешь!? Нычишь! Ну, достанется нам на двоих одна камера!

Лоснится вспотевшая кожа на шее.

— Кто вы?! — в ужасе лепечет Алексей.

Появляются милиционеры из уазика. Отковывают следователя от стола, куда-то его отводят.

Они спокойно и методично проверили рюкзак Алексея, прощупали всю одежду, просмотрели конспекты, долго вглядывались в его студенческий, а затем вдруг сказали, что он может идти.

— Но как же…

— Что?!

— Нет, ничего, — Алексей быстро запихал свои вещи в рюкзак и ринулся прочь.

Пошел дворами, из одной арки в другую, увидел впереди в просвете между домами оживленную улицу, вышел там же где его и забрали, в конце Старо-Невского проспекта. Почти у самого Московского вокзала.

Алексей посмотрел на вход в здание вокзала. Что-то внутри спросило:

— Может завалиться спать в зале ожидания или камере хранения.

Глянул на Невский, уходящий дальше по прямой за горизонты, потянуло туда.

— В ментовке побывал, до продажной женщины дотрагивался, от грязного бомжа, кто знает, сифилис подцепил. И это все? Приключений достаточно?

Неспешно бредут красавицы, ты в мгновение уже загипнотизирован волнующей пластикой их тел, мимо проезжают, вздрагивая басами из динамиков, дорогие машины, и приостанавливаются, а красавицы, как рыбы — кто-то тянет невидимую леску, бьются и сопротивляются, но не устоять против невероятной незримой силы и очарования мечты о будущем счастливом существовании в достатке и радости, только и надо, что поддаться на уговоры ухоженных наглых мужчин, сесть в машину, поехать в бар-суши, есть роллы из все той же рыбы, а дальше…

Зашумели в голове мысли о дрянной девочке Лене.

Замелькали перед глазами голые ягодицы Кирилла между раскинутыми в стороны её коленями, и отстраненный мутный взгляд её глаз, обращенных на Алексея, стоящего на пороге ее комнаты в общежитии, с букетом полевых цветов, купленным у бабули на пересечении Среднего проспекта и Пятой линии. Лена даже не заметила его тогда, или же просто играла с ним, как кошка с мышкой, когда уже на следующий день, как ни в чем ни бывало, поглаживала его по колену в аудитории на общей лекции, сверкала озорно глазами, была такой близкой и желанной, и вместе с тем, такой чужой, мерзкой, слизкой, вызывающей дрожь от омерзения, сводя его с ума.

Уже прошло несколько месяцев, как он порвал с дрянной девчонкой Леной, но она лезла ему в голову, возвращалась в снах, виделась в толпе, являлась в грезах. Он мечтал, что однажды она приползет на коленях и начнет просить у него прощения, и он простит её, но будет навечно выше её нравственно, в этом будет его власть и сила над ней, она будет боготворить его, ползать у его ног… Но он видел её в коридорах университета, в ней не было и капли раскаяния, она вовсю продолжала жить, словно Алексея, такого замечательного и святого, и вовсе не существовало. И тогда ему становилось очень жалко себя, он был готов расплакаться, огромных усилий ему стоило сдерживаться, чтобы не подбежать к ней, пасть в ноги, и, размазывая слезы, умолять, умолять, умолять…

Алексей шел и дышал, вбирая полной грудью воздух, выдыхал. Таким образом, ему почти всегда удавалось успокоиться. Передышать. И если не мог заснуть — это также был проверенный способ. Так и сейчас. Полегчало. Словно очнулся. Понял, что уже дошагал до Аничкова моста, с его конями и голыми мужиками. Фонтанка двигала сильной жилистой водой, и небо, отражая движение реки, тлело далекими облаками, таял далекий коготок месяца.

Тем временем в Фонтанке кто-то тонул.

Человек в одежде размахивал руками и кричал, Алексей побежал к спуску к реке, уже хотел скидывать с себя одежду, но увидел, что человек перестал вопить, и теперь мылит мылом голову, фыркает и довольно кряхтит. Заметив удивленное и испуганное лицо Алексея, человек замер, потом улыбнулся и крикнул:

— И себя вымою и одежду постираю.

И, правда, он стал мылить одежду, вновь окунаясь и крича какую-то безумную, но радостную песню.

Алексею захотелось закурить, он нервно пощупывал нижнюю губу, стал рыться в своем рюкзаке, но, конечно же, ничего не нашел. Он бросил курить уже месяц как. Однажды утром, проснувшись около двенадцати дня, все никак не мог подняться с кровати, лежал полностью разбитый, уставший от жизни. Хотелось смерти, он чуть не заплакал, как это делал уже не раз с момента разрыва. И ему стало так противно, он словно посмотрел на себя со стороны — жалкое безвольное существо, никакой другой судьбы для которого не подразумевается — только это мнимое существование, изо дня в день размазывание соплей по руке и дальше по жизни. Он вскочил как ошпаренный, решил все поменять, все исправить, первым делом он начал собирать одежду, разбросанную по комнате, грязную, мятую, запихивать все в стиральную машину, набрал воды в ведро, стал мыть полы по всей квартире. Но потом вдруг на него накатила невероятная усталость, сел прямо на пол, чувствовал, как растекается по полу и набухает от разлитой воды. Дополз до кровати. Решил, что в качестве волевого подвига достаточно будет пока только бросить курить. Лежал, страдал, и не курил.

Тут перед Алексеем вынырнул синегубый дядька, широко улыбаясь, со следами размокшего мыла на одежде и голове, стал вылезать на выложенный булыжником скат, с него потоком текла вода, но он словно не замечал, словно это было в порядке вещей, Алексей давно не видел настолько довольную мину, при этом дядька смотрел на Алексея с таким торжеством, словно он только что выиграл спор. Алексею стало ясно, что надо драть когти, чтобы не вляпаться в очередную историю, уже начал подниматься, но дядька тут же спросил:

— Сигаретки не найдется?

— Нет, не курю.

— Может быть тогда трубочку, — и уже оказалось, что будто Алексей спросил сигаретку, а дядька снисходительно хлопает по карманам в поисках.

Он выхватил словно из воздуха трубку, в руках вонзили совершенно сухие спички, трубка без труда раскурилась, сверкая тлеющим табаком, отражающимися огненными искорками в черном взгляде.

Попыхтели по очереди. В тишине.

— Ну, я пойду, — прервал молчание Алексей.

— Иди, ведь всему рано или поздно приходит однажды конец — изрек сосед, с которого, не переставая, текла вода и его от холода уже подбрасывало. Выдержал паузу, Алексей застыл в ожидании момента Истины:

— И у каждой истории есть свое продолжение…

«Псих!» — подумал Алексей.

На что сосед довольно крякнул и подмигнул.

Людей навстречу попадалось все меньше, становилось холоднее. Алексей достал из рюкзака кофту, глянул на свои конспекты — может их сжечь? — согреться мимолетным огнем, лечь на пепел, свернувшись в позе эмбриона, заснуть, замерзнуть, и больше не проснуться. А утром поливальные машины, очищая город от нечистот и отбросов, смоют струями его тело в канализацию.

На башне со странным перекрестием стальных прутьев на манер вигвама, что поднималась за Гостиным двором, на циферблате мнимо застыли стрелки, времени было уже начало четвертого, Алексей не удивился, все расчеты ни к черту, он в это время должен был уже пройти половину пути, но пространство поддавалось сложнее, чем он думал в самом начале. При этом все стало неважным, в голове шумело и он не ощущал пространства, будто находился в каком-то сне, ничему не удивлялся, и ни на что не мог повлиять, даже на скорость своей ходьбы, как и бывает во сне, когда хочешь бежать, но не можешь, потому что мешает одеяло.

Невский проспект это нагромождение достопримечательностей. Памятник стоит на памятнике и подпирает памятник, спасти бы свой разум от этой концентрации величия, не сойти б с ума от благоговения и восторга… Видимо, поэтому на Невском и полно сумасшедших в любое время дня и ночи. По одну сторону Казанский собор, а по другую — надпись PEPSI подпирает небо вместе с куполами Спаса на Крови. Невозможно постоянно думать обо всем этом, идешь и ничего не замечаешь, ничто не будоражит воображения, даже пустующий пьедестал памятника Гоголю, а вот и он сам, стоит на углу Малой Конюшенной у входа в отделение CITY банка, пытается отыскать свою кредитную карточку, но карманы шинели пусты, с острого носа капает.

Алексей прошел до начала Невского, до самого Адмиралтейства, вывернул на Дворцовую площадь, вышел на набережную и встал. Дворцовый мост был разведен. Мимо плыли длинные черные баржи, одна за другой. Алексей сел на скамейку, стал ждать. Он открывал глаза и закрывал. Мост был то сведен, то разведен, на Алексея напало оцепенение, ему хотелось, чтобы все остановилось и замерло, вся его жизнь, плыли только бы нескончаемым потоком эти черные баржи.

— Мальчик, — услышал Алексей рядом знакомый женский голос. Так любила называть его дрянная девочка Лена. Алексей совсем не удивился, увидев её прямо перед собой. Он отстраненно смотрел на нее, не выказывая ни удивления, ни радости, отчего тень недоумения пробежала по её лицу.

— Мальчик пьян? — попробовала пошутить и посмеяться она.

— Нет, — ответил Алексей и стал сонно смотреть, как сводят крылья моста. Небо уже наливалось рассветом, разгорались золотые нити высоких облаков, сияющим крестиком в небе летел самолет. Лена была не одна. Перед глазами Алексея появилось радостное и желтое лицо Кирилла.

— Вот и снова свиделись. Вот так встреча! А ведь от меня газанул, только лови.

— Я на метро опоздал, — зевнул Алексей и отвернулся.

Этот сон ему совершенно не нравился. Он глянул на Лену, на её припухшее от бессонной ночи лицо, на тусклую в утреннем свете косметику и вялые каштановые кудри. Она глядела на Алексея с какой-то отчаянной ласковостью, и по тому, как она посматривает на его кофту, Алексей догадался, что Лене интересна скорее эта теплая, мягкая, с флисовым начесом кофта, чем он сам. Но Алексей не кинулся от этой догадки сразу же снимать кофту, только поправил воротник, от чего сам себе удивился. Откуда у него это равнодушие и спокойствие?

Лена держала дистанцию от Кирилла. По лицу Кирилла было видно, что он измучен её близостью, и этой невозможностью к ней прикоснуться. Пусть он говорил, что его болезнь не заразна, но выглядел он именно как зачумленный, логика и здравый смысл здесь не работали. Алексей заметил, что опять начал дышать осторожно, да и Лена смотрит и дышит в другую сторону. И долго они так пытают друг друга?

— Ты что здесь делаешь? — нашел резонным спросить Алексей.

— Я сбежал. У меня сегодня все же день рождения, — заулыбался Кирилл. И в этой улыбке проскользнула какая-то ненормальная детскость, словно Кириллу исполнилось года три, он может показать это растопыренной пятерней, ждет поощрения взрослых и похвалу.

— Вчера был, — вставила Лена.

Кирилл вздрогнул, и загнанно посмотрел на неё, но она смотрела на воду, на то, как от моста расползались, словно насекомые, легкие прогулочные катера и лодки. Они уже не были похожи на влюбленную парочку, самозабвенно гуляющую белыми ночами по рассветному городу. Лена (это было отчетливо видно) хотела свалить, как можно скорее домой, посматривала на другой берег, на Васильевский остров, где находилась общага. Кирилл же, выглядел так, что словно его приговорили к смерти, к расстрелу, этим утром, или, может быть, следующим, точно никто не знает, но дело решенное.

Но Алексею было все равно, он просто хотел от них уйти, чужое напряжение передавалось ему, ему было не по себе, хотелось, как можно скорее вернуться в свое шагающее одиночество.

— Ладно, — сказал он, — я пойду.

— Куда! — в один голос вскрикнули Лена и Кирилл и переглянулись. Они боялись оставаться наедине друг с другом. Алексей поежился.

— Туда, — махнул он рукой.

— Я с тобой, — заявила торопливо и нервно Лена, — проводишь меня до дома.

Алексей обернулся и посмотрел на застывшего, посеревшего лицом, Кирилла. Утренний ветер трепал большую не по размеру чужую одежду на нем. Какой бедолага ходит сейчас по городу в его пижаме?

— Пока, мой золотой мальчик, — бросила через плечо дрянная девочка Лена.

— Он приехал ко мне в середине ночи, начал нести чушь, что любит меня. Умолял простить за что-то.

— Это гепатит?

— Нет, какое-то отравление, с осложнением на печень, его лечат, но наверняка не вылечат, печень посадил на всю жизнь. Да не в этом суть. Он жалкий. Дай мне свою кофту. Холодно.

Алексей с сожалением стянул кофту. Шел и думал о том, что совсем непонятно, что так привлекало его в этой толстоватой девушке, с желтыми от курева зубами. А она, не переставая, тараторила, но он не вслушивался в смысл, шагал себе по улице Репина, и все раздумывал, как бы так вернуть кофту обратно, чтобы не провожать Лену до общаги, и свернуть сразу на Съездовскую линию, а там дальше к Тучковому мосту.

Улица Репина со своими булыжными мостовыми и невысокими домами, тесно сжимающими улицу с краев, оббитые до красного кирпича стены, побуревшие от ржавчины водосточные трубы и вытоптанные твердые клочки земли. Алексей вспомнил, как они вместе с Кириллом пили в одном из двориков, прилегавших к улице, Кирилл забрался на самый верх ракеты из стальных ржавых прутьев, начал кричать, что он царь мира. Алексей улыбнулся своим мыслям, но ему сразу же стало обидно за друга. Он бросил украдкой взгляд на Лену. И вдруг утянул её в темный проем подъезда, мимо которого они проходили. Было темно, воняло сыростью и аммиаком. Он стал жадно целовать её, не чувствуя никакого сопротивления, даже наоборот. Задрал кофту, стал заглатывать в себя её большие груди, чувствуя, как твердеют монетки её сосков.

— Давай, давай, — шептала она.

Он стащил с нее кофту. И завладев желаемым, побежал. Кофта была снова при нем. Он засмеялся.

Какая Лена дура, что так повелась.

Он бежал, не останавливаясь, до Тучкова моста, чувствуя легкость и радость. Небо поднималось сонным оранжевым светом. Он вбежал на мост и замер. В узком створе Большого проспекта Петроградской стороны, зажатое между домами, поднималось огромное солнце. Огненный диск. Опалило солнечным ветром жидкие от недосна мозги. Алексей заорал от восторга. Стало бесконечно легко.

Алексей доплелся до порога магазина, где работал, сел на ступеньку перед стеклянной дверью, обрызганной водой поливальной машины. Вода высохла, остались песочные следы. Когда магазин откроется, директор отправит Алексея эту дверь мыть. Но до этого момента еще два часа. Метро уже открылось, но ехать домой было бесполезно, Алексей не успеет даже помыться, потопчется на пороге и в обратный путь, или же смалодушничает и завалится спать. А спать уже не хотелось, организм, словно заново включился, именно в это время Алексей обычно вставал по утрам.

Город просыпался.

Были слышны песни невидимой птички. Отчетливые, в лишенном рева машин, воздухе. Появлялись первые утренние прохожие. Дворник скреб метлой асфальт. Толпились цветные дома, бесцветные в остальное время суток, только в этот час вобравшие в себя из прохладного прозрачного воздуха свой естественный цвет. Быть может, ради этого мига, этого кусочка пространства и времени, он так упорно добирался до утра?

Алексей вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд, с недоумением понял, что его рассматривает проходящая мимо девушка. Смотрит и хмурится. Короткие волосы, с лепестками золотых прядей. Загорелая кожа. Короткая маечка. Блеснул камушек у нее в пупке. Они узнали друг одновременно. Он улыбнулся ей, она улыбнулась ему…

Они прошли один и тот же путь. Они прошагали одну и ту же ночь, отыскивая собственное отражение города и мира. И только под утро, на пороге нового дня и новой жизни…

Широкие полосы солнечного света. Налитые светом кроны лип. Хлопанье крыльев взлетающих в небо голубей. Спящий юноша на крыльце.

Купипродай

— Я креативный и коммуникабельный.

— Вы можете объяснить значение этих слов?

(из собеседования)

В первый день я не чувствовал ни усталости, ни голода, но меня никто не стал слушать, у тебя есть право на брейк, так иди и обедай. И я сидел, ел сникерс, запивал кока-колой, и думал о том, что я должен стать лучшим.

Через два месяца от этого огня не осталось и следа, а через полгода я превратился в настоящую развалюху.

До закрытия магазина оставалось пятнадцать минут. Покупателей не было. Я стоял у входа и ждал, глядя через витрину на безлюдный проспект. Позади у меня было два рабочих дня. Ноги гудели, но это было уже привычно, как и пританцовывать на месте, помахивая руками. Продавцу нельзя садиться, продавцу нельзя скрещивать-сцеплять руки. Даже, когда никого нет в зале. Потому что ты, как на ладони. На тебя смотрят камеры. Камеры пишут. Камеры отправляют записи в главный офис. Об этом каждый день тебе напоминает администратор. И скоро понимаешь, что внутри отчетливое чувство, что камеры смотрят за тобой и за пределами магазина.

Мимо магазина шли люди. Граница между ними и мною была в какой-то сантиметр витринного стекла, но словно между разными средами, как между водой и воздухом.

Там целый мир со свежим ветром, звуками, любыми направлениями. Здесь несмолкаемая энергичная музыка (так покупатель быстрее принимает решение), сухой горячий воздух от прожекторов торгового освещения, замкнутое пространство из которого тебе не выбраться с десяти до десяти. Рыбка смотрит на таких же рыбок на противоположной стороне улицы, считает минуты.

Дверь качнулась. В зал зашел кто-то невидимый. Он ходил, рассматривая развешенные по гондолам куртки, штаны и кофты, пощупывая ткань. Он подошел к обувной стене, потеребил ценники, он отразился в зеркале и поправил себе челку, он подошел ко мне и что-то спросил. И только после этого я заметил его.

— Да?

— Вы закрываетесь?

— Нет. Еще шесть минут. Пять, четыре, три, две, одна, поехали…

С трудом поднялся и поехал ко второй паре. Палеоклиматология. Общая метеорология. Динамическая метеорология. Мониторинг окружающей среды. Океанология. Землеведение. Первые два курса я даже не задумывался о будущем. Мне было это не важно. Мне казалось, что есть мир, в который можно попасть, изучая изо дня в день название облаков по-латыни. Стоит только найти этих людей, которые примут меня и признают, как своего. Но становилось все более очевидно, что никакого такого светлого мира со своей особой системой координат, нет. Для меня нет. Есть совершенно другие правила.

На пару я опоздал. Поскребся в дверь и просочился в маленькую аудиторию в десять в основном пустых мест. На одном сидела Оксана, на еще одном Денис. На остальных никого не было. Меня сразу же включили в игру. Заглянув к Оксане в конспект, я оставил место для того, чтобы переписать то, что пропустил и стал копировать с доски формулы, о смысле которых я перестал даже задумываться. Дельта t по дельта x плюс дельта t на дельта y и так без конца, строчкой за строчкой до перерыва.

Преподаватель и не думал нам что-либо объяснять, что было и верно, мы должны были во всем в этом уже давно быть специалистами, из года в год, одно и тоже. Высшая математика по десять часов в неделю, физика, метеорология, снова и снова. От корешка до корешка. Переписыванием раз за разом должен был обретен смысл и понимание. Но что-то в этом простом правиле не сработало. Магия формул оставалась магией.

— Таким образом, модель общей циркуляции атмосферы и океана описывается следующей формулой…

Но я уже что-то рисовал на полях. Внутри росла пустота. Как мне уйти от своих кроссовок, если в том, что я здесь пишу, нет никакого смысла. Я никуда не приближаюсь, ни к какому светлому будущему, а только убеждаюсь, что в линии моей судьбы не может быть никаких сюрпризов, все уже предрешено. После окончания Универа, с пустой светлой головой в стране побеждающего капитализма, где часть населения пьет, ворует, убивает друг друга, а другая часть покупает и продает, чтобы вновь купить и вновь продать, а для этого только и нужно, чтобы подключиться к чужой воли, перестать метаться, и делать изо дня в день очень простые движения и произносить четко выстроенные фразы. Но почему во мне столько сопротивления этому? Что плохого? Ведь это деньги, здесь и сейчас, независимость и строительство собственной жизни. Я все никак не мог этого понять, сколько бы не проходил взад-вперед вдоль парадных улиц. Сделать так, чтобы было до материальности понятно, какой следующий шаг совершить, чего добиться, чтобы двигаться дальше в воплощении конкретной судьбы. Но нет, я бежал от этой отчетливости. Именно отчетливость меня больше всего пугала. Уместить это небо в одной или нескольких формулах, обозначить свою жизнь нагромождением вещей, сумм, квадратных метров. Единственно правильное развитие событий. И полное отрицание этого.

Преподавателю было все равно. Ему никакого не было дела до меня. Был определенный конечным промежутком времени академический час, в который он должен был уместить материал программы, чтобы в конце семестра был прочитан полностью курс. За эти академические часы он получал пусть небольшие, но определенные деньги, эти деньги складывались с теми деньгами, что он получал в институте. Были, конечно же, еще гранты. Из этого всего и состояла его жизнь. Каждый год новые студенты с пустыми и скучающими лицами, они не понимали очевидных вещей, и не знали даже элементарных истин. Бороться с этим должен был не он. Может быть государство. Может быть сами студенты. Но им это не нужно было. Странные создания своего времени. Им начитывалось то, что потеряло свою актуальность уже лет двадцать назад, при всей своей медлительности наука не стоит на месте, но о какой можно говорить науке, если система давно разрушена, все работают на иностранные деньги с данными и рядами зарубежных информационных центров. А иностранных грантов мало. Зачем плодить конкуренцию. Кому нужны эти новые специалисты? Для каких целей? Быть может только самим кафедрам и факультетам, чтобы преподаватели получали свои деньги, деканат делил государственные дотации, в документах числилось определенное количество голов, принятых, отчисленных, закончивших обучение. На этом курсе семь студентов. До окончание должно дойти тоже семь. Меньше никак нельзя. Каждый студент это деньги. Академические часы. Курсовые и дипломные работы. За каждого студента, который пишет у тебя курсовую, ты получишь прибавку. Лишнюю копеечку. И пусть придется сделать курсовик, по сути, за самого студента, им все никогда, они работают продавцами, охранниками, официантами. Но эти курсовые простейшие выкладки и сделанные по шаблону с типовыми графиками и таблицами и перетянутыми из других работ выводами, не займут много времени, только и останется надиктовать то, что, как попка дурак, студент должен повторить на защите, а потом его похвалить и восхитится, взять его в аспирантуру, а это тоже деньги… никаких иллюзий. Все прагматично. Скоро экзамен. Этим что так усердно что-то пишут поставим автоматы, а другим «Удовлетворительно». Никаких пересдач. Зачем на это тратить время?

А я сижу напротив. В моих отсутствующих глазах свет. Чистое и несмышлёное двадцатилетнее дитя.

Перерыв.

Стандарты обслуживания.

1. Первое впечатление. Это то, как выглядит магазин и продавец. Магазин должен быть светлым (нет перегоревших ламп), одежда аккуратно развешена, полы чистые, зеркала сияющие. Продавец опрятный, форма чистая, прическа аккуратная, желательно спортивная, продавец должен приятно пахнуть. Ведь неприятно, когда от тебя разит потом, или, еще хуже, перегаром. Что иногда случается. Когда мы отправляемся до Горьковской никто же не думает, что мы прошляемся до утра и дошагаем, скажем, до Балтийской, а затем снова на работу. Если есть еще время, то можно поспать на скамейках, задвинув их в примерочные, подложив мешки с пуховиками. Мешки пыльные. Какая бы форма ни была до этого, все теряется. Приходит администратор, орет и пинками отправляет мыть витрины. Размазываешь по стеклу уличную грязь, поливаешь водой, все высыхает, стекла в разводах, ноешь: я мыл… это все плохая экология… чушь, конечно, но прокатывает. В зале бардак, клянешь предыдущую смену, жалуешься, что никто не поправил презентацию, администратор орет, что это ты сам вчера ничего не сделал, обещал, что утром, киваешь, соглашаешься, но потом кривишься, сплевываешь. Магазин открывается. Заходит первый покупатель. По нему сказать сложно, какое у него первое впечатление. Может, он вообще ворюга.

2. Приветствие. Обычно это простое доброе утро, добрый день, добрый вечер, или здравствуйте. Проще простого, казалось бы. Поза не должна быть закрытой: руки не скрещены на груди (превосходство) или за спиной (неуверенность), они должны быть либо свободно вытянуты вдоль тела, либо обращены к покупателю. На лице улыбка и доброжелательность. Взгляд устремлен на вошедшего. Но вместо этого слышу рядом шипение администратора, ты почему не поздоровался, я поздоровался, нет, ты не поздоровался, иди сейчас же. Здрасте, цедишь сквозь зубы. Непроизвольно в голосе чистая ненависть.

3. Вступление в контакт. Первая фраза не должна затрагивать товар. Она должна быть нейтральная, не относящаяся к процессу продажи, например, как ваше настроение, как там на улице? Дождливо? Какой у вас любимый цвет? Как сыграл вчера «Зенит»? Какой ваш любимый вид спорта? А дальше уже можно постепенно переходить к товару, двумя тремя вопросами подводя к необходимости обратить внимание на эти непромокаемые кроссовки, этот синебелоголубой шарф, эти коньки и мячики для гольфа. Но, конечно же, это все не работает. Я что дебил? Подходишь и вполне серьезно спрашиваешь: вам помочь? Да, помогите деньгами…

4. Понимание потребностей. Бесполезно гадать, что нужно покупателю. Лучше у него это спросить. Для чего? Какие? А что еще важно? Но ведь, пока ты спрашиваешь, покупатель устанет отвечать на все эти вопросы и развернется и уйдет. Поэтому ограничиваешься одним вопросом: какой у вас размер? И бежишь на склад искать. Приносишь, а тебе говорят и вот эти, убегаешь, приносишь, тебе говорят, что-то не то, давайте еще вот эти попробуем, убегаешь, приносишь, нет, не то, это точно для тенниса, как для бега? Мне нужно для тенниса, убегаешь, приносишь, цвет не тот, убегаешь-приносишь, размер жмет, убегаешь-приносишь, надо подумать, материшься, все тащишь обратно на склад. Да они сами не знают, чего хотят!

5. Презентация товара. На основе выявленных потребностей мы рассказываем покупателю о товаре только то, что ему на самом деле важно. Мы говорим о защите от ветра, если он ищет штормовку для рыбалки, мы говорим о ярком цвете, если ему важно выделятся из серой однородной толпы, мы говорим об эксклюзивности модели, если понимаем, что ему важно, что данный товар не каждый может себе позволить. Но чаще всего мы молчим. Ждем. Безучастно. Или спрашиваем: берете?

6. Дополнительные преимущества. Ведь известно, один покупатель может купить одну вещь, а может и две, а то и три. Ведь к этой футболке идеально подходят эти брюки, а на кроссовках такой же значок, а эта бейсболка… и так до бесконечности. Но предлагаешь все это уже пустоте. Покупатель куда-то скрылся. А вот он. Его от тебя уже тошнит. Знаете, у нас есть фирменные пакеты, скорее давайте сюда. Бу-ээ-э.

7. Завершение продажи. И вот покупатель сомневается. Уже полчаса он примеряет одни и те же кроссовки. Подходит к зеркалу, спрашивает у других покупателей, как ему? Ему отвечают, но его это не удовлетворяет. А ты стоишь рядом и только улыбаешься. Все более и более неискренне. И тут тебе приходят на помощь семь способов завершения продажи. Ты перебираешь их в голове, вспоминая. Можно ему сказать, что это кроссовки последние и больше привоза не будет. Можно сделать вид, что он уже определился с кроссовками и расписывать все преимущества носков из этой же коллекции. Можно спросить прямо: на кассу? Можно начать описывать ощущения покупателя, как только он выйдет в этих кроссовках на тренировку… но ты просто уходишь на склад, завариваешь себе кофе, выходишь на задний двор, закуриваешь и стоишь, смотришь на квадрат неба, боженька забери меня из этого ада.

8. Окончательное впечатление. После того как покупатель уже отдал деньги и товар аккуратно сложен и упакован в пакет, важно, чтобы покупатель по-прежнему чувствовал внимание продавца, чтобы у него вдруг не возникло ощущение, что от него только и нужны были его деньги. Важно попрощаться с покупателем, нестандартно, ведь мы так теперь много знаем о нем, у него есть именно то, что он так долго искал, и именно это сделает теперь его жизнь счастливой, эти кроссовки, эта ветровка, этот костюм. Прочь печали, теперь каждый день будет наполнен светом и радостью. Вот ваши брюки, в них вам так будет удобно лежать перед телевизором вечером, почесываться в паху, ведь это натуральный хлопок, да-да. И вы их не пропукаете, как ваши предыдущие треники, наше качество проверено миллионами благодарных клиентов, хорошего вам отдыха, приходите за трениками для вашей жены, ведь скоро праздники…

Хороший ли я продавец? Нет, конечно. Мне это не нужно. Когда я выросту, стану космонавтом.

Третья пара проходит в факультетском кафе. Пить чай из пластикового стаканчика можно часами. И чем он холоднее, тем он заваристее. От последнего глотка пьянеешь.

