SPFRCCFH

Алекша Нович

Пролог Полексия

(если не хочется, то можно не читать)

Очень кратко о Полексианизме:

Что есть «Полексия»? Полексия есть!

Разве Я могу подробно описать что такое Всё? Так же Я не могу подробно рассказать Вам, что такое Полексия. При этом, не рассказывая Вам о Полексии ничего, Вы сейчас понимаете что Полексия это Всё, или что-то, что на это «Всё» похожее. Не объясняя ничего, но при этом, доводя до наблюдателя смысл во всех подробностях, это и есть феномен такого жанра бытия как Полексианизм.

Полексианизм (греч. Πολλά — много, αξία — значение, в интерпретации русских футуристов звучало бы как «Многодонье») — жанр бытия уместный в любом виде искусства и быта. Передача информации на иррациональном уровне путём составления смысловых сигналов (маяков), вытягивающих из подсознания наблюдателя абсолютные ответы, идеальные образы, совершенные смыслы, истины, и прочее, что не дано передать рациональным путём.

Когда Я наблюдал за миром таким, какой он есть, он представлялся мне объективным, цельным. Вода была всегда водой, камень камнем. Но только до того момента, пока Я не попробовал воду, а она оказалась водкой, и не поднял камень, который оказался куском лёгкого пластика. Когда на сцену выходила субъективность, аксиомным оставалось только «нравится» и «не нравится». И это касалось всего, так как всё очень похоже. И парой до такой степени, что можно Всё принять за Нечего.

Три столба творческого созидания — Изобразительное искусство, Музыка, Литература, есть одно и то же, мало чем отличающееся друг от друга, если что только каждый из столбов воспринимается наблюдателем своим органом, глазами, ушами и разумом. И только Кулинария, как четвёртый недооцененный поэтами столб, отличается от всех своим родством с базовой потребностью организма в пище. Философия, есть та же физика один в один. Физики создают теоремы, которые позже становятся метафорами — единственным оружием философов. И обе стороны говорят об одном и том же, только слова одних наблюдатели воспринимают как красивые, а слова других как честные. Вот Я и подумал, что у всего есть один жанр, ведущий к совершенству. Путь, рождающий дорогу любого явления к идеалу. И этот путь сможет быть только на пересечение дорог, рационального и иррационального восприятия.

Из жанра бытия Полексианизма, путём бытовой игры слов родилась Полексия, как слово, обозначающее всё то, что несёт в себе зёрно чего-то очень глубокого, непонятного, великосмыслового и совершенного. Но что такое Полексия, Я не знаю, но это знает наблюдатель.

Однажды Я сказал что Полексия, это когда Я показываю Вам один угол, а Вы по нему находите расположение остальных четырёх. А с чего Я взял, что их четыре? Потому что так захотели Вы, если Вы хотите их будет двенадцать. Я вовсе не против.

Я надеюсь, Вы немного начали понимать, почему Я ничего не знаю о Полексианизме, хотя явил его сам. Потому что Полексианизм это то, что у Вас в голове, это только то количество углов, доньев и подводных камней которые есть у Вас. И Полексианизм не терпит критики, ибо всё зависит только от того, что Вы знали раннее.

В любом случае, всё не так призрачно как кажется и даже любая Полексия, как бы она совершенна не была, ходит по земле. И у неё, как и у Вас есть тело и душа. Будь это картина, музыка, книга или блюдо. Телом её является всё то, что имеет прямой смысл, то что доступно рациональному восприятию. Это можно раскусить пожевать, проглотить или выплюнуть. Всё зависит от того что знали Вы ранее. Если знания свежи и новы, то вы с удовольствием их проглотите, если нет… так нет. Пережевав все вообразимые слои смыслов, Вы всё дальше уходите от автора и всё ближе достигаете своих мыслей, где автором являетесь именно Вы. Это и есть та самая Души Полексии, то, что возможно воспринять только иррационально, ну или почти. И только там Вы найдёте для себя истину, ибо истина в субъективе лишь в «нравится» или «не нравится».

И тут триумф или фиаско! Насколько наблюдатель умён или глуп? И именно в этом коварство моей милой Полексии, где уже ничего не зависит от меня, но к чему Я, так или иначе, имею отношение.

Полексия — это зеркало, телом которого является само стекло, а душою отражение.

Вы же знаете, что всё в жизни зависит от Вас, даже то, что Вам «нравится» или «не нравится». Для меня немного унизительно делить людей на сильных и умных, но тем не менее, сильные делают всё, чтобы их окружало только то что им нравится, а умные делают так чтобы им нравилось всё вокруг.

Если воспринимать Полексианизм как жанр искусства, то можно предположить что у наблюдателя тоже может быть жанр, жанр восприятия этого искусства. Ведь это логично, что искусство люди воспринимают через особые жанры, так же как художник через свои жанры это искусство доносит. Многих критиков даже учат определенным жанрам восприятия творчества, чтобы они показывали своё умение критиковать публике. И это нормально, в этом вся природа человеческого творчества. И у Полексианизма тоже есть свой жанр восприятия, он называется «Совершенство восприятия». Понять его легко по произведению Антуана Мари Жан-Батиста Роже де Сент-Экзюпери «Маленькие принц». В одном из моментов Маленький принц просит Героя нарисовать ему барашка. Герой рисует на бумаги нескольких барашков, но не один из них не нравится Маленькому принцу, по тем или иным причинам. Тогда Герой рисует деревянный ящик и говорит Маленькому принцу, что в этом ящике сидит его барашек. Тогда Маленький принц берёт рисунок и радуется, так как видит на нём именно того барашка которого он хотел, хотя на рисунке изображён только ящик. В этом момент ярко проявляется Полексия в самом рисунке, и Совершенство восприятия в действиях Маленького принца.

Подобное мы можем увидеть в Чёрном квадрате Малевича и в любом другом произведение Полексианизма. Тем не менее, на этом Полексия не заканчивается. Можно сказать что Полексия, это подобие майевтики в искусстве. А что если не в искусстве? А что если Я не знаю что такое майевтика?

Если бы Я не говорил вслух о том, что Полексии это нечто совершенное, этого никто бы и не знал, и если бы Герой рассказа «Маленький принц» не сказал что в ящике барашек, то барашка там бы и не было. Всё дело в аперитиве, который подаётся перед элементом искусства и делает его совершенным. Сейчас Вы знаете, что смысл Полексии зависит от вашего внутреннего восприятия этого мира. Вы будите цепляться за то, или иное слово, создавая логическую цепочку, выводящую Вас к тому или иному ответу. И получите ли Вы удовольствие и удовлетворение от прочитанного, зависит только от мастерства Вашего «Совершенного восприятия».

И на самом деле, все рассказы, представленные в этом сборнике не имеют к истиной Полексии никакого отношения. Они существуют лишь для того, чтобы показать абсурдность самой мысли о том, что можно понять что такое «Всё», что такое Полексия.

О чём болтают женщины

Нина Николаевна привычным быстрым движением стряхнула со стола крошки и постелила вчетверо сложенный газетный лист. Достав из ящика пакет с печеньями-рыбками, она высыпала содержимое на расстеленную газету. Щёлкнул выключатель электрического чайника. Нина Николаевна разлила кипяток по нескольким разным чашкам и стаканам, в которых уже лежали многократно ранее заваренные чайные пакетики, а по внутренним сторонам красовались засохшие тёмные круги.

— Девчат! Пошлите чай пить! — прокричала она в коридор.

— Ща! Идём… — пришло в ответ с небольшой задержкой.

На кухню, загалдело что-то обсуждая, вошли несколько женщин примерно одного бальзаковского возраста. Первой вошла Любовь Анатольевна из бухгалтерии. Она занимала самый старший пост среди всех присутствующих дам, и поэтому вела себя по-особому, но при этом не чересчур, чтобы не обрушить на себя гнев этакого маленького женского коллектива. Любовь Анатольевна понимала, что потеряв этот коллектив, коллектив старшего звена её к себе не примет, а если и примет, то не воспримет, как равную. Поэтому можно было вести себя чуть надменнее, но, не теряя доброты душевной, как говорится. В след за Любовью Анатольевной, зашла вахтёрша Зина и библиотекарша Галочка. Галочка была самая юная среди женщин, ей было тридцать четыре года. Все остальные любили ссылаться на её столь малый жизненный опыт, если разговоры заходили о «глубоком», не потому что это было так, а потому что так было положено. Если в женском коллективе есть самая молодая его участница, значит, она поневоле становится «Галочкой» — неопытной, наивной, молодой девчонкой тридцати пяти лет. Вахтёрша Зина — член коллектива низшего звена. Она была не молода и не стара, её должность была, как и не привилегированной, так и достаточно важной, ведь это именно она выдавала ключи от всех кабинетов, и в её воле было их не выдавать. Последней должна была зайти ещё одна участница чаепития, но её не было.

— Такс, а где бабу Клаву забыли? — Нина Николаевна сложила тучные руки на увесистой груди.

— Она сейчас третий этаж домоет и спустится. Там немного осталось, — отозвалась Зина.

Нина Николаевна была поварихой столовой производства. Работая на кухне, она имела доступ, как к заварке, так и к кипятку, поэтому была особенно уважаема. Белый халат обтягивал широкую талию Нины Николаевны, а чуть ниже — в бёдрах грозил треснуть по швам, сделав она более резкое движение тазом. Поэтому передвигалась она плавно, не спеша, походя на большой белый айсберг.

Все дамы расселись по своим отточенным годами местам и взялись за ещё более отточенные чашки и стаканы. Время от времени над столом мелькали руки, тянущиеся за очередной печенькой-рыбкой.

— Ох девчат… устала Я, — начала Зина. — Я вот бьюсь с ним, бьюсь, а толку никакого. Вот что Я с ним только уже не делала, и била и кодировала и Христом-Богом молила, а всё хоть бы хны. Тьфу! — Она утрированно сплюнула в сторону.

— Что, так и пьёт? — С сочувствием спросила Любовь Анатольевна.

— Да ладно бы пил, так ведь он ещё и вещи из дома таскать начал. Всю совесть пропил, алкаш проклятый. Что б ему пусто было, — Зина немного отпила из белой чашки с отколотой ручкой.

— Да плюнь ты на него, и размажь. Домой не пускай и всё. Глядишь где-нибудь в подворотне с такими же алкашами и окочурится, — подхватила разговор Нина Николаевна.

— Так ведь жалко. Витька то человек хороший, когда трезвый, это как выпьет, так начнёт. Ох, нет девчат, загнусь Я с ним, наверное. Вот ей богу загнусь.

— Ну, вот загнёшься, а дальше что? Лучше думаешь будет? — не прекращала свою мысль повариха.

— Будет, будет! Я-то знаю.

— С чего это ты знаешь? — снова подключилась Любовь Анатольевна.

— Ну как же, возьмёт и будет. Это давно мною подмечено, да и не только мною. Любой шаг, любое действие, приводит к всеобщему прогрессу.

— Подожди-ка, подожди-ка. Ты это о чём дорогая? А как же субъектив? — Любовь Анатольевна, под стать своей должности пыталась всегда выражаться культурно и в особом тоне.

— Субъективность теряется, если имеется ось аксиомы, первичная истина так сказать.

— Ой, ты ещё скажи, что первичную истину нашла, — фыркнула Нина Николаевна.

— А Я и нашла. Вот помните, мы говорили о всеобщей субъективности происходящего, мол, нет ничего истинного, как и нет ничего ложного. Вроде как всё можно доказать и всё можно опровергнуть путём нашего суждения. Но ведь сущее так устроено, что в любом случае должен быть «гвоздь», на котором это сущее прибито к стене реальности. Ну и Я начала размышлять об этом. В общем-то, конечно, самой истины Я не осознала, нет, ну вы сами подумайте, это вообще не реально, НО можно осознать сам факт существования этой истины. То бишь мы можем быть уверены, что истина как таковая существует, она одна и вокруг неё, как ржавчиной вокруг блестящего стержня, наросли наши факты и суждения, которые являются субъективными. Возможно? — начала наступать уже вахтёрша.

— Допустим, — присмирела повариха.

— Так вот! Мы не можем осознать саму истину, но можем осознать следствия этой истины. Например, когда ты Нина идёшь в магазин, ведь просто пройти путь от дома до ларька не является твоей целью. Можно подумать, что твоей целью является купить что-то в магазине, но это тоже субъектив, ведь ты можешь купить там что-то, а можешь не купить, просто зайти и посмотреть, но ты в любом случае туда идёшь. Целью может быть как раз точка назначения, НО познать эту точку назначения мы не всегда в состоянии, потому что ты можешь свернуть в любой момент, но мы способны познать следствие! Твои шаги являются следствием достижения твоей цели, и они не могут быть субъективны, следствия в своём виде редко бывают субъективны с точки зрения анализа. С точки зрения восприятия, конечно, мы можем не до конца видеть, что происходит на самом деле своими ограниченными органами чувств, но воспринимая твои шаги, мы не усомнимся, что они являются следствием достижения пункта назначения. Так вот! Как мы знаем физика, есть отражение философии и наоборот, а метафора есть единственное оружие философа. Мы можем предположить, что такие законы о субъективе и следствиях действуют на всю Вселенную как таковую. То бишь, выходя из этого, можно возвести этот закон в Абсолют, и сказать, что любое следствие будет предшествовать причине. А что самое важно мы знаем о Вселенной, что было бы прямо на самом-самом верху?

— Ну, наверное, понятие Большого Взрыва, — отозвалась Любовь Анатольевна, которая тоже внимательно слушала Зину.

— Вот именно! Вселенная появилась, и с того момент беспрерывно расширяется. Постоянное расширение Вселенной можно воспринять, так же как и движение Нины в магазин. Это следствие истинного процесса достижения точки назначения.

— И что? Процесс-то тоже субъективен. Отчего ж Вселенной не взять и не изменить своё направление? — говорила бухгалтер Любовь Анатольевна.

— Всё правильно! Точка назначения не будет самой истиной, истиной будет то, для чего Вселенная Расширяется. Это как, для чего Нина пошла в магазин? Этого, конечно же, мы осознать не можем, наш разум чисто от природы не способен поднять такие тяжёлые понятия, как не способно тело поднять горы. Мы не способны понять и процесса достижения точки назначения, НО мы легко воспринимаем следствия! И по этим крохам можно понять, что Аксиома существует! Расширение Вселенной доказывает нам существование Истины!!! — Последние слова Зина выплеснула в безграничном счастье, счастье человека достигшего ответа.

— В принципе вполне возможно… — задумалась Любовь Анатольевна.

Стакан бухгалтерши давно опустел, но заметила она это только сейчас. Попросив Нину Николаевну подлить кипяточку, она начала новою тему, но Галочка её перебила, что было ей не свойственно.

— А почему ты сказала «будет», ну всё «лучше будет»? — голос её был хрупок и ломок, и всем остальным было очень не привычно слышать его за столом.

Дамы дружно перевели удивлённый взгляд на библиотекаршу Галю. Первой от изумления отошла сама Зина.

— Хорошо, что спросила Галочка. Вот мы, значит, выяснили, что если Нина пойдёт в магазин, — Зина посмотрела на Нину Николаевну, та одобрительно кивнула в ответ, — то Истину мы не поймём, но сможем примитивно разобраться в процессе и увидеть следствие. Всё это будет зависеть друг от друга. Нина не сможет попасть в магазин, если она не будет передвигаться, она не сможет передвигаться, если не будет шагать, так?

— Так.

— А вот и не так! Нина может не только шагать, но и прыгать, и ехать на машине и ползти, и всё это будет передвижением. И любое такое следствие будет её приближать к цели. И даже, если Нина двигается в обратном направление от магазина, всё равно это движение приближает её к цели, так как если она будет стоять на месте, то к цели она не придёт. То бишь, в этом плане, любое движение приближает её к цели, и неважно в каком направление это движение. Если рассмотреть саму Вселенную с той же позиции, то любое её движение приводит её к цели, к той самой истинной цели, которую мы не можем познать. По бесспорному факту мы и есть сама Вселенная, ты, Я, этот стол, наша планета, все мы есть Вселенная, и наши действия напрямую влияют на Её движение. Так ведь? Никто не спорит?

— Ближе к делу, — поторопила её Нина Николаевна.