На третьем курсе я влюбился в Светлану. Кульминацией нашей любви была ночь. Мы лежали в одной постели. Она плакала, горюя о каком-то своем возлюбленном, я был в растерянности, я не знал, можно ли с нею сейчас трахаться (другого слова мне не подобрать) или нет. Я в таких делах был неопытен. В свои девятнадцать я был по-прежнему девственником. Даже во снах у меня никогда ничего не получалось, чуть дело должно было переходить к главному, но тут сразу же поллюция и просыпаешься.

Целовался с нею два раза. Однажды в курилке, на подступах как раз в это факультетское кафе. Она была пьяная, обняла вдруг меня и поцеловала, я бы сам никогда не посмел. И еще один раз как-то тоже вдруг на какой-то лестнице освещенной ярким солнечным светом, такое солнце бывает только в конце февраля, чистое, слепящее.

Мы звонили друг другу вечерами и говорили о чем-то до самого утра. И было невозможно вспомнить о чем, как только вешалась трубка. Стихи. Музыка на том конце провода. Смех. Да, я любил больше всего ее смех и еще звук в трубке, как она затягивается сигаретой.

Но потом случилось что-то очень странное. Она меня прогнала. Я даже плакал. Все это происходило тоже по телефону. Говорил ей о том, что я ее люблю, а она говорила, что я слабак. Ничего из себя не представляю.

Это были часы, которые я просиживал в факультетском кафе в ожидании того, когда она придет. Я вздрагивал и отводил глаза. Я дрожал и не мог вспомнить, как надо правильно дышать. Все было очень странным вокруг. Отчетливое. Решетки на окнах, неба кусок в просвете стен, музыка по радио. А люди наоборот размыты и неприметны. Только она. Света.

Я тоскую по тому времени. По той отчетливости. И только здесь за этим столиком, у серого от пыли подоконника эта отчетливость иногда мерещится. И видится, как Света идет между столиками по направлению ко мне и мне улыбается, а в глазах радость и…

— Я на брейк, — я не стал переодеваться, накинул куртку на клоунский наряд, что у нас называли формой (желтые кроссовки, синие хлопковые штаны с уже вытянутыми коленками, красная футболка — коллекция «американский футбол») и вышел из магазина. Обедал я в кафе, которое называлось «грузинским», оно находилось в подвальчике, подмятое под себя Большим проспектом Петроградской стороны. Сидя в ожидании скорого невкусного супа (сваренный отдельно бульон, рис, яйцо, смешенные вместе), можно было наблюдать, как по тротуару мимо вышагивают ноги, низкие окна подрагивали от проезжающих мимо машин, и тянуло холодом. Накатывала отрешенность, хотя брейк должен был быть не больше тридцати минут, но о времени я не задумывался. Все остальные уже сходили на обед, очередность, которая определялась еще в начале смены, замыкалась на мне, поэтому особо никого волновать не должно было, куда я снова запропастился. Я подумал, что можно зайти в какую-нибудь кофейню, кофе всегда добавляло мне болезненной и кратковременной бодрости. Но чашка кофе была сопоставима по цене с целым обедом, и победила жаба. Ведь можно прийти обратно на работу и выпить приготовленного по рецепту нашего администратора растворимого кофе, две чайных ложки и четверть кружки воды, густой вкус, пленяющий аромат, томно опускающиеся от удовольствия веки, впрочем, по вкусу — все же дрянь.

Правда, раньше, когда я только устроился в магазин, кофе еще стоило сопоставимо моей щедрости, и утром, еще давали в придачу какую-то деловую газету, можно было строить из себя незнамо что. И ведь строил. К кофейням приучила меня Света. Глядя с улицы на красивых успешных и ухоженных людей, сидящие на обозрении всего света за кофейными столиками за чистыми витринами, я бы никогда не осмелился переступить порог этого игрушечного мира. Начались выворачивания карманов на дорогущие кофейные напитки, с диковинными названиями («Черный лесной», «Мексиканский», «Латте»). Но дальше стало не до изысков — эспрессо, дешево, быстро и на вылет. Только представьте себе, корица — это кора дерева. И сидеть напротив, сходить от запаха у нее изо рта.

Но в мысли врывается действительность навязчивым человеческим гомоном.

— Где ты шляешься? Народу полон зал!

— Молодой человек, молодой человек!

— С вас две тысячи сто сорок рублей. Гарантия сорок пять дней. Спасибо за покупку.

Мише покупательница оставила на чеке свой номер телефона и вроде как следы от помады. Он показал его всем, смял и выкинул.

Разве так бывает?

У Миши заботливая мама и перекаченная грудь, иногда футболка топорщится так, что кажется, что грудь женская.

Цинизм это проявление слабости. Вы видели когда-нибудь циничных слонов? Во мне столько цинизма, что если об этом задуматься, как у меня еще сил хватает, чтобы просто с постели по утрам подниматься, а не лежать, раздавленным под столбом атмосферного давления. Мне бы пойти в спортивный зал, потягать тяжести, разглядывая себя в зеркала во всю стену, завести тетрадку, куда скрупулёзно записывать вес и количество поднятых железных килограмм. Но нет, я вместо этого слоняюсь из кофейни в кофейню, растворяю себя в полумраке, сигаретном дыме, питаясь стойкими заблуждениями. Ведь я почему-то уверен, что за горизонтом меня ждет светлое будущее. Ведь я хороший. Я уверен, что я хороший. И этого должно быть достаточно. И больше можно ничего не делать.

Но ведь что может быть проще. Начинаешь работать. По-настоящему. Делаешь план, даже с легкостью перевыполняешь его, ставишь себе цель стать продавцом месяца, и добиваешься этого, получаешь высокую зарплату, и еще премию, на дополнительный купон выбираешь себе давно приглянувшуюся кенгурушку. Подходишь к администратору, слушай, давай я помогу тебе с недельными отчетами, хочу поучиться чему-то новому, да, нет, что ты, пусть ребята поторгуют, я потом свое наверстаю, на складе хочу чуть порядок навести, пронумеровать полки, так будет проще и быстрее находить вещи, и уже скоро тебя делают старшим продавцом, ты не сбавляешь темп, ты идешь вперед, предлагаешь выйти в свои выходные в другой магазин, из той же сети, чтобы помочь с продажами, ведь там не хватает уже месяц одного продавца, быстрее, быстрее, ты упиваешься своим успехом, ты видишь себя уже администратором, и это не за горами, ты идешь вперед, направляя себя по внятному, понятному пути…

Или…

Ты сосредоточенно трешь переносицу, отгоняешь сон, завариваешь себе крепкий чай и переворачиваешь страницу в зеленом учебнике. Через два дня экзамен, а еще десять билетов ждут своей очереди, но ты уверен, что все успеешь. Ты сдашь на отлично, ты знаешь, что идет набор на экспериментальную кафедру, занятия будут проходить на английском и через год группа студентов поедет в Германию на стажировку, лучшие останутся там по контракту, ты хочешь быть среди них, тебе это важно, и ты уже видишь себя молодым ученым, у тебя уже есть несколько докладов на конференциях, ты поступаешь в аспирантуру, защищаешься, становишься пейджди (PD), и твой полет ничто не остановит, мир узнает о своем герое…

Но вместо этого ты вязнешь в нескончаемых сомнениях, в тщетных грезах и мечтах. Смотришь на синее небо, распахнув глаза, и тебе кажется, что кто-то наблюдает за тобой и любуется, но только тотчас же слышишь смех, и тебе уже чудится, что смеются над тобой… с ненавистью думаешь, ведь с такой жизнью, ограниченной только лишь одной целью, и сам ты становишься предсказуемым и плоским, мысли вертятся вокруг одного и того же, будь то желание больше продать, больше заработать, получить премию, опередить других, выслужится, получить степень, опубликовать больше статей, добиться признания, положения, успеха. И в этой гонке, в этих зациклившихся желаниях и простых мыслях, упрощающих реальность до элементарных действий, так просто потерять самого себя.

Но для начала, чтобы потерять, не мешало бы найти.

У Ани широкое лицо. Она близорука и постоянно щурится, словно от солнца. Она пишет стихи, которые мне не нравятся, но я, ясно дело, об этом ей сказать не могу, но притворяться даже приятно, так приходится придумывать то, что я вижу и чувствую, а это уже можно назвать творчеством.

Аня дружит с Мишей. Она приходит в магазин, и они сидят в подсобке и целуются.

Но о стихах Аня почему-то предпочитает разговаривать только со мною. Мне это не совсем понятно. Но я не сопротивляюсь. Даже стал читать Довлатова, чтобы в нужный момент понимающе поддакивать. Миша нисколько не возражает против нашего с нею общения. Видимо, я совсем безнадежен. Быть может, у меня на лице написано, что я вечный девственник. В двадцать лет этого пора уже стыдится, и пытаться скорее избавится. Ведь внутри растет уверенность, что еще чуть-чуть и это останется до старости. Спасает лишь то, что кто-то когда-то мне внушил, что в первый раз это лучше делать по большой и светлой любви.

Ведь, тогда в общаге, когда ко мне прижималась коротконогая пьяная девушка и запускала свою руку мне в трусы, я повел себя как истинный джентльмен, отстранил ее от себя и сказал, что ничего не получится, и тому доказательством было то, в трусах у меня все в испуге сжалось, но девушка, настойчиво и как-то даже отчаянно впивалась пальцами в мою мошонку, и, уткнувшись лицом мне в грудь, мычала, что все сделает сама. А я в отчаянии, я не чувствую и тени той животной страсти, что должна охватить меня и тащить через непроходимые влажные джунгли яростно зовущей промежности.

Девственность. Что-то белое, ранимое, светлое. Хлопанье ресниц, смущенно опущенные взгляды, воркование голубей и ветер, развевающий занавеску. Предчувствие радости, тепла и безопасности. Доверия, уверенности.

Но вместо этого уже давно одни развалины. И чего еще тут придумывать. Стаскивай трусы, а дальше проваливайся. И пусть джунгли и пусть насекомые, торопливо перебирающиеся по лианам на твое воняющее потом бледное слабое тело.

Но роли распределяются иначе. И я только какое-то бестелесное существо, бессовестно лгущее с широко раскрытыми глазами.

— Конечно, понравились, особенно про кошку, и верно, рифма здесь и не нужна, так только лучше. Но я еще не все прочитал, еще только половину, но до завтра обязательно дочитаю и скажу, что думаю.

И Аня смотрит на меня благодарно и радостно. Но не видит меня, только какое-то свое отражение. И оно ей нравится.

В магазине уютно. Как только ты надеваешь на себя продавца, за порогом остаются все твои сомнения и муки. Здесь это не приветствуется. Здесь все понятно. На каждое твое движение, есть инструкция. Мир подчинен распорядку. Утром собрание. Конечно, мозги полоскать лучше с самого утра. Повторяем восемь стандартов обслуживания, взявшись за руки, тем самым показывая, что мы одна семья, и успех каждого из нас зависит от игры целой команды, мы улыбаемся друг другу и говорим что-нибудь приятное, так настраиваем внутренний мир на позитивную волну, собрание завершается аплодисментами, мы радостно молотим ладонь об ладонь и еще чуть-чуть, и все предадутся безудержному восторженному совокуплению. После собрания кассир идет загружать кассу, кладовщик готовит склад к приемке поставки, распихивая вещи поплотнее так, что потом и вовсе ничего не найти. Продавцы радостно ищут пыль под гондолами. Двери магазина распахиваются и на пороге появляются первые благодарные покупатели. Они сдерживают восторг, примеряют вещи и обувь из новой коллекции, но не в силах совладать с собой, и поэтому смеются и радостно вскрикивают, эти звуки для продавца, словно трели райских птиц. Касса оживает, печатаются первые чеки, щелкает, открываясь, денежный ящик. Копейка к копеечке, выручка магазина растет. Продавцы заряжены, ведь сегодня им нужно сделать личные планы, а сделаешь сегодня, значит и месячный план, кубик к кубику, выполнишь, без сомнения. Кладовщик принял поставку и в базе появились размеры, которых так не хватало всю эту неделю, и продавцы звонят покупателям, сообщают, что все в порядке, можно приезжать и забирать, вещи будут отложены на их имена. Счастье и счастье вокруг. И хоть на входной двери нет колокольчика, но ощущение такое, что он есть, и его звон наполняет торговый зал радостным предвестием новых встреч и приятного общения. Время бежит незаметно. Вот уже и темнеет день в витринах, но в зале ярче солнца сияют лампы, и затылку от них тепло. В членах расслабление, приятная усталость. Появляются инкассаторы с автоматами и радостно бредут к кассиру. А у него уже готова для них сумка, в которой купюра к купюре сложены так волнительно пахнущие деньги, словно в кожаном переплете книги. Вот и последний покупатель, положа ему руку на плечо, по-приятельски, и ему это приятно, продавец провожает его до выхода. Прокручивается ключ в замке. Магазин закрыт. В зал выкатываются тележки с наполненными мыльной водой ведрами, лохматые мопы опускаются в них, взбивают пену, пол блестит чистотой и свежестью. Продавцы переодеваются в обычную одежду и собираются у обувной стены, кто поживее, успевает усесться на скамейке (сидеть в зале странно и боязливо даже при закрытом магазине), старший по смене выходит с важным видом с итоговыми результатами по продажам. Торжественно объявляет сегодняшнего победителя, оглашает выполнение плана за сегодня и за период с начала месяца, все радостно хлопают и по-доброму подтрунивают друг над другом. А потом гурьбой, словно дети из школы, высыпают на улицу и дружно идут до метро. Но и в метро галдят и смеются, восхищенно вспоминая события минувшего дня. Расстаются с сожалением. И уже по одиночке, сидя в полупустых вагонах продолжают непроизвольно улыбаться собственным мыслям, счастливо вздрагивают.

Работа продавца умещается в три показателя. Выполнение месячного плана, средний чек в рублях, средний чек в штуках. С планом все понятно. У тебя определенная сумма, на которую ты должен за месяц наторговать. Со средними чеками тоже никаких вроде сложностей. Средний чек в рублях — сколько продал в рублях деленное на количество чеков, другими словами на количество человек, которые у тебя что-то купили. Не бойся продавать дорогие вещи, и тогда у тебя все получится, но если в чеке только шапочки для плавания, то, извини, брат, ты лошара. Средний чек в штуках из той же оперы. Продаешь по одной вещи, ты в пролете, продаешь по несколько вещей одному покупателю — ты молодчина и умница. Ко всему этому привязана зарплата продавца. Когда ты устраиваешься на работу, ты с удивлением слушаешь о невероятных зарплатах, которые ожидают тебя, стоит только выполнить план, и добиться высоких значений среднего чека в штуках и в рублях. Администратор водит тебя по залу и доверительно рассказывает о очень простых и несложных правилах, продавай каждому покупателю вот эти кроссовки и эти шнурки к ним, или эти брюки и эту футболку, этот мяч и этот рюкзак, чем большему числу покупателей ты подойдешь, тем больше вероятность, что у тебя чего-нибудь купят, и вот тебе в помощь стандарты сервиса, разработанные специалистами компании в самой Америке, давай пока повторим только названия, итак, первое впечатление, вступление в контакт… сети расставляются аккуратно, тебя главное не спугнуть, ведь, все это может тебе показаться настолько диким, что ты попросишься на брейк и уже не вернешься, поэтому администратор очень мил с тобой, и такое чувство, что ты, наконец, нашел нормальных людей и нормальную работу, подумаешь, ведь так просто подойти поздороваться и втюхать тряпочку, нет, нет, ни в коем случае не одну, а две и или три, молодец, ты быстро схватываешь, все у нас получится, уверен на все сто сорок процентов, гогочет, закинув голову к потолку, и в этом смехе на мгновение тебе чудится что-то дьявольское.

Во всех этих словах и простых выкладках нет и тени подвоха, веселье начинается, когда ты, чуть приплясывая от возбуждения, словно боксер в супер легком весе, выходишь в зал. Ты настроен на победу, ты уже чемпион, осталось лишь выиграть этот бой и доказать всему миру, что лучше тебя нет. Твоя уверенность только растет, когда ты видишь других вялых продавцов, которые бесцельно слоняются от гондолы до гондолы, делая вид, что поправляют презентацию (развешивают по размерам вещи, убирают торчащие ценники, складывают в ровные стопочки футболки), стараясь не замечать присутствия в зале покупателей. Но ты ведь не такой.

— Добрый день, — говоришь ты.

На тебя поднимает взгляд женщина, к которой ты почти подошел вплотную. И тебя обескураживает в ее глазах неприязнь и досада.

— Я сама справлюсь.

— Если Вам потребуется моя помощь… — лепечешь ты.

Недоумеваешь, ведь я здесь отчасти для того, чтобы помогать этим людям, так почему они так ведут себя. Но может быть это просто какая-нибудь сумасшедшая.

Но ты видишь, что мужчина водит по залу взглядом, находит тебя и кивает, словно приглашая подойти ближе. Ты улыбаешься и спешишь к нему. Этот-то точно сейчас что-нибудь купит.

— Слушай, брат, можно воспользоваться вашим туалетом?

Ты мямлишь, что нужно уточнить у администратора.

К концу первого дня ты выпотрошен, администратор объявляет результаты на вечернем собрании, ты в конце списка, продавцы громко хлопают и злорадно скалятся, добро пожаловать в семью.

Администратор, обычно опаздывает, поэтому я тоже на работу не тороплюсь, прихожу в начале десятого, здесь главное правило, чтоб чуть раньше него. У меня апатия, ссыпаю в чашку кофе из банки, заливаю кипятком, иду курить на крыльцо. Под открытым небом голова немного светлеет. Я знаю, что и этот день все равно закончится, канет в лету, бессмысленный и серый еще один кусок отведенного мне небом времени. Сигарета тлеет и извивается лента дыма, так и меня выкуривает каждый день моя Компания, и когда останется только жалкий бычок, кто-нибудь скажет, о, ведь это эмоциональное выгорание, давайте этого уволим, и возьмем свеженького. А я почти инвалид, шаркая по тротуару, едва переставляя ноги, при переходе через Большой проспект, буду насмерть сбит белым «БМВ».

Администратор, что-то буркнув в приветствии, насупившись, протиснулся мимо меня, устремился в туалет. Админ в магазине, пора включать рабочий режим. Бросил сигарету и раздавил, и на белых кроссовках кровавый след и досадная вмятина, и фара вдребезги, что за черт.

Как убить время? Для начала этот день. Минута за минутой, капля за каплей. Перешагнуть через ожидание, и оказаться за порогом магазина, вновь валить на все четыре стороны. Но время остановилось, застыло и все вокруг, во всех членах вялость, равнодушие. Я слоняюсь по торговому залу, машинально, не задумываясь прячу ценники, которые торчать из воротов рубашек и курток, но знаю, стоит мне отойти в сторону и они вновь вылезут, словно белые черви. И даже не мечтаешь об избавлении. Ты запеленован застывшим временем, словно младенец.

Но время имеет две стороны. Вторая сторона времени — оно вдруг исчезает.

Еще мгновение назад ты стоял и маялся, а в следующее — ты уже старик, жалкий, беспомощный, из носа у тебя торчат седые волосы и подбородок, не переставая, ходит вверх-вниз. На секунду тебя охватывает ужас. Кто-то украл твое время, прожил его вместо тебя.

— Привет, — говорит Аня, — что скучаешь?

Я вздрагиваю и теряюсь. Как-то пытаюсь пошутить, но мычу что-то невнятное. Аня смеется. Мне не остается ничего другого, кроме как глупо в ответ улыбаться.

Аня, не спрашивая разрешения, проходит в подсобку. Но сразу же возвращается.

— А, где Миша? — спрашивает она.

— Он сегодня не работает, — наивно отвечаю я.

Она в недоумении смотрит куда-то в пустоту и, больше не сказав ни слова, уходит из магазина.

Я в досаде смотрю ей в след. Ловлю себя на мысли, что жадно провожаю ее взглядом.

К часу приходит еще один продавец. К двум уже полная лавочка. Когда я стану администратором, я буду рисовать графики, смотреть по счетчикам (черненькие коробочки слева и справа у входных дверей) в какое время работы магазина пики максимальной посещаемости магазина, подстраивать под эти пики человеко-часы, обрезая продавцов утром и вечером, чтобы рационально распределять время, и пусть эти пики день на день не приходятся, но на графиках такие несоответствия не так уж и заметны. А в торговом зале только и слышно: можно вас, можно вас, можно вас, можно вас, можно вас…

Мы называем это правилом электрички, в торговом зале то пусто, то набивается людей под потолок, мы выстраиваемся вдоль обувной стены, и выжидаем, наблюдая за невербаликой (языком жестов), словно хищные птицы, определяя опытным взглядом к кому уже можно подойти, и хотя администратор не приветствует наших экспертных оценок и требует безразборного и тупого лобового контакта, но порою ему не сломить наше сопротивление, уж очень много сил оно у него забирает, и к вечеру резервы мотивации пусты.

На всех тренингах учат о чудодейственной силе мотивации, что результата можно добиться от подчиненных тебе людей гораздо быстрее и с большей отдачей только через мотивацию, важно сделать так, чтобы человек сам захотел того, чего от него хочешь ты. И три дня после такого тренинга ты как блаженный, хвалишь продавцов, используешь схемы обратной положительной связи, но на четвертый день слышишь, как миллиметр за миллиметром к тебе подползает твоя истертая бита, и вот она уже в твоих руках и на место увещеваниям приходит чистая и действенная ярость, два-три удара и продавцы, как шелковые, и к покупателям сами подходят, и улыбаются, и пыль протирают, и радостно здороваются.

В универе всё стало скучным. В универе пусто. Ни на лекциях, ни в универском кафе никого. В коридорах одно только нагромождение первокурсников, они шумны, самоуверенны, стремятся привлечь к себе как можно больше внимания. Глаза их горят, плечи расправлены, они кажутся даже выше ростом, словно иная какая-то раса, новый выведенный улучшенный вид. Я им завидую. Тяжелой полной ненависти завистью. Они как баловники судьбы, еще совсем недавно в избранниках был ты сам, а теперь ты никому не нужен.

Кофе в пластиковом стаканчике сгусток черноты, горечи и сахара. На коричневых облупленных столах следы от напитков и разводы от тряпки. Свет из окон неотчетливо очерчивает предметы и людей. Все это лишь воплощение безволия. И только мысли о самоубийстве (до момента, когда они становятся уж слишком абсурдны) развлекают, но и в них никакой оригинальности.

— Привет, — кто-то с кем-то здоровается совсем рядом, я непроизвольно поворачиваю голову в направлении голоса. Вижу Светлану. Она смотрит на меня пристально и чего-то ждет, ей важно, как я на нее отреагирую.

На какое-то одно мгновение я теряюсь, но это словно по старой привычке, почти сразу на импульс восторга, вздыбливаются стальные запирающие затворы, лязгают по коридорам, затихая, удары сердца, но все тише и все дальше.

Мы разговариваем, и я чувствую ее разочарование. То, за чем она ко мне пришла, на что рассчитывала, она больше во мне не замечает, и незаметно для себя досадливо морщится, я вижу, как напряжена кожа на ее лбу. Но я продолжаю ей что-то нудно рассказывать, мне доставляет что-то с родни удовольствию мучить ее своим присутствием. Я даже, внутренне посмеиваясь, предлагаю ей пойти погулять.

Неожиданно она соглашается.

Я вновь в растерянности. Теряю дар речи и смотрю на нее внимательней.

— Что у тебя случилось? — обеспокоенно спрашиваю я.

Лицо ее покрывается красными пятнами, рот кривится, из глаз начинают течь слезы, оставляя за собой черные следы, капают с подбородка.

Весь день мы ходим по кофейням, и я без устали слушаю про то, как ее парень переспал вначале с ее сестрой, потом с ее матерью, а затем и с ее собакой.

Продавец протирает бумажными салфетками полки, поднимая стопки футболок одной рукой, другой размазывает скопившуюся за день пыль. Можно на этом сосредоточиться, и не думать о том, что в зале еще кто-то есть. Просто протирать полки. Не реагируя ни на что, не отзываясь на провокации, не слыша требовательных окриков, не замечая, что грохочет музыка, лепечет администратор. Продавец протирает полки. И лучше продавца не трогать, ведь внутри него уже давно заложена бомба, она тикает себе и тикает. Окружающие думают, что это дрожит селезенка. Но однажды кто-то тронет продавца так неосторожно, и он заполнит весь объем магазина розовым туманом своих внутренностей. Поэтому ступайте тише, дышите еле-еле, шепотом и осторожно сообщайте свой размер и по-пластунски ползите к кассе.

Если в прошлой жизни ты много грешил, то в этой жизни ты превратишься в продавца. Твой день будет повторять прошлый день, словно в зеркало отраженное в зеркале. Твое отчаяние будет произрастать из элементарного страха, что если ты перешагнешь через черту, то тебя поглотит безумное море, бескрайнее море, беспощадное море. И тебе не выплыть. Не хватит никаких сил, и пробовать не стоит. И так, без сомнения, тому и быть. Ведь вместо души у тебя давно слизь.

Я уже больше месяца не появлялся в универе. Когда я это осознал, во мне не шевельнулось ни удивление, ни беспокойство. Этот факт, как говорится, был просто констатирован. Еще к чему я пришел это то, что, наконец, стало ослабевать чувство двойственности, которое все это время разрывало меня на части. Странно, но получалось, что я сделал свой выбор. Но это совсем меня не тронуло. И к разговору о двойственности. Если разрезать яблоко на две половины и одну половину выкинуть, вторая от этого цельной не станет.

— Ты сможешь завтра выйти? А то Ольга заболела.

— Да, конечно.

— Слушай, мне нужно усилить выходные человеко-часами, я могу на тебя рассчитывать?

— Без проблем!

— На следующей неделе Таня уходит в отпуск и нужно кому-нибудь сдавать инкассацию, сможешь?

— О чем речь!

— Поставишь сегодня магазин на сигнализацию?

— Не вопрос!

— Разбей себе голову об стену!

— С удовольствием!

Редкий выходной. Утром просыпаешься, но свет за окном тускл, и поэтому внутри нет сопротивления и сон вновь, словно молоко, размешивает тебя в своем внутреннем мире, яркие злые приключения проносятся через тебя, и зрачки под веками мечутся из стороны в сторону. Вылезаешь из кровати в полдень, смотришь на себя в зеркало в ванной, но сил бриться нет, их едва хватает на то, чтобы ополоснуть лицо. Заливаешь кипятком растворимое кофе, но от этого вялость во всех членах только тяжелеет, сердце в холостую трясется в груди, на спину давит своим столбом проклятая земная атмосфера. Размытые мысли, что можно съездить в центр, побродить по бесплатным галереям, или же позвонить кому-нибудь и отправится по кафешкам, киношкам, но тут же представляешь, что это же надо тащится на автобусную остановку, ждать автобуса, а когда он еще приедет, запихиваться в человеческую массу и потеть от человеческого тепла, раздражаться, ненавидеть всех и это только начало пути… еще же метро… кого-то дожидаться, с кем-то что-то корчить из себя… после тащится домой весь этот путь обратно. От одного только этого ты уже полностью обессилен. Никуда ни едешь, маешься весь день дома, поскуливая, книги не читаются, фильмы плоские, а в зеркале набитое ни кровью и мясом, и даже не соломой, а влажной пустотою чучело.

Ночью уже не заснуть. Из угла наползает страшное, оно охватывает тебя, подминает, словно огромная гора, рокочет, приближается, тебе не уйти, ты корчишься, но это уже не ты, только жалкое маленькое голое тело, стены накатывают на тебя словно волны, ты внутри камня, и тебе никогда не выбраться и все это уже н-е-и-з-б-е-ж-н-о, все это уже твоя в-е-ч-н-о-с-т-ь.

Засыпаешь только под самое утро, но звонит будильник, просыпайся, милый мой, купипродай. Вот еще один страшный страшный страшный страшный сон для тебя.

Сразу после закрытия все разбежались. Я домыл полы в зале. Стал заполнять кассовую книгу, раскладывая фискальные чеки и проверяя суммы по налу и по безналу. Мне некуда было торопиться. Было тихо. Спокойно. Как в склепе. Я начал испытывать что-то сродни счастью и удовлетворению.

Я вздрогнул, когда кто-то со стороны улицы начал ломится в дверь. Я вышел из подсобки в торговый зал и выглянул из-за примерочных. На крыльце через стеклянную дверь я увидел Аню. Она широко улыбалась мне. Я заулыбался в ответ и вышел к ней, но когда стал подходить к двери, улыбка на ее лице стала сползать. Стало ясно, что она обозналась. Так из-за своей близорукости и проблем с мозгами собаки радостно порою бросаются на чужих людей.

— Разве не Миша должен сегодня закрывать магазин? — обиженно смотрела на меня она.

— Он попросил меня, — вначале я даже почувствовал вину, но потом внутри откуда-то из живота стала подниматься ярость. Холодная. Странная. Направленная ни на все человечество. Ни на мир и обстоятельства, а только на одну эту Аню.

Неожиданно я предложил ей войти:

— Ты замерзла, иди выпей чего-нибудь, — предложил я.

И как только она переступила порог подсобки, я накинулся на нее. Она даже сперва не сопротивлялась, в недоумении, не понимая, что происходит, слабо отстраняя меня. Но я срывал с нее одежду, я повалил ее на пол. Она закричала. Завизжала. Ее пальцы вонзились в мое лицо. Но я не испытывал ни боли, ни страха. Ведь еще несколько мгновений назад судьба казалась незыблемой и словно уже высеченной на веки в камне, и вот ничего этого больше нет.

Отрываясь

1.

— Я гуляю, как гуляет человек из маленького города, только по знакомым улицам, как привык в своем маленьком городе, где особо не развернешься. Но тем самым я превращаю этот огромный город, с невероятным количеством проспектов и улиц, площадей, переулков, скверов, парков и миллионом тротуаров, в привычный, лишенный неожиданностей городок с заранее известной географией: одним двумя книжными и кофейней на углу Невского и Владимировского.

— Знаешь, это звучит как начало какого-то рассказа, — кричит Паша.

— Да, — кричу я в ответ.

Мы кричим в ночном баре, сидя в глубоких креслах, музыка оглушительна, и чтобы говорить и слышать друг друга, приходится кричать друг другу в ухо. Бар называется «Приют грешника».

— Отличное место! — одобрительно кричу я.

— Я говорил, что Вадим оценит, — кричит Альберт Павлу, тот кивает с таким видом, словно этот факт что-то доказывает, что тем самым я прошел какое-то испытание и теперь мне можно доверять.

Всё началось стремительно. Укладывая сына спать, я даже и не думал, что через час буду сидеть в баре и распивать пиво. К Наташке пришла подруга, я решил, что неплохо бы «пробздеться», как любил говаривать мой отец. Я планировал доехать до Невского и пройтись до станции «Достоевская», заглянув по обыкновению в какую-нибудь кофейню. Уже в метро в ожидании поезда я вдруг решил позвонить Альберту и предложить ему завтра съездить со мной в библиотеку за списанными литературными журналами девяностых годов. У Наташки на работе планировался глобальный переезд, и то, что было незыблемо десятилетиями, извлекалось на поверхность. Журналы «Нева», «Октябрь», «Иностранная литература» отправлялись на макулатуру, что было более чем символично. Спасти хоть что-то я и замыслил. Позвонил знакомому поэту Диме Злому, он на несколько мгновений оживился, но потом на него опять напала хандра, он зазевал в трубку, предложил послушать его последние стихи, и когда я отказался, достаточно вяло, словно делая мне одолжение, согласился взять парочку. Дима Злой, он же Дмитрий Злотаринский был бы неплохим человеком, если бы не писал стихов. Поэзия портит людей, чем меньше поэта читают, тем больше он набирается надменности; чем больше его критикуют, тем больше он навязывает свои новые стихотворения, в стремлении явить миру доказательство своей гениальности. Но иногда, пусть ненадолго, но поэзия отпускает, Дима становится проще, с ним можно поговорить не только о его стихах, но, к примеру, и о моей прозе. После Димы, я позвонил Валере, он долго не брал трубку, но я был настойчив, и когда он ответил, я не услышал ничего обнадеживающего — не могу, работа. Он собственными руками похоронил себя и потерялся среди белых воротничков. Или причина была в другом.

Самому мне эти журналы не очень были нужны, все и так было забито книгами, притаскивая которые с ярмарок и распродаж, я старался не думать о том, когда же я все-таки их смогу прочитать. Поэтому мне нужен был человек, который бы ввязался со мною в эту авантюру.

Альберта было плохо слышно, он начал говорить о газовой плите, которую ему должны завтра привезти, я уже начал прощаться, произносить обычные в таких случаях слова о созвонимся-спишемся, когда он спросил о том, где я.

— Еду в центр.

— И мы в центре. В «Фиделе». Вернее скоро там будем. Давай встретимся?

— Да, — ответил я.

— Как будешь в центре, позвони.

2.

Оказавшись на станции «Канал Грибоедова», я все же не спешил звонить. В голове бродили мысли о том, что своим присутствием я все испорчу, опять начну душнить, или еще хуже, буду молчать, не зная, о чем говорить с Альбертом. Мы с Алом не были друзьями, скорее мы были хорошими приятелями, я мало знал, чем он живет, виделись мы нечасто, иногда переписывались в «Аське», обменивались ссылками на сайты, делились какими-то новостями, иногда, но очень редко пересекались в городе. Он был старше меня лет на восемь, но, несмотря на это, мы неплохо ладили. Во всяком случае, он меня терпел и мирился с моей не проходящей детской непосредственностью и наивностью, лишь в самом начале нашего знакомства пробовал меня чуть «отредактировать», и пытался изменить мое отношение к миру и утихомирить всех этих ангелов и прекрасных барышень, что толпами перебегали из одного моего рассказа к другому.

Славные были времена.

Но все погрязло в суете, работе, одиночестве и разной направленности в жизни. Я начал хандрить, начитавшись Бердяева, потом спрятался в работе, ушел с головой в «зарабатывание денег», в итоге оказался в пустоте, вакууме застывшей жизни. Нервная усталость, пустой почтовый ящик электронной почты, вялое ползание со страницы на страницу в «Живом журнале». С редкими вдохновениями и надеждой, что однажды (не сегодня) вырваться и оказаться в ином лучшем мире или измениться до неузнаваемости, проснуться светлым, сильным, целеустремленным, полным новой жизни, идей и прозы. Час быка. Тупое разглядывание рекламных плакатов в вагоне метро, в дороге не работу или уже домой, бездумное чтение одной и той же страницы. И нет сил что-либо изменить.

И еще я чувствовал, что-то сродни паники.

После того как я позвонил и Диме и Валере наперво, что пришло мне в голову: «Со мной просто не хотят общаться. Меня избегают. Меня сторонятся. Я всем отвратителен. Есть что-то во мне, о чем я не знаю или, быть может, считаю это нормальным, а для других это неприемлемо». Совсем не новые для меня мысли.

И думая обо всем этом, я стоял и листал книги в «Доме Зингера», все больше утверждаясь в мысли, что надо позвонить Алу, извиниться, сказать, мол, возникли некоторые сложности, что я не смогу приехать, очень жаль, встретимся в следующий раз, обязательно встретимся, а то зачем я буду навязываться, портить своим присутствием все.

Телефон завибрировал. Это был Альберт.

— Ты где?

— Уже иду. Буду через пять минут.

3.

Воздух был прозрачен. Невский пуст. Чувства времени не было. Сворачивая на Михайловскую, я чуть не упал, поскользнувшись на прозрачном тонком льду. Шлепнулся бы. Сломал бы себе что-нибудь. Обернулось бы все иначе. И не было бы никакого продолжения. Помотался бы по травмам. Вернулся бы домой, был уложен в постель. Обласкан и согрет. Добро пожаловать в тихую привычную жизнь.

Порою жизнь меняется в один миг. Изменения кажутся катастрофичными, думаешь о том, что все, что было прежде, теперь никогда не вернется. Иногда очень хочешь, чтобы именно так и было. Но жизнь очень инертна. И даже если происходят какие-то резкие изменения, время, словно дыру сшивает разорвавшиеся края, и жизнь движется в том же направлении. Неумолимо и привычно. Но это не значит, что изменения никакие не происходят. Как раз наоборот. Но очень-очень медленно. Незаметно. И то, что кажется тебе не относящимся к твоей жизни, чем-то несущественным, вскоре определяет весь её смысл. Изменения необратимы за счет своей незаметности, и нельзя их словно чудовище в один миг победить, и жить дальше долго и счастливо. В этом злая власть сегодняшнего дня. Ничего в жизни нет, кроме сегодня. Существует лишь иллюзия прошлого или будущего. Сегодня ты молод. Сегодня же ты уже стар. У тебя есть только это сегодня, отличимое от вчера и завтра, лишь какой-нибудь незначительной деталью, которая ничтожна, но власть её абсолютна. Нарастающее незаметно. Словно раковая опухоль. Которая однажды убьет тебя.

4.

Я свернул на Михайловскую улицу, так оказался спиной к ярко освещенному дворцу Русского музея, и вырисовывавшемуся на его фоне черному силуэту с вскинутой во вдохновении бронзовой рукой. Слева тянулся Гостиный двор, по правую руку сменяли друг друга сытые и дорогие рестораны и кафе. Они были пусты, заглядывая в окна, я видел солидного вида мужчин, скучающих вместе со своими спутницами за аккуратными столиками или ухоженных, измученных дневными заботами о своей привлекательности немолодых женщин. Кафе жались к огням Невского проспекта, словно в страхе, что их поглотит тьма, что накрыла уже конец улицы. Но я переступил через эту черту, пошли мимо обшарпанные стены, разрисованные граффити, с отвалившейся штукатуркой и старыми темными кирпичами, галерея со складами, магазинчиками с пиратскими дисками и минимаркетами «24 часа». Тут же бары. Забитые битком людьми. «Фидель» и «Дача».

Я здесь бывал пару раз. Мне их показывал один мой университетский приятель, не предавший студенческую жизнь, перенесший основные её принципы в последующие будни. Здесь всегда полно народу. Накурено. Шумно. Люди шумливо равнодушны друг к другу. Отличное место, чтобы почувствовать себя чужаком в своей тарелке. Или скорей своим в чужой тарелке. Ты хоть и попадаешь сюда случайно, но тебе здесь все нравится, и ты понимаешь, что никогда не станешь здесь своим, хотя тебе так хочется этого, быть похожим на этих людей, которые пьют, курят, шумят с таким независимым и естественным видом. Люди сидят, чуть ли не на головах друг у друга, воздух мутный, очертания теряются в сигаретном дыме, все расслаблены, беспечны, дружелюбны. Личного пространства нет, как понятия, как в вагоне метро, но в воздухе вместе с одиночеством, свобода и драйв, подогреваемые пивом. Я вырвался. Я выжил. Я снова стал самим собой.

Хотя можно посмотреть и с другой стороны: прожигатели жизни, прогульщики своих обязательств, в одежде и лицах развязность, пофигизм, наглость и эгоизм. Ведешь никому ненужные разговоры. Стреляешь сигареты. Ищешь денег в долг у незнакомых людей. И, несмотря на пустые карманы и душу, каждый вечер ты пьян, а утром просыпаешься в объятиях кого-то или чего-то, что быстро, уже к обеду, не то что имени не имеет, но вообще видится призрачным и ненастоящим. Неприятно как похмелье, но клин клином.

Я чувствовал робость. Подбадривал себя, напуская раскованный вид. Но уже на входе меня смутили две плечистые фигуры, и я на мгновение застыл в растерянности, нужно ли платить за вход или нет. Но двинулся на свой страх и риск. Не почувствовав сопротивления, оказался внутри.

Несмотря на то, что была среда, в «Фиделе» было не продохнуть. Вглубь вытянутого прямоугольного зала уходила барная стойка, вдоль которой сидели плотным рядом люди, пили, курили, кричали. Бармены, парень и девушка, пританцовывая, с пустыми расслабленными лицами, не поддаваясь лихорадке общего нетерпения, но вместе с тем, быстро и уверенно выхватывали из тянущихся рук деньги и выставляли перед страждущими пиво и коктейли. Вдоль стены стояли столики, за которыми тоже плотно сидели люди. В основном студенты и сочувствующие. Я медленно пробирался сквозь плотные ряды, подслеповато и неуверенно всматривался в лица, пытаясь найти здесь Альберта, дошел до конца зала, где оглушительно играла музыка из огромных, высотой под потолок, динамиков. Кто-то дернул меня за рукав, я с облегчением увидел Альберта. Мы виделись с ним около года назад. С этого времени он мало изменился. Такой же худой, с этой же естественной улыбкой на лице и спокойными светлыми глазами. Он выглядел, как и обычно, как и тогда, когда я первый раз его увидел, и именно по этой самой причине тогда он привлек мое внимание — человек, от которого исходило чувство внутренней наполненности, энергии и силы, уже отыскавший свой путь, нашедший себя, делающий свое дело, выполняющий ясное и понятное свое предназначение. В нем была самодостаточность. Чего всегда не хватало мне.

Мы что-то прокричали друг другу в качестве приветствия, я сам себя не услышал. Он подвел меня совсем вплотную к динамикам, где у стены стояло несколько высоких стульев, и тянулась узкая полка, на которую можно было ставить свое пиво, но не более. Что тут было говорить — пространство здесь использовали рационально, все было подчинено конкретной цели. Напиться. Во всяком случае, именно так все представлялось мне. Со спокойным и доброжелательным видом там же сидел-стоял приятель Альберта, Ал прокричал что-то, показывая на меня, мы пожали друг другу руки, я услышал имя «Паша», выкрикнул свое, он кивнул и вернулся к своему делу — спокойному разглядыванию людей, что пребывали в этой части бара. Испытывая все ту же неловкость, не зная, куда себя девать, я махнул рукой в сторону барменов и выкрикнул, что пойду купить пива, Ал заулыбался и закивал. Я в напряжении сосредоточенно подошел к длинной стойке, но бармен был в противоположном её конце, я направился к нему, протиснулся сквозь сидящих, но он к тому моменту убежал к тому самому месту, откуда я только что ушел. Я устремился туда, но опять опоздал. Долго бы я там метался, если бы вдруг не возникла откуда-то девушка-бармен, ловко выхватила у меня из рук деньги, вопросительно вскинула бровь и повернула ко мне ухо. «Пиво» — выкрикнул я в него. Она кивнула с видом, словно одобряет мой выбор, и совсем скоро, я мочил верхнюю губу в горькой пене. Напряжение и неловкость постепенно ослабевали, я привыкал к месту, стал разбирать сквозь музыку некоторые слова. И чем больше я выпивал пива, тем понятнее были слова, и до меня, наконец, стал доходить их смысл.

В прошлую нашу встречу мы пили пиво в баре под открытым небом, название которого было «Дюны», или что-то вроде этого, в невероятной близости от Спаса на крови, над крышами возвышались купола, но было мало похоже на то, что ты находишься в самом центре города, в нескольких минутах ходьбы от Невского. За красивыми фасадами — подворотни и неприглядные дворы. Сидишь на куче морского мягкого песка, перебираешь в ладони песчинки, рядом на таких же тканных ковриках, что и ты, сидят другие люди, пьют, курят, галдят, кто-то растянулся на песке и загорает, несмотря на то, что солнце уже давно село, и сейчас скорее ночь, чем день, хотя о чем можно с уверенностью говорить, если на дворе июнь и белые ночи. Время от времени стряхиваешь с себя песок, идешь в туалет, расположение которого не сложно отыскать, иди по ветру и увидишь круг мокрого песка, и в центре сооружение из досок, хоть и работает правило, что девочки на право, а мальчики, где придется, все равно ненароком видишь и слышишь, как журчат их ручьи.

Вокруг старые склады и в удалении фейс-контроль и уже кого-то не пускают. В палатке, что тут же рядом, бьет из под земли источник — пива хватит всем.

— Мне «Дюны» Павел показал, — кричит Ал, когда я упоминаю об этом.

Павел вопросительно смотрит на нас, услышав свое имя, мы поднимаем бокалы, пьем за встречу.

5.

Невероятно, но даже в таком маленьком баре при желании найдется, где потанцевать. Перед нами пятачок, размером в три-четыре квадратных метра, где отплясывает очень картинно человек в черном берете. Затейливым его танец не назовешь, но он энергично двигает руками и ногами, выделывает довольно хаотично различные фигуры, впрочем, под стать музыке, своим движением в общей мнимой оживленности привлекает к себе непроизвольно внимание. Люди сидят и смотрят на него, ерзая попами на своих стульях и потряхивая в так музыке головами. Он увлекает к себе время от времени какую-нибудь девушку, она танцует недолго рядом с ним, но он в своем танце словно и не помнит о ней, и она вскоре возвращается за свой столик, и ей скучно. А ему все не угомониться, он натягивает на глаза свой черный берет, изображая слепого водит по воздуху руками, натыкается на людей, не совсем понятно зачем он всем этим занимается, невольно думаю о том, что, быть может, он не так уж прост, и все эти экспромты и дурачества, просто какая-то развлекательная программа, но вместе с тем не похоже, чтоб кто-то специально его нанял, и даже денег ему дал, чтоб он так бездарно заводил толпу.

Что по-настоящему привлекает внимание так это пульт диджея. Диджей — аккуратный ухоженный мальчик, рассыпал на пульте диски и любовно их перебирает, ставит пластинку, прислоняя ухо к большим наушникам, чуть улыбается и лениво рисует в воздухе рукой музыкальные узоры.

Музыка мне нравилась, и я кричал Алу, что очень все мне здесь нравится. Другой мир, кричал я. Хорошо! Можно я останусь здесь навсегда?

Но Ал заговорил про метро. Я посмотрел на часы и понял, что, и правда, если я хочу успеть на последнюю электричку, то надо уже усмирять свои желания и переходить к поспешным прощаниям. Что, почти сразу стало понятно, совершенно не входило в мои планы. На секунду я задумался, в голове запрыгали расчеты, сколько я потрачу на машину до «Автово», но я всех их вмиг отогнал. Вполне успешно. Способ верный — пошел и взял еще пива. На последние.

Уходя из дома, зная свой расточительный характер, я взял предусмотрительно денег по минимуму, чтоб пусть и потратить, но немного, и необидно. Но совершенно упустил из виду тот факт, что в кошельке еще лежит банковская карточка, на которую накануне перечислили аванс. И я об этом вспомнил именно сейчас. Очень кстати. Гуляй широкая душа!

6.

Бар стремительно пустел. Видимо решение принималось обратное тому, которое принял я. Казалось, и музыка стала тише. Но это только казалось. На смену первому диджею пришел другой. И хоть народ в баре на несколько минут поредел, вскоре бар вновь наполнился, но уже совершенно иной публикой. Проплешина перед пультом диджея наполнилась отчаянно танцующим народом, человек в берете сразу потерялся, хотя и были некоторое время видны его тщетные попытки вновь обратить на себя внимание. И так как они ни к чему не приводили, он очень скоро устал, стал слоняться среди столиков, выпрашивая сигареты и пиво. Скоро он подошел и к нам. Прокричал Алу в ухо что-то про артиста, Ал кивнул и достал из кошелька сотню и протянул ему. Я почувствовал себя неловко. Ал глянул на меня и усмехнулся. Так как пиво я свое допил, он перелил мне из своего бокала, и мы выпили.

Мне стало совсем хорошо. И я по своему обыкновению, стал высматривать людей, которым не так хорошо. Такие люди сразу же нашлись. Рядом со мною стояла девушка, которая с усталостью и недоумением смотрела на происходящее вокруг. Надо как-то её подбодрить, подумал я. Видимо не только я, человек в берете увлек её в толпу, я видел, как он прикосновениями и бурной жестикуляцией пытался расшевелить её. Тщетно. Вскоре она вернулась обратно. Стала говорить что-то другой девушке — низенькой, в шейном платке и длинными волнистыми волосами. Потом куда-то делась. Я, повинуясь странному порыву, тронул её подругу за плечо. Она обернулась и без особых эмоций стала смотреть вопросительно на меня. Я спросил имя её усталой подруги, она ответила, я не услышал. Было глупо переспрашивать — как-как? — тогда я спросил имя её самой, она ответила, я даже услышал, но сразу же забыл. Очень редко запоминаешь имя при первом знакомстве, внимание направлено обычно на что-то другое, и имя проскальзывает мимо, всегда нужно после вызнавать, к примеру, обмениваясь телефонами, диктовать свой, потом записывать чужой, застывая перед тем, как записать имя, человек обязательно подталкивает, говорит свое имя еще раз. Я обратил внимание, что она выговаривает слова как-то по-особенному. Откуда ты? — спросил я. Из Италии. О, а откуда ты так хорошо говоришь по-русски? Я говорю плохо. Нет, ты говоришь отлично!

— Нет, — сказала она и отвернулась.

Я понял, что я опять не к месту. Подумал о своей этой самой особенности, о которой я не знаю, но которая так очевидна и отвратительна для окружающих. Сразу же все вокруг перестало быть чем-то восхитительным.

Вернулась иностранка, на лице все та же усталость и недовольство. Я, глядя на нее, вдруг понял, что она дура. Просто дура.

Мочевой пузырь подал сигнал в мозг в очередной раз, и я, наконец, этот сигнал осознал, стал озираться и понял, что все это время мы стояли именно рядом с туалетом, стало понятно, почему люди постоянно просили уступить дорогу, и потом возвращались. Я тут же позволил себе прокричать Паше в ухо шутку: «Мы фейс-контроль при входе в туалеты». Павел засмеялся. Надо мной? Или над моей шуткой?

Стены туалета были обклеены картинками из старых порно журналов и разрисованы маркерами — но вместо привычных туалетных надписей — графические символы и невнятная юношеская хрень — понятная лишь автору и ближайшему его окружению — названия никому неизвестных групп и собственные клички.

Поводив струей по унитазу, я решил больше не думать сегодня о себе. Отключить самоанализ, насколько это возможно. Я ринулся отчаянно веселиться. Но надолго меня не хватило. Мне надоело.

— Идем в другой бар, — крикнул Ал.

— Да, — крикнул я.

Выйдя из бара, оказавшись в абсолютной тишине, уши не слышали ничего, мы замолчали. Отпала необходимость орать друг другу в ухо, и говорить сразу стало не о чем.

7.

Еще в баре я предпринял несколько попыток заговорить с Павлом, но мешала музыка. Интереса по отношению ко мне он не выказывал, но я пару раз ловил его пристальный взгляд поверх бокала. Я не мог понять, сколько ему лет. Молодой он или старый. Человек без возраста. Не то, что не было каких-нибудь типичных признаков, во взгляде, в лице, нет, просто иногда казалось, что он молод, в следующий раз, что он стар. Причем, будто ему несколько сотен лет. Что-то во взгляде. Человек, который пережил очень многое и устоявший перед лицом каких-нибудь глобальных потрясений. Такая вот ерунда лезла мне в голову.

А сейчас я молчал, только попросил вначале вместе сходить снять денег с карточки. Никто не высказал возражений. Было морозно, я, помня о несчастных британцах не любящих носить шапки, поэтому умирающих от переохлаждения, набросил капюшон. Тем самым еще больше отгородился.

Банковская карта очень ранима в руках нетрезвого человека. С нею случаются постоянно ужасные вещи. Она блокируется, она заглатывается банкоматом, на ней не оказывается денег. И сейчас я несколько раз попытался снять шестьсот рублей, но у меня ничего не получалось, на экране появлялась надпись, смысл которой для меня уже был совершенно непонятен. Я пытался снова и снова.

Шестьсот рублей: я все подсчитал — двести на машину, четыреста на бары. Я все еще пытался себя ограничивать. Но иногда вещи окружающие тебя знают лучше, что тебе нужно. Так светофор долго горит красным, и ты, в ожидании, оглядываешься по сторонам, и вдруг решаешь повернуть в другую сторону и через пару минут встречаешь друга, которого не видел со школьных времен, который живет в не пойми какой стране, а в Питере оказался случайно, всего лишь на один день. Или автобуса все нет, ты идешь до дома пешком, по дороге находишь купюру в сто долларов, впрочем, фальшивую, и чуть не попадаешь в ментовку, пытаясь её поменять. Так и сейчас, только после того, как я решил снять тысячу, в банкомате залистало, выплюнуло карточку, а вместе с ней и две бумажки по пятьсот. Пожалуйста, все для Вас!

Я почувствовал силу. Деньги, что ни говори, придают уверенности. Распахнул дверь на улицу, где неторопливо разговаривали Альберт и Павел, продолжая какой-то свой извечный спор.

— Я готов! — оповестил я.

И меня повели. Куда я не знал, но ждал какого-то особого места. Даже был готов к тому, что привычное пространство разверзнется, и я окажусь в совершенно другом мире. Ночь. В это время, я обычно сплю, как привык. Но от привычки ни в одном глазу.

Мы пошли по набережной Грибоедова. Я стал говорить о своем рассказе, о превращениях, о баре «Стирка» и грифонах. Ал сказал, что ему не нравится имя героя, я сразу же стал оправдываться и обижаться. Павел сказал, что как читатель, Ал имеет на свое мнение полное право. Что же остается автору? — начал отбиваться я. Ничего, — был ответ.

Стали мне что-то объяснять, но опять начала настойчиво сигналить о себе физиология, я перестал вообще что-либо соображать, о чем и сообщил.

— Ты что совсем не можешь потерпеть? — спросил озадаченно Павел, — Мы почти пришли.

Но я не стал ни о чем слушать, забежал под арку, в ней увидел закуток, словно специально придуманный для таких дел. Тут же чуть не влез в человеческое дерьмо. На такие вещи у меня дар. В прошлый раз после попойки с приятелями из пишущей братии на Марсовом поле (там есть очень опасные в этом отношении кусты), я приперся на работу в ботинке, измазанном в дерьме, и только к вечеру, когда похмелье немного отступило, заметил, что не все в порядке с моей обувью.

Но мы и правда уже пришли.

— Это «Приют грешника».

А почему нет, подумал я.

8.

Здесь так же играла музыка и играла она очень громко. Разница заключалась лишь в том, что, по с равнению с «Фиделем», здесь не было людей. Бар был пуст. Только бармен. Еще два молодых человека у барной стойки и девушка, которая, раскинув руки в стороны, кружила посередине бара. Она улыбалась. Просто так. Взгляд был обращен на нас, вошедших. Улыбка была тоже обращена нам. И не нам. А всему этому миру. Уже только из-за этой девушки я был готов остаться здесь навечно. Видимо на это был и расчет.

Мы расположились на кожаных диванах. Общение вновь возобновилось. Я поглядывал на девушку. Ал с Пашей говорили о какой-то их общей знакомой. Я особо не вслушивался. Я любовался девушкой, стройной, открытой, счастливой.

Случаются моменты, о которых не очень хочется вспоминать, ты пытаешься гнать эти мысли, но они очень настойчиво залезают в голову, заставляя тебя морщиться, ты коришь себя за несуразность, отчитываешь себя.

Давным-давно в юности я лизнул однажды кетчуп на базаре, повинуясь непреодолимому порыву, поймал тут же на себе удивленный и злой взгляд маленькой горбатой женщины, которая продавала этот самый кетчуп, и её злые слова: «Попробуй теперь это не купить!».

И в этом баре, я заказал чашку кофе и, пританцовывая, направился к этой девушке, протянул ей его, желая, чтобы она, не прекращая танцевать, выпила эту чашку. В этом я видел какой-то восхитительный смысл. Но она засмеялась и увернулась от этой чашки. Я был настойчив и еще некоторое время гонялся за нею, предлагая снова и снова хлебнуть из чашечки. Потом, наконец, одумался. Понял, что веду себя странно, вернулся на свое место, уткнулся в чашку, Альберт и Павел не сказали ни слова. Я был готов провалиться сквозь землю. Смотрел в чашку, разглядывал отражение на черной поверхности. Полный дебил.

У Ала зазвонил телефон. Он с торжественным видом, показал экранчик Паше и изрек:

— Ольга.

Они переглянулись между собой с таинственным видом. Я вспомнил, что это имя звучало уже сегодня и не раз, но я не обращал до этого момента на это внимание.

Ал вышел с телефоном на улицу, я постарался вызнать у Паши, что это за такое существо — Ольга.

— О, это невероятная девушка. Девушка катастрофа. Ты увидишь, если она появится.

— Она сейчас придет, — возвестил Ал.

И в воздух словно потемнел и стал плотнее, словно перед бурей.

Меня ждало нечто особенное. Я весь сжался в предвкушении. Мне хотелось еще больше чудес.

И она пришла.

Я долго всматривался в неё и все ждал, когда же что-то начнется. Она села у дальнего края стола, рядом с Альбертом. Настороженно смотрела по сторонам, и вид у неё был очень нервный и замкнутый. Это совершенно никак не соотносилось с тем образом, который нарисовал мне Павел, я ждал нечто взрывное, даже пошлое, на грани здравого смысла. А не девушку, которой просто не спиться, она спустилась в бар, не сомневаясь, что встретит тут кого-нибудь из своих знакомых — они должны быть в этом баре всегда, когда у неё бессонница.

Но что-то происходило, что не было мне понятно. Было какое-то дело, словно сейчас должно было что-то разрешиться. Сделка. После долгих переговоров. В глаза били вспышки света — огненными всполохами, колотила музыка. Я пытался сконцентрироваться.

Я пару раз попробовал с нею начать разговор, но видел в глазах такое недоумении, что быстро оставил все свои попытки. Она настороженно на меня посматривала, как на не в меру радостную собаку, которая не к месту все прыгает и прыгает, безумно вертит хвостом и может испачкать или порвать своими когтями чулки, не дай Боже.

А я недоумевал, не мог понять, где обещанная буря.

— В этом и суть, — стал объяснять мне Паша, когда Ал и Ольга куда-то в очередной раз ушли, — в этом вся и она. Чувствуешь, что сейчас должно что-то случится, разразиться, сломаться, обрушиться, что-то глобальное, беда, катастрофа. А вместо этого тишина. Катастрофа и тишина. Не одно за другим. А одновременно.

— Тишина и Катастрофа, неплохое название для рассказа, — нахожу, что ответить я.

Паша улыбается, неуверенно, смотрит на меня, чтобы понять, опять ли я пытаюсь таким образом шутить, или это серьезно. Он начинает уставать от всех моих таких выкрутасов, словно в голове у меня больше ничего и нет, только одно, все примеривать к прозе, из всего лепить текст. Моя одержимость, которой я не даю воли. Когда трезвый. А не как сейчас.

9.