— Ну, если совсем вкратце, то любое наше движение, действие, поступки или слова ведут к Расширению Вселенной. К той самой цели, к которой Все мы движемся, ВСЕ! Мы постоянно стремимся к чему то, постоянно меняем своё положение относительно центра взрыва. Становясь ближе к цели, мы становимся лучше. Любое наше и не наше действие делает нас лучше.

— То есть мы совершенны? — неловко спросила Галя.

— Извини что? — не поняла вопроса Зинаида.

— Ну, если с каждым действием мы становимся только лучше, и не существует деградации, то выходит, мы совершенны. Всё во Вселенной в данный момент находится в своём совершенстве, и с каждым мгновением становится только лучше, приближаясь к этой самой цели.

— ДА! Именно! Поэтому не важно, что Витька пьёт, и не важно, что Я загнусь, любое действие его или моё сделает нас ближе к той самой общей Цели! Мы станем более совершенны по отношению к Аксиоме. Поэтому Я сказала, что будет всё лучше.

— Что это баба Клава не торопится, — Нина Николаевна вышла из глубокого раздумья. — Баба Клава!!! — прокричала она во всё горло в сторону двери, что открывалась в коридор. Ответа не послышалось. — Галь… Ты самая молодая, сходила бы ты за ней, поторопила.

— Да конечно.

Галя нехотя встала из-за стола и вышла из кухни.

— Безусловно, гипотеза хорошая, даже натянутой за уши не назовешь.

— Я бы назвала, — перебила Нину Николаевну Любовь Анатольевна. — С чего ты Зина взяла, что Вселенная расширяется? Это ведь не то, как Нина в магазин идёт, ты этого своими глазами увидеть не можешь. А верить на слово физикам, это Я извиняюсь тоже субъектив. Я тебе вот скажу, например, что вокруг меня почасовой стрелке вращаются двенадцать спутников, но ты их не можешь увидеть, так как они очень маленькие. И что за гипотезу тогда ты вокруг этой фразы построишь?

— Это конечно ты хорошо подметила Люб, а Я скажу тебе, что это уже дело веры. Так-то, конечно, если учитывать что вся Вселенная находится не за гранью нашей головы, а в голове, то можно сказать, что всё, что есть вокруг нас, это гигантский глюк. Зрение не улавливает все спектра цветов, слух не улавливает все звуки, и всё есть по-другому. НО мы то не сомневаемся в существование стула на котором сидим, просто из-за того что мы верим что он есть, и мы понимаем, начни мы доказывать обратное, мы конечно докажем что его нет, НО какая нам будет от этого польза?

— А в чём польза того что Вселенная Расширяется? — не сдавалась бухгалтерша.

— В отсутствие страха за будущее. Зная, что Вселенная Расширяется, Я спасаю себя от этого лютого зверя. Что бы не случилось, Я знаю, что всё к лучшему. Зверь побеждён, случилось великое благо. Разве это не польза?

— Польза… — спокойно проговорила Нина Николаевна попивая чай из самой целой, и на вид достаточно новой синей чашки в белый горошек. — Польза то оно польза, а как же нравственный аспект. Вот, например твою Машку маньяк изнасилует, изуродует её, да ещё и понесёт она от этой мрази, тогда Вселенная Расширятся будет? Когда социальная жизнь твоей дочери будет уничтожена, что тогда Расширится? — говорила она спокойно, но строго.

— Ой, Нин, вот умеешь ты таску нагнать. Всё будет расширяться, Всё будет! Сколько людей насилует в мире, а тебе от этого худо становится, у тебя от этого третья нога вырастает? В тебе говорит природное Эго! Стоит его пригу…

Не дав Зине договорить, на кухню вбегает запыхавшаяся Галя. В глазах её застыл ледяной страх. Взгляд её блуждает по стенам, пытаясь найти нужные слова для объяснения, но разум параллельно пытает обдумать реальность происходящего. Руки её дрожат, а губы беззвучно колышутся, как мокрое бельё на балконной верёвке.

— Я… Я пошла… а она…

— Да Господи, милочка, что с тобой? — страх библиотекарши передался Нине Николаевне. — Ты присядь, — она усадила Галю на стул.

— Я… Я… говорю, «баб Клав, чай идём пить, а она…».

— Что она? Где баба Клава? — к восприятию страха Любовь Анатольевна была чутче всех из присутствующих здесь дам.

— Нету, — Галочка сделала несколько глотков остывшего чая, и дрожь потихоньку начала сходить с её худощавого тела. — Я поднялась на третий этаж, там баба Клава моет полы. Я спрашиваю её… — она на несколько секунд застыла, как будто пытаясь воссоздать в голове картину происходящего. — Спрашиваю «А что вы чай пить не идёте?», а она мне, «Да полна Я уже Галочка, полна…» и глаза такие спокойные. «Сейчас Я только швабру занесу с ведром в кладовку и всё, а то не хорошо оставлять» говорит она мне, а Я иду за ней, а она всё говорит, что-то себе под нос и говорит, «Зиночки скажи, что бы чай прекращала пить, а сама пей больше и с Любой, и с Ниной», а Я только киваю молча, — библиотекарша сделала ещё несколько глотков из своей розовой чашечки. — Баба Клава заходит в кладовку, Я было за ней, но дверь захлопнулась, прям перед носом, — Галя резко поставила ладонь перед лицом изображая дверь, — Я дверь открываю, а в кладовке пусто, только швабра и ведро на месте стоят.

* * *

Не включив указатель поворота, Настя неожиданно для окружающих совершила разворот. Раздался резкий свист тормозов и грубая мужская ругань.

— Куда прёшь курица крашеная!

В ответ из большой красной иномарки полетела череда уже женской брани.

— Глаза разуй, козёл! Видишь, Я по главной еду! Олень безрогий…

Ещё несколько «ласковых» слов на прощанье и конфликт был улажен. Настя припарковалась у входа модного столичного кафе. Веранда, в которой располагалось само заведение, находилась на восьмом этаже нового офисного комплекса, и радовала посетителей обширным видом из окна на одну из центральных улиц этого района. В то время, когда на улице стоял оглушающий летний гул машин и людей, в само кафе веяло спокойствием и запахом корицы.

Катя ждала её у самого крайнего столика, что стоял близь широкого окна высотой во всю стену. Екатерина была высокой стройной девушкой с длинными выпрямленными волосами цвета сухого сена, ярким макияжем и неестественными пышными формами. Настя же выглядела практически так же, единственное что волосы её были немного короче, а губы пышнее.

— Привет Котёнок, — Настя поцеловала подругу в щеку, присела рядом и сняла дорогие солнечные очки.

— Привет, привет… — отвечала Екатерина, не отрываясь от гаджета. — Вот, видишь, что мне мой задарил, только Я что-то не хрена не пойму как здесь… а вот всё поняла, — говорила она с особым узнаваемым акцентом, что был распространён в некоторых столичных кругах.

— Настюнь, ты что будешь?

— Не знаю. Закажи что-нибудь сама.

— Хорошо, тогда нам два латте с мятным сиропом, — сказала Екатерина молодому высокому официанту.

— Коть, ну ты прям мысли мои читаешь, — удивилась Настя проницательности подруги.

— Читаю-читаю, не без этого. Ну ладно, рассказывай, как у тебя там?

— Да что тут рассказывать. Всё вкусненько, всё модненько. Димася продал несколько объектов, купил по новой машинки, мне и себе.

— Вау, круто! И какую тебе купил? — Заинтересовалась Катя.

— Большую, красную. Вон посмотри. — Девушка указала острым пальчиком на точку за окном.

— Прикольно. А ещё чего нового?

— Не, ну так-то много чего. Димася хочет на выходные в Мексику слетать, а Я не знаю что-то…

— Чего ты не знаешь? В Мексику не хочешь?

— Не то что не хочу… просто это же Мексика, Я никогда не думала, что мне придётся туда с Димасей лететь. Это ведь опять море алкоголя, дури, тусы. Когда Я ещё училась в школе, думала что когда-нибудь Я выросту, сама заработаю себе на билет до Мехико и, не взяв с собой ни одной бесполезной вещи, приняв крест аскета, дойду до мест, о которых говорил Кастанеда.

— И что тебе Кастанеда?

— Как что?! Я на нём выросла!

— Тебе плохо живётся что ль, тебе чего-то не хватает, чтобы думать о том на ком ты выросла?

— Коть, извини конечно, но ты невежа, — сказала Настя отхлебнув из чашки латте, всё с тем же столичным акцентом.

— Это Я невежа? Ты ссылаешься в своих желаниях на личные рассуждения другого человека, пусть и гениального в каких-то своих аспектах познания. Такое ощущение, как будто ты теряешь понимание субъективности.

— Ничего Я не теряю, Я всё прекрасно понимаю. Я понимаю, что мнение Карлоса о правильности или праведности того, или иного поступка, есть субъектив, который к моей жизни не имеет значения. Но может быть, Я просто сама хочу так поступить.

— Сама? Извини конечно что немного перебью тему, но что ты можешь захотеть Сама? Чем именно ты можешь хотеть? Телом, мозгом, или быть может душой?

— Ну что ты начинаешь ссору из-за какой-то фигни? — Настя отложила пустой стакан из-под латте и заказала себе ещё одну порцию напитка.

— Это Я просто поболтать хочу, не обижайся солнышко.

— Хорошо, давай поболтаем. И что ты хотела сказать мне?

— Ну, так вот! Как ты думаешь, где имеет начало твоего желания поехать в Мексику, именно на свои деньги и аскетическим образом?

— В духовной составляющей наверно?

— А ты уверена?

— Нет, Я ни в чём не могу быть уверена, пока Я не одна.

— Правильно. Я на днях размышляла по этому поводу, насчёт того откуда берутся наши желания, да и вообще кто мы. А всё началось, знаешь с чего? С мысли о том, что мы не говорим «Я тело», в мысли мы не подразумеваем своё тело как личность, мы говорим «Моё тело», как нечто принадлежащее этой личности. Правильно? Потом Я подумала, что мы не говорим «Я разум», мы говорим «Мой разум, мои мысли, мой мозг». То бишь, мы не считаем своё сознание за себя как таковым. Мы не есть наше тело, мы не есть наш разум или наши мысли. Тогда Я капнула ещё глубже, и поняла, что мы не говорим «Я душа», мы говорим «Моя душа». Подсознательно мы не воспринимаем ни одно из трёх составляющих нашего существования, как свою личность, то есть наша личность — это есть что-то четвёртое, то, что объединяло бы все составляющие и в тоже время являлось отдельной переменной, независящей не от тела, ни от разума, не от души.

— Ну и как, нашла? — без особого интереса спросила Настя.

— Конечно нашла, но об этом потом. Сначала скажу, как Я это нашла, — Екатерина достала из маленькой сумочки, густо усыпанной стразами, пачку тонких дамских сигарет и закурила. — Вот тебе хочется курить?

— Сейчас нет, а так бывает иногда.

— Вот и мне хочется иногда, а почему? Потому что нашему телу этого хочется. Наша физиология — это гигантский химзавод, которому вечно что-то хочется. Он поглощает, перерабатывает, выводит наружу отходы и постоянно что-то делает, чтобы все свои функции продлить как можно дольше. Необходимо организму для жизнедеятельности глюкоза, нам тут же захотелось съездить в какую-нибудь кафешку, съесть тирамису, потому что твоё тело помнит, что в тирамису содержалось именно то необходимое количество глюкозы, которое нужно было организму для поддержания своих функций.

— Ну, это всё понятно. Тело есть тело, все базовые желания рождены его просьбами. И что из этого?

— То, что тело рождает разум. Разум имеет физическое начало в виде нейронов мозга. Наше тело имеет прямой контроль над мыслью. То бишь, стукни мы тебя по голове кирпичом, пострадает твоё тело, но при этом и твои мысли искривятся. Но будем мы питать наш мозг глюкозой, наши мысли будут ещё чище. Вот и выходит, что наши мысли зависят от тела. И в нашем понимание тело нам почти совсем известно со своей химией, и разум нам тоже немного понятен, то, что он рождается информацией накопленной в нейронах, а вот остаётся ещё духовная составляющая всего этого. Про духовную составляющую нам мало что известно, известно только, что она есть и отвечает за эмоциональное восприятие мира. И в свою очередь эмоции рождаются из мыслей. Например, мы испытываем счастье при виде какого-либо человека, потому что ранее логическим путём мы вывели, что он полезный для нас человек.

— На самом деле, ты как то абстрактно говоришь. Не то чтобы Я не понимаю, просто старайся систематизировать свои мысли, тебе самой в будущем это поможет.

— Хорошо, согласна. Значит система такая. Есть три составляющие существования человека, которые имеют форму замкнутого круга: тело, разум, душа. И каждая рождает другое. Тело рождает разум путём создания нейронов, разум рождает эмоции путём ассоциаций, или каким-то иным неведомым нам путём, а душа рождает тело.

— Это каким ещё образом?

— Эмоции имеют прямое влияние на тело человека. Например, большинство болезней, а то и абсолютно все имеют своё начало в страхе. Что рак, что простуда начинаются только после стресса. Нам свойственно иметь внутри нас и раковые клетки и вирусы гриппа, но их пагубное влияние замечать мы начинаем только после того, как наше тело сдаётся, иммунная система сдаёт свои посты. Это тупо самоуничтожение. Если организму постоянно страшно, его мучают депрессии, то зачем ему тогда жить? Природа ведь не глупа, и если организму не комфортно существовать в той среде, в которой он существует, и нет пути избежать конфликтов, он просто самоуничтожается. Организма самоуничтожится, а его составляющие породят другие, более адаптированные к этим условиям тела. Тоже самое и с положительными эмоциями, они точно так же, но в противоположном направлении влияют на тело. Можно конечно вспомнить и о менее рациональных учениях, духовное создаёт себе телесное, под следствием кармы например.

— Ну хорошо, согласно. Значит, всё зависит от всего, всё по кругу. Окей. Но и что из этого дальше?

— А дальше начинаем разбираться в обманах.

— В обманах? — разговор затягивался, и Настя заказала фруктовый салат.

— Да, именно так. Как ты сама мне уже сказала, тело получает всё то, что нужно ему для функционирования, заставляя думать, что это нужно нам. Плюс ещё неполноценность наших органов чувств, которые способны транслировать лишь три процента от реальной действительности. Это обман?

— Безусловно.

— А разум? Ты же помнишь про субъективность? Всё, что мы можем считать верным, в свою очередь явится ложью. Но это мелочи. Крупничёк в другом. Я вот, например, давно уже не пила алкоголя, вообще никакого, наставляя себя на мысль бросить совсем, но организм уже подсел, природные железа уже выделяют алкоголь меньше нормы и откуда-нибудь нужно его получить. И тут мне приходит приглашение со своим пойти на вечер к одному очень крутому мену, ну прям вообще шишка. Мы приезжаем к нему на дачу, всё классно, чудесно. Заходим мы в кабинет к этому мену, а у него всё из красного дерева, кресла из лучшей кожи, ну и алкоголь значит тоже только самый элитный. Мне наливают бокал на два пальца лучшего вискаря, и ставят передо мной. И тут в голове у меня начинает вырисовываться логическая цепочка. Вроде как Я в компании очень хороших людей-близких друзей, в великолепной обстановке, передо мной немного лучшего в мире вискаря, всё так эстетично. Почему бы не выпить, совсем не много, и самого лучшего? Мой разум начинает сам подбирать логическую цепочку так, что бы Я выпила того самого необходимого для него алкоголя, обойдя все личные принципы. Даже мой разум идёт на поводке у тела и старается обходными эстетическими путями привести меня к той самой цели. Можно так же сказать и про размышления о сексе, когда нас от него уже тошнит, но всегда найдётся какая-нибудь отдельная логическая цепочка, которая заставит нас это сделать. Обман ли это?

— Обман… — Настя задумалась о чём-то своём, близком её жизненной ситуации.