— Я невероятно мнительный, — пытаюсь объяснить я, — Я никогда, почти никогда, не звоню никому сам. Боюсь навязываться. Так же и со встречами и общением. Даже когда очень хочу встретить человека, редко когда что-нибудь для этого делаю. А вдруг он не горит таким уж желанием видеть меня? Поэтому чаше всего выбираюсь в город, брожу по привычным улицам, в тайном стремлении встретить кого-нибудь случайно. Иногда сбывается. Почти, как сегодня. Я никогда не навяжусь в компанию. Меня как вампира в церковь, всегда надо приглашать. Иначе я буду думать, что со мной скучно, что меня терпят через силу.

Дальше я начал говорить об этой своей особенности, о неосознанной неприязни, что я вызываю у людей, о нежелании людей иметь со мной дело, при этом иногда они пытаются преодолеть это необъяснимое чувство — поэтому иногда куда-то меня зовут, но почти сразу же понимают свою ошибку, начинают искать повод куда-нибудь исчезнуть, появляются дела, каких еще совсем недавно не подразумевалось.

— Я думаю об этом и не знаю, что мне делать. Хоть души дьяволу продавай!

— Идея, не лишенная оригинальности, — смеется Павел.

— Что же во мне не так? — меня несет, — Места себе не могу найти. Это настоящее безумие. При этом я допускаю, что все это придумываю.

— Ты все это придумываешь, — говорит Павел.

И больше ничего не добавляет. Вот и все. Этого, по его мнению, достаточно.

10.

— Все эти люди они свободны, посмотри на них, — убежденно говорил я Паше, — Они раскованы, уже три часа ночи, а они здесь, танцуют, сидят, скучают, или разговаривают. Так было вчера, так будет завтра и послезавтра. Так будет всегда. Они грациозны, красивы умны. Их не растворяет в себе забота о заработке. Их головы светлы. Они сами выбирают свой путь. Они…

— Ты думаешь, они здесь постоянно? — спрашивает непонимающе Паша, прерывая мои излияния.

— Да! — восклицаю я.

— Нет. У каждого свой ад. Всё как у тебя. Только иногда, вот как сейчас, они отпускают себя с поводка. Отрываются. А потом сами возвращаются в привычный мир. Каждый к своим маршрутам.

Я не верю, я уже достаточно пьян для этого. Мне хочется, чтобы был этот мир без забот и условностей, куда однажды я смогу попасть, раз и навсегда остаться.

— Глупости, — убеждает Павел.

Вдруг у меня звонит телефон. Наташка! — первая мысль, — я ей даже не позвонил. Все мне конец.

— Вадим, — слышу голос Альберта, — Я провожаю Олю. Меня не ждите.

Я киваю.

Говорю Паше, о том, что Альберт не вернется. Паша кивает. Давай, говорю я, пойдем дальше по барам и клубам, несмотря на то, что Ал уехал, и он был связующим звеном между нами, в самом начале, теперь его нет, но мы ведь продолжим общение, ведь так?

— Да, конечно, — говорит Паша, мы выходим на улицу, — но не сегодня. Давай в следующий раз. Ладно?

— Да, да, конечно, давай в следующий раз, и, правда, уже поздно, да, да, конечно созвонимся… Запишешь мой телефон?

— Да… давай…

Я диктую, и он замирает перед тем как записать имя. Молчу. Что-то все же записывает.

— Тебе куда, Паш?

— Туда, — он неопределенно машет рукой.

— А мне, пожалуй, туда.

Мы поспешно расстаемся. Я иду в растерянности. Уж больно все быстро закончилось. В одну минуту. Как и началось. Так и прошло.

Улицы пусты. Вдруг я слышу и чувствую сзади движение воздуха. Словно кто-то махнул чем-то большим и плоским. Меня обдувает порывом ветра. Я оборачиваюсь, никого нет. Только где-то беснуется автомобильная сигнализация.

* * *

Мучимый похмельем, я ехал до станции «Спортивная». Вопрос об «Иностранке» оставался открытым. Я не имел никакого представления, куда я дену эти журналы, и я поехал, сам не представляя для чего.

Я вернулся домой около четырех часов ночи, хотел принять душ, чувствуя (или скорее подозревая об этом) как от меня несет сигаретным дымом, пропитавшим мою одежду, волосы. Но дальше намеренья дело не пошло.

Я проснулся неожиданно для себя в девять, при этом сам. Наташка была на удивление спокойна, словно я проспал все ночь дома, даже ничего у меня не спросила. Я лежал в кровати и чувствовал себя невероятно виноватым. Настоящей сволочью.

Ехать или не ехать за журналами, такой альтернативы не существовало.

Я миновал тяжелые двери с пыльными стеклами, на проходной у ф-образной вертушки дежурила бабуля, мой вид показался ей не внушающим доверия, она стала кому-то названивать, покивала в трубку, и пропустила.

Я поднялся на второй этаж и неожиданно для себя увидел бильярдный стол. Куда-то в сторону уходил коридор, но меня уже ждали у одной из дверей. Женщина средних лет, аккуратная, со строгим и внимательным взглядом. Она впустила меня в библиотеку, я оказался в комнате, похожей больше на приемную советских времен. Посередине стоял стол, рядом перевязанные коричневой лентой старых магнитофонных бобин стопки журналов. Много. Десятки стопок, на целый отряд, каких вот как я — пионеров. Я высказал сомнение, что смогу один это все унести.

— А вы разве не на машине?

— Нет, — ответил я, и сам удивился нелепому своему поведению. Это как это, я хотел журналы эти забрать, на своем горбу? Невероятно!

— Я возьму только часть. Выберу самое ценное. Доберусь до метро. Дальше как-нибудь. Не в первой!

С легкостью поднял две тугие связки, с благодарностью и восторгом на лице, попрощался с женщиной, спустился вниз, кивнул по-свойски бабуле. Вышел на улицу.

И проклял все.

От похмелья раскалывалась голова.

Как я это все потащу? И зачем мне это? Да, пусть лучше в макулатуру…

В голове стучала боль. Невыносимо хотелось пить. Ботинки разъезжались на скользком тротуаре.

— Жить не скучно, — сказал я в небо. И хохотнул.

По небу легко плыли белые облака.

Тот Попов

И все же пошел. С единственной целью, увидеть Попова. Вечер должен был состояться в Фонтанном доме. Листал рассылку Дарьи Суховей с литературной афишей и увидел, что журнал «Звезда» проводит вечер, на котором будет обсуждаться место романа в современной литературе. Но мне было по сути все равно. Там должен был быть Попов. Взял его новую книгу. Она должна была стать только поводом, чтобы я мог к нему подойти, а дальше, я был в этом уверен, у меня получиться завязать разговор и, быть может, Попов мне что-нибудь такое скажет, что очень для меня окажется важным, а главное я увижу, что он по-прежнему верит в меня и не просто верит, а уверен, что я на правильном пути.

Попов. Я часто набираю в поиске его имя и смотрю, что бродит в прессе и интернете про него. Я и сам недоумеваю, что мне нужно. Часто гуляя по Невскому, я думаю о том, что было бы хорошим знаком его сейчас встретить, поздороваться и почувствовать, как он жмет мою руку. А иногда я звоню ему домой и слушаю длинные гудки, что-то переключается и гудки меняют длительность и звучание. Он поднимает трубку, и я, сбивчиво представившись, о чем-то его спрашиваю. Он отвечает. Я теряюсь и поспешно прощаюсь после неловкого молчания, которое еще не воцарилось, но мне кажется, что вот вот. Но чаще гудки так и длятся, никто не берет трубку… его или нет, или он знает, что это звоню я.

Живой писатель. Я, когда это понимаю, что вот так могу просто взять и пообщаться с настоящим живым писателем с замиранием и счастьем говорю себе, что уже это можно отнести к достижениям в жизни, этим можно гордиться, об этом можно будет рассказывать внукам. Думал ли я, когда приехал в Питер, когда ходил в Дом Книги и покупал там на втором этаже журнал «Нева», что смогу так близко подобраться к писателю, который был на тех страницах — проводишь пальцами по черным строчкам, как по коже. Сколько я тогда километров прошел по дождливым улицам, заглядывая в чужие окна и мечтая, о чем, самому тогда было непонятно, тем более и сейчас. Но все мои тогдашние мечты вращались вокруг книг, писателей, прошлых, настоящих и тех которых и не было никогда на свете, и все мне хотелось встретить такого человека, который бы разглядел меня и сделал бы равным себе. Могучим. Умелым. Смелым.

Я писал какие-то невнятные рассказы про «он» и «она», про ангелов и людей-дельфинов. Вот одно из названий рассказа: «Джузеппе и его мертвец», или «Метеориты чертят судьбы». Переписывал раз за разом от руки. Менял одно слово на другое. Завел тетрадку с голубой обложкой. Читать это никто не брался, но мне все казалось, лишь потому, что время еще не пришло. Да и лучше набрать это на компьютере, распечатать, тогда дело и двинется. Я уговорил однокурсницу перепечатать эти рассказы, и потом долго ходил за ней, клянча страницу за страницей. Я помню, как ехал в метро и читал эти тринадцать страниц, замирая от восторга. Отвез в «Неву», не сомневался, что это напечатают.

Покупал я «Неву», чтобы доказать себе и «им», что я принадлежу к определенному кругу, часто спорил с «ними» о том или ином тексте, часто недоумевая почему это вообще попало в настоящий литературный журнал, тогда я еще был уверен, что если текст напечатан, не важно даже где, то обязательно он должен относится к малому числу текстов высокого литературного уровня, и если и меня когда-нибудь напечатают, это будет естественным признаком того, что я достиг этого уровня. Но чем больше я читал журналы и листал книги современных и популярных авторов, тем все чаще меня охватывало тяжелое чувство, что-то странное происходит вокруг, я начинал мрачнеть и меня начинали одолевать сомнения, что может быть мои представления о литературе неправильны и обманчивы, и быть может просто я совсем ничего не понимаю и то, что мне кажется плохим и нестоящим внимания, на самом деле таковым вовсе не является, и это я на самом деле просто ограничен и глуп. Но потом приходили тексты, которые захватывали меня и от них мне становилось легко и появлялась уверенность, что и моей «литературе» еще есть место. Таким текстом как раз и оказался роман Попова, который публиковался в двух осенних номерах журнала, в промежутке между которыми я себе места не мог найти. С тех пор и запало.

Однажды я вместе с другом зашел в издательство, один бы я никогда не набрался бы столько наглости. Лихо обратился к одной из женщин сидящей за столом и читающей чей-то ЖЖ, мол, к кому можно обратиться по поводу рассказов. Она с удивленным видом повела нас коридорами и поставила перед большим столом, за которым сидел низенький и крепкий мужчина, в котором я узнал писателя, чьи книги я видел в книжных магазинах и даже купил одну.

А потом я в восторге говорил другу: «Это же был настоящий писатель! Нет, ты подумай, в каком-то метре от нас сидел настоящий писатель!».

Писатель так же недоуменно, как и женщина смотрел на меня, на мое восторженное лицо и пытался понять, что все-таки мне надо. А мне ничего не надо было. Только вот так стоять и смотреть на живого писателя. Греться в его свете. Не было для меня лучше людей, чем писатели.

А потом начались походы по различным лито, на которых я видел людей, так трепетно относящимися к тому, что они пишут, если даже это и было полной ерундой. В основном это были поэты и не одного прозаика, и я все думал, что может быть прозаики совершенно другие. Да, и по-другому и быть не могло. Я представлял себе очень странных людей, которые должны были святиться в темноте, по причине того, что они обладатели тайных знаний и надмирные человеки. А видел совершенно другое — жалкие, мнительные, тщедушные, сумасшедшие и бездарные, страдающими литературой, как болезнью в уродливой тяжелой форме. Но и тут меня порою чем-то захватывало и все вокруг наполнялось странным смыслом и грани смещались. И я все надеялся и ждал. Был должен появиться кто-то, кто откроет мне дверь в другой мир. И я обрету новую сущность. А ангелы и дельфины все также продолжали бродить по моим рассказам, и я все также замирал от восторга, перечитывая своё, сточку за строчкой, и даже иногда плакал.

Мозги мне вправил как раз первый прозаик, с которым я познакомился. Артур, который, назначив время и место нашей первой встречи, еще пригласил своего друга, тоже прозаика, Марата. Они только и говорили об алкоголе, женщинах, кино и книгах, называя имена, которых я и не слышал никогда. А еще пили. Много много вина. Меня вытошнило в метро. И я нашел себя утром на полу рядом с красным тазиком в комнате своей девушки, которая бросила меня после этой моей выходки.

Никаких там ангелов.

Жизнь сплетает свои нити. В доме Современной Литературы и Книги организовали литературный семинар, руководителем которого должен был стать Попов. Я отнес туда свои рукописи и стал ждать осени, когда должно было состояться первое заседание.

Моя проза тем временем начинала стремительно меняться. Мало этого, я сидел до утра и писал свои рассказы. Я начал повесть. Я написал ее, а потом полностью переписал, слепив из нескольких своих текстов один. Я чувствовал, как в моей жизни бьется настоящее.

Попов прочитал мои рассказы. И тогда, на первом заседании, выделил из всех работ, которые ему принесли на ознакомление. Я сидел счастливый. Это было впервые, когда меня похвалили. И именно тогда я понял, что это как раз тот человек, которого я так долго искал, бродя в мечтах и по улицам.

Я скупил все его книги, я садился ближе к нему на семинарах и все ждал, когда он обратит на меня внимание. Я трепетал от каждого его слова. И все это было похоже на влюбленность. Будь Попов женщиной, я бы, не задумываясь, переспал бы с ним сотню раз. Я бредил Поповым. А он был ко мне благосклонен. Слушал меня, когда я высказывался по тому или иному тексту, ставил меня в пример, и чего-то от меня ждал. И с каждым моим новым текстом я чувствовал, что эти ожидания слабеют. Я в панике осознавал, что разочаровываю его.

Я был не одним, нас было несколько, тех, кого он выделял.

Прошел год. Начался второй нашего ученичества. Он стал отказываться ходить с нами в «Чебуречную», куда мы часто заглядывали после семинаров и продолжали разглагольствования о литературе уже под шансон и водку. Он стал говорить нам, что нужен прорыв, новое качество текстов, что нужно не переставать писать, называл это работой. А мы были довольны нашими беседами, встречами и друг другом. Мы чувствовали, что у нас получается. Пошли первые публикации. И часто мы начинали семинар с того, что отчитывались, у кого что напечатано и уже написано. А потом когда публикации прекратились, и новых текстов тоже не было, начали говорить, что пишем роман, или же просто в поиске. «Просеиваем воздух».

На семинар стали являться странные люди, каких я много повидал в своих ранних лито. Они постепенно стали вытеснять нас. Захватывая пространство, внимание, и время. Попов начал терять интерес и к нам и к ним. Он сидел со злым лицом и в конце каждого семинара устраивал обидные разносы, не жалея ни их, ни нас, ни меня.

Болезненно. Гордыня. Уязвленное самолюбие. Обида. Я стал появляться на семинарах все реже и реже. Вскоре перестал вообще видеть знакомые лица. На смену им пришли какие-то женщины в шляпках, жизнерадостные, с удовольствием ругающие собственные тексты, и на любую критику согласно и счастливо кивающие. И Попов. Равнодушный, уставший и отстраненный.

Я опаздывал и долго не мог найти вход в Фонтанный дом. Через стеклянные двери была видна какая-то студия, где были выставлены в ряд легкие складные стулья. Я заволновался, неужели что-то перепутал? Мимо проходила женщина, она спросила, не на вечер ли я, и показала, куда надо пройти. Было тихо, только где-то наверху слышались голоса. Я устремился вверх, но меня перехватила тетя из гардероба и сказала, что мне лучше снять куртку, и сказала так, чтобы я понял, что других вариантов и не существует. Поднявшись по лестнице, я встретил еще одну преграду — старушка продавала входные билеты, «пять рублей», сказала она, когда я отыскал пятачок, она недоуменно посмотрела на меня, я тоже, ничего не понимая, ждал. «Двадцать рублей» раздраженно повторила она, и было понятно, что про себя добавила: «дебил». С этим сложно было не согласиться.

Ничего еще не началось. Мне можно было и не торопиться. Люди бродили по залу заставленными рядами стульев, рассматривали невнятные пятна картин, рассматривали книги, которые были разложены на двух лотках. Я ловил лица, но никого из знакомых не увидел, только и узнал, что Арьева, так как видел его накануне по телевизору. Попова не было.

Народу набралось немного, в основном все за шестьдесят, и никого моего возраста. Я сел подальше от сцены в последних рядах. Скрестил руки и ноги и стал ждать.

Арьев призвал всех садиться по местам и сказал, что пора начинать. Сказал вступительную речь. Про классические романы, про их трансформацию и дальше, дальше. Одно время я вслушивался, но потом просто сидел и ждал.

Каждый говорил о чем-то своем, даже зачастую и не пытаясь связать свои высказывания с темой, заявленной в анонсе. Большей частью говорили о романе какого-то Крыщука «Круги рая». Получалось, что это что-то вроде презентации этого романа. Название мне не понравилось. Я слушал скептически. Я со своей памятью на имена, я так никого и не запомнил. Только в самом начале обратил внимание на академического вида дядю в очках с толстыми линзами, делающими его глаза — глазками, и жутким заправленным в джинсы свитером, подпоясанным еще к тому же ремнем, еще, когда он бродил, рассматривая картины.

Между рядами стульев появились две рыжих кошки, прошли с одной стороны зала и под другой, одна кошка запрыгнула на стул. Сидящая вблизи женщина сразу же потеряла всякий интерес к происходящему, стала её подзывать, тянуться к ней, прикасаться к её морде, пытаться погладить. Кошка смотрела равнодушно, даже с каким-то недоумением, а тем временем все говорили и говорили, о том, что роман был признан какими то студентами и этому роману дали «СтудБукера», а это признак того, что роман о том, что близко, о том, о сем, и так далее. Человек с заправленным в штаны свитером, сказал, что меняется основной носитель культуры, что раньше это была устная речь, потом письменность, затем печатное слово, потом… сейчас слово стало виртуальным, что во время такого перехода неминуемо культура обедняется…

Наконец я увидел Попова. При его появлении по редким рядам прошло что-то вроде оживления, его сразу заметили, спинами, словно только его и ждали. Он покивал всем и уселся прямо передо мной, тем самым не только загородив мне весь обзор, но и спутав мое внимание, я перестал совсем соображать что-либо.

Попов вдруг обернулся, и спросил:

— Кто это?

Я подумал, что он это про меня. В голове пронеслась мысль, что он забыл кто я. Но потом я понял, что он спрашивает про человека в свитере. Я весь затрепетал. Мне очень хотелось быть полезным. Но я только пожал плечами. Попов тут же отвернулся.

В этот момент кошки с шипением, шумом начали драться друг с другом. Кошкам было все равно — у них свои кошачьи разборки.

Когда Арьев подвел итог вечера и все стали подниматься со своих мест, я побродил некоторое время среди картин, поглядывая на Попова. Он стоял рядом с каким то маленьким человечком, и кивал, а тот что-то ему страстно доказывал. Я ждал, что Попов поищет меня взглядом и кивнет приглашая. Но он не помнил про меня. Я был просто вне его внимания.

Мне стало противно. Я представил себя со стороны. Ведь, и правда. Что мне от него нужно. Зачем я надоедаю ему постоянными мыслями о нем? Зачем пытаюсь переложить ответственность за свою судьбу на совершенно чужого человека? Зачем тешу себя иллюзиями, что только с чужого одобрения найду силы в себе, чтобы вновь начать писать?

Бродил по Невскому. Напился кофе в «Идеальной чашке». Несколько чашек. Поехал домой. Подташнивало.

Гюнтер

Все засуетились, забегали. Машина подъезжала. Старенький москвич выворачивал из леса. Рядом с этой машиной все становилось странным, но быстро подстраивалось и поворачивалось другими углами и шестерёнками, образуя новое взаимодействие, новую картинку. И вот «Москвич» застыл. Стало сразу очень тихо. Проступили птичьи голоса. Дверь со стальным визгом распахнулась, и Гюнтер стал выбираться из салона.

— Боже мой, — с улыбкой, с явным акцентом, сказал он.

Вперед вышла Тамара и первой его обняла, остальные в нерешительности стояли и не знали, как приветствовать гостя.

Тамара же взяла Гюнтера за руку и повела ко всем. Он шел, глядя по сторонам, осматривая округу, останавливая взгляд на домах, деревьях и столбах. Но подойдя ближе ко всем, отпустил руку Тамары и стал обнимать каждого. Что-то проговаривая на немецком. Все обмякали в его объятьях и говорили что-то в ответ на самим себе неизвестном языке, уж точно не русском, немецком или английском. Но желая показать, что они тоже очень рады.

Гюнтер не долго всех дурачил, и уже без акцента спросил:

— А теперь кто мне покажет дорогу к сортиру?

— Коля, — сразу же велела Тамара, — покажи.

Коля, кузнечиком запрыгал впереди, а Гюнтер шел следом и смеялся, подбадривая юную прыткость.

Сели пить чай. Конечно же из самовара. Пусть и электрического. Гюнтер шутил и что-то оживленно рассказывал. Но все чувствовали себя странно. Даже маленький Коля сидел тихо и, не отрываясь, смотрел Гюнтеру под нос. Его завораживало то, как шевелятся его усы. И ему казалось, что это именно они приводят в движение этого долговязого и шумного незнакомца.

Тесть все хмурился. Он держал руки на коленях, сцепив между собой, и не шевелился. Смотрел в окно. Тамара на него поглядывала. Она все что-то то убирала, то доставляла на стол. Отвечая что-то Гюнтеру, даже если вопросы были обращены не к ней. Все не могли выдавить из себя ничего внятного, словно он по-прежнему изъяснялся на каком-то заморском языке. Теща сверяла выражение своего лица с выражением лица Тамары, в отражении то вскидывала брови, то расплывалась в какой-то бессмысленной улыбке.

Тесть не выдержал и вышел. Тамара быстро справилась с минутной растерянностью. Сделала вид, что так и надо.

Гюнтера пригласил я. Вовсе не Тамара. И только ради меня она так держалась.

Человек сходит с ума. Когда ты юноша, это кажется таким романтичным и желанным. Сумасшествие в представлении юнца такая оригинальная возможность найти собственные границы и выйти за них, это освобождение от гнета общества, его правил и обыденности, противопоставление себя серой людской массе, возможность быть эксцентричным, надменным, непоследовательным. Сойти с ума можно от любви, от одиночества, от тоски по чему-то, чему не можешь дать название. Обычно засоряешь словами о нем или блокноты или чьи-то уши. Только все это не имеет к сумасшествию никакого отношения.

Совсем иного свойства ужас, от которого волосы становятся дыбом, на лбу выступают капли пота, и сердце замирает в груди. И мир, врывающийся в твое сознание, и твои сны. Стены нависают над тобой, тебя раздувает до огромных размеров, и одновременно смыкает в точку. Таблетки рассыпаются по полу. Не отдавая себе отчет в происходящем, в отчаянии понимаешь, что это больше никуда не уйдет. Теперь все это будет определять твою действительность. И ужас крепнет. Ужас растет.

И только потому что Тамара держит тебя за руку, ты еще жив.

Я стал переводить книги Гюнтера несколько лет назад. Мне позвонили из нового издательства. Я, не раздумывая принял предложение так как, конечно же, слышал о нем, и даже читал в чужих переводах.

Дело двинулось споро. Было начало декабря. К стеклу липли хлопья снега. День выныривал в сумерки. Я становился за старую конторку, которую приобрел давным-давно, еще в студенчестве, в комиссионном магазине, и начинал работать (мог концентрироваться только так, стоя). Подбегали дети, а с ними волною накатывал шум, теребили меня и делали все, чтобы привлечь к себе внимание, приходила Тамара и отгоняла их от меня. Но они вовсе не мешали мне. Погружаясь в текст, я перемещался, словно в параллельное пространство.

Я перевел первую книгу. Сдал работу в издательство. Получил гонорар. Все хорошо.

Тесть лежал и вслушивался в тишину. Дом спал. Коля, ворочался и постанывал во сне, словно щенок, иногда его коленки ударялись в оббитую вагонкой стену. Теща очень старательно сопела, повернувшись к стене, но тесть знал, что она не спит. Вот слышится, как встает с кровати Тамара и идет в детскую, она поднимает Колю и усаживает на горшок, доносится ее тихое: «Пись, пись, пись…». Журчит струя. Тамара укладывает мальчика обратно в его кровать и поправляет одеяло. Снова тишина. Дом замирает. Осторожно и медленно, но упругие доски прогибаются под весом шагов, шлепают голые ступни. Приглушен мужской шепот и первые отрывистые поцелуи. «Не надо, не надо», — тихо. Дыхание учащается. Подминаются пружины. Тесть не дышит от неловкости. Задержала дыхание и теща. Через некоторое время все наверху затихает.

Гюнтер приехал в город. Меня, как переводчика его книг, пригласили на официальную встречу. Действо происходило в Доме современной литературы и книги на набережной Макарова. Зал был наполнен народом. Меня усадили за стол на сцене. Гюнтер сидел тут же. Отвечал на вопросы. Он мне кого-то напоминал. У него были большие уши с длинными мочками. Но я представлял его выше ростом. В общении с журналистами он вел себя непринужденно, позволяя шутливые ответы. Ведущая вечера, словно вдруг вспомнив обо мне, стала спрашивать меня про работу над книгами Гюнтера, я, краснея и нервничая, мямлил о великой чести. Вопросы вновь посыпались на него, а я сидел и думал, что веду себя, словно школьник. Мне было стыдно и хотелось, чтобы все это скорее подошло к концу. Я проклинал себя за то, что согласился принимать в этом участие. Но вопросы вдруг закончились, все стали подниматься со своих мест. Отмахиваясь от людей облепивших все вокруг своими лицами, Гюнтер вдруг пробрался ко мне, крепко и ободряюще пожал руку. Я почувствовал сухую и шершавую ладонь, словно затвердевшую глину, но теплую и живую. Мои плечи расправились, и я ощутил легкость и благодарность. Сразу же все эти люди вокруг потеряли силу надо мною. Для них не существовал я, и они заняли свои естественные места, перестали давить на меня своим присутствием. Я поднял глаза, но Гюнтер уже отпустил мою руку, его влекли куда-то и пытались завладеть его вниманием. Люди оттеснили меня. Я остался стоять. Но теперь уже это не было важно.

Какого цвета безумие? Паутина на потолке. Она свисает тонкой нитью, с налипшей на нее пылью. А остальное все белое. Простыня, решетки на окнах, мои пальцы с едва заметно пульсирующими венами. Раз. Раз. Раз. Вздрагивает пульс, словно заело. Раз. Раз. Раз. Капает капельница. С подбородка срываются слезы и впитываются в пододеяльник. Тамара стоит у окна, смотрит на далеких птиц. Исчезает. Раз. Раз. Раз. Прыгают на одной ноге дети, играя в классики. Только у Коли ничего не получается. Дима учит его, раздражается. Раз. Раз. Опускаются мои веки от тяжести. Раз. Я в темноте, пристегнут ремнями к кровати, но они меня не спасают от черного ужаса, затекающего в окно, подминающего меня и несущего и кружащего и орущего. Раз, раз, раз. Камни падают на нарисованное мелом солнце. Какого цвета отчаяние? Отчаяние. Отчаяния. Дима. Дима. Ты должен быть осторожен. Дима оборачивается. Машет рукой. Он не слышит.

Я представлял, как мы идем с Гюнтером по улице и оживленно разговариваем. О разном. Я рассказываю ему про свою семью, он говорит о том, как становится все меньше воздуха в Европе, все вязнет в медленной повседневности. Слонялся по улицам.

Дима прыгает у подножья гаражей. Мальчишки, сплевывая, один за другим забираются на крышу, переругиваются, и смеются. Скрываются там в вышине. Диме ничего не видно. Он говорит Коле, чтобы тот ждал его тут. И он лезет за ними. Он добирается до края крыши, хватается за него. Подтягивается. Макушка и глаза уже видят, что там наверху. Мальчишки далеко, они так и шагают по крышам дальше и дальше. Дима закидывает один локоть на крышу, видит, как через трещину в шифере пробивается тугой пучок травы. Тело его дрожит от напряжения. Ему не за что ухватится, и пальцы сами обхватывают траву. Ноги теряют опору, он зависает в воздухе, подтягивается, но некому его подтолкнуть, подтянуть, ему не хватает сил. Только судорожно сжимают траву пальцы.

Пальцы было не разжать даже, когда приехала скорая. Сверху с крыши испуганно смотрели мальчишки. Его положили на носилки, такие огромные. И накрыли простыней, напитавшейся сразу кровью у изголовья.

Так я потерял ребенка.

В квартире было все также тихо. Я становился за конторку и смотрел в окно, на крыши гаражей. Мне нужно было продолжать переводить. Но ничего не получалось. Говорил, не оборачиваясь.

— Я не могу больше.

— Можешь, — отвечал он.

— Я не выдержу, — кривился я.

Тамара приводила Кольку. Он смотрел на меня, как я бормочу что-то. И очень пугался. Прятался лицом к ней в ноги.

— Гюнтер, — говорил я, — Гюнтер, сделай что-нибудь.

Он клал мне руку на плечо, чуть сжимал. И уводил из комнаты Тамару с сыном.

Первенец. Когда у тебя появляется первый ребенок, мир становится огромен. Он разрастается вширь и вглубь. А потом сжимается в чем-то одном, сердце замирает от новостей со всего света. Эпидемии, войны, катастрофы. И ты, как отец, здесь, чтобы противостоять всему этому. Ты между своим ребенком и любой опасностью. Любой. И поэтому вновь и вновь Дима падает с крыши, снова и снова, не успевая даже испугаться, умирает. И эту череду не остановить, и не важно, открыты твои глаза или закрыты, ты видишь это.

Я стоял и смотрел на Гюнтера. Хотя было бы правильнее сказать, в моих глазах отражался он. Не весь, его лицо. Его усы. Обрамляющие губу, прикрывающие ноздри, жесткие, словно ненастоящие. Он тоже смотрел на меня. И это продолжалось долго, так долго, что начало казаться, что я просто смотрю в зеркало. Я нахмурился. Это движение отразилось на его лице. И я почувствовал, что мои мышцы ведут себя странно. Они были, словно после ледокоина, совершенно не слушались меня. Но вдруг стоило улыбнуться ему, они тут же отозвались. Я не хотел улыбаться, но стоял и улыбался, потому что это делал он. Это продолжалось очень долго, до тех пор, пока мои мышцы полностью не освоились с чужой волей. Он кивнул. Кивнул и я. Он заговорил, но его голос вырвался не из его рта, а из моего. Я не удивился. Мысленно, очень тихо и слабо, я только и смог сказать:

— Спасибо, Гюнтер.

А сам исчез. Растворился, чтобы не чувствовать больше ничего.

Занавески, пропитанные солнцем, чуть шевелятся. Чирикают птицы. Чирик-чирик. Колька смотрит на кровать Димы, но кровать нетронута. Колька думает о том, чтобы Дима уже ожил, сколько можно. Без него скучно. Встает с кровати, и, шлепая босыми ногами, спешит в комнату мамы. Но вместо мамы он видит этого человека. Застыв, долго смотрит на него. Подозрительно. Замирая от страха, но движимый какой-то убежденностью, что по-другому нельзя, Коля подкрадывается к тумбочке и достает из верхнего ящика ножницы.

— Что ты делаешь?! — вскрикивает за его спиной Тамара.

Я просыпаюсь. Мои пальцы ощупывают губу. Усы уничтожены.

Пора возвращаться.

Тело

Наступая на раскалённый солнцем песок, люди, уходящие с пляжа, подпрыгивали и негромко вскрикивали. Мальчик только что прибежал из воды и лежал, весь дрожа, вытянувшись на животе. Капли блестели на его бледном теле.

— Надень кепку, — повторила женщина, но мальчик не реагировал, посматривая на проходящих по кромке воды торговцев. Мокрые волосы быстро высыхали и застывали, просоленные морской водой. Мир едва был виден в белесом слепящем воздухе. Продавали пончики, солнечные очки и разные безделушки. Женщина подозвала торговца и стала вместе с дочкой выбирать веревочный браслет ей на ножку. Мальчик перевернулся на спину, молчаливо смотрел, как сестра мучается от необходимости выбора.

Я внимательно наблюдал. Мальчик повернул голову в мою сторону, но до конца не понимая причину своей легкой тревоги, лишь скользнул по мне взглядом. Перевернулся вновь на живот, стал, скучая, набирать в кулак песок, и сыпать его пылящей струйкой.

Женщина взяла дочку на руки, словно не чувствуя раскаленного песка, пошла к воде. Глядя на ее бедра, прямую спину и расправленные плечи, то с какой легкостью она несет трехлетнюю девочку, я завидовал и тосковал. Это было красиво. Отчетливо на фоне голубой небесного свода и тонкой линии моря. На ноге девочки, как что-то уже неотъемлемое, болтался явно великоватый ей цветастый браслет.

Они приходили на пляж на одно и тоже место. Дети строили песчаные замки у самой воды, забегали в воду, и иногда волны сбивали маленькую девочку с ног, она в испуге выбегала на берег и кашляла, нахлебавшись воды. Девочка постоянно капризничала. Мальчик был молчалив и флегматичен. Женщина спокойна и казалась равнодушной к происходящему вокруг.

Зарываясь пальцами в песок, выуживаю оттуда, словно леденцы, гладкие камни, считаю их по-гречески: Эно, Виа, Триа, Тесера, Пенда, Секста… цифру семь, все не найти, но вот и она: эпта, дальше один за другим… окто, эниа, зека. А дальше уже и не знаю, как это будет по-гречески.

Дэ мило элиника, повторяю, словно заклинание, слова записаны на уже потрепанном листе бумаги. Память никуда не годится. Казалось бы, уже знаю слово, но роюсь в карманах шорт, а его все не найти. Слова заполняет солнце. Мысли лениво ворочаются. Наползают тени воспоминаний, но они призрачны и не имеют ни силы, ни отклика. Ветер приносит обрывки разговоров и детские крики. Воздух, тепло, песок рассеивают меня, но вместе с этим наполняют медленной и густой силой, которая никак еще не проявляет себя, только еще копится, словно заряд в батарейке.

Иногда пальцы находят камни оранжево-бурые. Так когда-то земля забрала в себя огромные валуны, из которых строились крепостные стены, где со щитами и короткими мечами, стояли на башнях под палящим солнцем дозорные. Они всматривались в горизонт, на скучной своим однообразием солнечной глади ловили дымчатые силуэты торговых кораблей и рыболовных суденышек. Но все это поглотило время, раздробило в себе и высыпало.

Здесь, где время имеет другой масштаб, минуты и века — одного порядка, уже не кажется странным то, что изменение, каким бы не было оно медленным, не ускользает от твоего внимания. Поэтому я с уверенностью замечаю в себе то, что происходит. Выброшенная на берег медуза под солнцем испаряется до ломкой пленки, но я напротив обретаю тело, которого совсем недавно, словно и не было. Так белая кожа, слабые мышцы, выпирающие кости жадно вбирают в себя материю и свет, чтобы напитаться и ожить.

Но все-таки во мне больше от медузы, чем от чего другого.

Когда спадает жара, и небо начинает темнеть, улицы поселка пустынны, но наполнены звуком голосов, которые гулко доносятся с балконов, греки ужинают и потягивают рицину, перекидываясь с балкона на балкон приветствиями: «Ясус» и «Калиспера».

Я вижу снова эту женщину (глаза мои закрыты), она идет по улице, держа за руку девочку, мальчик кружится вокруг них на велосипеде. Велосипед, простоявший всю осень и зиму под открытым небом во дворе, теперь с ржавыми спицами и цепью, и камеры быстро спускают воздух, приходится подкачивать каждый день. Перед перекрестками мальчик останавливается и ждет, когда его догонят мама с сестрой. Бейсболка его надета козырьком назад. Девочка в белом платье, от чего в сумраке кожа ее кажется раскаленной, она все также хнычет. Они идут на центральную площадь поселка, там уже развернулся вечерний базар с фруктами и овощами, к ужину нужно купить свежих помидоров и огурцов, немного черешни, но детям конечно интереснее аттракционы: надувные башни, машинки, батуты. Ветер прикасается к русым волосам женщины, кожа шелушится на носу. Земля у батута вытоптана, но и остальные газоны в сухой выжженной траве. Дети визжат и толкаются. Взрослые сидят напротив на пластмассовых стульях, либо поблизости в открытых кафе. Поселок, дремлющий в зной, оживает только для того, чтобы громче были слышны разговоры, и полнился воздух запахами таверн. На электронном табло, установленном у дороги, что ближе к побережью, температура воздуха сменяется таким же застывшем временем.

Женщина несет пакеты, ручки от тяжести впиваются ей в руки, она время от времени останавливается и растирает пальцы. Воздух быстро остывает и становится холодно. Но до апартаментов уже близко.

Дети скидывают сандалии и, пихаясь и ссорясь друг с другом, хватают каждый свои игрушки, но играют вместе на пороге на балкон. Женщина моет черешню и ставит тарелку перед ними прямо на пол. Берет одну ягоду сама. Брызгает, губы становятся темными от сока. Ягода очень сладкая. Но дети хладнокровны. Мальчик раздражителен, визгливо покрикивает на сестру. В темнеющем небе видны первые звезды и двигаются вдалеке огоньки заходящего на посадку самолета.

Женщина жарит овощи, чистит от чешуи рыбу, мясо быстро белеет и тонкая шкура прилипает, остается на сковороде. Стол накрывает на балконе, ставит большие керамические тарелки, разливает по стаканам апельсиновый сок. Дети ковыряют вилками в жареных стручках гороха, отворачиваются от рыбы, но женщина настойчиво кормит вначале мальчика, потом девочку. Только после этого садится за стол сама. Дети скоро затихают. Она входит с балкона в комнату, раскладывает их по матрасам. Гасит свет, долго сидит в темноте, укрывшись пледом, пьет вино.

Утром по поселку разносятся крики продавцов с автофургонов, они голосами усиленными и искривленными мегафонами, бубнят: карпузи, керасья, псари. Фургоны едут по параллельным улицам, и сквозь сон слышишь, как они все ближе и ближе, когда проезжают под окнами, становятся оглушительными. Но подобно отливу, вскоре они удаляются, становятся едва различимыми и вскоре сливаются со снами. Дети проснулись, негромко переговариваются между собой. Занавеска надувается и опадает. Выше козырька балкона голубое греческое небо. Женщина и спит и уже не спит. Сознание сползает в полудрему и вновь выныривает.

Вдоль по улице пекарня. Мальчик упрашивает мать, и она отпускает его одного за свежими булками. Он торопится, но словно осторожный зверек останавливается у перекрестков и смотрит по сторонам. Как он объясняет, что именно ему нужно для женщины загадка, но большой и ленивый грек укладывает ему в пакет свежий хлеб, говорит ему что-то по-гречески, спрашивает. Мальчик кивает или пожимает плечами. Почти всегда мальчик в довесок получает пончик, обильно обсыпанный сахаром. Прибегает радостный обратно. Женщина режет пончик на две части. Девочка жадно сразу же съедает свою долю, иногда капризничает и просит еще. Цикады в воздухе трещат все сильнее.

Поселок окружают посадки оливковых деревьев, стройными рядами, словно вьющиеся волосы гордой красавицы в белой тунике. Женщина и дети выходят на окраину. В мутной воде канала, уходящего от берега моря куда-то вглубь земли, плавают большие рыбы. Они вдруг выпрыгивают из воды или же выгибают над поверхностью спины. Дети кидают с мостка мелкие камушки, от чего рыбы, словно не зная, что это обман, устремляются за ними. Дети радуются.

Но вдруг мальчик теряет интерес и, что-то вспомнив, рассеянным взглядом смотрит перед собой. Начинает тихо повторять… эно, виа, триа, тесера…

Женщина вздрагивает и недоуменно смотрит на ребенка.

Мальчик замечает меня и внимательно рассматривает. Я стою рядом и смотрю, как девочка швыряет камни, целясь в рыб.

Я остаюсь на месте, а женщина уводит детей, чувствуя инстинктивное беспокойство. Я с тоской смотрю им в след. Есть вещи невозможные.

Солнце клонится к горизонту. Волны, взбивая пену, охватывают лодыжку, но это прикосновение едва заметно. Вода теплая.

Дети бегут за отступающей волной, но она их вновь обманывает и сбивает с ног, одежда вся мокрая. Они вскакивают и бегут дальше вдоль берега.

— Нет, — говорит женщина в трубку, — еще я не сделала, о чем он просил. Я знаю, что осталось два дня. Я помню. Да.

Терпеливо, но в раздражении, которое едва скрывает, она говорит по телефону со своей матерью. Но вдруг не выдерживает и кричит в трубку:

— Хватит мучить меня! Я все сделаю!

Я вижу в ее руках маленькую урну. Проводит ладонью по ее шершавой поверхности. Амфора легкая.

Подбегает мальчик.

— Там папа, — говорит он, обращаясь ко мне.

Маленькие рыбки подплывают к моим ногам и пощипывают кожу. Дно при входе в воду каменистое (идешь и приседаешь), но стоит пройти еще немного, и под ногами песок бугристый, как кошачье нёбо. Я ложусь в воду, тело становится легким и на губах соль. Я закрываю глаза, волны одна за другой проходя сквозь меня, чуть приподнимают мои руки и ноги.

Как объяснить? Говорят, что почти всегда боль остается в ампутированной ноге или руке. Фантомная боль, кажется так. И пусть даже не боль. Ты все равно чувствуешь тот орган, которого нет, покалывание в пальцах, прикосновение, присутствие. Так, наверное, и у меня.

Потому что меня больше нет.

Когда я выбираюсь на берег, одеваюсь, чувствую, как к мокрому телу липнет песок. Ночь безлунная, и поэтому вода черная. Только вдалеке видны огни кафе и слышны возбужденные голоса, играет ритмичная музыка. Я с трудом иду по песку, в ноги ударяют круглые камни, но скоро уже выбираюсь на асфальт и бреду по темным улицам. Кошки горящими глазами смотрят мне в след.

Дети заснули на полу. Я раскладываю их по матрасам. Накрываю легкими одеялами. Девочка во сне лепечет что-то кому-то, вдруг обнимает меня, прижимается. Щека колючая, и ей щекотно. Женщина спит на балконе, на щеке у нее тянется засохший соленый след. Я целую ее, и от моего прикосновения лишь на мгновение прерывается ее дыхание.

Женщина проводит ладонью по простыне, открывает вдруг глаза и видит, что в кровати полно песка. На другой половине.

Мальчик забирается к ней на кровать. Смотрит на нее серьезно.

— Сегодня ночью приходил папа. Он сказал, что уже пора.

Ветер. Тело мое пыль.

Ева и яблоко

Совершенно голая Ева, прижавшись лбом к холодному стеклу, стояла у окна. Во дворе играл с собакой мальчик. Он кидал в воздух мяч, собака прыгала вверх и ударяла в мяч мордой. Мальчик смеялся и кидал мяч вновь. Ева смотрела на их игру, и не знала, почему ей невыносимо хочется разреветься, словно маленькой девчонке, которую отлупили, и запретили в наказание выходить во двор. Ей становилось все тоскливее и тоскливее. Она до тошноты завидовала этому мальчику и его собаке. Над мальчиком и прыгающей вокруг него собакой в голубом небе плыли белые облака и летали быстрые, как мгновение, стрижи. А Ева была словно в аквариуме, словно в другом мире, не пробить стекло, не вырваться… Её завораживал этот волшебный мальчик. Во дворе никого больше не было, никаких других детей, никаких других людей, только он и его собака. Мяч взлетал в небо. Собака черно-белым кувыркающимся шаром шерсти устремлялась за ним. Удар мордой — мяч взмывает еще выше! Мальчик смеется и пляшет. Кожаные сандалии, изодранные коленки, короткие шорты, белая застиранная до дыр футболка, тонкие ручки-ножки с бледными реками вен, быть может, никогда в жизни не стриженная голова. И смех — неслышный Еве, но настолько явный, как деревянный кубик с буквами Е, В и А у её ног.

Но вдруг мальчик прекратил игру, вскинул голову и посмотрел прямо в окно третьего этажа, где прижалась к окну голая Ева. И мир застыл, как и лицо бедолаги, который забыл в миг и свою собаку и потрепанный мяч… Он, разинув рот, смотрел, на своего рода, «секрет» — за стеклом оголенная грудь, живот и бедра. И не оторвать взгляда. Игра в мяч ни в какое сравнение…

Мальчик смотрел на Еву, Ева смотрела на мальчика. Между ними происходило что-то вроде игры в гляделки. Кто первым моргнет или отведет взгляд. Проиграла Ева, отступила в темноту комнаты, оставив на стекле лишь следы двух ладоней. Волшебный мальчик стремительно терял волшебность. В его взгляде, в его выражении лица читался совсем не детский интерес, и губы скривились в кривой усмешке. Ева почувствовала себя грязной от этого взгляда, обнаженное свое тело она увидела плотью слизня, захотелось принять душ и закутаться в простыню, ватное одеяло, напялить сверху пальто, лишь бы никто больше никогда не смотрел на её тело так.

Мальчик тем временем, забыв и про свою собаку, и про мяч, для того, чтобы Ева вновь подошла к окну, начал кидать в окно камушки. И даже что-то кричать. У Евы появилось сильное желание выйти во двор и открутить волшебному мальчику уши…

Но вместо этого Ева заварила кофе, закурила сигарету и, включив погромче «Faithless», растянулась посредине комнаты на широком матрасе, лежащем прямо на полу, раскинула руки в разные стороны, смотрела на солнечные зайчики, мелькающие на потолке, считала удары камушков об стекло. Надолго мальчика не хватило. На числе двадцать два, удары прекратились. Так-то.

Ева, улыбнувшись, положила голову на прямоугольник солнечных лучей с краю матраса и, закрыв глаза, с наслаждением ощутила, как тепло льется от кожи лица к шее и груди. Солнце медленно перебиралось ниже — к Евиной груди, к темным овальным соскам, к плавному изгибу живота… Вдруг Ева почувствовала, как её тело накрыло холодной тенью и, испуганно открыв глаза, она увидела вспотевшего и напряженного от попыток удержаться на карнизе малыша, при этом он не терял своей кривой усмешки. Глаза, поблескивая, липли к её телу.

Расправа была стремительна. Ева подлетела к окну и задернула шторы.

Затем, не спеша, стала одеваться. Натянула джинсы, надела в разноцветную полоску носочки с пальчиками, яркую футболку с надписью «GOD is a DJ». Все это время прислушиваясь. Мальчик сначала скребся молча, покрякивал. Но как он смог забраться сюда? Это словно и для него было загадкой. Вскоре он заплакал и заскулил.

А потом Ева, быстрыми и четкими движениями дернула оконную раму на себя, и, схватив его, не давая опомниться, протащила по полу до входной двери, спустила через семь лестничных пролетов, и, не пожалев пинка, вышвырнула похотливого мальчика во двор — на радость его лохматой собаке, которая все это время не знала куда себя девать от отчаяния.

Поднявшись на третий этаж к собственной двери, Ева нашла её закрытой.

Волшебный мальчик повторил свой подвиг. Ловкой обезьянкой он забрался по водосточной трубе к окну в Евину комнату и открыл ей дверь с той стороны. Дальше… как и было заранее оговорено, Ева сняла с себя футболку и позволила ему дотронуться до своей правой груди.

Затем все вновь повторилось. Ева, сжимая в кулаке ключи от квартиры, спустила мальчика с лестницы и вышвырнула во двор.

А дома стянула с себя джинсы, улеглась на матрас. И, лежа на животе, ела большое зеленое яблоко. С хрустом откусывала от яблока куски белой сочной мякоти, по подбородку её тек сок, капал на матрас и на солнечный прямоугольник. Пальцы стали липкими. Они приставали к прозрачным газетным страницам. Ева листала зачем-то раздел с объявлениями. Когда от яблока остался только лишь жалкий огрызок, она, по-видимому, нашла, то, что искала. Дотянулась до телефона и, прилипая пальцами к кнопкам, набрала номер…

В первых числах сентября осень дает о себе знать ни сколько холодом, ветром или дождями, сколько предчувствием всего этого. Даже не предчувствием, а более явным отравляющим последние теплые солнечные дни — ожиданием. И от этого никуда не деться.

Именно по этой причине Еве очень сильно хотелось скорее натянуть невероятно теплый оранжевый свитер, спрятать запястья рук в рукавах на манер японских гейш и семенить ножками по лужам, перешагивая тени и сияющие шары фонарей — отражаясь — разбиваясь — расплываясь.

Ш-Ш-Ш… гуляет дождь и шумит в вышине листва. Срывается лист — падает.

Но!

В небе были лишь бледные облачка. Солнце тянуло лучи. Лучи сушили кожу на лицах стариков, что спали на скамейках в Летнем саду. И никаких дождей. Ровным гулом — автомобильным кольцом зажат Летний сад. Мраморные Леди растеряли пальцы рук и ног. Торчали только к небу упругие груди, над ними были не властны ненастья северных краев — и вокруг да около гуляли прыщавые студентишки, щелкали затворами, лязгали челюстями, пожирали похотливыми взглядами, смеялись — гиенничали, крутили глазными яблоками, щипали за каменные задницы, и писали фломастерами: «Здесь был Федя»… Образование!

Клюет носом грозный Марс и нос отваливается. Потом его приделывают, но нос уже не тот…

В чайном домике переполох. В чайном домике кончился чай. Картины всякие, талантливые и не очень — есть; туристы американских и не очень — есть; музыка изотерическая играет; палочки вонючие — воняют, а чая нет. Чайный домик развалится, черт его побери, придется переименовывать, называть как-нибудь… Черт побери! Не по-чайному!

Ева сидела на скамейке, впереди, заслоняя горизонты, возвышалась над окрестностями еще одна достопримечательность — отлитая в бронзе задница Крылова. «Позировала для задницы Крылова огромная корова…»

— Вы Ева?

Ева подняла взгляд, перед ней был некто в драповом пальто… Детали было не разобрать, он стоял против солнца — лишь общее обширное очертание его фигуры и плеск круглых стекол на переносице.

— Вы загораживаете мне…

— Солнце?… Извините.

— Не солнце… — Ева нахмурилась.

Некто обескуражено моргнул. В спешке отошел и уже со стороны сказал:

— Вы сами назначили мне здесь встречу.

— По какому поводу?

— Диван. Я должен отдать вам свой диван.

— Странно. Как это вы мне что-то должны?..

— Но ведь вы сами мне позвонили. Сказали, что совершенно не прочь забрать у меня мой диван.

— Но разве вам не нужен ваш диван?

— Нужен.

— Так зачем вы отдаете его мне?

— Чтобы купить другой диван.

— А… — протянула Ева, и замолчала.

Прошла, наверное, минута, прежде чем мужчина в пальто осмелился произнести:

— Что «а»?

— …я просто подумала, что кто-то решил избавиться от своего дивана, как я в свое время. Мне захотелось посмотреть на того человека, который избавляется от ненужных вещей, очищает свою квартиру от захламившей её мебели, тем самым освобождая пространство вокруг себя. А иначе в собственной квартире тесно, словно в час пик на станции «Невский проспект». А я не люблю, когда тесно. Очень не люблю…

Именно по этой причине, знаете, я ненавижу метро.

Понимаете, постоянно это чувство… Ты прижата к каким-то людям, какие-то люди прижаты к тебе. Они ненавидят тебя, ты ненавидишь их. Воздух спертый, дышать им невозможно, к тому же пахнет чужими под мышками, под кошками… И на каждой остановке заходит еще больше народу, чем было до этого. И обязательно какая-нибудь горбатая старуха начнет протискиваться со своей тележкой к местам для людей с детьми и инвалидов, где будут сидеть ни дети, ни инвалиды, а достаточно крепкие бородатые мужчины, они будут читать «Советский спорт» и не замечать вовсе этой старушки, требующей уступить ей место. Тут же, в этом же самом вагоне, худой длинный юноша всего за десяточку предложит стопку порно журналов, а кто-то, ожесточенно работая локтями будет пробираться к дверям, не переставая спрашивая: «Вы на следующей выходите?» И не смотря на то, что все выходят — будет толкаться, пихаться, потому что это дело ему жутко нравиться. Совсем другое дело, когда вечером едешь в пустом вагоне, не совсем пустом, пусть кто-то и есть, но он в другом конце, спит пьяный, у его ног катается, расплескивая пиво, бутылка… На станциях двери с грохотом распахиваются, но никто не заходит. Полустанки пусты, и магически звучит невнятное бурчание машиниста. Сидишь на сиденье, смотришь на свое отражение в стекле напротив, видишь, как сквозь тебя мчатся километры толстых пыльных проводов. Воздух бьется и визжит, думаешь, так бы вечно…

— Так вам что, не нужен мой диван?

— Нет, конечно.

— Тогда зачем вы вызвали меня сюда? Мне пришлось отпроситься с работы, я был вынужден отменить много важных дел, у меня…

— Идите вы в жопу!

— Что, простите…

— В жопу! В жопу!

В следующее мгновение бронзовая жопа, размером с огромную корову, поглотила человека в драповом пальто, всего без остатка, выплюнула только два кругляшка очков.

Однако.

Однако совсем осень. Люди, несмотря на жару, ходят на встречи с рыжими девушками по поводу своих старых диванов в теплых драповых пальто. Осень в человеческих головах. Осень…

Ева отдернула свое легкое платьице, поправила на плече сумочку, оставив позади скамейки, чайные домики, зашагала по аллеям Летнего сада, низкое солнце тянуло к ней лучи, вспыхивали огнем её рыжие волосы, в воздухе билась пыль и воробьиные выкрики. Яркий свет очерчивал её фигурку, делая платье столь же призрачным, как утренняя дымка. Дунет ветер, и нет его. Ветер дунул.

Ева вышла из Летнего сада. Было и так уже понятно, что нечего здесь больше ловить. Впрочем… Ева глянула вниз. Ветром к её босоножке прибило скомканную бумажку. Ева опустилась на корточки и взяла бумажку в руки. Это была купюра в тысячу рублей.

Ева пошла в магазин нижнего белья и купила на распродаже ажурные трусики… Лишь бы не дунул ветер. Впрочем, не в трусиках дело. Сдачу Еве, по её просьбе, дали пятидесятикопеечными монетками. До самого позднего вечера стояла Ева на набережной реки Фонтанки и кидала монетки в Чижика-Пыжика, загадывая желания. Монетки ударяли Чижика по медному лбу и, звякнув, летели, в реку. Дно было усеяно несбывшимися желаниями. Ночами, закатав штанины, появлялся со стороны канала Грибоедова бомж, он брел по низкой воде, собирать желания пригоршнями. Насобирав вдоволь, покупал поллитрушечку, соскальзывал в пьяно-пряные грезы.

На последней монетке к Чижику подплыл катер. В катере были хмурый уставший капитан, пьяные туристы, пьяный экскурсовод. Пьяный экскурсовод вскочил на борт и закричал: «Птичка!»

Пьяные туристы захлопали в ладоши и стали безудержно фотографировать экскурсовода, он благодарно блестел улыбками и махал руками, словно крыльями, ловил губами монетки, обещал исполнить все желания. Желаний было не много, желание было одно. Все пьяные туристы, напившись пива, хотели сойти на берег, найти кусты или деревце, и излить свои измученные… назовем их малыми родниками.

Вслед за экскурсоводом они лезли гранитным плитам набережной, цеплялись за Чижика-Пыжика, давили его сандалиями, перелезали через чугунные перила и бежали к Михайловскому парку исполнять желание. Ева хмурилась, глядя на них.

Капитан заметил Еву, темный хрупкий силуэт на фоне догорающего неба. В его уставших глазах мелькнул живой огонек. Облизнув потрескавшиеся от соли и ветра губы, глядя снизу вверх… От смущения или по другой причине, вспотел, задышал часто-часто… Затем сдвинул фуражку на затылок и негромко позвал:

— Девушка…

— Да? — отозвалась Ева.

— Я вот думаю, не оставить ли мне их всех здесь…

— Я совершенно не против.

— Да? Тогда… знаете… поплыли вместе?

Ночи уже были прохладные, близость к воде и ночной бриз быстро бы превратили бы Еву в ледышку, но Капитан укутал её шерстяной плед, налил ей из своего термоса кофе с коньяком. Ровно тарахтел мотор, и качало катер на несмелых речных волнах. Мимо плыли рябые и пыльные фасады спящих домов и зажигались фонари тускло-желтыми конусами — нитками и узелками множа уродливые тени длинных ивовых пней. Капитан задумчиво и молчаливо вел свой катер от одного моста к другому, время от времени, крутанув штурвал, сворачивал то с какой-нибудь реки в какой-нибудь канал, то наоборот. Еве было спокойно и легко. Ева думала о чудесах… С неба падали звезды. В воздухе холодом и влагой набухала осень.

«Так не бывает, — подумала Ева, — я сейчас либо проснусь, либо этот милый Капитан окажется маньяком и убийцей».

Капитан заглушил мотор. Катер в непривычной тишине скользил по воде, затем борт заскрежетал по граниту, и посудина остановилась. Они были у берега Новой Голландии. Ни фонарика, ни человечка, только зловещие темные силуэты каменных врат, склонившиеся к воде, голые ветки плакучих ив. Катер покачивало на волнах. Капитан, ссутулившись, вцепившись в руль, стоял к Еве спиной и не оборачивался. Ева в ужасе ждала, что же будет дальше.

— Девушка, вы поймите, я такой же человек… поэтому вы должны меня простить… знаю, приятного здесь мало… я вас прошу, закройте глаза или отвернитесь, я не могу сделать это, если вы будете смотреть.

Ева зажмурилась и отвернулась. Ничего долго не происходило. Только потом словно зажурчал родник. Никуда не деться от власти этих родников. Капитан облегченно вздохнул, застегнул ширинку, и они поплыли дальше.

Но чуда больше не было. Еве хотелось домой. Еве хотелось спать. Еве было холодно.

Ева не удивилась, когда, все так же смущаясь и заикаясь, Капитан под утро, прощаясь с Евой, попросил в качестве платы за проезд, не денег и поцелуев, а её ажурные трусики. Чудес не бывает. Ну что ж, легко приходит, легко уходит.

Ева сидела на кухне своего дяди. Исполняя своего рода ритуал, дядя варил кофе. Вкус этого кофе особо насыщенный и густой. Без вреда для рассудка этот напиток мог пить только дядя, никто более. Бурлила, устремлялась вверх, кофейная пена, заливала плиту, дядя махал рукой, мол, пусть, разливал остатки по чашкам. Тепло и уютно. Седая его голова чуть наклонялась, он размазывал по чашке кофейную гущу, раскладывал свои неизменные карты Таро, вел взглядом по Евиной линии жизни на правой ладони:

— У тебя, моя милая Ева, будет очень интересная жизнь…

— Интересная для кого? — спрашивала Ева. Дядя хмурился, и становились глубже морщины на его широком лбу…

Он расстраивался тому, что видел на ладони Евы, молчал.