— Вот! Тоже самое и с духовно-эмоциональным аспектом. Как часто мы испытываем те или иные эмоции к тому, к чему испытывать мы это не должны? Почему мы ненавидим волосатых качков, но при этом влюбляемся в них самой искренней любовью? Потому что так нужно разуму, так нужно телу, так нужно всему нашему существованию. Волосатость и масса это доминантный признак, а значит потомства, у нас с такими мужиками будет более сильное. Нас постоянно обманывает наше же существование. Вообще жизнь человека, это не что иное, как век обмана, причём абсолютного. Ну и тут рождается вопрос, почему это Я об этом думаю? Если бы всё моё существование было обманом, мне бы не пришлось об этом думать. А потому что об этом думаю именно Я, точнее не думаю Я, а Я задаюсь вопросом «почему». После осознания, что само моё существование полностью меня обманывает, Я начала искать хоть что-нибудь истинное в себе, то, что как раз и возмущается и сопротивляется этому обманы. И Я увидела только пустоту, ту самую пустоту, которая, как вакуум постоянно втягивает в себя некую агрессию, возмущение и вечный вопрос «почему?». Этот вакуум находится где-то в центре круга существования и постоянно вибрирует, издавая недовольство собственной сущностью. Это самое «Я» говорит нам «А ты уверена, что это так? А что если иначе? А кто ты есть такая?», наше «Я» не даёт нам расслабится и достичь того самого понимания совершенства, ибо когда мы доходим (как нам кажется) до идеала, обязательно всплывает вопрос «А что если есть ещё что-то большее?». Пустота ставит всё под сомнение, давая нам шанс дойти до истины. Вот так Я понимаю своё «Я».

— Ну, ты подруга мудрая… — как то одновременно искренне и с добрым сарказмом сказала Настя.

— Ой, да брось тебе. Так на днях поразмышляла, пока в салоне ногти наращивала. Была бы ещё польза от этих размышлений. А то мудрая-мудрая, а сиськи нормальные сама себе отрастить не смогла.

— Так то да… а мы к чему этот разговор вообще завели?

— Не помню. Ну да ладно.

* * *

— Сколько стоит этот куличик?

— Десять фантиков.

— Нет, это дорого, давай за пять фантиков.

— Нет за десять, Я его полдня лепила.

— Ну Ань! Так не честно. Я три настоящих конфеты продаю за десять фантиков, а ты песочный кулич за туже цену. Давай по честному!

Девочка лет восьми, с длинными косичками цвета орехового дерева достала из кармана стопку разных фантиков от конфет и жевательной резинки.

— Алин, давай так. Я дам тебе десять фантиков и ты на них купишь у меня кулич, и больше не будешь возмущаться на мои цены. Идёт?

— Идёт, давай фантики. Я покупаю этот кулич, а ты тогда купи у меня газировку из песка.

Девочки подошли ко второму импровизированному магазинному киоску, что находился на лавочке прямо напротив первого.

— Вот выбирай, — Алина обвела рукой своё богатство.

На скамейке лежало несколько бутылок из-под газировки наполненных мокрым песком, вполне новая пустая коробка из-под печеней, листочки, палочки, обёртки от шоколадок напичканные камнями и грязью, а на самом почётном месте лежали те самые три настоящие конфеты, красующиеся на белом блюдечке.

— Как-то скучно у тебя. А сама что ничего не приготовила? Это всё Я и в магазине у тёти Маши купить могу. Вот другое дело у меня, и кулич, и пирог, и пирожные из песка с семечками.

— Ага, щас… прямо купишь ты у тёти Маши за десять фантиков три конфеты.

— Да дело здесь и не в съедобности продуктов, а в полёте мысли. Ты же всего на год меня старше, а рассуждаешь так ограниченно как будто тебе лет сорок.

— Сама ты ограниченная, — обиженно сказала Алина.

— Я? Не чуть. Ты же видела мои куличи, как же после этого ты можешь называть меня ограниченной? Вся выпечка оригинальная, один не похож на другой, всё ново, как есть.

— Да причём тут твои куличи вообще? Я то, что видела в настоящем магазине, то и выложила на прилавок. Это у тебя не пойми что творится, не как у всех нормальных.

— Вот именно! Не как у «нормальных», а так как у меня. Даже здесь уже открывается целостность и независимость моей личности, а ты отсвечиваешь только своими рамками. Честно говоря, мне прям аж обидно, что ты так давно со мной дружишь, и при этом продолжаешь идти на поводу чужих мнений и решений. Ты же девочка не глупая, вон и третий класс без троек закончила, но не понимаю Я всё равно, что с тобой не так.

— Да всё со мной так! Это ты шизанутая какая-то! Трусы поверх колготок носишь… — Алина задрала юбку Ани и показала пальцем на трусы, которые и в правду были одеты поверх колготок.

Не опуская юбку, Аня продолжила говорить:

— Всё правильно, шизанутая! Ещё какой-то постмодернистский писатель сказал, что все люди делятся на параноиков и шизофреников. Я это не отрицаю! Мой особый взгляд на жизнь позволяет мне создавать новое, быть солнцем, а не отражать свет чужих светил, как луна. А в тебе нет даже капли агрессии.

— И что, ты бы хотела, что бы Я тебя побила?

— Да Я не про эту агрессию. А про творческую. Помнишь нам Мишка из третьего подъезда, тот, что в Лидку козьими какашками кидался, помнишь он нам про труды Фрейда рассказывал? Все человеческие желания, да и вообще вся человеческая личность базируется на двух энергиях: на сексуальной энергии и энергии агрессии.

— Было что-то такое, но он так сильно заикался, что Я ничего не поняла толком.

В такие моменты Алина и в правду чувствовала себя немного ограниченной.

— Так вот, с сексуальной энергией всё понятно. Это природное начало личности, желающее выжить и размножиться, базовые животные инстинкты так сказать, всё-то, что связано с природой. А вот энергия агрессивная уже интересней. Когда Мишка рассказывал о ней, он подразумевал именно желание разрушения, разрушение окружающей обстановки, разрушение себе подобных и саморазрушение. В принципе, конечно, он прав, но разрушение не всегда есть агрессия, это лишь изменение. Я же, немного поразмышляв, пришла и к другому выводу. Вот представь, будешь ты находится в пустой комнате один на один с человеком, неважно какого пола, но у него будет один рукав задёрнут, а другой опущен, что ты почувствуешь?

— Ну, раздражение наверно, это же по-дурацки выглядит, если один рукав задёрнут, а другой опущен. Я подойди и опущу второй рукав, ну или задёрну другой.

— Вот! А разве есть в этом какая-нибудь природная необходимость? Угрожают ли эти рукава твоей жизни, или быть может, таким образом, ты добудешь пищу? Нет! Это необоснованная агрессия! Агрессия, не имеющая природного начала, та самая агрессия, которой нет у животных, которая есть только у человека, которая, как раз и делает человека человеком. Эта самая агрессия позволяет нам необоснованно изменять мир вокруг нас. Вот идёшь ты по дороге, на твоём пути алюминиевая банка, изменение её положения тебе не принесёт никакой пользы, но при этом ты всё равно постараешься пнуть её или наступить на неё, просто ради того что бы изменить что-то. Вот это желание изменить независимо от природных позывов, желание разрушать, или создавать, и есть Творчество. Вот ты думала, что агрессия это плохо, что это есть насилие. А вот и нет! Насилие может происходить и по природной причине, добыча еды, защита себя или своего потомства, и не нести никакой агрессии. А вот, например утренняя служба в храме будет агрессией, потому что священник машет кадилом, и читает молитвы желая добиться прощения грехов своих прихожан. С точки зрения природной сексуальной энергии в этом нет толку, а он всё равно это делает, так как желает что-то поменять.

— И Я так понимаю, ты ведёшь к тому, что всё, чем мы (люди) сейчас владеем есть плод агрессии.

— Да-да! Именно так! Всё это есть плот агрессии-желания менять, плод творчества другими словами. Зачем людям картины? Зачем нам книги и музыка? Зачем нам кулинария, когда наш организм может спокойно питаться первичными составляющими? Желание менять. Примитивным животным этого не дано, а нам дано. И в чём-то Мишка был прав.

— В чём же?

— В том, что насилие и разрушение тоже есть агрессия. Если покопаться в истории то можно заметить, что самые крупные технологические прорывы, и прорывы в искусстве были в послевоенные времена. После конца акта массового насилия в людях оставалась ещё куча агрессии, которую нужно было куда-то девать, вот они и девали. Таким образом, например, родился постмодернизм, одно из самых многогранных направлений в творчестве, когда вторая мировая война закончилась, а агрессии ещё хватило на такую гору придумок. Да и вообще можно раскинуть по карте и посмотреть, что прогресс активен только там, где есть жажда насилия.

— А люди?

— В смысле люди?

— Ну, вот например, взять художника, он должен быть агрессивным что бы быть гениальным?

— Безусловно! Без агрессии художник не создаст ничего нового, он будет либо плагиатором, либо буквалистом. Но опять же повторюсь, что агрессия это не насилие, а желание менять действительность, приносить в неё что-то новое. Именно такие люди и есть шизофреники, а вторая большая половина те, кто пользуется созданным ранее и лишь «отсвечивают» свет истинных светил, те параноики.

— Ну что ж, молодец. Что могу тебе ещё сказать. Так ты газировку брать будешь? — вполне обыденно спросила Алина.

— Ты что из-издеваешься? Какая газировка?

— Ань, мне кажется, ты слишком загоняешься по этому поводу, вообще по поводу размышлений. И дело здесь не в возрасте вовсе. Мне тоже когда-то было восемь, и Я хотела разобраться во всех тайнах, что меня окружали, но как мне стукнуло девять, всё прояснилось само собой. Ты рассказываешь мне про агрессию, как нечто противоположное природному. Хорошо, это очень интересно. Но разве само существование человека в таком виде, какой он есть сейчас, не есть его природа? Города, машины, одежда, это всё есть природа человека. Ведь ты не можешь сказать например, что муравей это природа, а муравейник это не природа, хотя муравейник создал муравей. Согласна, для природы животного чужда агрессия, но природа человека изначально уже иная. Моя природа подразумевает под собой как сексуальную энергию, так и агрессивно-творческую, помимо этого она подразумевает и моё природное Эго, и социальное Эго, и то же самое либидо Фрейда. В нас не может быть что-то помимо природы человека, ибо то, что мы существуем, уже есть природа. Это ты ограничиваешь себя, копаясь в таких мелочах как личность, смотри шире. Посмотри на себя такой, какая ты есть и просто прими свою природу. Прими то, что ты совершаешь вообще, не основываясь на природах иных существ. Если ты будешь сравнивать свою природу с природой водорослей, то твоё понятие агрессии будет включать не только желание изменения, но и самостоятельное передвижение. Ведь водоросли не умеют самостоятельно передвигаться. Ты слишком много думаешь.

— Но я… Я хотела понять свою природу.

— Дай мне свою природу.

Аришот-подземный-лев

Тонкие колёса кислотно-зелёного фикса быстро ровняли горизонт с асфальтом дороги под оригинально изогнутым рулём. В пути без остановки Нико был уже восьмой день, и временами его ноги сводило судорогами, а веки, как многотонные мраморные плиты закрывались по своей воле, требуя от хозяина сна. Нико призирал сон. Его цель была превыше любых базовых потребностей организма, ибо он был Хипстером.

Время на белых часах без цифр и привычных для обычного человека парой стрелок подходило к пяти утра.

— «Рассвет», — подумал Нико и слизнул с густой бороды несколько капель утренней россы.

После того, как в рюкзаке кончился поёк, борода стала единственной кормилицей Нико в этом длинном и сложном пути. По ночам в неё, как в паутину, попадали неосторожные мотыльки, находя свой последний вздох в столкновении с длинным языком молодого Хипстера, а по утрам, благодаря той же бороде, молодой человек мог напиться прохладной росой, иногда принимая за неё капли пота.

Нико был Хипстером столько, сколько помнил себя. Таких как он называют «родовыми», из-за чистоты их происхождения. Мама Нико, которая, кстати, была очень милой женщиной, в детстве ласково напивала ему «Rape My», стараясь как можно достовернее сымитировать голос Курта Кобейна. Отец учил читать Нико по правильным модным книгам Набокова и Селенджера. А дедушка, который был в семье самым старым Хипстером, открыл для Нико волшебный мир джаза и инди-рока. Нико очень любил своего дедушку, ибо именно он показал юному родовому Хипстерёнку все тайны их малой социально стилизованной общины.

Вспомнив про семью, на суровых уставших глазах парня засверкала скупая прозрачная слеза. Недолго думая и не отводя взгляд от восходящего солнца, Нико достал из рюкзака Ipad и сделал селфи в Instagram с подписью: «Вспоминаю о семье на рассвете».

Но солнце поднималось всё выше, и по лёгкому запаху ганджи Нико понимал, что скоро педали его фикса наконец-то остановятся. Запах ганджи всё усиливался, вплетая в себя запах индийских благовоний и соевой вегетарианской колбасы.

Уже пару дней Нико приходилось ехать по дороге, что пересекала пустыню. Взгляд молодого Хипстера, натренированный артхаусным кино, вожделел изменения пейзажа. Но даже тогда, когда запах ганджи, благовоний и соевой колбасы стал практически невыносим, пустыня не изменила своего образа.

Впервые за восемь дней ноги Нико остановились. Узкие джинсы, что и ранее были на пару размеров меньше нормы, трещали по швам от опухших ног. Молодой человек с трудом отпустил уже приросший к ладони левой руки велосипедный руль и прохрустел всем, затёкшим в дороге, телом. Достав из стильного брезентового рюкзака карманный триммер, Нико аккуратно подбрил бороду и левую сторону головы. Остатки же волос, которых было немало, он зачесал на правую сторону.

Все эти действие, как и внешний вид молодого Хипстера к моде не имел абсолютно никакого значения. Родовые Хипстеры не выбирают кем им быть. Судьба сама решила это за них. С тех самых времён, когда группе белых парней из обеспеченных семей впервые понравился андеграундный джаз, был основан первый клан Хипстеров — «людей в Теме». Та самая «Тема» стала для Хипстеров всем — законом и моралью. «Тема — превыше нас!» — говорили древние, «Пока мы в Теме — мы есть», — говорили их последователи.

Первые Хипстеры учили, как правильно быть в Теме, но дорога к Теме часто была сурова и опасна. Тогда древние Хипстеры придумали «Стильный вид», чтобы тот мог уберечь «идущего к Теме» от бед. «Стильный вид» был сразу заметен, он привлекал взгляд людей стремящихся к Теме, и отводил подальше невеж, что знали свою убогость. Годы шли. Тема менялась в своих образах и была неизменна в своей абсолютности. Стильный вид тоже наполнял себя новыми элементами, под стать новым направлениям в искусстве. И уже нельзя было быть в Теме, нося на себе только один Стильный вид. Невозможно было одновременно распустить длинный хаир и блеснуть стильной лысиной под очки в широкой чёрной оправе. Тогда Хипстеры разделились на несколько дружественных друг к другу кланов, стремящихся к одной общей Теме, но несущих разный Стильный вид. Нико был из клана Стильнобородыех, рода «Зататуированные Рукава». В его семье все носили зататуированные рукава и густую стильную бороду, даже мама. Своей бороды у мамы не было, но ей очень даже шла старая папина, что осталось у него с выпускного.

Поэтому Нико никогда не задумывался о том, зачем он носит только дровосетскую клетчатую рубашку, и почему укладывает волосы именно на правый бог. Он так делал, потому что так было положено в его семье. Ничего личного.

Нико ещё раз огляделся вокруг: земли пустыни были ровны как… как земли пустыни. Но запах был настолько ярок и отчётлив, что его источник должен был быть именно тут и нигде иначе. Молодой человек снова достал из рюкзака Ipad. За десятки лет существования кланов Тема подарила Хипстерам множество великих даров, без которых современное служение Теме было бы просто не реально. Одним из таких даров Темы был Google. Нико нажал на красный микрофон, что высвечивался на экране и тихо, почти шёпотом из-за пересохшего горла сказал:

— Я в пустыне, вокруг воняет ганджёй, благовониями и веганской колбасой. Куда мне идти дальше?

Поиск дал результат: «Ганджа, индийские благовонии, соевая колбаса. Метро — станция Пустынная».

Данный результат был плохой подсказкой для Нико. Привычного знака «М» нигде не было видно, а без него метро найти не просто.

Но солнце поднималось всё выше, окутывая яркой дымкой все пески пустыни. Первым ударом был бас — мягкий и тягучий. Как будто пробуя мир на вкус, этот удар касался всего с необычайной осторожностью. Практически сразу же за басом понеслась череда быстрых, и более высоких ударов, что нападали на Нико как рой диких пчёл. Вибрация волнами побежала по сыпучим пескам, заставляя землю как будто расступаться от одной единственной точки. Той самой точкой была квадратная чёрная яма, что находилась в метрах двухсот от Нико. Она как гигантская музыкальная колонка, выросшая прямо из земли, заполоняла мир ритмичными ударами.

Прикрыв уши, Нико подогнал свой велосипед к большой квадратной яме. Как и ожидалось, это был вход в подземный переход, ведущий на станцию метро «Пустынная». Не найдя у входа привычной глазу велостоянки Нико на какое-то время впал в прострацию. Фикс был великолепен по своему строению, и дюже дорог по номиналу. Оставлять такую вещь без присмотра, да и ещё не пристёгнутой к стоянке, было сравни святотатству перед Темой. Глубоко вздохнув, и смирившись с неизбежным, Нико напряг и без того не дряхлое мускулистое тело. Взяв велосипед под мышку, он спустился в переход.

Ритмичные звуки ударов быстро набирали громкость. Редкие мигающие лампы накаливания освещали дорогу молодому человеку с велосипедом. Звуки отражались от кафельных стен и создавали своеобразный стереоэффект, как будто удары не были чем-то, чей источник находился в переходе, а напротив, были тем, что создавал сам разум Нико, без внешнего вмешательства.

Какое-то время молодому Хипстеру казалось, что туннель перехода практически бесконечен. Но пройдя вглубь ещё метров триста под одинокой ртутной лампой, мигающей с каким-то анархично-квантовым интервалом (по которому можно было бы записать неплохой рассказ, знай Нико азбуку Морзе), сидел старый человек на африканском барабане не самых больших размеров. Нико с детства слышал много сказок про этого старого человека, но представить как он выглядит на самом деле молодой Хипстер не мог даже под самым лучшим коксом.

Старый Человек был очень похож на растафари, но не было над ним чего-то того, что позволило бы кому-нибудь с уверенностью сказать: «Да, этот старый человек растаман». Очень важный момент ещё тот, что этот человек был стар, но не был стариком. На его лице не было гроздей морщин, а дреды и борода не сияли сединой. Руки его были жилисты и худощавы, но не покрывались старческими пятнами. Но он был стар. Это было ясно другим взглядом. Взглядом, заметившим многолетний слой пыли вокруг его места, взглядом, видевшим потёртость его одежды в местах, которые за эти долгие века соприкасались с барабаном. Нико это всё видел и знал наверняка — человек стар.

Одет Старый Человек был в длинную индийскую тунику с сине-красным аляпистым орнаментом, в хлопчатобумажные штаны от кимоно и льняные тапочки. Невероятно длинные дреды, распустив которые доходили бы Старому Человеку до самых пят, были забраны в большой комок на затылке, что походил на чёрное осиное гнездо. Борода Старого Человека была совсем не стильной и росла как попало, переплетаясь в узлы и торча в разные стороны, а шея была оплетена тёмно-красными бусами из рудракши. Но больше всего Нико поразился рукам Старого Человека, которые были полностью увешаны тысячами, а может и миллионами всевозможных фенечек. Начиная от локтя и заканчивая кистями на руках незнакомца располагались фенечки всех возможных размеров и видов. Громоздкие верёвки с бусинками и камушками тянули руки Старого Человека к земле, не давая их поднять выше ударной части барабана, что лежал горизонтально и служил для Старого Человека так же и удобным сиденьем. Руки, увешанные тоннами памятных браслетов, с огромным трудом открывались от пола и ударяли в барабан, разнося оглушительный африканский ритм по всему переходу.

Вокруг Старого Человека на африканском барабане была создана определённая неясная аура, благодаря тем вещам, что лежали рядом. Маленький медный даоский дракон, что стоял чуть правее, держал в зубах индийскую ароматическую палочку. Тут же стоял небольшой алтарь, вмещающий в себя как дхармических, так и языческих богов, вплоть до вымышленных, о которых можно прочитать в комиксах или увидеть в фильмах. По левую сторону от Старого Человека стоял стеклянный бонг с тлеющей анашой и тарелка с огрызками от соевой вегетарианской колбасы. Сзади на стене перехода красовались плакаты Боба Марли и Виктора Пелевина. Перед самым барабаном стояла старая деревянная шкатулка для мелочи, в которой лежали плотно закутанные слоем паутины и пыли пять рублей. Всё вполне гармонировало со Старым Человеком, кроме вросшего в бетонный пол автоматического автомата с жвачками, что так же стоял неподалеку от импровизированного алтаря.

Прекрати! — крик Нико показался гулким всхлипом на фоне динамичного африканского ритма. — Прекрати играть!

Тёмная худощавая рука, невероятно тяжёлая от многотонного веса украшений, на секунду остановилась. Суровый, по-старчески мудрый, взгляд оторвался от пола и поднялся на юношу.

— Тебе что, не нравится мой джамбе? — голос старого человека прозвучал на удивление пискляво, как после вздоха чистого гелия.

Вокруг наступила долгожданная тишина, только слышалось как тихо лопаются от температуры конопляные клопы в стеклянном бонго. Нико замер не смея вздохнуть, на столько была долгожданная тишина сладка для его ушей.

— Ну, раз ничего, тогда Я продолжу играть.

Тяжёлая рука старого человека замахнулась для нанесения удара по джембе, но голос Нико опередил его.

— Постой! Не нужно играть! Я хочу представиться. Я Нико, сын Романа из семьи Зататуированных Рукавов клана Стильнобородых.

— И что? Ты садись рядом, Я тебе маленький джембе подгоню, а годы уже покажут, как тебя зовут.

Старый Человек снова тяжело поднял руку.

— Нет! Подожди! Я пришёл забрать у тебя одну вещь. Её отдал тебе мой прадед, и сильно об этом пожалел. Я, как правнук своего пращура, обязан вернуть эту вещь в свою семью. Отдай мне её!

— Так… стоп-стоп. Чувак, а что за вещь то? — Старый Человек суетливо начал осматривать своё «богатство», что аккуратно стояло в близь его барабана. — Так-то у меня не много чего здесь. Если есть чужое, то Я конечно же отдам и don’t worry, be happy, но своё Я как бы отдавать не хочу, мне всё нужно. Ты не подумай, Я человек дхармы. Материальные ценности все типа фигня, но блин как бы когда вещь нужна, то она нужна.

— Конечно же, Я понимаю это, но о Старый Человек, для меня родового Хипстера нет дела важнее, чем дело семьи и Я пойду на всё, чтобы вернуть ту самую вещь! — Нико крепко сжал кулаки на руках с зататуированными рукавами и встал в ретробоксёрскую стойку.

— Не, ну «на всё» это ты конечно погорячился. Это ты тогда сразу можешь свой фикс в общую кучу кидать, — Старый человек указал взглядом на большую взваленную кучу десятков велосипедов разных моделей и разных годов, которую по какой-то мистической случайности Нико до сих пор не заметил. — Те, кто «на всё» были, потом пешком убегали, пополняя мне эту самую кучу. Ты там посмотри, может твой прадед велик у меня оставил?

И старый человек не врал. Нико знал, что много поколений Хипстеров и до него искали встречи со Старым Человеком, чтобы отобрать у него ту самую Вещь, но все терпели поражение. Даже воины клана Зататуированных Рукавов, славившиеся своими непробиваемыми рукавами не могли противостоять всем уловкам старого дурникура, поэтому лезть на рожон Нико немного затрусил.

— Нет, это не мог быть фикс. Его фикс в гараже стоит, полку подпирает. Это было что-то иное. То, что не может быть твоим старый человек. То, что никак не подходит под твою «Тему», — Нико порыскал глазами по всему, что было рядом с незнакомцем. — Может это вот этот автомат с жвачками?

— Ха-ха, не чувак… этот автомат здесь стоит с тех пор, как Я сюда сел. Я же специально сел играть в переходе возле жвачек, думал, мол сейчас люди проходить будут, мелочь накидают мне, ну а Я буду эту мелочь в автомат сразу и жвачек много нажую, пузыри здоровые надую. А тут вот оказалось народу что-то не густо ходит.

В этот момент Нико даже показалось, что он услышал драматическое стрекотание сверчка.

— Что-то кинули там по мелочи, но этого даже на одну жвачку не хватило. А Я же принципиальный, если сел на место, пока нужной суммы не срублю, так и не встану. Так что это точно не автомат. Может что из феничек?

Старый человек указал на руки, извещенные разноцветными браслетами.

— А то мне постоянно кто-то их дарит, видишь, сколько уже скопилось, а снять как-то не удобно, всё-таки от чистого сердца, кем-то из своих.

Все ужасные истории о старом дредастом человеке, которые ему с детства рассказывали родные и близкие, как то терялись за тем, что Нико видел своими глазами. Бесспорно, Старый Человек был очень силён, как о нём и говорили предки, иначе бы как он мог лишить своих велосипедов стольких Хипстеров, пытавшихся силой отобрать его имущество, и бесспорно Старый Человек был очень стар, но ничего больше из легенд на правду не походило. Перед собой Нико видел только человека непонятной социально стилистической касты. Он был чем-то похож на растамана, чем-то на дхармиста и йога, а манера общения и фенечки выдавали в нём хиппи. Этот человек не был похож на что-то ужасное и суровое, как его всегда представлял себе Нико. Это был просто уличный музыкант, который очень много лет назад сел в переходе метро, чтобы поиграть на своём джембе и заработать на десяток жвачек. К сожалению, место он выбрал неудачное, вот и сидит до сих пор, играя и куря ганджу, в надежде собрать нужную сумму.

Продолжать диалог рыцаря и дракона Нико было уже неудобно. Он расслабил кулаки и оглянулся в поиски, куда бы можно было прислонить фикс.

— Нет, это точно не фенечки, — уставшим голосом ответил Нико. — Мы фенечки не признаём, вот если бы это были наручные часы от apple, то может быть, но не браслетики, это точно. А тебе не тяжело, столько фенечек на руках носить?

— Тяжело, а что же поделаешь. Ведь это Я у Хипстеров такой страшный бармалей, что фиксы отнимает и морды бьёт, а для своих Я дредастый старец, что уже не одну сотню лет в переходе по джамбе метелит. И задарить мне феньку, это всем по кайфу. Кто-нибудь влюбился и хочет совета, тот тащит мне феньку на руку, у кого-нибудь детё родилось, тоже благословения у меня ищут и феньку на руку вешают, кому-то просто хорошо или плохо, тоже ко мне идут и феньку дарят. И на всех же браслетах имена и их мысли есть, как же Я могу отказаться от этого? Как же Я могу снять, коль от чистого сердца? — Старый человек тяжело поднял обе руки, на которых весели миллионы браслетов разных форм и размеров и с доброй улыбкой посмотрел на всё это гнетущее богатство.

— Так да… а вот ты сказал, что «свои» приходят, а кто это «свои»? Такие же как ты?

— Да не. Просто люди какие-то, Я не знаю их. И молодые и старые бывают, и женщины и мужчины, и чёрные и белые, и лысые и дрыдастые. В основном в простом шмоте, но иногда и стильные бывают. Приносят мне колбасы вегенской, Я же мясо не ем, а колбасу ещё с детства люблю, — Старый человек так широко улыбнулся, что стал виден весь ряд ровных белых зубов. — Благовоний приносят, ну и вот… — он взглядом указал на бонг с дымящийся анашой. — Будешь, кстати?

— Нет, спасибо. Мы гандж не употребляем. А ты можешь рассказать мне, как это ты так хорошо выглядишь в столь преклонном возрасте? Моему деду тоже не одна сотня лет, но он старик, а ты… — вопрос Нико не имел, какой-либо алчности, просто ему искренне стало интересно.

— Ну, так это всё гандж!

— Серьёзно?!

— Не, Я шучу, — и Старый человек громко рассмеялся во весь свой высокий голос. — Это всё йога брат. Пару асан утро, пару вечером и всё ок, как огурчик.

— Ясно…

Вдруг Нико почувствовал какую-то тягучую усталость, возможно восемь суток беспрерывного пути на велосипеде давали о себе знать, может глубокая мысль об искажённости информации о Старом Человеке подкосила его силы. Молодой человек прильнул спиной к прохладной кафельной стене перехода и медленно сполз в низ.

— А может ты есть хочешь? Долга ехал поди… У меня было немного колбасы, да Я её утром доел. Но сегодня полюбас кто-нибудь чего-нибудь притащит. Ты посиди немного, а там видно будет.

— Старый Человек, а как твоё имя? — слабость постепенно полностью обволакивала разум Нико, вытесняя собой все мысли о изначальной цели приезда. Сильно хотелось спать.

— Да Я и забыл уже… Честно говоря Я даже забыл зачем люди соглашаются, чтобы их как-то называли. Нет, конечно же меня называют как-то те, которые приходят, но мне абсолютно пофиг как. Я то понимаю, что они ко мне обращаются, другого здесь с джембе нет. Вот ты меня «Старый Человек» зовёшь, Я этому и не против. Называешь и называешь, мне то что.

— Ясно… а моё имя Нико.

— Да, Я помню, ты говорил. И на кой тебе это имя?

— Не знай, красиво же. Ни-ко, — молодой человек по слогам произнёс своё имя, полузакрытыми глазами уставившись на мигающую лампочку.

— Ну, если только красиво… Я тоже люблю, когда красиво. В этом есть толк. Тогда чтобы было красиво, моё имя будет «Аришот-Подземный-Лев». Классно?

— Ага… очень. Только длинно как-то. Можно Я тебя буду просто «Аришот» звать?

— Да без проблем. Нико, Я смотрю, ты что-то совсем расклеился, может подрыхнешь моляшь, а? А то язык уже заплетается… да и отды… хоро…

Голос Аришота растворялся где-то в мутном сознании Нико. Сон как мягкое одеяло укрыл молодого человека от прохладной реальности почти пустого подземного перехода. Голова медленно пала на колени и мир исчез.

* * *

Лёгкие, манящие постукивания барабана как огни морского маяка, удар за ударом обозначали для Нико путь к выходу из пучины пустого и тёмного сна. Ритм, пульсируя как стук сердца, разгонял мрак и являл в глаза молодого человека мерцающий свет ламп.

Нико обнаружил себя лежащим на боку на ледяном бетонном полу подземного перехода. В поле видимости сидел Аришот, набивая худощавыми пальцами тихий монотонный ритм на своём джембе. Был ли день, была ли ночь Нико не знал. Ощутить под землёй время суток, даже с умениями Хипстеров, было не так просто. Молодой человек медленно поднял тяжёлую голову и растёр ладонями затёкшее лицо.

— О! Нико, наконец-то ты проснулся. А то мне что-то так скучно стало. Ты спишь, на джембе в полную силу не поиграешь, да и с тобой спящим потрещать, тоже как-то не получается. Мне тут пока ты спал колбасы ещё притащили и бобов проросших засоленных. Какая-то девушка приходила, говорит «хочу на скрипке научится играть»…

— А ты ей что? — спросил молодой человек сонливым голосом.

— Ну, а Я что… Я на скрипке играть не умею, Я на джембе всю жизнь как бы. Ну, говорю ей, типа «Умница! Давай учись, это классное дело. Главное не бросай, если вдруг что-то не будет получаться. Терпение и труд всё перетрут, так сказать». А она вся раскланялась, заулыбалась «Спасибо!» — говорит мол. Еду оставила и убежала.

— Знаешь, Я начинаю задумываться о том, что они там, — Аришот ткнул пальцем в потолок, — что-то про меня не того понапридумывали.

— Наверняка, — Нико встал в полный рост, прохрустел всем скелетом и принял угощения, которые ему протянул Старый Человек. — А сколько тебе лет Стары… Аришот?

— О брат, нашёл тоже что спросить. Я своего паспорта лет пятьсот не видел, а может и того больше. А знаешь, когда-то видел, хотя всё равно значения возрасту не давал. Годы же они на лице. Человек то, либо ребёнок, либо юноша, либо мужчина… ну или старик. Вот если бы ты не знал что Я очень старый, разве бы ты назвал меня стариком?

— Да Я как бы и сейчас не называю.

— Вот! Всё на лице. И если юноша на лицо дед, так какое значение уже будут иметь цифры? Так, формальность. Осадок Вавилона.