— Чего там? — спрашивала она.

— Нет, нет, ничего, — бормотал он, — все хорошо…

Дядя шел седьмой десяток. Он полжизни жил затворником. С того самого дня. Почти сразу же тетя Лиза бросила его. Ушла. С ним стало невыносимо. Но он хмурился и говорил, что во всем была виновата его страсть к хиромантии, говорил о проклятии четырех королей и умерщвленной пиковой даме, бедном валете, убившем себя…

В этом был весь дядя. Маг и волшебник, тихий псих… раз в полгода проходил курс лечения в местном стационаре, но ни лучше, ни хуже, легкая шиза и справка есть…

Ева проснулась от того, что кто-то грыз пальцы её ног. Дрыгнула ногой, пнула кого-то. Дальше спать… Но все напрасно. Заскребли, закапывая в туалете, затем что-то упало на кухне, и не просто упало, а разбилось.

— Вот, сволочи! Поспать не дадут!

Заворочалась, засунула голову глубже в подушку, накрыла одеялом. Тут же поверху начали ходить и скрестись.

С яростным ревом вскочила Ева и ринулась вдогонку двум удирающим кошкам, схватила веник, но не догнать — веник один, а их две…

Прошлой весной Ева притащила домой целую коробку, набитую маленькими котятами. Коробка стояла на остановке, рядом валялась табличка: «На корм животным». Животные собрали себе на корм и свалили.

Котята умирали. Они, попискивая, ползали друг по другу. Ева макала их мордочки в теплое молоко, но они не знали, что делать дальше. Ева плакала, смотря в их загноившиеся несмышленые глаза. Пришел ветеринар, сказал, что они все больные, никто не выживет. Они умирали, каждый час по двое, по трое… Судорога пробегала по маленьким телам… Ева заламывала руки, судорожно курила, рыдала, выла от безысходности.

Еве пришлось переспать с ветеринаром, чтобы он хоть что-то начал делать… Впрочем, Ева сама колола витамины. Разжимала хрупкие челюсти, вливала пипеткой в пасти, все в белой сыпи, теплое молоко. Протирала гнойные глаза, ласкала, успокаивала, не спала ночами, ждала. Но они умирали. Один за другим…

Из восемнадцати котят её стараниями выжили две кошки.

Ева так их и называла Кошки. Одна была полосатая — черная с серым, белым пузом и стрелкой на лбу, черными зернистыми вкраплениями по всей морде — ласковей кошки нельзя было найти во всем свете. Вторая — сиамская, похожая на мартышку, с кривым коротким хвостом — своенравная до безобразия — в любой момент могла выскочить из какого-нибудь укрытия и вцепиться в голую ногу.

Не было на свете роднее существ…

Ева, позевывая, поставила турку на газ, сыпанула молотого кофе, пока открывала консервы кошкам и раскладывала по тарелкам, кофе убежало. Плиту залило. Завоняло… Ева на все плюнула, пошла набирать ванную. Заткнула дырку, включила краны на всю. Тут зазвонил телефон.

— Алло!

— Ева?

— Хм… — Ева, больше ни слова не сказав, повесила трубку и отключила телефон. Из ванной уже выплескивалась вода.

— Знаю я вас. Заболтаете меня, а потом мне ползать попой к верху, собирать воду тряпкой, пытаясь не обращать никакого внимания на гневные удары в дверь соседей. Или же вскружите мне голову, в себя влюбите, на неделю меня куда-нибудь увезете, и будет как в прошлый раз…

Прошлый раз Евы не было дома недели три. Шлялась не пойми где. И вот, вернувшись домой после до-о-лгого отсутствия, Ева только и нашла, что два хвоста от своих кошек. Они с голодухи сожрали друг друга. Пришлось опять вызывать ветеринара, но он сказал, что здесь уже ничего сделать нельзя.

— Хреновый у вас, мои Кошки, ветеринар, — сказала Ева и решила действовать сама.

В окно полетели выдранные с корнем кактусы, во влажную землю были посажены хвосты, и уже через полтора часа пробились кошачьи уши, а к вечеру на каждом горшке сидело по кошке.

Ева легла в наполнившуюся ванную. Над поверхностью была только голова, коленки и кругляшки сосков — цвета молочного шоколада (да и вкуса тоже). Над водой поднимался пар. С кухни послышалось, как что-то опять упало и разбилось. Зазвенел, разрываясь, выключенный (мистика) телефон. Ева всему этому только улыбнулась и погрузила голову под воду.

Уши залепила вода. И мир наполнился подводными звуками — раскатистыми и гулкими. И казалось, что дно ванной усеяно пятидесятикопеечными монетками. Ева нырнула за ними, но все было не подгрести, не доплыть. Ева сильными гребками заталкивала свое тело на глубину, но только вода заливалась в нос. И от этого хотелось невыносимо чихнуть. Ева чихнула и проснулась. Лежала в ванне, во сне сползая на дно…

Ева вылезла из ванной, вытерлась полотенцем, оставляя мокрые следы, дошлепала до коридора, где разрывался на полу телефон. Подняла трубку.

— Алло.

— Алло! Привет, это я, Антон!

— Антон? Что еще за Антон?

— Волшебный мальчик. Ты сейчас голая?

— Голая.

— Прикольно…

Ева зевнула, отпустила трубку, та ударилась об пол и треснула.

Ева пошла на кухню, поймала кошек. Поцеловала в нос одну, другую.

Еве стало печально. «Когда-нибудь, — думала Ева, — я стану старая, дряхлая, буду сидеть в кресле-качалке, вязать внукам шерстяные шапочки, тихо будут постукивать друг о друга спицы, и очки все будут сваливаться с моего холодного носа. Мне будет холодно под самым теплым пледом, я буду кутаться в белую шаль и смотреть слепыми глазами в окно и не буду ничего видеть, кроме как давно минувшего. В моей квартире будет жить шестое поколение моих кошек, мне будет не хватать ни сил, ни тапочек, чтобы справляться с ними, они будут везде гадить и все крушить, но только от них, в тот момент, когда они будут лежать, свернувшись на моих коленях, и будет тепло… Теплые слезы будут стекать по холодному моему носу и падать на шерстяные шапочки. Я буду постоянно плакать, так как у меня не будет уверенности, что эти мои внуки вообще существуют. Мой разум будет подвержен маразму, я буду творить стариковские глупости — ходить под себя, кричать в окно благим матом, валиться из своего кресла и валяться, пока кто-нибудь не придет и не поднимет, а может и не придет… Когда я умру, мои голодные кошки съедят мое невкусное старое тело».

Ева поморщилась от таких мыслей и насыпала кошкам сухого корма: «Лопайте! Быть может, все еще обойдется».

Было уже пять часов вечера. За окном шуршал дождь. На термометре четырнадцать градусов. Что ж время пришло — время оранжевого шерстяного свитера с высоким воротом, и время любимого Евиного ярко желтого зонта. Ходить по сумрачным улицам, дышать водяной пылью, заходить в маленькие книжные магазинчики, звенеть наддверным колокольчиком, листать пустые книжицы, просиживать вельветовые брюки за столиком в кофейне, что на «Горьковской», глотать глинтвейн, скучать, тосковать и маяться.

Но может быть, кто подойдет, поставит беспардонно на её столик свою чашечку эспрессо, нагло прищурится, раскритикует Евины литературные пристрастия, будет иметь густые черные брови, бородку аккуратным треугольником под губой, щипая которую длинными пальцами, расскажет о первородном грехе и об огромной голове Адама в одной из пещер Абхазии, так завяжется знакомство, придет любовь!

А в окне мимо кофейни шли люди. Они сутулились. Воротники их плащей были подняты. Кто-то заходил в кофейню, кто-то даже заказывал себе эспрессо, но наглеца все не было.

«Заматывая черный шарф, надевая перчатки, поднимаешь взгляд — в небе летит птица, падает снег.

Я закуриваю сигарету, и сигарета подрагивает от мелкой дрожи в моих пальцах — бледных, белых, тонких. Я едва заметно ухмыляюсь, мне нравиться настоящий момент — это мгновение, что вдруг наполнило меня — здесь и сейчас — я люблю жизнь. Точно знаю, что в любой момент все изменится, достаточно пустяка или мысли, и небо почернеет, уйдет спокойствие. Придет вначале печаль — светлое чувство — потом обхватит горло, не поможет шарф, ледяными пальцами одиночеств, а и на щеках, превращаясь в лед, потекут слезы. От пустоты и ярости выйдешь на проспект, махнешь ладошкой — остановится черное жигули — черные небритые люди, возбужденно вскрикивая и горя глазами, затащат внутрь и повезут по ночным барам и пустым холодным квартирам с грязными матрасами на полу».

Ева смотрела в окно вагона, видела призрачную себя и пульсирующие провода — пыльные строчки:

«И чувствуя жгучую боль внутри, чувствуя как вталкивает, трамбует чужая страсть сама себя, зная, что в это мгновение набухают капли крови и текут ручьями на матрасы — сворачиваясь, чернея — мечтаешь о смерти. Ненавидишь мир…»

Вагон покачивался, визжал воздух, лампы мигали, гасли — вновь вспыхивали. Ева опустила веки. Еве хотелось заплакать.

В вагоне было людно. Час пик.

«Иногда мне кажется, что за мной кто-то наблюдает — это-то понятно — обычная паранойя, — но нет, этот кто-то не просто смотрит на меня, подсматривает, нет, он словно рисует меня, прорисовывает…»

Кто-то коснулся плеча. Ева вздрогнула. Открыла глаза. Быть может, это он?

— Вы выходите?

Ева передернула плечами.

Она не могла понять, зачем все это, что так навязчиво окружало её.

Её вынесло людским потоком на станции «Маяковская». Оглушительно шаркали ноги. Плясали макушки голов над другими макушками. Горшочек вари: студенистой неспокойной массой, наполняя лабиринты метрополитена, готовится людская каша.

Еву побледнела. Закружилась голова. Крутануло, ударило об пол. Люди расступились. Кто-то закричал, кто-то подхватил её под руки:

— Позовите, врача! Девушке плохо!

Кто-то начал хлопать её по лицу, сначала осторожно и слабо, затем уверенней и сильнее.

Ева сморщила лицо, сделала попытку отстранить чужую ладонь. Захлопала ресницами, не понимая, что происходит. Над ней были какие-то чужие лица, но ближе всех было лицо прекрасного юноши. Ева закрыла глаза, чтобы как в сказке — проснуться от поцелуя, но вместо этого хлесткая пощечина.

— Эй?! — вскрикнула она.

— Простите, — низкий приятный голос. Теплый томный взгляд, длинные черные ресницы больших красивых глаз. Крепкие руки, которые держат её, не дают упасть, от них у нее еще больше подкашиваются ноги. Но она уже пришла в себя. Поправляет кокетливо выбившуюся из прически прядь, отдергивает юбку, проводит ладонью по бедру, разглаживая складку.

— Я в порядке.

Он отпускает её, но она пошатывается и снова в его крепких объятьях — тает.

Но хватит придуриваться.

— Мне, правда, лучше…

— Вам нужно на воздух. Я провожу вас, вы не против?

— Не против. Спасибо.

Он держит её под локоток, она пьет силу его крепких пальцев. На эскалаторе она опять слабеет и ему приходится её обнять. Она закрывает глаза, откидывает голову, ждет… И опять он что есть мочи хлестко дает ей пощечину.

Они выходят на улицу. Ева делает глубокий вдох. Теперь дело за малым. Узнать его имя. Ухватиться за локоть, согласиться пойти в кино, встретиться вечером, в первое свидание не позволить даже первого поцелуя, но если есть первое свидание — должно быть второе, третье, а потом уже понятно — он без ума от нее, она к нему тоже неравнодушна, и вот летят во все стороны оторванные пуговицы, рвутся чулки, не расстегивается лифчик, вся одежда измята-сорвана, лицо в размазанной помаде, они падают на матрас, все нелепо, позволяют себе один лишь только смешок, а дальше страсть накрывает их с новой силой, он жадно целует её грудь, живот, бедра, она постанывает, её ноги…

Замечтавшуюся Еву пихает прохожий, но она держится за сильную мужскую руку, её теперь так просто не свалишь…

— Ну как? Как ваше самочувствие? — спрашивает он. Смотрит с тревогой на нее.

— Теперь совсем хорошо…

— Точно?

— Да, — говорит Ева, но голос её слаб и дрожит.

— Если хотите, я могу…

Но он не успевает договорить, а Ева уже готова согласится, но звонит мобильный телефон, он выхватывает его из внутреннего кармана, говорит:

— Да! — напряженно. — Я уже здесь! Да… Да… Ну извини… Я все расскажу… Да, да сейчас буду.

Вешает трубку. Смотрит на Еву, спрашивает:

— Вам честно хорошо?

— Точно, — Ева уже не улыбается, Еве и так понятно, что его больше не удержать.

Он отпускает её. Он не слушает её благодарностей, его взгляд рассеян. Он кивает, говорит:

— Удачи вам. Не болейте. Мне нужно идти. Надеюсь, будет мальчик… — улыбается своей понятливости, и его заглатывает толпа.

Ева смотрит ему вслед. Видит, как он перебегает дорогу, подбегает к какому-то мужчине, целует его, и, взяв за руку, увлекает в какое-то кафе.

Утро началось с холодного воздуха, на котором очень быстро стыла кожа. От момента пробуждения — через зубные щетки — прокладки — до автобусной остановки не так много времени, чтобы сны развеялись, они бродили по радужной оболочке и легкое прикосновение Ева списала на… спи… усни…

Замедляя движение — медленней, медленней — переставляя черные силуэты — явная победа черных пешек — с поверженным ферзем королем королевой — хлопала ресницами — смахивала водную пыль — смахивала дрему. Ева стояла на автобусной остановке. Холод, словно с луковицы снимал с неё все, что грело, давало тепло. Одежда пропитывалась влагой, дыхание тоже. Кто-то подошел и попросил закурить. Ева замотала головой, глянула искоса. В легком строгом пальто, в смешной цветастой шапочке в полоску с тесемочками. Грудь выпирала мускулами и в здоровом крепком дыхании. Взгляд его глаз словно смеялся… «подойдя ко мне, этот юноша делает мне одолжение. Но тогда где твои сигареты, юноша? Но это его первый ход, теперь дело за мной… Да, пошел ты в задницу, красавчик. Знаю я вас всех. Все одно. Мне холодно, сигареты кончались, зажигалка кем-то похерена. Мне сумрачно».

Он, все так же усмехаясь, отошел, но Ева знала точно, что в набитом битком автобусе, он встанет сзади, и на своем виске и затылке она постоянно будет чувствовать его дыхание. «Его тепло. Его влажность. И вся внутри буду сжиматься».

Ева сжалась. Подъехал автобус. Она всю дорогу вслушивалась. Ничего похожего… ни дыхания, ни тепла, ни влажности. Только что-то ныло в груди…

С каждым днем становилось все холоднее. Холодный туман, словно акварельный рисунок, растворял город. Дома, деревья, люди — все — теряло четкость, растворялось, терялось… Любой звук был приглушен и объемен, вслед следовало эхо. Нимбами, зависшими над уличными фонарями, лучился вязкий электрический свет.

Ева провела по запотевшему стеклу рукой, но ничего так и не стало видно. В мире жили одни лишь тени, сгущаясь и рассеиваясь. Автобус медленно и с явным усилием передвигала своя сила, но её не было достаточно, чтобы миновать это сумрачное царство, дотянуть хотя бы до следующей остановки. Люди прижимали себя друг к другу, сонно помаргивали, слышалось негромкое бормотание то там, то тут, по окнам скользили тени голых веток, веки пухлые и тяжелые все ниже и ниже. Весь этот автобус был похож на медведя еще не уснувшего, но уже улегшегося, которому все не лежалось и он переворачивался и топтался вокруг собственной оси, выискивая положение поудобнее. Но не уснуть медведю…

— Привет.

Ева моргнула.

— Привет.

— Меня зовут…

Но на очередной остановке грохнули двери, заглушив его имя.

— А тебя?

— Меня — Ева.

— Ты надо мной смеешься?

— Нет.

— Как в Ветхом завете…

— Что, как в Ветхом завете?

Он улыбнулся, — Хочешь обратно свое яблоко?

Ева, не понимая о чем это он, занервничала и нахмурилась.

Он достал из-за пазухи большое зеленое яблоко. Но кондуктор, протискиваясь мимо них, толкнул его под локоть, и яблоко упало и укатилось.

Ева пожала плечами. Все это более чем странно. Еве нестерпимо хочется закурить или проснуться.

— Кошелек! — взвизгнул женский голос, — кто-то украл мой кошелек!

На мгновение все замерло, а потом началось. Всё задвигалось и пришло в движение.

— Он! Держите его! Это он, — кричала она. — Ты, наглая морда, покажи, что ты сунул себе за пазуху!

— Я наглая морда? — возмущенный низкий мужской голос. — Дура! Я платок спрятал!

— Я дура?!! Ворюга!

Закудахтали, загомонили:

— Что толкаетесь? Да, что вы шумите? Вы выходите? Всем оставаться на своих местах! Водитель, остановите! Нет, не открывайте двери! Мне надо выйти. Дура! Тварь! Пустите инвалида первой группы! Сиди, инвалид, дома! Да, как ты смеешь, соплячка! Да, откройте же дверь! Вор! Держите его! У меня там все зарплата! Следующая остановка — «Камышовая»…

Ева выпрыгнула из автобуса. Еву тошнило. Ева стояла и, стараясь дышать глубже, сплевывала вязкую горькую слюну. Не сразу поняла, что кто-то стоит сзади и наблюдает за ней. Она распрямилась и посмотрела назад. Это был тот самый парень в цветастой шапочке, в руке он держал открытую пачку сигарет, в этот момент выуживал из нее две сигареты, одну он приклеил к нижней губе, вторую протянул Еве.

Ева скривилась, но сигарету взяла.

— Откуда это у тебя сигареты?

— Нашел, — парень усмехнулся, закрыл пачку и сунул во внутренний карман пальто. Кожаный женский кошелек упал рядом с его туфлей.

— Я сегодня неловок, — он притворно поник головой, улыбка стала неестественной и неживой. Он подошел к мусорной урне и швырнул туда кошелек. — Пойми, это как болезнь, я не могу ничего с собой сделать…

— К чему эта вся херь с яблоком?

— Ты что не любишь яблоки?

Мир теней, мир тумана, холодный мир. Чиркнула зажигалка. Он прикурил сигарету, подошел к Еве ближе, и вставил Еве в рот. Провел ладонью ей по лицу. Ладонь теплая и мягкая. Ева невольно закрыла глаза. Сигарета не удержалась на её губах и упала на холодный влажный асфальт. Его губы были еще теплее и мягче. Тошнота прошла.

Когда Ева открыла глаза, он уже растворился в тумане, там же растворилась и Евина сумочка, с проездными карточками, ключами, деньгами, документами…

Ева подняла с земли почти потухшую сигарету и медленно втягивала в себя горький теплый дым. Знобило, било от холода и обиды.

Касательно осени, как и касательно одиночества, имеется масса заблуждений. Время упадка сил, пора тоски и увядания. Ничего подобного. Никогда не чувствуется мир настолько материальным, четким и выверенным, направленным на причинение острых режущих ран. Осень чувствуется четче и насыщеннее, одиночество доводит до отчаяния и слез. Все время кажется что-то ворочается внутри, мается. Умирает и не может умереть. Преследует запах ветра. Словно старая собака.

Старая собака судорожно вбирает в себя воздух хриплыми короткими вздохами, нос сух и ведет по ветру едва-едва. На нос падает снежинка и не тает. Глаза у собаки мутные, под стать осеннему низкому небу на мгновение обретают наполненность, прозрачность, глубину, когда человеческая ладонь хозяина проводит по спине. Хозяин знает, что это последняя их прогулка. Они рядом друг с другом, собака не в силах более стоять на слабых лапах, ложится на асфальт. Хозяин плачет, берет её на руки и несет домой. Ночью хозяин не спит, вслушивается в хриплое дыхание. Бесшумно скользят слезы. Прерывистое дыхание, едва слышное движение воздуха держит внимание, но вслушиваясь он тратит все силы, несмотря на все усилия, хозяин засыпает… когда дыхания больше нет.

Но в отличие от умершей собаки одиночество не отпускает. Не спишь и вслушиваешься ночами напролет. Ходишь по улицам, тащишь за собой одиночество — да, свое, родное, без него мир уже не мир, ты не ты, никого к себе не подпускаешь… собачишься, рычишь… ты предан одиночеству, как собака в свое время своему хозяину.

Ева, бедная Ева, как так случится, что ты умрешь?

Осень шла своим чередом. Дожди сменялись туманами, туманы пасмурными днями. Ева начала вязать себе шарф. Просыпалась поздно. Долгое время, до того как начинало темнеть, ходила растрепанная и мало что соображающая, потом пила кофе, приходила в себя. Читала книжку, листала красивые журналы, рассматривая красивых людей, слушала музыку, куталась в шерстяной плед, стучала спицами, иногда звонил Антон и рассказывал про школу и про училок, которые все дуры, говорил, чтобы Ева не грустила, что он совсем скоро станет её мужем, а уж тогда ей никогда не будет грустно. Ева улыбалась и иногда приглашала Антона в гости, кормила его супом, специально для него сваренным. При любом намеке на интимную близость до брака выставляла за дверь.

— Я убью тебя, если ты мне изменишь! — кричал Антон и тем умиротворенный шел делать уроки, писать сочинение по «Капитанской дочке». На следующий день получал тройбаны и во всех подробностях рассказывал одноклассникам, как это — любиться с женщиной, как это — держать в руке мягкую теплую округлость груди, чувствовать, как набухает и твердеет сосок, как учащенно бьется сердце, её — твое, как…

— Да что ты паришь!!!!

— Это я парю!

— Ты!

— Получай, тварь!

Сжались кулаки, разлетелись в стороны золотые пуговицы школьных пиджаков, ссадины, синяки, царапины, из разбитого носа падает багровыми каплями на пол коридоров, а затем на ковер директора — кровь. Проводишь языком по зубам. 2:1 в мою пользу.

— Что с тобой?

— В смысле?

— Что с твоим лицом?

— Что с лицом, это еще пустяки, вот посмотри что здесь, — Антон начинал расстегивать ремень, ширинку, в следующее мгновение уже оказывался на лестнице.

Ева вернулась к вязанию своего шарфика. Пришли кошки, легли на колени. Одна другую стала лизать, та терпела, но затем не выдержала, подняла лапу, прижав уши, предупреждающе дернула из стороны в сторону хвостом. Ева махнула рукой, смахнула обеих.

Посчитала петли. Порывисто встала и, в три секунды одевшись, вышла из дома. Куда? Сама не знала. Просто стало невыносимо.

Стоя под козырьком подъезда, закурила. Закинув голову, смотрела, как в неспокойно колышущихся сетях голых веток бьются последние листья, как отрываются и летят, как ладонь ветра пришлепывает их, словно мух, к земле.

Ева почувствовала тревогу. Что-то не так.

Ева вздрогнула и повернулась. На скамейке в трех шагах от подъезда кто-то сидел и пристально смотрел на неё.

— Привет, — сказал кто-то.

— Ты украл у меня кучу вещей.

— Я все принес. Я говорю же, это как болезнь…

Ева докурила. Развернулась и уже хотела вернуться домой, но история повторилась… Дверь снова захлопнулась. Хм… Она вернулась и сказала:

— Ты принес мои вещи?

— Да, — вот возьми.

Она забрала сумочку, отыскала ключи от квартиры и, больше ничего не сказав, развернулась и ушла.

Его звали Макс. Он пришел позже. Открыл дверь дубликатом ключа. Прошел в комнату. Она лежала голая и ждала. Он разделся и лег рядом. Его холодное тело прижалось к ней. Ева порывисто вдохнула запах его мокрых волос.

— Ева, ты кошка?

Они лежали на полу и курили. Одну сигарету на двоих.

— Да, я кошка. Когда ты гладишь меня, проводишь ладонью по моему телу, мне хочется мурлыкать…

— Если хочется — мурлычь.

Он взял в ладонь ее грудь и куснул зубами сосок.

— Я мурлычу, мое дыхание учащенно, я щурюсь и улыбаюсь, чувство такое, словно я лежу на солнце, его теплые лучи проникают под закрытые веки, отчего темнота закрытых век становится розовой, вспыхивают яркие искры. Кошки любят солнце и тепло солнца…

— И точно как кошки, ты гадишь в корыто с песком, а потом, закопав, с безумными глазами вылетаешь из туалета вон?

— Дурак!

Когда Ева была маленькая… А была ли Ева когда-нибудь маленькая? Было ли это тело с этими высокими упругими грудями, с сосками-улитками, с этими мягкими ласковыми руками, с подтянутым легким пузиком, с бестелесными шелковистыми волосками по золотистой коже, с бесстыже притягательными голыми бедрами… — было ли когда-нибудь по-детски костляво и угловато? Две косы-баранки, сопливый шмыгающий неустанно нос, нежелание (полное отрицание) надевать шапку, и тем более капюшон. Лицо все в веснушках и ноги мокрые, в желтых резиновых сапогах вода плещется. А в глазах, глядящих исподлобья, упрямство. Говори ей сейчас что-нибудь, не говори, хрен она тебя послушает. У нее сейчас в голове не мальчики и всякие там помадки-цилиндрики. Еве сейчас нестерпимо хочется бежать обратно во двор, бить палкой по лужам и лепить из грязи котлетки и пирожные. И хоть говоришь ей: Ева, ты опять вся грязная, мокрая, вырастешь, никто на такой растяпе никогда не женится, насупится еще больше, скажет: Бе-а… скривиться, зачешет язык, сплюнет: Фу! Замуж — никогда! И всё! Убежит, и не поймаешь! Дождь моросит, падают в лужи кленовые листья.

В луже живет черный плавающий жук. Ева хочет поймать жука. Хочет, чтобы жук плавал не в этой грязной луже, а у нее в аквариуме вместе с золотыми рыбками. Но жук не знает о своем счастье и уворачивается от её пальцев, зарывается в самую грязь, мутит воду, дает деру…

Детство Евы полно света. Папа смотрит футбол и болеет за сборную Грузии, а мама чертит карандашом на страницах учебников с картинками человеческих внутренностей. Что в них интересного? Нет ничего интереснее «Веселых картинок» и «Ну, погоди!».

Прошлые выходные Ева зарядила камнем Мите, из соседнего подъезда, в лоб, у Мити вылезла огромная и смешная шишка, и пришла к Еве домой огромная и смешная Митькина бабушка, которая требовала, чтобы Еву посадили в тюрьму. Еву в тюрьму не посадили, но наказали — оставили без «Спокойной ночи, малыши». Теперь Ева, страшась наказания, не швыряет вовсе в Митю камни, она больше с ним вообще не разговаривает, Митя мучается и все время просит у нее прощения. Митя — дурак. Уже отдал ей свои все машинки, все фантики, и даже хочет отдать вертолет, но не отдает от жадности, которая сильнее его. Вертолет не летает, как нормальные вертолеты, а кружится вместе с белыми пластмассовыми лопастями и все время, вместо того чтобы приземлиться, терпит крушение. Все пассажиры неизменно погибают. Митя, дурак, этого не понимает. Все запускает и запускает этот вертолет. Скоро на планете не останется из-за Митьки вообще населения. Даже китайцев. Папа говорит, что без населения будет совсем неплохо. Будет везде трава и деревья, животные, и птицы, и жуки. Не будет бензина в лужах и пыли в воздухе, и мусора на улицах. Не будут умирать деревья от топоров, и гибнуть киты в рыболовных сетях. Не будут умирать утки и рыбы в нефтяных пятнах. Только это никому не будет нужно. Не будет никого, чтобы порадоваться чистому воздуху или тому, как заходит солнце. Никто не приручит кошку, и кошка будет дикая и неласковая. Никто не приручит собаку, и собака станет злой и очень похожей на волка, не будет уметь давать лапу и приносить тапочки, и еще никто не будет собаке варить кости и кашу. И, конечно же, твой жук так и останется жить в луже и никогда не узнает о существовании золотых рыбок.

Ева отобрала вертолет у Мити. Разломала на части. Не посмотрела вечером на Хрюшу и Степашу. Пусть.

Не помогло. Вертолеты были не причем. Родители Евы погибли в автокатастрофе. Еве было девять лет. Воспитывалась она в семье дяди, брата матери. Печально. Не то слово. Хватит об этом.

Ева подняла крышечку и помешала чай в чайничке, затем, придерживая крышечку пальцем (палец, самый его кончик, жгло, но что тут поделаешь?) налила чай сначала в свою чашку, затем в его, вспомнила смутно какие-то правила этикета, быть может, вовсе и не по этому случаю, сказала про себя: «Во, дура!», и быстро поменяла чашки местами. Из каждой чашки на каждую из салфеток, что были под чашками на блюдцах, вылилось по несколько капель этого зеленого чая с жасмином. Салфетки потемнели и сморщились. Чтобы хаос на столе не стал приумножаться, Ева стремительным движением сдернула свои руки со стола, опрокинув сахарницу, та покатилась и сорвалась со столика — где-то там внизу рассыпалась стеклом и сахаром. «Больше ни одного движения!» крикнула себе про себя Ева, и застыла, только до этого как можно шире, как только могла, улыбнулась.