После восьми дней питания мотыльками и росой, за предложенную йогом соевую колбасу и пророщенные засоленные бабы, Нико почти всем сердцем полюбил этого старого джембеиста. От мысли, что его бедного и голодного накормил тот, у которого он хотел ещё вчера отнять, возможно, единственную ценную вещь, у Нико выступила скупая слеза повышенной брутальной натяжности. И как всегда вместо того что бы утереть её, молодой человек быстрым движением достал Ipad и сделал мимолётное селфи: «Враг спас от голода. Тронуло до слёз». Аришот проигнорировал действия Нико, видно посчитав неведомый агрегат за зеркальце.

— Вкусно?

— Очень, — ответил молодой человек, не отрываясь от тарелки.

— Эх, что-то вспомнил Я картошку жареную. Тысячу лет её уже не ел. А ты когда последний раз картошку жареную ел?

— Года два тому назад. Мама решила экзотические блюда попробовать приготовить и картошку пожарила. Было, в принципе, вкусно, но отцу не понравилось, и мама с того дня решила, что не нужно ничего нового придумывать и начала по старинки картошку только с киви и икрой фугу готовить.

— А, да точно… У вас же Хипстеров культ семьи в почёте.

— А у вас нет?

— Ну, нас как таковых и самих нет, — Аришот привстал с барабана, немного размяв ноги.

— Как это так? — спросил молодой человек с искренним удивлением.

— Нас нет, так как есть вы. Ну смотри, ты Хипстер? Да?

— Ну да.

— А Я кто?

— Раста, наверное, хотя нет Йог или Дхармист точнее.

— Вот-вот. Я не то и не другое и не третье. Я это Я. Меня никто не систематизировал как вас: по цвету рубашек, по длине бороды и штанов, разбивая на десятки кланов. Просто так получилось, что благодаря стечению многих обстоятельств Я сейчас предстою перед тобой именно в том виде, в котором Я есть сейчас. Но этот вид меня не сдерживает. Возможно, завтра Я побреюсь на лысо и надену модные очки, а возможно нет. И как же меня можно назвать? Я не скажу тебе, что Я лучше или хуже тебя. И уж точно Я не скажу тебе, что моя жизнь счастливая или несчастная. Я даже не скажу тебе, что она другая, ибо это было бы пипец как банально. Я даже не знаю, что тебе сказать. И Я ведь таким не родился, Я таким стал. Помню, когда Я был совсем юношей, все называли моё имя, говорили мой возраст и постоянно причитали: «О чём ты думаешь? Зачем тебе такие длинны дреды? Постригись нормально, купи костюм с галстуком, устройся на работу, женись, нарожай детей». И причитали с той интонацией, как будто если Я этого не сделаю, то Я умру. И Я не сделал так… и Я не умер. У меня нет модной стрижки, приличной одежды, работы, семьи, детей и Я всё равно продолжаю жить. В моём случае жизнь проходит ради жизни. Будет ли у меня будущее, кто его знает, но сейчас у меня есть настоящее. А что будет, когда кончится настоящее? Ха, так ведь оно никогда не кончится. Сказать что Я счастлив, хахах, это будет странная фраза. Если Я вдруг почувствую себя несчастным, Я просто встану и уйду в другое место. Поэтому меня нет с той точки зрения, с которой на жизнь смотрите вы — Хипстеры.

Голос Аришота-Подземного Льва спокойно разносился по туннелю перехода. Нико казалось, что в своей серьёзности этот голос стал даже немного пониже и погрубей.

— У тебя же Нико всё иначе, в этом Я уверен. У тебя есть семья и её ценности. И даже если эти ценности не твои, ты все ровно их ценишь, как например, в случае с той же Вещью твоего прадеда. Именно тебе она навряд ли нужна, но она нужна твоей семье, и ты несёшь это бремя. У тебя есть длинное красивое имя «Нико, сын Романа семьи Зататуированных Рукавов из клана Стильнобородых». Ты точно знаешь, сколько цифр на твоём электронном счету. Ты уже знаешь своё будущее и живёшь им, в какие-то моменты только Им. Твоя жизнь расписана по традициям Конфуция. Я смотрю на тебя и знаю всё. И это не плохо, это замечательно. Да, пусть мои слова не открыли для тебя ничего нового и для тех, кто мог подслушать нас в этот момент, тоже нечто удивительное услышать не удалось, но и что такого? Ведь ты ожидал, что Я должен буду раскрыть тебе какую-то истину, и это ожидание было прописано цифрами в наших с тобой жизнях. В принципе и то, что Я тебе сказал, тоже было прописано, но более глубоко, в недрах системности. Но то, что Я копнул немного глубже и не остался плавать на поверхности, принесло мне огромное удовольствие.

— Аришот, ты неправ, — на самом деле Нико мало что понял из короткой лекции своего собеседника, но что-то молодецкое, что-то внутри не дало ему согласиться с ним. Пустота не могла смериться с мыслью что всё, что сказал Старый Человек, могло быть истинным. Истинна, не могла родиться вот так, внезапно в грязном туннеле подземного перехода. Правда ждала Нико гораздо дальше, где-то за горизонтом, там, где он будет уже совсем стар и старыми будут уже его будущие дети.

— Конечно! Конечно неправ, ведь Я просто Старый Никто, которого кто-то считает Богом, а кто-то Злым Драконом. У меня нет Пути, у меня нет названия, Я это просто Я, и мои слова будут просто словами.

— Аришот, когда ты собираешься уйти из этого перехода?

— Вообще хотел завтра, но тут пришёл ты, и мне подумалось, что более круче и пафоснее будет уйти сегодня. Ну, типа знаешь, чтобы ты подумал о своей значимости. Вот мол «Я пришёл и старый чувак, который сидел на джембе в переходе тысячу лет взял и встал». Так-то прикольней будет, — и Старый Человек широко заулыбался, обнажая дёсны. — Ладно, давай доедай, а Я пока собираться буду.

С задней стороны джембе Аришот достал старый полосатый рюкзак и медленно начал складывать в него все свои пожитки. Плакаты, бонг, благовония и статуэтки Богов, всё полетело в одну кучу. Когда он подошёл к шкатулке, в ней был только старый пятак укрытый слоем пыли и паутины.

— О, вот и всё что кинули за столько веков. На, держи, добавишь пару монет и жвачку купишь, — Старый человек щелчком подкинул монету и Нико поймал её ладонью. Монета была почти ледяной и очень грязной. — С собой не зову, ибо знаю, что к родным тебе нужно. А так, если что пересечёмся. Ганеша с тобой, брат!

Артишот бодро зашагал в сторону метро со своим джембе наперевес, оставив Нико наедине с горой хипстерских велосипедов и автоматом жвачек. Нико внимательно посмотрел на монету номиналом в пять рублей. Протерев от пыли, он разглядел дату чеканки: «1999» Санкт-Петербургский монетный двор. Потом молодой человек перевёл взгляд на автомат с древней стеклянной колбой, в которой лежали круглые тысячелетние жвачки.

«После плотного завтрака как раз было бы неплохо пожевать жевательную резинку, — подумал Нико, — тем более тысячелетней выдержки».

Встав с холодного пола, молодой Хипстер подошёл к автомату, на котором было большими цифрами написано «10». Порыскав в кармане мелочь, Нико достал ещё пять рублей и запустил обе монеты в стальную щель. Провернув блестящую ручку с характерным треском, он поймал на вылете один большой зелёный шарик жевательной резинки. На вкус он был очень кислым и невероятно жёстким. Молодым челюстям Хипстера понадобилось пару минут беспрерывного жевания чтобы хоть как-то размягчить резину. И это того стоило. Когда жвачка размягчилась, по всему телу разлилось приятное удовлетворение. Нико облокотился на колбу автомата и довольно посмотрел вдаль туннеля. Жуя жевательную резинку в его он думал и в его голову лезли разные мысли, о Аришоте-Подземном Льве и о семье, и о том, что может Старый Человек прав, может прямо сейчас стоит догнать его и пойти вместе с ним, куда глаза глядят? Потом Нико подумал о красотах далёких земель, о неведомых ему ранее вещах и о прадедушкиной вещи, которую он когда-то оставил… вещ… вещ. И тут одна одинокая мысль встала в рассудке Нико как ком в горле, заставив глаза молодого человека округлиться.

— Вещь! Монета! О ЧЁРТ!

Вытащить монету обратно через щель было нереально. Нико в панике забил кулаками по стальному механизму.

— Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Отодрав от какого-то старого велосипеда из кучи стальной руль, он разбил стеклянную колбу. Крупные разноцветные шарики разлетелись в разные стороны вперемешку с осколками стекла и покатились по переходу. Нико засунул внутрь руку, но пути к хранилищу монет оттуда не было. Порезанными о стекло руками, молодой Хипстер начал разламывать мягкий пластмассовый корпус автомата, в надежде всё-таки вытащить заветную монету.

А Старый Человек уже садился в вагон метро, когда сзади к нему врассыпную подкатились несколько разноцветных круглых жвачек. Он наклонился и поднял одну.

— О, жвачка.

Отдаваясь только глади

Вдох. Теперь можно ещё нырнуть. Тёплые морские воды скользили по его телу, как будто и вовсе не встречали сопротивления. А он и не сопротивлялся, он делал привычное движение хвостом и отдавался глади, как отдавались и многие до него. Отдаваясь только глади. На самом деле не плохая мысль «Отдаваясь только глади». Обычно Я стараюсь раскрывать смысл названия историй в самом конце, (наверное, это следствие внутреннего невроза вызванного поздним сексуальным взрослением) но сейчас Я опять решил себя удивить. Так вот, он отдавался только глади, в отличие от нас с Вами. Он был мастером одного дела, простого, не замудренного дела. Нужно было пару раз махнуть хвостом и отдаться, делов то. А как же «черпать мудрость из разных источников?» спросите Вы… а Я скажу что… В общем, мне нужно будет рассказать о моём друге поподробнее чтобы было меньше вопросов ко мне, и больше к нему.

У меня был очень хороший друг, (что с ним стало потом, можете придумать сами, каждый, в меру своей испорченности) но главное что он был. Мы с ним дружили почти семьдесят лет, это не большой срок для дружбы, на самом деле, но, и не маленький. Познакомились мы с ним у одного из берегов Белого Озера. Знающие люди поймут, о чём Я, а не знающим Я расскажу, что на берегах Белого Озера можно побывать, только если ты научился не спать, или кто-то из тех, кто научился не спать, решил Вас туда пригласить. Так вот, мой друг (будучи ещё неизвестным мне дельфином) пригласил меня туда, дабы Я смог избавится от сложной формы гастрита, которой Я тогда страдал. Мы болтали всю ночь напролёт. Он был таким умным, что Я просто дурел с его инновационных гипотез и концепций, которые могли бы полностью изменить мышление многих подобных мне людей. И это всё притом, что он отдавался только глади, он не занимался ничем в жизни, кроме того, что плавал в воде.

Я проснулся в слезах. Его слова висели у меня в ушах, а в мыслях бороздил вопрос «Откуда он это всё знает, если он отдаётся только глади?». На тот момент Я лично, перечитывал книги, сложи их все вместе, получится стопка в мой двухметровый рост, тратил сутки на созерцание мира и недели на анализ увиденного и прочитанного, и во мне всё рано было ответов в разы меньше, чем у того, кто отдаётся только глади. Да, кстати, гастрит у меня прошёл, Белое Озеро помогло, всем советую. Но мой новый друг своими ответами вопросов в моём сознание не хило приумножил. Тогда Я решил его найти.

Денег у меня было не много, потому что Я много чему отдавался, но только не их заработку. На попутках Я добрался до Керчи, там сел на паром, что шёл через пролив. Пролив был совсем узким, сейчас там уже стоит мост, а когда-то об этом даже не думали.

Паром отходил в 22:30. Ранняя весна, обычно время, когда со мной ничего не случается. Свет южной луны создавал неповторимую панораму, изгибая небо своим касанием вокруг меня. Редкие прозрачные облака вовсе не сопротивлялись отражённому лучению, напротив, принимая его таким, какое оно есть, помогая луне создавать то самое ночное небо. Я встал у борта парома, чтобы ни дай Бог не пропустить назначенную встречу.

Он вынырнул один, долбанный меланхолик. Я любил шутить с ним на эту тему. Все дельфины как дельфины, развлекаются весёлыми компашками, развиваются, песни поют, размножаются в конце концов, а он только то и делает, что отдаётся глади, и от куда же ещё у него ответы берутся.

Я перевесился через борт и упал в воду. Первым сильный удар почувствовала рука, во время падения она с разлёта влепилась в покрышку, что свисала с борта для мягкого причаливания. Потом боль почувствовало лицо, оно встретило бушующие потоки солёной воды, что заливались в рот, уши, ноздри. Каким-то неведомым способом моё тело закрутилось в водной буре и меня не отнесло от судна в сторону (как бывает обычно), а напротив как будто пригвоздило к нему. Ещё несколько мгновений и моё существование столкнулось с тремя винтами парома. Удар первой лопасти пришёлся по спине, винт разрубил моё тело пополам, но Я ещё был жив. Вторая лопасть ударила прямо по затылку, раскроив голову. Так Я умер в первый раз.

Вы, наверное, думаете, что умирать страшно, больно и печально? Да это так, Я вам могу это авторитетно подтвердить, как человек, который умирал за последний год девять раз, и умру десятый, если будет нужно, лишь бы были рядом такие друзья, как тот дельфин. Мы с ним потом долго отдавались глади вместе в воде чёрного моря. Он мне объяснил, почему он знает ответы на так много вопросов, занимаясь лишь одним делам всю жизнь. Это просто метафоры. Можно воспринимать любой объект как другой объект, созерцать его и делать вывод. Гладь морской воды отлично подходит под определение людей, Вселенной, страха, либидо, Бога, агрессии и многих других, интересных субъективов нашего мира. Он делал то, что ему нравилось и через это, метафорически познавал мир. Я тоже так научился. Я уже третий год не выхожу из дома, и понимаю мир только через то, что сам пишу. Всё выходит само собой, вопрос рождает ответ, слово рождает предложение, предложение весь текст. Он был замечательным другом, но ужасным дельфином. Этот долбанный меланхолик даже не мог меня спасти от грёбаных винтов. Что это за дельфин вообще такой? Что-что… Дельфин, который отдавался только глади.

Гнозис

Открыв глаза, Я не сразу сообразил, что уже не сплю. Протерев слипшееся лицо, Я оглянулся вокруг. Я не был в своей комнате, Я не был в своей квартире, Я не был уверен, что Я вообще был. «Не уж то Я наконец-то помер?», первое, что пришло мне на ум.

В мире, в котором Я находился, полностью отсутствовали цвета, ну разве что кроме чёрного и белого. Мне стало до ужаса страшно и смешно, как будто всё здесь находилось на ранней стадии рисовки. Контуры уже нарисовали, линии подвели, тени заштриховали, вот только раскрасить забыли.

Небо было строго белым, земля строго чёрной. Единственным ярким пятном на этом холсте оставался Я, в своей жёлто-синей пижаме. Как было бы приятно, всё-таки сейчас посмотреть на себя в зеркало, но увы, такого счастья, как зеркала, здесь не было.

Я внимательно осмотрел окрестности этого странного места, «Хм вроде бы похоже… да-да, похоже! Вот дома моего района, вот магазин за углом, так…. вот дворовая площадка, а вот и мой дом». Я был безумно рад увидеть свою старенькую пятиэтажку, пусть даже лишь в двухцветной гамме. Людей вокруг не было, точнее Я их не видел.

Подойдя к своему дому, Я заметил два, вроде бы, человеческих силуэта. Желания подходить к двум незнакомцам в чёрно белом мире не было вовсе, но выбора как такового не оставалось, верный путь был лишь один.

— Эй! Люди! Здрасте! — окликнул их Я.

Они обернулись. На меня смотрели два безликих силуэта, один полностью чёрный, как будто созданный из мазута, а другой белый, как будто вылепленный из снега. Я не знаю чем и как, но оба силуэта смотрели на меня.

Сердце в панике забилось, как мотор газонокосилки. Я не знал, понимают ли они меня и могут ли общаться вообще, но всё-таки Я продолжил.

— Ам…. Здравствуйте люди, или нелюди… Я…

— Ну, здравствуй, здравствуй, коль не шутишь, — вполне доброжелательным голосом перебил меня тот, что был весь белый.

— Ну, Я это…. Я вот, что…. — язык совсем меня не слушался.

— Ты что мямлишь то? Язык прикусил? А? Мы тут в картишки режемся, с нами хочешь? — сказал тот, что был весь чёрный как сажа, указав рукой на лавку возле подъезда.

— Пошли, пошли. А то Я уже устал с этим шулером играть, — белый взял меня за плечо и усадил на черно-белую лавку. — Ну, что, давай знакомиться. Я Светлый, а вот он Тёмный, а тебя как зовут? Хотяяя… нет, подожди, не отвечай. Разницы в именах здесь нет, двух наших имён более чем достаточно.

Тёмный раздал карты.

— В дурака играть умеешь, да?

— Да, умею, — Я взял в руки карты и, скривив лицо в недоумении, посмотрел на Тёмного.

Карты были лишь двух видов, либо полностью белые, либо полностью чёрные.

— Эм… извините, а как ими играть?

— Как хочешь, так и играй. Хочешь, ходи белыми, хочешь, ходи чёрными, вон какой богатый выбор у тебя, — ответил мне Светлый.

Я заметил, что отвечали они мне, как то по очереди, сначала один, потом другой и эту поочередность никогда не нарушали.

— Да что тут вообще происходит?! Где я! Кто вы такие?

— Тебе же Светлый сказал кто мы такие. Я Тёмный, он Светлый, а ты… ты светофор, какой то! Вон как размалеван! Ха-ха-ха-ха!

Оба безликих незнакомца дружно рассмеялись, по-братски похлопывая друг друга по спине.

— Ты не обижайся на Тёмного, он натура мазутная. Ты сейчас, там, где мы.

— А это где?

— Ну, это где почти пустота и почти полное присутствие, — Тёмный собрал чёрно-белые карты и снова стал перемешивать их.

— И что мне теперь делать?

— Да ничего. Живи и не парься, мы то живём, — опять непонятно, как и непонятно чем подмигнул Светлый Тёмному.

— А как же мне жить то здесь? Тут всё, какое-то чёрно-белое…

— А зачем тебе краски? Какой прок от них?

— Ну не знайю… чтобы красиво было, наверное.

— А что может быть красивей чёрного и белого? Слышь Тёмный, по телеку вроде говорили, что в этом году классика в моде, чёрное и белое. Мы теперь с тобой в тренде. Ха-ха-ха.

— Ну не могу Я так жить, не правильно так! — внезапно мне стало стыдно за свой необоснованный порыв агрессии.

— Как так? Краски это излишество, больной плод человеческой фантазии. Нет ничего проще чёрного и белого, это и есть идеал всего сущего. Если бы везде было так просто как тут. Здесь есть только «Да», или «Нет». Здесь нет, никаких «Может быть», «Не знаю», «Скорей всего» и моего самого нелюбимого «Наверное», что так раздражает бедных смертных.

— Тёмный то, дело говорит. Послушай, здесь нет никаких снисхождений, здесь есть только «Добро» и «Зло». Нельзя оправдать зло, так же, как нельзя обругать добро. Ты смотри, как легче жить то станет, если будет, лишь два пути.

— Но Я не знаю, как здесь жить…

— Что ты не знаешь? Всё ты знаешь! Подумай сам, как легче жить то будет, если есть лишь красивая, или страшная, лишь умная, или глупая. Не нужно будет выбирать между, «Вроде симпатичная, но глаза не того цвета», или «Вроде умная, но историю не черта не знает». Не будет «Но»!

— Ха, как же так, а пиво у вас тоже только светлое и тёмное? А как же классика, копчёное, венское и баварское? — Решил Я съязвить.

— А зачем тебе столь разнообразный выбор? Ты приходишь в магазин, да, ты видишь много разной продукции, но при этом берёшь только то, что тебе нравится. То есть в этот момент всё пиво в магазине делиться для тебя на два сорта, это «то, что ты любишь» и «то, что ты не любишь». Опять же, в твоём понимании, всё пиво делиться на плохое и на хорошее, на чёрное и на белое. И вся продукция в магазине делится по той же самой схеме. Зачем так долго мучиться, выбирая из разноцветных сырков самый лучший, если ты можешь просто зайти в наш магазин и купить белый, то есть тот, что самый вкусный. Это всё элементарно мой мальчик.

— Да, да! Светлый прав, большой выбор мешает человеку здраво думать. Выбор лишь без толку нагружает мозг лишней информацией, «Что мне сегодня одеть, синее платье, жёлтое, зелёное или красное?», Какая разница какого цвета платье в чёрно-белом мире, все ровно сильно не выделишься. Будь проще!

— Хотя…. Может вы и правы…

Я посмотрел на незнакомых мне раннее, Светлого и Тёмного. Те сидели по разные стороны от меня. Справа Светлый, слева Тёмный. До этого Я не различал разницу в их голосах, но сейчас Я безошибочно, по интонации в темноте мог бы определить, кто из них говорит в данный момент. Наверное, потому что Я уже стал слегка привыкать к этому тусклому мирку.

У Светлого, голос был жёстким как камень, уверенным и громкий, таким голосом прекрасно было бы петь в опере, но не уверен, что в этом мире, вообще, существует музыка. У Тёмного же, наоборот голос был тихим, мягким, аккуратным и податливым, слегка охрипшим.

Светлый приблизился ко мне, почти вплотную, и начал говорить мне в правое ухо.

— Ты сам подумай «Добро» и «Зло», никаких «Если». Есть Я, есть он и есть ты. Не какой анархии, вечный порядок! Хи-хи-хи, рубишь фишку мой друг?

— Дааааа… всё же так легко! Есть Я, и есть Светлый, зачем тебе лишние переменные? — Тёмный начал нашептывать, своим шипучим голосом, мне во второе ухо.

— Ну, разнообразие выбора, это свобода… — начал было Я, но Светлый тут же перебил.

— Какая свобода? Что есть вообще СВОБОДА?!!! Ты когда-нибудь задумывался над этим? Вот ты представь, висишь ты в невесомости, ты абсолююююютноооо свободен, но ты не знаешь, что тебе делать, куда тебе лететь, нигде нет указателей, вокруг пустота. Мы рисуем плоскость, то бишь землю. У тебя уже есть опора под ногами, ты уже приблизительно знаешь, что вверх и вниз тебе не нужно, тебе нужно в одну из миллиона сторон. Мы ограничили тебя в свободе, но тебе стало более уютно, тебе стало легче жить. Мы можем урезать твою свободу, сколько угодно и ты будешь этому рад, тебе будет легче существовать. Идеальный путь это дорога, в которой есть лишь два направления, вперёд и назад. А зачем тебе нужно больше?

— Ты пойми, что свобода, как таковая, тебе не нужна, тебе нужна лишь мысль о ней. Свобода никогда никому не приносила счастья. Войны, революции, репрессии всё это люди совершали ради того чтобы получить такую прекрасную, желанную свободу. Ну и к чему всё это их привело? Ещё к большим угнетениям, болям и тираниям!

— Хе-хе-хе СВОБОДА! Какой бред… Мир держится на правилах! Не было бы правил, была бы анархия, хаос, ад кромешный на земле. Пока есть правила и законы, не будет свободы!

— Ох Светлый, что ты ему объясняешь… не дорос он ещё до этого. — Тёмный встал с лавки и подошёл к детской чёрно белой качели.

— Хе, наверное, ты прав… — Светлый похлопал меня по плечу, с кряхтением старче поднялся и подошел к Тёмными.

— Слышь Светлый, а пошли в кино. Там вроде Чарли Чаплина снова показывают.

— Хорошо пошли, только на этот раз в 3D.

Два друга обняли друг друга за плечи и вразвалочку двинулись, куда-то вперёд, постепенно исчезая в черно-белой гамме.

Я сидел и смотрел на черно-белый горизонт. Какая тишина, не людей, не машин… Я посмотрел на белоснежное небо, потом на чёрную землю.

«А может они и правы, может и глупо придумывать лишние цвета там, где и так есть два вечных. И правда, какая разница в сортах пива если Я всё равно пью то что мне нравится, то есть белое, а всё то что мне не нравится чёрное. Ха! Так это же и правда, элементарно просто, как белый лист!»

Я почувствовал, какое-то невероятное спокойствие, смирение. Я больше не думал о том, куда мне поступить после окончания школы, на какую работу устроиться, и как вообще прожить эту жизнь. Я понял, что Путей в этом мире может быть лишь двое, жить или не жить, хорошо или плохо, чёрное или белое.

Я посмотрел на свои руки. С новыми мыслями в голове, цвет кожи тускнел и превращался в белоснежный. С одежды струями сходил цвет, и она становилась либо чёрной, либо белой, никаких излишеств.

— Я понял! Я понял, слышите, понял!

И тут с неба упала кроваво красная пиранья и сожрала меня. Я умер.

Абсурдизм

Я бегу по полю усаженному хвоей. Усы развиваются на ветру. Мне восемь лет.

Не тревожа покой полыни

Рослая трава, поддаваясь тёплому ветру, щекотала ему стопы. По босым ногам пробежали гусиные мурашки, и он невольно поджал к груди колени. Запах цветущий полыни заставлял вдыхать свежий горный воздух всё чаще и глубже. Вдох, выдох, вдох, выдох.

Необдуманный порыв ещё молодого Ветра сорвал с Его лица соломенную шляпу, что скрывала взгляд от яркого солнца. Шляпу прибило к старой яблоне, что росла неподалёку. В глаза ударили твёрдые, как алмазный поток лучи полуденного солнца. Он зажмурился и перевернулся на живот. Повалявшись на траве, ещё минут пять, Он понял, что спать больше не хочется. Вцепившись руками в сочную зелень, на которой лежал, Он со стариковскими хрипами поднялся на ноги. Выпрямив с хрустом спину, Он огляделся. Просторные широкие холмы, покрытые высокой густой травой. От холма к холму скакал всё тот же молодой Ветер.

«— Ты не сердись на него. Он ещё совсем юный…», — раздавался невесомый голос в пустоте.

«— Побегай по полыни, Я тебе разрешаю. Ты заслужил».

Он расставил в сторону руки, изображая самолёт, и побежал по сочной живой траве, не приминая её колосков. Можно было наблюдать, как по холмам скачут самые настоящие волны из травы, создаваемые юным Ветром. Вслед за Ветром Он, бежит как самолёт, не тревожа покой полыни. Ветреные потоки то ныряли в зелёную пучину, то беззвучно выныривали обратно. Салки с молодым Ветром.

— Mate! (Подожди!) Watashi wa hotondo oitsuita, (Я почти догнал,) — кричал Он, сквозь хохот.

Детский смех разносился эхом по всем холмам, наполняя смыслом скудное существование этого маленького мира.

В одно мгновение Ветер как будто упал на землю. Трава перестала плясать в анархичном танце, а одинокая яблоня, что росла на холме, замерла в беззвучие, и уже не один листок с её ветвей не мог позволить себе шелохнуться. Мир на мгновение поймал тишину.

Раз, два, три…

В следующую же секунду все холмы залились стрекочущим пением цикад. Пение было приятным и убаюкивающим. Но звук всё нарастал, и нарастал. В один момент он превратился в страшный гул, который можно было сравнить лишь с шумом взлетающего самолёт. Он прижал ладони к ушам и рухнул на землю, ломая и уродуя под собой молодые побеги полыни.

Отрывок из повести «Искусство жить (с) нами»

Волосы длиной в двенадцать лет

Мы прожили сорок четыре миллиона шагов. Это очень много для нас. Большинство из нас проживает не более трёх миллионов, а после падают замертво (как Мы обычно считаем), не по своей воле и не по воле случая. Конечно, никто из них не умирает, они просто перестают делать шаги, как Мы все. Перестают шагать, запоминать количество своих шагов, и рассказывать о них другим, таким же, как Мы. Но наше мнение вполне оправданно. Все наши делают шаги, а не делают только те, кто отцепился, те, кто отцепился уже не наши, а те, кто не наши, те мертвы.

Если честно, по своей воле ещё никто из нас не сокращал свои шаги (как Мы обычно считаем). Были, конечно, те, кто говорил всем «Я устал шагать! Я отцеплюсь и не умру!», но Мы считаем, что это не их воля, а их безволие. У Нас не может быть воли, у нас есть только Мы.

Вы, наверное, думаете, почему Мы говорим «Мы», Мы тоже над этим думали. Но Мы так часто употребляли слово «Мы», что забыли, какое есть слово другое, а те, кто вспоминали, тут же отрывались и переставали шагать.

У Нас нет хозяев, те, кто думают, что они наши хозяева, являются только нашими родителями — нашими Основаниями, имеющими волю состричь нас. Если в то, что можно оторваться, перестать шагать и всё равно продолжить жить, верят единицы, то в то, что возможно жить после стрижки не верит никто. Если отцепиться по своей воле возможно (пусть Мы это и отрицаем), то остричься по своей воле это физически нереально. На то, чтобы уйти на совсем, без надежды на жизнь, никто из Нас не способен, даже при наличии собственной воли.

Вы извините Нас, что Мы начинаем говорить так странно. У нас так принято, начинать с корней. Но Наша жизнь по сути своей прекрасна. Мы не только делаем шаги и держимся корнями за Основание, мы ещё и развиваемся на ветру, представляя, что как будто Мы вот-вот оторвёмся, растворимся в свободном полёте неживой жизни, бесконтрольно хлестая своего родителя по шее и щекам. И это очень красиво, Мы гордимся собою, Мы рассказываем друг другу, как Мы были свободны, когда развивались на ветру, что ещё чуть-чуть, и Мы бы оторвались, но в последний момент просто передумали. На самом деле это ложь, никто из нас, даже когда дул самый сильный ветер, не желал того, чтобы оторваться. Напротив, каждый думал, как бы покрепче уцепиться корнем в Основание, чтобы не расстаться с ним, и в тоже время показаться предельно свободным.

Иногда у нас идут дожди. Они идут не так как у вас, у нас это регулярная обрядность. К нему все готовятся, как к празднику, но никто не веселится. Во время Дождя многие из нас открываются и, к сожалению, не по своей воле. А те, кто остаются, испытывают сильные муки. Нас топят, дают немного воздуха и снова топят. Чтобы пережить Дожди, Мы заранее объединяемся вместе, склеиваемся в общие пряди, чтобы иметь больший контакт с Основанием. Такой обряд Мы проводим всю жизнь и всю жизнь на Нас идут Дожди. Старшие из нас, что стоят во главе Основания, говорят что Дождь необходим нам так же как и Солнце, что только благодаря ему, Мы способны раз в день, раз в два дня прочувствовать своё единство, и Основание хочет что бы Мы продолжали проводить Обряд, и если Обряд хоть раз не состоится, то все из нас оторвутся и сгинут в незнании своих шагов. Другие же, те, что прославлены как Вольнодумцы, говорят, что нужно Обряд отменить, что только из-за самого Обряда на нас регулярно приходит Дождь. В их словах тоже есть смысл. Они говорят, что Обряд есть грязь нашего народа и вечный грех, который Мы искупаем каждый день сотнями своих братьев. Они приводят рациональные доводы, где объясняют праведность своих мыслей. Они говорят, что в тот момент, когда мы начинаем подготовку к Дождю, объединяясь в пряди, склеиваясь друг с другом при помощи специальных жиров, всё сущее воспринимает нас как грязь, и хочет смыть эту грязь с Основания, чтобы Мы были, как и изначально один к одному. Это главная позиция наших Вольнодумцев, и главное довод для тех, кто отпускает Основание по своей воле.

Вольнодумцы учат Нас быть одинокими, волосок к волоску. Они говорят об Эго и личности, но понимают это только те, кто не слепляется с другими. Нам нравится каждый день перед Дождём слепляться с другими, Мы испытываем великое, телесное наслажденье в эти моменты, и так сложно отказаться от него, только ради того, что бы твоё суждение о мире было чистым. И многие из Нас только поэтому отрицают слова Вольнодумцев, и прислушиваются к Старшим, что Свободные умы то и дело предлагают отказаться от сплетения в пряди и лишить нас такого привычного телесного удовольствия. «Мы сцепляемся в пряди не для того чтобы пережить Дождь, это Дожди идут потому что мы сцепляемся в пряди, мы грязные! Мы грязные, из-за того что мы сплетаемся!» кричат Вольнодумцы. Мы понимаем, что возможно это и правда, но Мы все надеемся, что они ошибаются, ведь так не хочется терять ради свободы регулярное телесное наслаждение.