Митя улыбнулся в ответ. Ему больше просто ничего не оставалось. Ему самому некуда было себя девать. Он покрывался периодически пятнами, слова каменели. Во рту пересохло, и там, похоже, побывали кошки. Митя сделал попытку схватиться за чашку, но та, словно кобылица, взбрыкнулась, обожгло пальцы. Не переставая улыбаться, он скривился от боли и собственной нелепости. Сидели молча. Друг на друга не смотрели. Официанта не замечали. Он стоял, перешагивая с ноги на ногу (ноги гудели, но не присесть за двадцать часов, и, тем более, не снять блестящие туфельки, только вот так, с ноги на ногу), вначале что-то ждал от них, но потом задумался, так и стоял — пританцовывая, чему-то устало улыбался, уставившись в пустоту…

Ева встретила Митю на улице. Кто-то тронул ее за локоть. Она обернулась недоуменно, нахмурившись, посмотрела на белобрысого парня, испуганно растерянно смотрящего на нее, о том, чтоб она его узнала и речи не могло быть.

— Чего?

— Ева? — неуверенно и чуть слышно спросил он.

— Да.

Откуда все её знают, чуть ли не каждый встречный знает её имя. Раз за разом эти прикосновения, эти неуверенные голоса.

— Я Митя. Мы в одном доме жили.

— Митька! — глаза Евы вспыхнули, лицо просветлело и засияло. — Митька! Митька! Невероятно!

Он счастливо улыбнулся.

— Но как ты узнал меня?

— Не знаю. Всю жизнь мечтал встретить тебя… И поэтому когда увидел, не поверил, что это ты…

— Митька! — вскрикнула Ева и от захлестнувшего её восторга, ничего не нашла лучше чем взять и крепко обнять его. В одно мгновение пронеслось все: лужи, жуки, вертолеты, камни, шишки, бабушки.

Они договорились встретиться в следующее воскресение. Максу о Мите Ева ничего не сказала. Не сочла нужным. Макс поселился у Евы. Мусорное ведро полнилось пустыми портмоне. Приходил когда хотел, уходил, когда хотел. Ева не знала, почему она позволяет ему все. Что это было? Любовь? Привязанность?.. Нет. Она лишь чувствовала все ту же пустоту. Пустота до, так пустота после… Но не вызывало никаких сомнений Макс еще должен был сыграть свою роль.

Позвонили в дверь. Ева была уверенна, это не Макс. Он открывал всегда своим ключом. Бесшумно появлялся в квартире, бесшумно исчезал.

Ева открыла дверь. Едва стоя на ногах весь в крови, одежда изодрана, весь в грязи. Босяком. Без куртки. Макс.

— Суки! — прошлепал он опухшими окровавленными губами.

Ева уложила его в постель, стянула одежду, принесла мокрое полотенце, омыла синяки и ссадины. Ребра были сломаны, два или три, он тяжело дышал и матерился. Перетянула грудь бинтами.

— Суки, — чуть ли не плакал Макс, — они били меня вчетвером. Они забрали все, что у меня было в карманах, сняли ботинки, все сняли.

— Кто?

— Менты. Они ждали меня.

— И тебя не посадили?

— Не за что. У них не было улик. Они никогда бы не поймали меня. Здесь же они меня ждали. Они все подстроили. Собаки. Они хотели мне что-то подбросить…

— Почему не подбросили?

— Подбросили… Теперь у меня нет выбора… Я буду работать на них. У них там мафия.

Ева промолчала. Она сидела рядом и ничего не чувствовала, ни сострадания, ни его злобы. Ей было все равно.

— Куда ты?

— Мне надо.

— Куда ты идешь?

— Какая тебе разница.

Ева быстро натянула сапоги, надела пальто и вышла из квартиры. Макс лежал на матрасе и все время, пока она собиралась, молча смотрел на нее.

Во дворе к ней подбежала лохматая собака, и стала радостно прыгать вокруг нее. Ева оглянулась и увидела чуть в стороне Антона.

— Привет, Антон, — махнула она ему рукой.

Он смотрел на нее хмуро, ничего не ответил. Отвернулся. А собака радостно виляла хвостом и повизгивала. Ева присела на корточки и погладила её по спине. На шерсть падали снежинки и таяли.

— Антон, что с тобой?

Антон подошел ближе. Все также исподлобья спросил:

— Кто он? Кто к тебе ходит?

— Никто.

— Я убью его. Я убью тебя. А потом себя.

— Глупости, — Ева улыбнулась, и погладила его по голове. Потом наклонилась и поцеловала его в губы, — Кроме тебя у меня никого нет.

— Я предупредил, — Антон закрыл глаза и зарыдал.

— Ну наконец-то, — засиял улыбкой Митя, — я думал, что ты не придешь…

— Вот видишь, пришла.

Он подарил ей кроваво бордовую розу. Пристально смотрел на нее. Не моргая. Еве стало не по себе от этого взгляда. Но она сделала усилие над собой, улыбнулась и спросила:

— Куда пойдем?

— Идем, просто пойдем…

Он взял её под руку. Ева почувствовала все напряжение в его пальцах, глянула на него, он в ответ улыбнулся, напряженно и болезненно.

— Что с тобой, Митя?

— Ничего, — он попытался улыбнуться естественнее, — я просто не верю, что нашел наконец тебя. Именно тебя. Знаешь, я влюблен в тебя с детства.

— Да, я помню…

— Не, перебивай меня. Я болею тобой. Ты моя болезнь.

— Болезнь. Мне везет, — Ева почувствовала, как деревенеет лицо.

— Да, я искал тебя во многих женщинах. Но они были все плохими женщинами, грязными шлюшками…

— Зачем ты…

— Не перебивай меня! Я их всех наказал.

— Наказал?

— Да, теперь они все м…

Он не договорил. Ева увидела перед ним Макса, который с перекошенным ненавистью лицом ударил его кулаком под солнечное сплетение, потом коленом в голову, и когда Митя упал, начал месить его ногами.

Ева отступила на шаг. Смотрела на Макса, смотрела на корчащегося у его ног Митю, на её лице было недоумение. Затем она развернулась и, налетая на прохожих, не зная, куда и зачем идет, устремилась прочь. Ева не могла понять, что происходит. Кто, какая сволочь, превращает её жизнь в нечто неправдоподобное, неестественное, жуткое существование… Зачем ей все это, зачем этот нелепый мир, для чьего развлечения?

Кто-то уцепился за её руку. Ева испугалась, что это Макс. Но перед ней стоял грязный вонючий бездомный:

— Девушка, подайте на пропитание.

Ева вырвалась и чуть не завыла от отчаяния.

Вечером она, обхватив себя за колени, в каком-то оцепенении слушала, как в дверь бьется Макс.

— Открой мне! Дрянь! Открой мне дверь! Я убью тебя! Слышишь! Я убью тебя!

Ева, раскачиваясь вперед назад, что-то шептала совсем тихо, что-то пела. Смотрела в окно, на то, как залетают в комнату снежинки, падают на пол. Не тают. Улыбалась.

Вокруг нее ходили её Кошки. Орали и кусали за пальцы ног и рук. Но Ева никак не реагировала.

— Здравствуй, Ева. Ты давно не приходила к нам.

— Извини, дядя.

— Да, нет, все нормально. Проходи. Будешь кофе?

— Нет, спасибо.

— А я, пожалуй, себе сварю, — дядя ставит на газ турку, ждет, когда устремиться вверх коричневая пена. Ева молчит, Ева не знает, как начать.

— Дядя, может такое быть, что меня кто-то сглазил или еще что.

— Почему ты спрашиваешь, Ева?

У дяди на кухне тепло и спокойно. Он раскуривает свою трубку, приятно и сильно пахнет табаком. Кухня наполняется сизым дымом, и как не следи — кофе все равно убежит.

Дядя достает карты Таро, дядя просит показать ей свои ладони, Ева ждет, Ева верит, что дядя сможет снять заклятие. Ева рассказывает о всех этих сумасшедших людях, которые окружают её, Ева рассказывает о юном Антоне, о Капитане, о человеке в драповом пальто, о Красавчике, о Максе, о психе, в которого превратился её детский друг Митька из соседнего дома. Дядя слушает, чертит что-то черными чернилами у нее на ладоне, измеряет циркулем, поглядывает на карты, приносит из комнаты таблицы эфемерид. Что-то считает и записывает.

Молчит.

Потом говорит:

— Ева, хочешь яблоко?

— Яблоко? Что вы все заладили! Яблоко! Яблоко! Хватит! Что происходит?!

Ева вышла из подъезда. Начался снег. Крупные снежные хлопья падали на асфальт. Кружили в воздухе. Лезли в глаза, размазывая черные стволы деревьев, серые дома и светящиеся окна. Ева шла, всматриваясь напряженно вперед. Искала хоть какие-то ориентиры. Ева видела, как идут навстречу люди, но чем ближе они подходили, тем призрачнее становились. А прикосновение и вовсе разбивало их, словно в снежном вихре, на сотни снежных перьев. Еве показалось, что она увидела впереди Макса, но и от него не осталось ничего кроме порыва ветра. Падающий снег рождал и разбивал знакомые лица: Митя, Антон, Капитан, другие вовсе незнакомые… Мелькнули тени её Кошек. Снег встал на мгновение стенами ее комнаты. Снег растворил в себе тягучие недели осени, снег впитал в себя ее одиночество. Ева вскинула свои руки. Вдруг увидела себя со стороны, увидела, как снег несется в воздухе, крутит вихри, как отрывается от ее голого тела, как уносит ее последний ужас. Как все заслоняет собой ослепительно белый свет…

Ева лежит на полу посередине комнаты. В распахнутое окно к её обнаженному телу тянет свои лучи лунный свет. Кошки, урча и оттискивая друг друга, лакают что-то черное, что растеклось на полу. Рядом с Евой сидит Митя. Тоже голый. Его бледное лицо обращено к полному диску луны. Поблескивают глаза и зубы. Яростно бьется во входную дверь и воет Макс. Больше никаких других звуков не нет. Между грудей Евы лежит черная в этом свете роза. Из сердца торчит нож. А в широко раскрытых Евиных глазах идет, не переставая, снег…

— Ева, в той автомобильной катастрофе, — дядя не смотрит ей в глаза, его глаза слезятся от сигаретного дыма, — в той автомобильной катастрофе погибли все — твоя мать, твой отец, и ты, моя девочка. В живых не осталось никого…

— Дядя, но…

— Ева, уже совсем поздно. Оставайся, тебе не обязательно никуда идти. Мы прекрасно проведем вечер вместе. И Ева… ешь яблоки, Ева… Милая моя Ева…

Город рыба

Этот город выброшенная на берег рыба. Он хватает ртом воздух и бьет хвостом. Уже много лет. Старики говорят, что по преданиям этот город однажды уйдет туда, откуда пришел. Это значит лишь то, что рыба оживет и вернется в море. Но когда это произойдет, старики не знают. Они сидят у своих лодок и смотрят, как в море садится солнце. Их лица в глубоких морщинах, коричневые от загара лица, глаза светлые и глубокие словно небо. Набегает на берег волна. Старики курят, скрученные из старых газет, папиросы, сплевывая крошки табака в песок.

Ветер пахнет солью и гниющими мокрыми водорослями.

Эта повесть о городе-рыбе, которая вернется однажды домой.

Артур закурил еще одну сигарету и, держа ее зубами, откупорил бутылку вина. Стоя у окна, он запивал сигаретный дым маленькими глотками и рассматривал на черные волны у подножья дома. Заходящее солнце било в лицо, оно садилось между домов по линии улицы, озаряя молчаливый город пронзительно яркими лучами. Каждый луч был отчетлив — вычищен ветром и солью — прикасаясь к лицу, приносил тоску.

Артур наблюдал, как последний автобус спешит в парк. Казалось, ему не успеть, вода прибывала и заливала его колеса. Оставляя за собой бурлящий след, автобус с ревом мчался через площадь, свернул на Янонио гатве, там, на мгновение остановился, выплюнул пассажира и скрылся из видимости. Человек, выгребая ногами в высоких рыбацких сапогах, медленно дошел до арки, которая, словно ртом, жадно всасывала воду.

Люди стали странными. Присутствие моря меняло их изо дня в день, и кто знает, быть может, это были уже не люди. Все живое когда-то вышло из моря, в море наверное и уйдет. Пусть будет так.

Едва слышно скрипнула дверь за спиной. Толи кошка, толи призрак…

Артур обернулся и увидел сгорбленную фигуру отчима. Он стоял в дверном проеме и, опершись на палку, ждал.

— Привет, Олег. Как твоя мертвая жизнь?

Отчим скривился. И стал тщательно набивать трубку табаком.

— Зачем ты пришел?

— У меня заканчивается табак…

— И чего?

— Мне нужен табак!

Старик закашлялся и уронил палку. Потом, наклонившись, долго ловил её пальцами, но безуспешно.

Артур стоял и смотрел. Чувствуя, как внутри растет раздражение. Наконец старик ухватил палку и медленно, облокачиваясь на дверной косяк, разогнулся. Они стояли и с ненавистью смотрели друг на друга.

— Дай мне хоть сигарет!

Артур промолчал и отвернулся к окну.

Отчим стал раскуривать трубку и по комнате начал расползаться густой дым. Дым выползал в окно, опускался ниже, клубился и густел. Город застилало туманом.

Когда все же Артур обернулся, сжимая в кулаке пачку сигарет, в дверном проеме никого не было.

Артур швырнул бутылку в море. Через четыре волны её разбило о стену. Через четыреста тысяч волн осколки превратятся в мутные чуть шершавые на ощупь кругляшки. Их найдет на берегу какой-нибудь ребенок. Спрячет в кулаке, словно сокровище…

В окно запрыгнула рыба, она упала на мокрые доски и билась все то время, что Артур курил. Докурив, он дотянулся до рыбы и притянул её ближе. Некоторое время задумчиво смотрел на её извивающееся тело — она хлопала ртом и изгибалась всем телом то в одну сторону, то в другую. Ему ничего не стоило, взять её в руку и выпустить в море. Быть может, тогда она предложит исполнить три его желания.

Что в этом городе больше — города или все же рыбы? Рыбная сущность города заключается в его географии, смотрит рыба в море, словно в зеркало, видит свое тело, лежащее вдоль берега, каменные дома, улицы, газовые фонари, протекающую реку — пополам разрезающую город-рыбу на равные части. Но стальные скобы трех мостов крепко сцепляют рыбу. Голова от хвоста теперь никуда не денется.

Артур придвинул к себе телефон, поставил между коленями, пальцы проваливались в круглые отверстия диска, тащили его до стального язычка и отпускали, дальше в трубке трещала очередная цифра и только после пятой — тревожные длинные гудки.

Артур ждал. Мира подняла трубку.

— Алло, — её сонный голос.

Он молчал.

— Алло, Артур это ты?

Он сидел и слушал её молчание. Втягивал в себя словно дым.

В трубке послышались короткие гудки.

Он сидел так долго. В полной темноте под распахнутыми внутрь комнаты рамами. Красным угольком тлела очередная сигарета.

Ветер на мгновение разметал туман. В лицо смотрела огромная луна. Ближе, ближе — протянуть руку и погладить изрытую кратерами её поверхность.

Он так и заснул, на полу. Шумело море, поднимаясь все выше и выше. Вода просачивалась между досками — словно в ритме дыхания — то, появляясь, то, прячась — оставляя пузыри. По коридорам и комнатам сквозняком гулял ветер. Поскрипывая, словно корабельными снастями, дом плыл в непроглядном тумане, давно сбившись с курса. От прилива до прилива.

Город пропитан солью и западным ветром. Кто знает, быть может, словно тело мумии, он просуществует тысячу лет.

Деревянная лодка выплывает из-под арки. На веслах сидит человек в брезентовом черном плаще с хмурым усатым лицом. Он мерно опускает весла в воду, скрип уключины разносится по воздуху, отражаясь в укутанных в туман проулках. Лодка медленно плывет вверх по Манто по направлению к городскому парку. Там у чертова колеса, на две трети скрытого водой, человек вытаскивает из лодки сети и начинает осторожно отпускать их по течению холодной темной воды. Бормочет себе под нос неразборчиво:

«Я поймаю рыбу, принесу её домой, Рита выпотрошит ее, порежет большими кусками, вываляет в соленой муке. На плите будет постреливать подсолнечным маслом раскаленная сковорода. Рита пожарит рыбу с луком. Мои сыновья будут сидеть по правую мою руку, мои дочери по левую. Мне будет радостно, я буду благодарить Бога за то, что Он дал мне такую жизнь! Но как мне поймать рыбу, если сыновья мои мертвы, а дочери продают свои объятья встречному поперечному — только помани. Как мне пожарить рыбу, если моя Рита бродит по дну моря утопленницей, а сознание мое туманно и безумно. Мои сети изрезаны, продырявлены мною, из страха и отчаяния, любая рыба, попадающаяся мне в сети, всегда с лицом моей Риты, моя милая Рита бьется в моих объятьях и открывает рот, беззвучно вопит, от этого крика мне невыносимо больно… Но я мечтаю вернуться домой с хорошим уловом. Пусть будет, как раньше. Пусть стынет на блюде жареный лук. И лица моих родным сияют любовью и миром…»

Ни молитва. Ни заклинание. Не разобрать не одного слова. Шевеление сухих потрескавшихся губ.

Когда сети поплавками ложатся на волны, человек без движения застывает в ожидании. Стелется туман, с веток падают капли и круги расходятся по воде в разные стороны.

Артур проснулся от холода и от противного ощущения прилипшей к телу мокрой одежды. Тело все ломило. Вокруг него валялись мертвые рыбешки. Море отступило, оставив песок, водоросли и похмелье. Артур добрел до ванной, стянул с себя одежду, отпихнул её в угол, залез в ванну и долго стоял под горячим душем…

Пачка сигарет намокла, чтобы купить новую, нужно было спуститься вниз в ларек, который должен был быть уже открыт. Вспомнил, что и Олегу нужен табак.

В ларьке сидела тетя Люся и, отсчитывая ему сдачу, спросила об отце. Она упрямо называла Олега его отцом. Артур пытался зажечь сигарету, спички ломались, и сырая сера оставалась на коробке.

Старик сидел в кресле и, попыхивая своей трубкой, рассказывал:

— Да, она была старше меня, но это казалось и лучше. Была больше вероятность того, что мы умрем в один и тот же день. Я дымил своей трубкой и все повторял: «Это будет в четверг. Я выкурю последнюю свою трубку и последу за тобой. На земле и на небе мы всегда будем вместе». Я смеялся, она нет. Я купил фотоаппарат «Autovilija». Фотографировал её все время. Она смеялась. Самые солнечные дни в моей жизни. Я тогда даже не думал, что все так обернется. У нее был сын, ему было пять лет. Я особо не обращал на него внимание. Бледный худенький маленький человечек. Он не мешал моему счастью. Я мечтал, что она родит мне моих детей. Потом она заболела и умерла. А я остался с её сыном. Черт побери, у неё был рак легких. Своей трубкой я убивал её. — Старик закашливался, но, справившись с приступом кашля, затягивался вновь. Потом молчал, мыслями был где-то далеко. — Когда я привел его домой, он встал у окна и, подняв лицо к полной луне, стал смотреть на нее, не отрываясь. Все также молчал. Не проронил ни слова. Я понял, что вообще никогда не слышал, его голоса. Я понял, что вообще ничего не знаю про него. Он стоял и смотрел на полную луну. Я не знал, что сказать. Как себя вести, я боялся даже прикасаться к нему. Мне он казался чем-то настолько чужим, что хотелось просто развернуться, уйти и никогда не возвращаться в этот дом. Я быть может, и сделал бы так. Без угрызений. Мне дела не было до этого маленького заморыша. Я не знаю, как он сделал это… Луна, под его взглядом, начала расти, приближаться. Скоро затмила полнеба. Вместе с ней в город пришло море. Вода устремилась по улицам, затапливая их, поднимаясь все выше и выше, доходя до первого, второго, третьего этажа. Море в ту ночь поменяло город. Город изменился. Изменилось все, что было в этом городе. Во мне все затопил страх.

Солнце поднялось над улицей, но улица была, по-прежнему, пуста. Артур перешел улицу и зашел в кафе, колокольчик на двери звякнул, человек оторвал голову от стойки и сонно посмотрел на Артура:

— Привет, Анри, — поздоровался Артур.

— Здравствуйте, понас Артурас, что-то вы рано сегодня.

— Не спиться. Можешь сделать мне крепкого чаю?

— Да, конечно.

В кафе был еще кто-то, он сидел в дальнем углу, и Артур заметил, что этот кто-то, не отрываясь, смотрит на него и улыбается.

— Мы знакомы? — спросил Артур.

— Это вряд ли, — ответил незнакомец, улыбнувшись еще шире. Он был коренаст, смугл, гладко выбрит, примерно одних лет с Артуром, одет в дорогой костюм, глаза выдавали наглость его натуры, самоуверенность, но угрозы от него не исходило, как Артуру показалось на первый взгляд. Артур заметил, несмотря на раннее утро, уже нетрезвость в его взгляде. Артур сел к окну, к нему спиной. Анри принес чайник и чашку, поставил перед Артуром. Артур кивнул и устремил свой взгляд на улицу.

Мимо пробежала собака, резко остановилась и стала задней лапой чесать за ухом. Почесала, дальше побежала, вся задница была в песке. Ветерок гнал бумажку, Артур заметил, что это сотенная купюра.

Артур услышал, как за спиной отодвигается стул, и внутренне напрягся.

Повернул голову, увидел, что мужчина идет к нему, держа в руках рюмку и графинчик.

— Не помешаю? — спросил он у Артура.

Артур покачал головой и мужчина сел напротив.

— Меня зовут Альгис. Я прошу прощения за некоторую навязчивость, но у меня вредная привычка. Я не могу пить в одиночестве.

— Человек существо стадное, — Артур, глянул в сторону Анри. Тот, как и должен был, улыбнулся.

— Я уезжаю завтра. Сегодня последний день в этом городе. Я прожил здесь не так уж и долго, всего несколько месяцев, но так и не смог понять этот город.

— Это нормально.

— Но люди ведь все равно живут здесь. Что-то их держит.

— Люди?..

— Вот ты, почему ты не уезжаешь? — Альгис без церемоний сразу же перешел на ты.

— Куда мне ехать? Я здесь родился. Здесь мое место.

— Ладно, все это неважно. Сегодня я хочу устроить что-то вроде отвальной. Побродить по пивным, как следует набраться, чтобы завтра отчалить отсюда навсегда.

— Неплохой план.

— Было бы глупо, с твоей стороны отказываться.

— Да, глупо, но я и не отказываюсь.

Альгис засмеялся:

— Анри! Принеси как еще рюмку! И если хочешь тоже можешь к нам присоединиться.

Анри, только вновь улыбнулся. Поставил перед Артуром рюмку и молча удалился к себе за барную стойку.

Собака бежала вверх по Манто, время от времени обнюхивая столбы и углы домов. Тщетно. Город был пустым. Запахов почти не было. Собака была старая. Сухой нос ловил ветер, дувший с моря. Но и в нем ничего не было. Раздался выстрел. Собака взвизгнула, её перевернуло в воздухе и ударило об стену. К лежащему телу подошли двое. Черное дуло уперлось в собачью голову. Собака тяжело дышала, высунув язык. Глаза уже заволокло мутной пленкой. Выстрел.

— Вы в отличной форме, понас Йонас! Попасть в нее за семьдесят метров!

— Только не надо лизать мне задницу, Дима, — но было видно, что эти слова были приятны Йонасу. Он расплылся в улыбке.

Солнце достигло зенита, когда они выбрались из кафе. Артур поднял голову и смотрел, как парит в небе чайка. Но Альгис был беспокоен, тащил его дальше. За рукав подвел к дороге и стал махать руками, подзывая такси. Такси остановилось прямо напротив них. Они влезли в пахнущий газом салон, проехали двести метров, ввалились в ресторан «Vaiva». Здесь Альгиса, без сомнения, знали. Он начал обниматься и целовать администратора, высокого седого мужчину, который достаточно благосклонно улыбался, помог Альгису снять пальто, неободрительно бросил взгляд на Артура.

— Петр, все нормально! — Альгис, опустив руку в карман, вытащил купюру. Тот сразу успокоился.

— Петр, — вскрикнул Альгис, — нам водки, селедки и девочек.

— Будет сделано, понас Альгис.

В огромном зале кроме них никого больше не было. Они сели за столик, сразу же на столе оказались различные закуски, графин с водкой. Услужливый официант не давал сделать лишнего движения, чуть ли не сам вливал водку в рот Альгису. Артур пьяно думал о том, что непростой этот Альгис человек. Совсем не простой.

— Альгис, чем ты занимаешься в этом городе.

— Чем я занимаюсь? Я мэр этого города.

Как-то совершенно незаметно за их столиком появились две девушки. Вдруг одна из них стала целовать его. Её лицо было ярко накрашено, волосы были короткими и черными.

— Напомни, как тебя зовут? — нетвердо спросил Артур.

— Я Вайда. А ты Артур, правда?

— Ты знаешь меня?

— Знаю. Наши отцы вместе ходили в море давным-давно.

— Вайда… Хорошее имя.

Артур огляделся. Альгис спал, положив голову на руки. Рядом с ним сидела худая блондинка с пустым безразличным взглядом и курила. В её лице показалось ему что-то знакомое. Приглядевшись, Артур понял, что это Кристина. Он знал её девочкой, она жила в доме напротив.

Артур попросил чаю. Он быстро трезвел.

— Артур, ты совсем не помнишь меня? — спросила Вайда.

— Нет, почему же, — соврал он.

Артур положил ей руку на бедро и старался больше не о чем не задумываться.

Проснулся Альгис и долго моргал веками, пытаясь понять, где находиться. Потом встал и, отойдя на два шага в сторону, начал мочиться. Тут же появился администратор, но Альгис молча достал еще одну купюру и протянул ему. Тот взял деньги и ничего не сказал. Кристина никак не отреагировала, только все так же смотря в никуда, затушила сигарету и налила себе водки.

— Всё! Все поехали ко мне домой! — вскрикнул Альгис, — я хочу показать вам, как я живу!

Солнце садится. Ветер несет по улицам песок.

Квартира была в старом городе. Окнами выходила на Театральную площадь. Скорее это была не квартира, а двухэтажный дом. Дом был пуст. Как в музее, здесь было много дорогих и красивых вещей, на стенах весели картины, все пахло роскошью от мебели до вида из окна. Альгис зажег в камине огонь. Достал из встроенного в стену бара бутылку коньяка и, разливая всем в бокалы, сказал:

— Давайте еще раз выпьем за мой отъезд.

— А кто будет мэром после тебя? — спросила Кристина.

— Не знаю, быть может, никого… Этому городу больше не нужно человеческая власть.

Темнело. Шум наступающей воды усиливался. Время прилива. Альгис увел Кристину в одну из комнат. Артур с Вайдой остались в гостиной у камина. Она холодными пальцами расстегнула пуговицы грубой рубашки от, пропитавшей ткань, соли. Он целовал её грудь, шею, проводил щекой по животу. Под окнами билась волна, двигались, проникая друг в друга, их тела.

Утром они нашли Альгис повесившимся у себя в спальне. Кристины нигде не было.

Анри открывает свое кафе ни свет ни заря. Как только уходит море. Выметает с крыльца песок. Трогает дверной колокольчик. Колокольчик звякает, словно кто-то входит внутрь. Анри всегда первый посетитель своего кафе. Он готовит себе чашечку «быстрого» кофе, садится у окна и смотрит на пустынную улицу. И незаметно он погружается в грезы, перед глазами улица города, которого уже нет, но который был когда-то. Вот идет господин. В руке его трость. Он одет в черный сюртук. Длинная седая борода. Анри не знает его имени. Но эта строгая фигура вызывает в нем трепет и интерес. Быть может, этот господин учитель гимназии, быть может, служащий похоронного бюро. Кто знает. Впрочем, это не так уж и важно. Анри видит тетушку Эмми. Тетушка Эмми несет в руках большую корзину. В корзине шестеро щенят. Щенята достаточно выросли. От них уже нет покоя. Тетушка Эмми, сегодня думает продать их на базаре. Тем более, что сегодня базарный день и особых проблем с этим не должно возникнуть. Щенята норовят вылезти из корзины. Они тявкают и пищат. Следом за тетушкой Эммой бежит её собака Молли, она забегает вперед хозяйки, старается заглянуть ей в глаза. Она беспокоится за своих щенят. Тетушка Эмми на нее покрикивает и гонит домой. Ей самой нелегко. Она, что тут говорить, привязалась к этим маленьким негодникам. Их обгоняет на велосипеде мальчишка. Зовут его Томас. Нет никого быстрее его в городе, ни один мальчишка не сравнится с ним в скорости, да что мальчишка, Томас быстрее ветра. Ветер шелестит липами, и с них, кружась, плавно падает липовый цвет. Город полон призраков, как чашка «быстрого» кофе, стынущего в холодных пальцах Анри.