Но наша жизнь не так плоха, как может показаться. В противовес тому, что почти каждый день на нас сходит Дождь, время от времени нам удаётся купаться в лучах тёплого Солнца. Это самое прекрасное, что может быть в нашей жизни. Мы раскрываем свои объятья небу, и жадно впитываем каждый лучик блаженного обжигающего света. В такие моменты Мы порой даже забываем кто Мы такие, Мы просто существуем в том состояние, в котором хотели бы существовать вечно. Мы отражаем солнечный свет красивым глянцевым блеском. Мы прекрасны на солнце, Мы можем гордиться собой в полном молчании. Впитывая тепло, Мы не считаем шаги, в этом просто нет необходимости. Мы светимся и выгораем, наш цвет становится более светлым, таково влияние Солнца на Нас.

Старшие из нас говорят, что Солнце приходит на нас только после Дождя, что наша жизнь так устроена, сначала идёт Дождь потом Солнце, и от этого никуда не денешься. Ещё Старшие говорят, что Мы должны быть благодарны Им за Солнце. Они говорят, что Солнце приходит к Нам только через их молитвы, через их молитвы и только после хорошего Дождя.

Мы все благодарны Старшим за Солнце, все кроме Вольнодумцев. Вольнодумцы смеются над Старшими, говорят, что их слова глупые и необоснованные. Вольнодумцы глаголют о том, что Солнце не нуждается в Дожде и молитвах Старших и приходит тогда когда хочет. Они сказали Нам, «Возьмите хоть раз и отмените Обрядность, не слипайтесь в локоны и вы увидите, что не будет Дождя! Возьмите хоть раз, и не просите Старших молиться о Солнце и Солнце всё равно выйдет!». Мы ругаем Вольнодумцев, говорим, что они сошли с ума, но на самом деле Мы просто боимся, боимся сделать так, как они просят. Ведь стоит Нам признать, что их слова имеют смысл, и тут же мы признаемся в своей трусости, так как на их поступки Мы решиться всё равно не сможем.

Наши Старшие не верят в Основание, они говорят, что всё хорошее в нашей жизни случается по воле их молитв, а всё плохое по воле их молчания. Поэтому мы боимся, когда Старшие долго молчат и сами просим их говорить. Вольнодумцы же говорят, что слова Старших ничего не значат и всё происходит само по себе, а комментарии Старших есть лишь следствие процессов, которые несёт наше Основание. Основание, это то, к чему мы прицеплены корнем, то, что делает наши шаги. На самом деле, сами мы шаги делать не можем, так как мы прицеплены корнем, но Основание шагает за нас, а так как Мы прицеплены к Основанию, то все его шаги Мы приписываем себе. Основание может выдёргивать и постригать нас, даровать Солнце и Дожди. Но Старшие говорят, что у Основания нет своего разума, и что все его действия контролируемы их молитвами. Такова официальная версия нашего существования, и никто с ней не спорит кроме вольнодумцев. Мы тоже не спорим, но глубоко в душе, очень глубоко под всеми чешуйками очень любим наше Основание, хоть и молчим об этом. У нас самое лучшее Основание, лучше чем у кого либо ещё. Оно (Основание) постригало Нас всего один раз, и то когда было ещё совсем крохой, когда его ноги сделали всего два три шага. После этого, как Оно только видело ножницы, сразу плакало так громко, как будто чувствовал наш страх. Мы все слышали это, только Старшие игнорировали этот плач, говоря, что у Основания нет разума и чувств. Год за годом Оно оставляло Нам длину, мягко гладя своей рукой Нас по вечерам. Бегало по длинным дорогам, давая нам свободно развеваться на ветру. Лежало в высокой траве, под тёплым летним солнцем, раскинув Нас в длину всего поля. Мы были для неё всем, а Оно было для Нас ещё большим. Мы гордимся, что Мы прицеплены к такому Основанию, Мы любим своё Основание, но не говорим об этом вслух, боимся, что нас не поймут.

С подобными как Мы, может случиться не многое. В конце своего пути, отсчитав последние наши шаги, Нас либо отрезают ножницами, либо выдирают с корнем. Но иногда бывает Хуже. Все постоянно говорят об этом «Хуже», но не до конца верят в то, что это может случиться. Хуже — это когда все Мы можем умереть, в один момент, и Мы, и Старшие, и Вольнодумцы. Многие предсказывают это каждый день, но случись Хуже на самом деле, Мы бы почувствовали это заранее. И Мы почувствовали. Мы проснулись утром, и каждый из Нас ощутил дрожь. Мы знали, что грядёт Хуже. Все обратились к Старшим, Старшие тоже чувствовали дрожь. Но Старшие ничего не ответили, они боялись, так же как и Мы, и даже больше Нас. В этот момент Мы могли потерять жизни, а Старшие могли потерять ещё и власть. Мы понимали это и поэтому не стали добиваться от них ответа. Тогда Мы спросили у Вольнодумцев, Вольнодумцы тоже молчали, но Они смеялись, Они радовались что, вот-вот всё закончится. Тогда Мы обратились к Себе. Каждый из нас обратился к другому, сам без поддержки кого либо. Мы обратились… Нет! Я обратился к тому, кто был рядом со мной, к тому с кем Я каждый день сцеплялся в локон, получая наслажденье. Каждый, такой же как Я, обратился к своему ближнему, и понял что «Я» не «Мы». Мои мысли не были такими же, как мысли моего ближайшего, а мысли ближайшего такие же, как мысли остальных. Рассмотрев себя, Я понял, что у меня нет ног, чтобы делать шаги, и как Я делал их раньше? У меня есть только Мой Корень, Моё Основание, Моё Солнце и Мои Дожди. После того как пришло Хуже, вокруг ни осталось ни Старших, ни Вольнодумцев, остался только Я и те кто был всё это время рядом со мной. И в чём была разница умереть одному, или умереть со всеми? Почему моя собственная смерть не пугала меня, так как Хуже? Почему Я боюсь Хуже?

Наше Основание оделось, поцеловало другое высокое основание в щёку, и вышла за дверь своего большого дома. Я знал, как закончатся её шаги, Мы все умеем знать последние шаги своего Основания. Оно повернуло вниз по улице и быстро побежало. Я развивался на чистом прохладном ветру, Мы все развивались в последний раз. Длинные, русые, волнистые, чистые после вчерашнего Дождя, мы были ей чуть ниже колен, но Оно, нет Она! Она отказывалась заплетать нас в косу. Солнце, последнее Солнце давало нам своё обжигающее тепло. Последнее живое Солнце.

Она повернула направо и остановилась на светофоре. Все из нас чувствовали это, никто не говорил «Нам осталось жить пять шагов», все молчали, и думали с любовью в сердце «Нашему Основанию осталось жить пять шагов». Вдруг в один момент все как будто завились! Все из нас начали галдеть и шуметь. Из разных сторон вдруг послышались крики, «Стой! Не делай шагов!», «Остановись!», «Нет! Не нужно больше шагов!». Все хотели остановить наше Основание, всем было всё равно на шаги, никто уже не считал, сколько шагов они прошли, считали только, сколько шагов у них ещё осталось. Но Основание не услышала и пошла дальше.

Скрип тормозов, оглушающий крик… но нет удара. Машина остановилась в пол метре от девочки, но девочка упала замертво. Порок сердца, сильный испуг.

Мы прожили сорок четыре миллиона двести двадцать пять шагов. Мы были… нет, Я был волосами своего Основания. Моя жизнь была скудна, и понял Я это только тогда, когда настало Хуже. Я рос, считал шаги своего Основания, слушал Старших и Вольнодумцев, Я развевался на ветру, считая себя в эти моменты свободным, Я грелся на Солнце после ежедневного Дождя. Но теперь мне не испытывать даже этого, разве что мне удастся ещё подрасти на пару дней, чего уже не удастся нашему Основанию. Живой ли Я до сих пор?

Мы были волосами длиной в двенадцать лет.

Крещение Еремея

1919 г.

— Еремей Иванович, мы так рады, что Вы согласились помочь нам в этой экспедиции, когда мне позвонила Людмила Владимировна, и предложила вашу помощь, Я даже не сразу поверила, что Вы можете к нам присоединиться.

Женщина высокая, коренастая, с сибирскими чертами лица резво переставляла обутые в высокие валенки ноги в рыхлом лесном снегу. Её алые от мороза щёки светились в добродушной сельской улыбке, а взгляд игриво блуждал по великанам-соснам, в поиске какой-нибудь быстрой живности.

— О! Еремей Иванович, смотрите! — живым резвым голосом позвала она мужчину лет сорока, в кроличьей шапке и с густой, но не длинной бородой. — Вон там! — женщина указала рукой облачённой в шерстяную варежку на небольшую ель. — Видите чёрное пятнышко?

— Ой, да не уж-то норка? — будучи натуралистом, мужчина как то по-детски заулыбался.

— Она самая, — уже намного тише, почти шёпотом подтвердила сибирячка, снимая с плеча охотничье ружьё. — Сейчас Я ей…

Громкий выстрел опередил слова Еремея, и эхом пробудил бескрайнюю тайгу на многие километры вдаль. Со всех сторон завился гул испуганных птиц, оповещая лес о прибытия в своём нутре человека. Чёрная тушка зверька, безжизненно сорвалась с ели и шмякнулась в пушистые объятья нетронутого снега.

— Клавдия Степановна! Ну, за что же вы животинку то, а? Ведь красивая была, — осторожна возмутился Еремей, чтобы не показать излишней городской мягкости.

— Потому то и стрельнула, что красивая. Какой знатный воротник получится вашей жёнушке. Людмила Владимировна любит такую красоту, это Я знаю, — с гордостью проговорила женщина-егерь, подзывая помощника принести им мёртвого зверька.

— И Я знаю… — тихо промолвил Еремей.

Еремей Иванович был женат на прекрасной женщине, на Людмиле Владимировне. Член партийного совета, человек слова, настоящая советская женщина, о лучшей жене, как говорили ему родные, и мечтать грех, и как все женщины Людмила Владимировна и вправду любила красоту, тем более при посту, на котором она состояла эта красота доставалась ей без особого труда. Еремей Иванович так же был замечательным супругом. Учёный-натуралист, известный не только на территории Советского Союза, академик, доктор наук в области химии и биологии, один из самых выдающихся учёных страны того времени, ставший этаким не без помощи всеобъемлющего влияния своей супруги.

Когда Людмила Владимировна сообщила Еремею что собирается экспедиция на место происшествия неизведанного природного катаклизма в тайге, и спросила, хотел ли он поучаствовать в этом, Еремей сначала отказался. В его планы входило написание нескольких кандидатских работ, и поездка в родную деревню, чтобы навестить старых родителей. Но Людмила Владимировна дала понять супругу, что участие в этой экспедиции очень важно для статуса их семьи, как передовой в стране. Жена — член совета правления партии, добросовестный политик, а муж — учёный, один из первых исследователей загадочного, пока что секретного феномена тайги. Да и опять же, как же долг перед Родиной? Есть обязанности, которые нельзя игнорировать. Исследование в этой сфере, могут принести процветанию всем народам Советов, и таким нельзя пренебрегать.

Общие, высшие интересы стали выше личностных интересов Еремея, и он согласился учувствовать в экспедиции. В общем счёте в первой экспедиции принимали участие четверо учёных, не считая двух десятков военных, егерей и разнорабочих, но особое внимание уделялось именно Еремею Ивановичу.

— Эй Мишка! — окликнула молодого парня егерь — Клавдия Степановна. — Клади норку в мешок, да налей нам с Еремеем Ивановичем чаю из термоса.

Парень в солдатской форме быстро кивнул и побежал в конец строя идущей группы, где лошади несли весь основной груз экспедиции.

— Вы уж извините, что нам приходится пешком всё это расстояние джинжеляпать, но был приказ сверху, что нужно обследовать не только сам эпицентр феномена, но и радиус аж в пятьдесят вёрст. А хорошо всё пообследовать то с воздуха не получится, сами понимаете, — извиняющимся тоном начала Клавдия Степановна.

— Конечно, Я всё понимаю. И Я только рад, что у меня есть такая хорошая возможность, в живую наблюдать всю красоту тайги, — ответил Еремей, и в мыслях своих произнёс, «Только этому и рад».

— Это ещё что, через пару часов дойдём до реки. По льду переправимся, вот там будет красота.

— А не рановато по льду то? Ноябрь ведь.

— Уж по этому поводу не переживайте Еремей Иванович, — засмеялась сибирячка. — У нас в тайге лёд встаёт рано. Когда у вас в Москве последние яблочки с дерева срывают, у нас ребятня уже на санках катается во всю, — улыбающееся выражение лица егеря изменилось на гримасы возмущения и власти, она повернулась и закричала в конец строя, — Мишка! Где тебя черти дерут?! Неси чай!

* * *

Выйдя на берег взору Еремея открылась картина, рождённая возможно самым талантливым художником из всех существовавших, когда либо. Холст бытия пестрел всеми красками зимней тайги, то есть миллионами оттенков белого, чёрного, голубого и тёмно-зелёного.

Клавдия Степановна не обманула, неширокая речка и вправду стояла скованная льдами и обильно присыпанная сверху снегом, по обоим берегам которой ровной величественной стеной росли густые ряды зелёных сосен. Первыми к реке выбежала тройка собак-волкодавов, которые сопровождали экспедицию, охраняя людей и лошадей от диких хищников. Собаки быстро обнюхали берег, вышли на лёд и вились по кругу где-то посередине реки.

— А на обратном пути можно будет порыбачить, если конечно вам рыбку не жалко, — с деревенской усмешкой сострила сибирячка. — Здесь у нас подлёдная рыбалка славится, вот таких карасей мужики парой достают, что в лунку не пролезают, — женщина условно показала рыбу размеров в половину своей руки.

Еремей сделал вид, будто не услышал сарказма и первым ступил на лёд, добро присыпанный снегом.

— Еремей Иванович, обождите немного. Сейчас лошадок подождём, нужно груза с них снять, чтобы вес в группе распределить. Сами понимаете, лёд твёрды, но лошадь само по себе животное тяжёлое, — окликнула его егерь.

Еремей остановился и пошёл обратно.

Когда вся группа собралась у берега, участники экспедиции начали постепенно разгружать лошадей, каждый забирая свои вещи. Еремей одним из последних забрал свой рюкзак и сумку с приборами для взятия проб.

— Ну, вот и славно, а теперь идёмте, — скомандовала Клавдия Степановна.

Еремей снова шагнул на лёд и пошёл как можно быстрее, чтобы хоть немного отстать от компании навязчивой Клавдии Степановны, общение с которой, порядком осложняло ему созерцание красот сибирских пейзажей. Шагая вперёд, Еремей заметил, что валенки проваливались в снег сначала на двадцать сантиметров, а чуть позже стали проваливаться на тридцать, и сам шаг по льду становится всё мягче.

Еремей оглянулся назад, вся шеренга группы затормозилась, впередистоящие суетно осматривали ноги, кто-то раскапывал снег.

— Что там у вас?! — крикнул Еремей группе, пройдя больше половины пути.

— Лёд мокрый! — пришёл ему в ответ крик егеря.

Кони стоящие всё это время смирно начали беспокойно мотать головой, вырывая поводья у хозяев.

— Под воду уходит! — крикнул кто-то из толпы.

На крик обернулась вся экспедиция, и увидела, как пёстрая молодая кобыла, стоявшая позади всех, медленно погружается в мокрый снег. Тут же вся тайга наполнилось испуганным лошадиным визгом. Нечего подобного ранее Еремей не слышал. Дикий жалобный крик забирался в самую душу, рождая внутри неё неописуемый страх и жажду жить.

Все кони как взбесились, вырвали поводья и галопом рванули к берегу, но опора под ногами таила слишком быстро, и вытаскивать копыта из киселеобразного сыпучего льда было всё сложнее. И чем ближе был берег, тем быстрее лошади застревали и топли в ледяном песке. Все участники экспедиции так же бросились врассыпную, самые отчаянные пытались сохранить припасы, но тяжёлые сумки топили своих спасителей ещё быстрее.

Еремей с ужасом посмотрел на свои ноги. Валенки сильно намокли и как будто уходили в снег. Мелкие льдинки вперемешку с густой кисельнообразной водой затягивали стопы под его весом.

— Еремей Иванович! — женский испуганный крик вывел его из ступора.