Анри сам родом из далеких мест. Давным-давно он влюбился девушку от кожи, которой дурманяще пахло солнцем, морской солью и золотым песком. Следуя этому запаху, он приехал однажды в этот город. Город с маленькими домами, красными черепичными крышами и кривыми улочками. Светлыми людьми и красивыми юными барышнями. Идея открыть здесь свое кафе и стремление остаться здесь жить не вызывали никакого раздумья и неуверенности. Так и произошло. Скоро кафе Анри стало самым популярным кафе города. Сюда приходили молодые поэты и художники, вечерами посетители заранее занимали столики, чтобы замечательно провести время с друзьями и любимыми, всем нравились легкие, несущие радостное расположение духа, коктейли Анри, секрет приготовления которых знал только он, молчаливый, всегда искренне улыбающийся, лысеющий толстячок. «Анри, сегодня я меня уволили с работы, посоветуй, что такого выпить, чтоб можно было жить дальше!» — «Нет проблем, месье Эдвинас, возьмите „Парнас“, Вам сразу станет лучше! Нет, нет, это за счет заведения» — «Спасибо, Анри! Спасибо! И, правда, мне совсем теперь лучше, я даже рад, что так произошло. Теперь я смогу дописать, наконец, свой роман. Помнишь, Анри, я говорил тебе по него?» — «Как же, месье, конечно, помню, роман про одну барышню, которая однажды потеряла и совесть и трусики…»

Анри непроизвольно улыбается своим воспоминаниям. Протирает бокалы для вина. В третий раз за это утро. Никто не заходит к нему в кафе. Только на улице ветер гонит по воздуху липовый цвет.

Волна за волной набегала на тротуар. Кристина шла по самой кромке воды, чувствуя, как под ногами крошатся хрупкие ракушки. Кристина вздрогнула, заметив тень, обгоняющую её, но это была всего лишь её собственная тень, сторонящаяся от фонаря. Перейдя через мост, Кристина свернула в переулок и, цокая каблучками по булыжной мостовой, направилась к «Žveju baru». Волна коснулась её пятки, когда она переступила порог. Не мешкая, она прошла мимо барной стойки и поднялась сразу на второй этаж. Там стояли тяжелые деревянные столы, горел неяркий свет. За столами сидели хмурые люди, пряча в своих ладонях кружки с темным пивом. Их лица треснули в кривых улыбках, когда они увидели Кристину, вспотели лбы, заблестели жадно глаза.

Она отыскала взглядом Йонаса. Он сидел в дальнем углу. Повернувшись к залу спиной, и что-то считал, вдавливая короткими толстыми пальцами кнопки калькулятора.

— Мэр мертв, — сказала Кристина.

— Да здравствует, король! — засмеялся Йонас и обернулся, — Альгис всегда держал обещания. Город теперь мой.

— Думаешь?

— Да, — Йонас пристально смотрел на Кристину, — Есть другие кандидатуры?

Кристина села напротив него за стол и достала из сумочки сигареты. Вытащила одну и зажала между двумя длинными тонкими пальцами. Йонас чиркнул зажигалкой, Кристина закурила:

— Зачем тебе вообще этот город? Его все равно скоро не будет.

— До этого времени я успею сделать многое!

— Что, например?

— Ты, дура, если не понимаешь!

К столу подошел Громила. В черном костюме — в пиджаке на голое тело. Волосатая широкая грудь. Он смотрел на Кристину, обращаясь при этом к Йонасу:

— Катера готовы. Можно приступать.

— Что ж, — Йонас встал, — поплыли!

К окнам, ревя мотором, причалил катер, куда перебрался Йонас, Кристина и Громила. Катер сразу рванул вперед. За ним устремились еще пять таких же катеров. Они плыли по темным пустым улицам. Только в нескольких окнах горел свет. Да ещё несколько фонарей. С криками и улюлюканьем с одного из катеров начали стрельбу из винтовок по фонарям и по окнам. Йонас только довольно ухмылялся:

— Город мой!

В небе светила полная луна, отражаясь в черной мертвой воде.

Они причалили к окнам Городского банка. Громила прикладом разбил окно. Йонас с царственной осанкой под звуки сигнализации, словно под удары фанфар, перешагнул внутрь. За ним перелезли в банк Кристина, и шестеро головорезов с других лодок. Среди них был Санта, щуплый альбинос, за белоснежность кожи и волос, получивший свою кличку, да еще за те чудеса, которые он творил в виртуальных компьютерных мирах. Сутулясь и нервно подергивая головой, он устремился куда-то в сторону, скрылся в темноте. Все было завязано теперь на нем. Впрочем, был еще запасной вариант. Громила мял в руках кусочек пластида. Он встал за спиной Кристины. Она ощущала его силу, слышала его запах, чувствовала его страсть к ней. Но даже ни взглядом, ни прикосновением не ответила на все это.

Йонас вышагивал по главному коридору, ударом ноги распахивал двери кабинетов. Но всё это делал не ради какой-то конкретной цели, а ради своей блажи, наслаждаясь своим положением хозяина.

Долго, впрочем, ему веселиться не пришлось. Откуда-то выскользнул Санта и, перебирая пальцами квадратик карты памяти, прошелестел губами:

— Банк пуст.

— В смысле?

— Здесь нет денег.

— А золото?

— Что золото? — Санта недоуменно моргнул, — золота здесь по определению быть не должно.

— Громила! — закричал Йонас, — взорви этот банк, к чертовой матери.

Громила глянул через плечо. Тут же двое метнулись по стенам, высвобождая из сумок взрывчатку.

Разметало сейфы в стороны. Поднялась пыль, которая быстро оседала. Сквозь образовавшиеся в стенах щели сочилась вода. Сейфы были пусты. Кристина долго смеялась. Смеялась до истерики.

В ярости Йонас пристрелил трех человек и Санту.

Луну затянуло тяжелыми облаками. Начался шторм. Лодки метало из стороны в сторону. Шквалы сильного ветра и холодные тяжелые капли рвали водную поверхность. Лучше было бы переждать шторм в здании банка, но Йонас не хотел ждать. Его гнала вперед ярость. В городе было еще четыре банка, и он хотел сравнять с землей их все.

Лодка с огромным трудом перевалила через очередную волну.

— Йонас, надо престать к какому-нибудь дому, — стараясь перекричать шум бури и мотор, крикнула Кристина.

— Мы почти на месте!

— Это самоубийство!

— Молчи, дура! — Йонас оттолкнул Кристину, и она упала на дно лодки. В это время идущую справа лодку перевернуло и волной швырнуло об угол дома. Она тут же пошла на дно. Йонас лишь бросил взгляд в ту сторону и добавил мощности. Сверкнула молния, на мгновение осветив, его застывшее искривленное злостью, лицо. Громила протянул Кристине руку, казалось, чтобы помочь подняться, и вдруг толкнул её в воду.

Она почувствовала себя маленькой девочкой, с которой это уже когда-то было. Погружаясь все глубже и глубже, Кристина с удивлением слушала гулкую тишину и разглядывала размытый подводный мир. Сейчас она встанет на мостовую, и пойдет домой в дом отца и матери, поднимется на третий этаж, обнимет отца за колени, он возьмет её на руки подбросит к потолку, поцелует в щеку.

Но в следующее мгновение Кристина почувствовала, как разрывается грудь от нехватки кислорода, её охватила паника, умиротворение исчезло, она стала судорожно дергать руками и ногами, в поисках воздуха. Вдруг она почувствовала сильную руку, обхватившую её за талию и потянувшую вверх.

Громила вытащил её на один из балконов. Через балконную дверь, затащил Кристину внутрь.

Кристина смотрела, как он снимает с себя пиджак и выжимает из него воду. Он, не отрываясь, смотрел на неё. В этом взгляде Кристина увидела с точностью все то, что будет дальше.

Он сорвал с неё одежду и, сжимая её горло огромной пятерней, стал её в неистовстве насиловать. Страсть, переполнявшая его все это время, наконец, нашла себе выход. Кристина была уверенна, что рано или поздно все этим и закончится. Но раньше Громилу останавливал незыблемый авторитет Йонаса, чьей власти пришел конец этой ночью. Кристине было больно. Его плоть была огромна, движения резки и отрывисты, он даже кончил, содрогнувшись, словно ему в спину вонзили нож.

А потом случилось то, что Кристина не могла ожидать — он заплакал. Он рыдал и просил о прощении. В безумии покрывал её тело неумелыми поцелуями и клялся, что будет служить ей все оставшуюся жизнь. Сама не отдавая себе отчета, что делает, она стала гладить его по голове и успокаивать. Он хныкал, словно ребенок, все тише и тише. И словно ребенок, успокоенный матерью, он заснул, положив ей на колени голову.

Кристина смотрела, как поднимается за окном вода, как спокойнее и тише становится вокруг, как наполняется комната изумрудным светом и незримым присутствием невероятной спокойной и могущественной силы. Как приходят рыбы, проплывают мимо окна и бесшумно что-то поют, открывая и закрывая рты.

Кристина, осторожно выскользнула из-под головы Громилы. Встала. Прикоснулась к стеклу рукой. К руке подплыла рыба, клюнула стекло и отплыла. Кристина посмотрела вверх, через толщу воды. Кристине стало ясно, что город теперь её не отпустит. Отец не придет и не спасет её. Кристина распахнула балконные двери.

Йонас сидит на тротуаре. На зубах скрипит песок. Внутри рокочет пустота. Тело сотрясает дрожь. Одежда медленно сохнет прямо на теле. Небо все светлее… Утро.

Море тащит обломки кораблей. Какие-то щепы тщетно пытаются уцепиться за песчаный берег, волна за волной набегает на сушу. Пляшут, болтаются водоросли. Солнце всходит из-за спины. На берегу выжившие. Они жмутся друг к другу, стучат зубами от холода. Они растеряны, они не знают, что делать дальше. Все, что у них было — настоящее и прошлое, затонуло вместе с кораблями. Семьи, друзья, вещи, альбомные фотографии, дневниковые записи.

Солнце все выше. Оно прикасается к их плечам. Сушит кожу, оставляя соляные пятна. Но они не оборачиваются, продолжают смотреть в оцепенении на море, завороженные тамтамами волн.

Один из них самый младший. Вначале неосознанно, начинает перебирать рукой песок, смотрит, как из сжатого кулака сочится песок тонкой струйкой. Копает глубже, там песок мокрый, из него можно построить песчаный замок. Эта идея — такая детская. Тебе же не пять лет! Возьми себя в руки! Зачем тебе это?! Но почему бы и нет? Он начинает выгребать из ямы жижу и лепить башню все выше и ваше, рядом еще одну и еще…

Что же остальные? Они не замечают ничего. Смотрят пристально на море, на линию горизонта, словно чего-то ждут. Солнце прогревает их тела, и они уже не дрожат, как совсем недавно. Песок, высохнув, осыпается с их тел. Но в глазах вся те же волны, одна за другой, терзающие обломки кораблей, гипнотизирующие, словно удав кролика.

И вот замок готов. Его башни почти с человеческий рост. Вот пещеры и террасы, ступени и окна. Высокие сторожевые стены вокруг, и глубокие, заполненные водой, рвы.

В радости человек, самый молодой из всех, смотрит на дело своих рук и оглядывается на остальных, чтобы посмотреть на их реакцию. На берегу никого нет. Только волны. Только обломки кораблей.

Артур в некотором просветлении смотрел на чистое утреннее небо, после ночи неистового шторма. Вайда еще спала. Отчим же шаркал за закрытой дверью по коридору туда и обратно, в своем постоянном раздражении курил трубку, бубнил под дверь:

— Дожили, теперь он еще и блядей домой начал водить…

Артур не обращал внимания. В любом противостоянии неизменно побеждал старик, поэтому единственный верный способ, чтобы как-то сосуществовать с ним рядом, был для Артура — ignore. Он сидел на подоконнике и, закинув голову кверху, чувствовал макушкой дерево рамы, в облупившейся краске. Небо словно от прикосновения акварельной кисточки прорисовывало нити высоких перистых облаков. И чайки высоко в глубине покрикивали. И было хорошо. Несмотря ни на что.

Вайда открыла глаза. Замычала, потягиваясь, вскинула руки вверх, правая грудь темным соском выглянула из-под одеяла. Вайда улыбнулась Артуру. Артур же старался не смотреть в её сторону. Состояние умиротворения, тем не менее, кануло в лету. Помрачнев, Артур сплюнул горькую слюну в окно. И перекинул ноги в комнату. Стараясь особо не вслушиваться в ощущения, следуя лишь желанию, он приблизился к Вайде и наклонился над постелью, поцеловал её в шею. Скрипели пружины, Олег сопел в замочную скважину. Вайда, закусив губу, тихонько постанывала, скорее не от удовольствия, а от профессиональной привычки. Так думая, Артур не мог кончить. Чтобы как-то приблизить этот момент, он стал вспоминать Миру. Шепча её имя, он и упал, излившись, на Вайду.

Закурив сигарету, Вайда, лишенным интонаций голосом, спросила:

— Кто такая, эта Мира?

— Не твое дело. Не надо думать, что у тебя есть право на ревность, — Артур не церемонился. В настоящий момент, он только хотел, чтобы Вайда куда-нибудь исчезла, из его кровати, квартиры, жизни, не переводила его сигареты и не устраивала сцен. Вайда же, по-видимому, считала по-другому.

— Какие же вы все сволочи! — она в несколько затяжек докурила сигарету до фильтра, завоняло паленым. Обожгла пальцы. Чертыхнулась. Вскочила. Распахнула дверь. В комнату ввалился старик. Она совершенно голая прошла сквозь него и прошлепала босиком до ванны. Загудели трубы, послушался шум воды — Вайда забралась в ванну, включила душ.

Олег уселся в кресло и стал негодующе молчать. Будь в настоящий момент у Артура заряженное ружье, он, недолго думая, разрядил бы его и в ту и в этого. А потом бы пошел бы в кафе к Анри и набрался бы до смерти. Впрочем, что касательно последнего, это можно было сделать и без ружья.

Артур встал из кровати и начал одеваться. Олег не выдержал молчания и заворчал:

— Воспитал подонка!

Артур вышел вон. Лелея надежду, что, оставшись вдвоем в квартире, эти двое друг друга передушат, и все его проблемы тем самым разрешаться.

Вышел из темноты подъезда. Солнце ударило в глаза.

Приложив к глазам руку, козырьком от солнца, Артур смотрел, как за несколько секунд сложился-рухнул дом дальше по улице. Здесь раньше была гостиница. Теперь куча обломков. Город постепенно, словно заядлый курильщик, кашляет и выплевывает куски черных легких — обрушивая свои дома — замки из песка.

— И что дальше? — Артур в раздражении закурил. На первом этаже рухнувшего здания было кафе Анри.

— Чертов город!

Он побежал туда. С удивлением он нашел Анри у кучи обломков. Тот стоял весь в толстом слое пыли и глупо улыбался, держа в одной руке чемоданчик, в другой шляпу.

— Месье Артур, — печально произнес он, — я возвращаюсь домой. Этому городу я больше не нужен.

Артур смотрел, как уходит Анри вверх по Манто, как догоняет его автобус, распахивает перед ним двери.

Анри помахал Артуру на прощанье и поднялся на подножку. Автобус тронулся и скрылся за поворотом.

Кто-то его окрикнул. Он обернулся. К нему бежал человек. Не ожидая от этого ничего хорошего, Артур напрягся.

В синей пыльной униформе с сумкой через плечо с прилипшей к вспотевшему лбу редкой челкой, видя, что его не спешат принять в дружеские объятья почтальон притормозил и, держась за бок, тяжело дыша, остановился на безопасном расстоянии.

— Понас Артурас, вам письмо.

Артур стоял и в озадаченно вертел в руках конверт без единой надписи. Поднял вопросительно глаза, но почтальона, как и не было.

— Бред, — дернул нервно плечом, распечатал.

«Жду тебя на пристани. Мира».

К Йонасу прибежал грязный юноша. Похожий на нервную мышь.

— Мира в городе. Она встречается с Артуром. На пристани.

Йонас перезаряжает ружье.

Йонас выходит на охоту.

Артур пришел на набережную и сел, свесив ноги к воде, наблюдал, как отчаливает на косу очередной паром. Паром был почти что пустой, несколько рыбаков и машин. Парень в измазанном в машинном масле комбинезоне сдернул с берега швартовые и крутанул у себя в углу железное колесо и паромное крыло стало медленно подниматься. Воздух наполнился сизыми выхлопными парами, заметалась о каменные берега мелкой волной речная вода.

Паром пойдет медленно и осторожно по узкому прямому руслу реки, затем выйдет в залив и минут за тридцать пересечет узкое горло залива. С бортов пассажиры будут кидать хлебный мякиш чайкам, те ловко будут ловить его прямо в воздухе. Паром будет покачивать, оставляя за собой расширяющийся V — образный след и радужно переливающиеся бензиновые пятна. Заскребет опустившимся крылом по белому бетону причала уже на другом берегу, в другом мире.

Сизый дым начал рассеиваться, а паром терял отчетливость, превращаясь в беспокойную точку, между небом и водной гладью.

Артур, облокотившись на локти, ждал.

Жизнь в городе иногда кажется безлюдной и призрачной, порой же она наполняется движением, звуками, предметами и людьми. Так и сейчас Артуру казалось, что моря нет. Город живет размеренной жизнью, работают магазины и кондитерские, на остановках толпиться народ, на перекрестках пробки.

— Привет, Артур.

— Ты все-таки пришла.

Ее большие карие глаза смотрели на него пристально и холодно. Она пришла явно не затем, чтобы вернуться к нему. Но Артур и не ждал этого. При этом он не мог справиться с тем, что начало происходить с ним. Его забило в мелкой дрожи, и что-то взбухло в груди, мешая дышать. Он по-прежнему не мог отделаться от нее. По-прежнему был зависим. Поэтому почувствовал неожиданно для себя злобу.

— Зачем ты вызвала меня?

— На Žveju gatve есть кафе. Идем туда.

Они вошли в кафе. Сели за столик. Кофе было давно брошено. Ни официанток, ни барменов. Поэтому Артур поднялся, сам зашел за стойку и налил себе коньяка. Он старался не смотреть в Мире в глаза. Ждал.

— Тебе надо уезжать отсюда. Я приехала сюда, чтобы забрать тебя.

— Что еще?.

— Ты груб. Возьми себя в руки. Этого города больше нет. То, что тут осталось, это, если можно так выразиться, лишь воспоминания. Зачем ты звонил мне накануне?

— Я был просто пьян, — Артур усмехнулся.

— Тебе некуда больше звонить. Ты исчерпал и себя и свой мир. У тебя два пути, либо сопьешься, либо повесишься. Артур, правда, поехали со мной. Я прошу тебя!

— Нет, я никуда не поеду.

К кафе на Žveju gatve заползало море.

Почтальон шагает по улице. Он широко улыбается солнечному дню. Так здорово носить по адресам письма. Люди любят письма. Люди любят почтальонов. Он точно знает, что его с нетерпением ждут, каждые пятнадцать минут спускаются в тапочках на несколько лестничных пролетов вниз, гремят ключами, открывают ящик. Ящик пуст. Что ж такое! А если сегодня почтальон не придет! Беда, беда! Безнадега! Но нет, почтальон придет. Почтальон спешит. Его сумка тяжела от сотен писем. Письмо каждому, кто письмо ждет. Как в беспроигрышной лотерее. Каждый получит все то, что ждет. По куску пирога, по кусочку радости. А по-другому и быть не может. На конвертах нет адресатов. Но почтальон точно знает, какой конверт кому. И об ошибке и речи не может идти. Это из разряда вопросов о профпригодности. Иначе никак. Какой же ты тогда почтальон. Грош тебе цена. Почтальон спешит. Надо разнести пирог радости пока он не остыл. Спать невыносимо хочется. Почтальон зевает, но гонит дрему прочь. Самое главное пересидеть полночь. Дальше — проще. Сон отступает. Можно усугубить чашкой чая без сахара. Днем конечно почтальон как в полусне. Но это не помеха. Мало не спать ночами, писать все эти письма. Надо еще каждое письмо доставить до адресата. А то, как же.

Старик дождался пока Вайда выйдет из ванной. Цель была одна — еще раз поймать её голое тело. В жилах спала былая удаль.

— Что, старик, смотришь? Это все не бесплатно! Если что надо — деньги плати! — Вайда вышла, вытираясь полосатым дырявым полотенцем. Прошлепала до комнаты Артура и захлопнула перед стариком дверь.

— Блядина! — в сердцах сплюнул старик на пол.

Дверь тут же открылась и Вайда растерянно спросила:

— А где Артур?

Старик ничего не ответил. Развернулся и демонстративно зашаркал по коридору по направлению в туалет. Кряхтя, уселся на унитаз, стараясь как можно громче, стал пердеть.

Старик сидел и чувствовал, как по его прямой кишке скребет песок, сыпется из него словно из песочных часов, отмеряя оставшееся время. Сколько?

Он устал жить в этом дряблом теле. Но оно не отпускало.

«Вера, — шептал он, — я уже сотню лет живу без тебя, мы видимся только во снах и в воспоминаниях. Твой сын уже взрослый. Он привел домой девушку. Вера, мне кажется, что скоро она станет его женой. Она не знает, но в ней уже живет его ребенок. Это будет мальчик, у нас будет внук, Вера. Он родиться в тот день, когда город-рыба вернется домой. Вера, её зовут Вайда, она добрая и отзывчивая, я думаю, она понравилась бы тебе. Артур с ней счастлив. Он уже забыл об этой пигалице, что терзала его сердце несколько лет к ряду. Но она не хочет отпустить его. Впрочем, наш мальчик, уже одумался, теперь все будет хорошо. Мое время подходит к концу. Песок заканчивается. До свидания, Вера. Передавай привет Богу».

Вайда не спешила возвращаться в комнату Артура. В коридоре были по бокам две двери, которые смотрели одна на другую. Вайда толкнула правую. Та с протяжным скрипом открылась. Вайда вошла в большую темную комнату. В середине был огромный деревянный круглый стол. В комнате почти не было мебели. Лишь книжные стеллажи. Книг было вдоволь в этом доме. Окно выходило на кирпичную стену. Кирпич мелкий, грязно бурый. Стена была буквально в нескольких метрах от окна. Неудивительно, что в комнате было так темно. В одном из углов метнулась тень. Крыса. Вайда взвизгнула. На нее смотрели два зеленых глаза. Вайда присмотрелась.

— Киса, киса, — позвала она. Это была кошка. Черная. Она пристально смотрела на Вайду. Было не по себе от этого взгляда. Вайда присела на корточки, протянула руку. Кошка зашипела.

— Ну и ладно.

Вайде стало неуютно и холодно. Полотенце, накинутое на плечи, не давало никакой защиты.

Вайда вышла из комнаты. На нее смотрела закрытая дверь. Первым желанием было вернуться в комнату Артура и там дожидаться его возвращения. Но любопытство пересилило. Вайда осторожно заглянула за дверь. Ударило в лицо солнце.

Комната была наполнена солнцем и фотографиями. Все четыре стены были усеяны ими. На них была одна и та же женщина. Бесконечное множество её черно-белых изображений. У женщины были длинные вьющиеся волосы, большие темные глаза, у глаз морщинки, единственные морщинки на всем лице, такие морщинки бывают только у добрых людей. Лицо худое. Токая линия губ, тонкий нос. Фотографии были сделаны в одно время, создавалось впечатление, что это кадры из грустного и светлого фильма. Женщина была очень красивой. Невероятно. Вайде казалось, что она знает её, и если не знает, то не раз её видела, но очень давно, на границе памяти.

Вайда почувствовала сильный запах табака и услышала гневное дыхание у себя за спиной.

— И что, черт побери, ты здесь делаешь? — старик держал свою палку в руке, словно оружие.

Вайда не собиралась тратить на него эмоции:

— Старик, кто она?

— Не твое дело! Пошла вон!

Вайда бросила последний взгляд на одну из фотографий и выскользнула из комнаты.

Старик что есть мочи захлопнул за ней дверь.

Вайда постояла, привыкая к темноте коридора, сделала шаг по направлению к комнате Артура. Раздался дикий кошачий вскрик. Метнулась из-под ноги черная кошка.

— Что за чертов дом!

Это было, наверное, весной. Мира была миниатюрна, смешлива, глаза её блестели, когда Артур ловил её взгляд. Иногда мимолетный, иногда пристальный. Был чей-то день рождения, может быть его. Артура вытащили из дома, он валялся целыми днями в кровати, читал книжку за книжкой. Лучи солнца уже припекали, становились все ярче и отчетливей. В открытое окно залетал то холодный ветер, то теплый. Да, однозначно это была весна. Они ворвались гурьбой, ворвались в его квартиру, не слушая никаких возражений, отцепили его пальцы от пыльных книжных обложек, потащили на море, на желтом автобусе, в клубах пыли по сухой дороге, через лес, на море, на море, на море. Таяли льдины, и в водорослях копошились птицы в поисках янтаря. Мира. Мира. Мира. В тот самый день он потерял покой. Провожая её до дома. Чувствуя на щеках ожоги загара, соль и песок на зубах. Она поцеловала его. Быстрым поцелуем. Оставив на сухих его губах влажность своего дыхания. Тогда ему было семнадцать.

Вайда вышла из дома. Вскинула голову. Улыбнулась солнцу. В насыщенно отчетливом небе разливалась необъяснимая радость. Вайда не могла понять, почему ей так хорошо.

— Привет, Вайда!

Услышав этот голос за спиной, Вайда вздрогнула, радости как не бывало, Вайда обернулась.

— Где же ты пропадала все это время?

— Я…

Рыбак скинул с плеча сети.

— Отец, что ты собираешься делать?

Он начал медленно распутывать сети. Вайда отступила на шаг.

— Скоро придет море. Нам надо приготовиться. Эта ночь, она последняя.

Артуру преградил дорогу Йонас и двое широкоплечих парней.

— Привет, Артур.

— Привет, — Артур невесело улыбается. Этой встречи стоило ожидать.

— Где Мира?

— Мира?

Йонас ухмыльнулся. Мотнул головой в сторону Артура, тут же сорвался один из его свиты, Артур попытался увернуться, но ничего не получилось. Удар в скулу, потом сильные выверенные удары по телу ногами. Перед глазами земля и трещина в асфальте.

— Хватит, — Йонас удовлетворился малым, — Артур, я сказал же тебе, что увижу тебя рядом с ней — убью.

Артур поднялся с асфальта. Начал отряхивать брюки, не обращая внимания на кровь льющейся из разбитого носа.

— А ты? — продолжил Йонас — Что же ты?..

Артур поднял глаза. Посмотрел на Йонаса и ухмыльнулся.

— Йонас, у тебя ничего не получится. Этот город никогда не будет твоим. Как не может быть твоим ветер или песок на этих улицах. А Мира не вернется больше. Ни к тебе ни ко мне… И ты ничего с этим сделать не можешь.

— Это не важно, я предупреждал тебя, чтобы ты не подходил к ней, — Йонас изображал из себя обиженного, кривил губы, качал головой…

Молодчики выступили вперед. День клонился к вечеру. Уже рядом шумело море. Артур достал сигарету и закурил…

— Вы или я? — спросил один из свиты, занявший место Громилы. — Нелепый вопрос…

Выстрел.

В небе вскрикнула чайка. Тело упало на засыпанный песком тротуар.

Дома рушились один за другим. Бесшумно сползая в воду. Море слизывало их с поверхности земли, словно следы от босых ног на песке. На улицы вышли его жители. Они молчаливо смотрели, как исчезает их мир. Не чувствуя ни печали ни пустоты. Время пришло. Все ждали, когда же это случиться. А ожидание убивает. Город был полон мертвецов. Они пришли вместе с морем. Изъеденные рыбами, измученные воспоминаниями. Артур смотрел на мертвое тело. Кто это?

По линии Манто появилась лодка. В ней сидела Вайда со своим отцом.

— Здравствуйте.

— Привет, сынок. Забирайся к нам, время пришло.

Вайда помогла перебраться из воды, которая доставала уже Артуру по пояс в лодку. Начала целовать его и плакать.

— Отец говорит, что во мне твой ребенок.

— Все может быть, — Артур не удивился. Он словно этого ждал.

Город исчезал. Лодка качалась на неспокойной волне. Артур сел рядом со стариком, взял одно из весел. Улыбнулся Вайде, сделал первый гребок.

— А Олег? — вдруг вспомнил Артур.

— Олег остается, по-другому и быть не может, он остается с Верой, — ответил старик.

— С верой во что? — спросила наивно Вайда.

Садилось солнце. Город рыба возвращался домой.

Точка конца. Провести прямую линию к точке начала. Получится ось симметрии. По этой оси можно изучать географию города. Дома в отражении воды. День во власти песчаных бурь, ночь — во власти моря и рыб.

Мира смотрела как в небе, вскрикивая, летит чайка. У её ног шелестела тихая волна. Она стояла на поросшей колючей сухой травой дюне — по одну сторону было море, по другую — пески, чуть дальше сосны, медленно шевелящие кисточками игл. Города не было. Куда хватало глаз.

Город-рыба взмахнул далеко в море хвостом, подняв сотню брызг, сотворив радугу, словно не прощанье. Волна на берег выплеснула каплю сверкнувшего на солнце янтаря:

— Прощай, город-рыба.

Content

Вадим Шамшурин
Песчаная жизнь

Весеннее обострение

Снег

Последняя зима

Ночь наизнанку

Купипродай

Отрываясь

Тот Попов

Гюнтер

Тело

Ева и яблоко

Город рыба