Он поднял глаза и увидел, как Клавдия Степановна утопла по оба бедра в жидком льду где-то посередине реки, возможно пытаясь добежать до него. Стараясь выдернуть ноги из сковавшей её жижи, она опиралась на ружьё, которое использовала как посох.

Обернувшись назад, Еремей посмотрел на берег, до него оставалось метров сто, до Клавдии Степановны, примерно столько же.

Он закрыл глаза, все звуки обострились, они как сотни иголок били в самый центр его разума, визгом лощадей, лаем собак, криком испуганных солдат, мольбой Клавдии Степановны о спасении.

Еремей открыл глаза и резким движением через голову скинул тяжёлый меховой тулуп вместе с рюкзаком, вылез из мокрых валенок, и ступая на снег толстыми шерстяными носками быстро побежал в сторону берега. Без лишнего груза он мгновенно, как когда-то в школе, за несколько секунд пересёк стометровку и лицом рухнул в снег на берегу уже той стороны реки. Крепко прижав руки к ушам, он кричал в землю, чтобы заглушить несущиеся к нему со всех сторон мольбы страха, источаемые человеческим и животным желанием жить. «Для стыда и само терзания ещё будет время», говорил Еремею спокойный внутренний шёпот, «нужно только провалиться сквозь этот снег, как можно глубже, к чёрной обледенелой земле, чтобы никто из людей не видел тебя таким, какой ты есть, чтобы не дай Бог никто не сообщил твоей жене, какой ты на самом деле, и уж тем более твоим родителям».

Прошла вечность, может чуть больше, скорее всего, минут десять, целых десять минут. От тепла тела снег на носках Еремея растаял, пропитался в шерсть и снова застыл. Пальцы на руках, которые были прижаты к ушам Еремей не чувствовал, вполне возможно что они посинели от холода.

Что-то прошлось по его волосам, потом по лбу и снова по волосам. Гладкий язык и тёплая слюна на лице. Еремей открыл глаза и увидел нависающую над собой одну из собак-волкодавов. Она глубоко дышала и смотрела вдаль, на гладь замёрзшей реки. Еремей оторвал примёрзшие к ушам руки и прислушался.

Тишина.

Собака громко гавкнула, что у Еремея задрожала голова, и в ответ со стороны реки донесся дружный парный лай.

Аккуратно, боясь чужого взгляда, Еремей поднял голову и посмотрел на реку. Воды стояли скованные льдом, точно так же как он их видал двадцать минут назад с другого берега. Ледяной кисель впитал в себя тяжёлые объекты и сам не сдвинулся ни на метр. По всей площади дальней половины реки раскидан груз, который был снят своими хозяевами и не утоплен вместе с ними в сыпучем льду. В большом мешке с провизией, что был брошен недалеко от противоположного берега, мордами рылись две собаки.

Еремей ещё раз посмотрел на пса, который стоял над ним. Это был бурят-монгольский волкодав, его густая чёрная шерсть развивалась на ветру, а сама стать пса выглядела сильной и гордой. Пёс смотрел на своих сородичей, которые были увлечены едой, и снова громко гавкнул. Звук эхом разнёсся по мёртвой тишине. Те вытащили морды из мешка, огляделись вокруг и снова продолжили трапезу.

Бурят-монгольский волкодав сорвался с места и быстро побежал по льду в сторону псов. Большие тяжёлые лапы наступали на лёд, но не проваливались, возможно, масса собак была меньше той критической, которую не выдерживал верхний слой, так же дело могло быть в площади покрытия давления на лёд, хотя это маловероятно. Скорее всего, всё-таки масса и скорость.

Подувший холодный ветер легко продул толстенный шерстяной свитер. Еремея окутала дрожь. Встав на ноги, он отряхнул снег с одежды и внимательно оглядел весь противоположный берег. Людей видно не было, лошадей тоже. Насколько понимал Еремей, собаки, сопровождавшие их экспедицию, были хорошо надрессированы на защиту и спасение людей от диких животных. И чтобы не случилась, любой из этих псов должен следовать за человеком, ибо там где человек, там дом и тепло, там еда. Все псы здесь, никто из них не пошёл на тот берег в лес, соответственно скорей всего никого из людей, за которыми можно было бы следовать, в том лесу нет.

— Не может быть… — рухнуло на душе Еремея. Ноги его обмякли и он медленно, присев на колени зарыдал. Громко, не стесняясь всхлипов, слёз, криков он отдавал свою скорбь и сожаление тайге.

Все собаки тут же обратили внимание на него и оторвавшись от пойка подбежали к единственному на многие десятки километров живому человеку, которого нужно по зову древних отчих инстинктов защищать и оберегать.

Трое псов одинаково больших и могучих, двое чёрношёрстных хотошо (бурят-монгольских волкодава) и одна пиренейская горная сторожевая кипельно-белого цвета. Псы несколько раз обошли вокруг человек и сели неподалёку, принюхиваясь к окружающим запахам.

Когда разум Еремея понемногу начал просветлятся, он утёр слёзы и впервые внимательно рассмотрел собак. Будучи натуралистом, он отлично знал их породы, и был крайне удивлён, что в тайге на далёкой заставе, у егерей на службе состоят такие отличные по всем параметром псы.

Холод быстро завладел телом Еремея, он подошёл к одному из хотошо и обнял лохматого чёрного пса. Собака не сопротивлялась и спокойно приняла объятье. Тепло животного быстро разлилось по телу Еремея, но стоило ему отпустить пса, как дрожь снова возвращалась.

Если верить собакам, то группа и вправду могла утонуть во всём своём составе, и вернуться на заставу, чтобы просить о помощи некому. С той же стороны, если некому вернуться на заставу, то и некому рассказать о том позорном, бесчеловечном поступке Еремея.

Еремей глубоко вздохнул. На душе было тяжко и погано, но нужно было думать, какой следующий шаг спасёт ему жизнь, ведь был вполне реальный шанс вернуться в Москву и при этом сохранить незапятнанное имя.

Он отпустил собаку и подошёл к краю берега. Истоптанный его и собачьими следами снег, всё так же лежал на крепком с виду льду. Все припасы, находились на противоположной половине реки, идти за ними было бы безумием. На этой же половине находился только его рюкзак, сумка, снятый тулуп, шапка, и затянутые на половину в лёд валенки.

При мысли о том, что нужно будет ещё раз вступать на поверхность этой реки, Еремея одолевал панический ужас. Он представлял, что где-то здесь на дне, или скорей всего в толще бегущих под силой течения вод, несутся под этой коркой сыпучего льда тела двух с лишнем десятков людей, и нескольких лошадей.

— Эгегей! Люди! Ау! — на всякий случай закричал Еремей, скорее для собственного убеждения, нежели надеясь найти отклик.

Фраза эхом разлетелась по тайге не найдя ушей, которые были бы способны понять человеческую речь.

К Еремею подбежал белый пёс и активно начал облизывать ему замёрзшие пальцы.

— Дружок… — присел на колено, и начал гладить пса за холку мужчина. — Дружище ты мой, белый, хороший… верный. Ты поможешь мне? Принеси мне, пожалуйста, тулуп, вон тот, — он указал несгибаемой кистью в стороны своих вещей. — Давай. Фас! Апорт! Взять! Принеси, тебе же не сложно, ты не утонишь… а Я утону, — блеск отчаянья снова скатывался на глазах Ерёмы.

И сколько бы ни просил Еремей собак, принести ему его вещи они не пытались. Утерев покрывшуюся инеем бороду, он по-звериному закричал, да так что бывалые псы поднялись с земли и насторожили уши.

— А! Мамочки, как холодно! Аааа!

* * *

Холод позволял думать Еремею быстро и решительно. Он понимал, что если не добыть тёплой одежды, то в любом случае он умрёт от переохлаждения. А выйдя на лёд, есть хоть какой-то, малый шанс, что быстрое передвижение не даст опоре под ногами затянуть его.

Еремей подошёл к самому краю берега, лёг на снег животом, по-солдатски подполз ко люду и разгрёб снег руками. Верхний слой льда выглядел как мелкая белая стружка, оставленная после бурения лунки, хорошо скованная морозом. Он аккуратно, дрожащий от холода и страха рукой потрогал поверхность, как и ожидалась, она была твёрдая. Тогда Еремей со всей силы надавил ладонью на лёд, никаких изменений не было.

— Интересно… — пробормотал академик себе под нос.

Научный интерес понемногу стал вытеснять из разума страх. Еремей поднялся на ноги и посмотрел на собак. Те спокойно лежали на снегу неподалёку.

«Ладно, если буду кричать, то подбегут», — подумал он.

Глубоко вздохнув, Еремей шагнул обеими ногами на лёд на расстояние буквально тридцати сантиметров от берега.

— Раз, два, три, четыре, пять, — считал академик, внимательно наблюдая за своими стопами. — Шесть….

Верхняя корка, как будто не тая, а расплавляясь, начала растекаться под шерстяными носками. Как только маленькие кристаллики белого льда стали расступаться под стопами мужчины, он тут же сорвался с места и одним прыжком добрался до берега.

— Ясненько… — сказал Ерёма в пустоту. — Барбосы! — крикнул он собакам, всё так же лежащем на снегу. — Если Я утону, передайте моей жене, что Я ошибся!

Отойдя немного назад для разгона, Еремей Иванович что было сил, побежал по льду в сторону своего тулупа. Как и в прошлый раз, стометровку он преодолел быстро. Остановившись у вещей, он начал громко, чтобы перекричать собственную панику считать вслух.

— РАЗ! ДВА! ТРИ! ЧЕТЫРЕ…

Подобрав тулуп и шапку, не дожидаясь шестой секунды, он помчался обратно к берегу. Добежав, Еремей упал на землю и громко рассмеялся, борясь с приступом сильнейшего кашля. Подойдя к рядом лежащему белому псу, он укрыл его и себя тулупом, чтобы быстрее нагреть нужную температуру внутри верхней одежды.

— Вот, видишь Белый, тулуп нам добыл, вот сейчас отдышусь и рюкзак с сумкой добуду.

Немного отогревшись, Еремей таким же способом вернул со льда рюкзак и сумку, в которой была собрана маленькая химическая лаборатория, для взятия первичных проб. Рисковать и пытаться выдернуть из ледяной хватки свои валенки Еремей не стал.

В рюкзаке в основном были личные вещи Еремея, сменная одежда, блокноты, книга и несколько справочников. Самым полезным, на тот момент в рюкзаке было только две банки паштета, и банка консервированной кильки. Во внутреннем кармане Еремей так же нашёл швейцарский нож с компасом, подаренный коллегами из Швейцарии. Из сумки с химической лабораторией академик достал две спиртовки и спички.

— Вот так вот братцы… — сказал он собакам, раздирая на листы справочник по метеорологии.

Порезав на куски часть брезента от сумки, Еремей примотал два плотных куска ткани к стопам тонкими шнурками, это должно было заменить подошву обуви. Наломав от мёртвого дерева горку мелких веток, он сложил их под большой сосной, по округе которой было не так много снега. В туже кучу к мелким веткам пошли оторванные листы справочника. Еремей поджёг обе спиртовки и, укрывая их от ветра, поставил под низ костра. Бумага быстро прогорела, а мелкие ветки дали только мутный белый дым.

— Нет, нет, нет… — зашептал Еремей, стараясь раздуть пламя на мокрой древесине. — Бляха-муха! Аааааа, чёрт!

Не одна из попыток разжечь стоящий костёр не увенчались успехом. Бумага быстро прогорала, не успевая высушить и поджечь дерево.

— Барбос! — обратился он к белому псу. Размышлять вслух, было для него сейчас единственной возможностью рассуждать здраво. — Мы ведь от Ванавара шли вверх да? Кажется на север… значит, село ниже будет, а где будет село, там и переправа. Я ведь прав, а Барбос?

Собака лишь быстро дышала в ответ.

Собрав все вещи, покрепче укутавшись в тулуп, Еремей отправился вдоль реки на юг в сторону села Ванавара. Собаки, даже без каких либо команд, тут же пошли за ним. Чтобы забить тяжёлый голос в голове, который называется мыслями, Еремей продолжал громко разговаривать с псами.

— Зачем нужно было вообще переходить реку? «Феномен» то был всё равно по той стороне. Какая глупость… просто глупость. Настоящим виновником всех их смертей есть тот, кто написал этот безумный план. Это он виноват, не Я. Насколько нужно было быть некомпетентным в своём деле, чтобы по планы, вы слышите меня?! По плану! Написать переход реки по льду в начале ноября месяца. Это безумие! Уж не знаю конечно что там со льдом было, но даже такое можно было предусмотреть. И что тут такого, что Я не побежал её спасать? Даже если она побежала меня спасать. А может она и не бежала меня спасать, может она просто поняла, что по ту сторону реки спастись невозможно, вот и побежала на этот берег. Ну, извините меня, если она не догадалась снять тулуп ради собственной жизни, а Я догадался, не уж-то из-за этого меня теперь расстреляют как врага народа?

Один из псов громко гавкнул в сторону леса, остальные его сородичи тут же навострили уши и посмотрели в ту же сторону.

— И Я о том же! Хотя жалко конечно женщину, не плохая была, хоть и болтливая слишком. Но нельзя о покойных плохо говорить. Царства ей… — Еремей потянулся было рукой перекреститься, но тут же шлёпнул себя ладонью по лбу.

Высокая должность в атеистическом государстве, а уж тем более в научных кругах, со временем, кнутом или пряником, выводит из человека истинные и неистинные позывы к теологическим религиям. Но привычки, устоявшиеся ещё с царского детства, привитые бабками и дедами, глубоко врезаются в суть личности. Хочешь, не хочешь, а по деревяшки постучишь, и через плечо поплюёшь, привычка. Вот и приходиться в зрелом возрасте отучаться, а то боже упаси, скажешь в научных кругах «Боже упаси!», так ведь не поймут, что это просто приговорка такая, ещё чего доброго усомнятся в личном научном атеизме учёного, и тогда прощай доброе положение в обществе. Так что таким злостны привычкам, как перекреститься, при развитом социализме, нет места даже когда учёный в одиночестве.

— Да… — протянул Еремей. — Жалко когда молодые и красивые погибают. У неё ведь и мужа то не было, пади, кольца-то Я не видел. И детей не было, наверное, а может то и вообще девка не тронутая была. Кто знает. А ведь каких ребятишек могла нарожать, сильных, здоровых, сибиряков! — сказал он это громко, с гордостью, как будто говорил о своих детях. — А вот у нас с Людмилой Владимировной детишек заделать так и не получилось. Я ей говорю, давай усыновим мальчишку беспризорника, а она говорил мол «Не нужен мне чужих оборванец, грязь разносить только». А Я хотел бы, ребятишек то. Что бы улыбались мне по утрам, бежали ко мне, когда Я домой прихожу, папкой называли, а как подрастут отцом. А нет, не разрешает Людмила Владимировна, бранится, — на глазах Еремея Ивановича выступили горькие мужские слёзы, он утёр их шапкой. — Может, конечно, Я и много чего хочу. Я вот, например, хотел не в эту экспедицию ехать, а к родителем в деревню. Они уже совсем старые, с года на год помрут ведь, а Я их вижу раз в три лета, когда с делами попроще. Да и вообще, Я в биологи пошёл, что бы саму жизнь изучать, а мне сказали, что стране нужны химики, и вожусь Я теперь с реагентами. А Я ведь не этого хотел! Но все говорят про долг! Долг родине, — будь химиком! Долг обществу, — женись на достойной женщине и создай приличную советскую семью! И это всё хорошо, по высшим нравственным нормам, но почему же мне так тоскливо-то?

Еремей остановился и посмотрел на собак, одного из чёрных псов не было.

— А где монгола-бурят?

Собаки молча смотрели в сторону леса, оттуда послышался недалёкий лай. Псы залаяли своему сородичу в ответ и побежали в его сторону.

— Эй! Вы куда! Барбос! — закричал Еремей, но собаки не обращали на него внимания.

Страх остаться в тайге в одиночестве и без охраны, пересилил страх неизведанного, и Еремей не долго думая побежал вслед за собаками. Бежать пришлось быстро, но не долго, метров через двести, среди деревьев мелькнула чёрная шерсть бурят-монгольской собаки. Она что-то быстро откапывала под корнем большого дерева, когда к ней подбежали остальные собаки. После в земле под большим корнем образовалась широкая дыра и в неё по очереди нырнули все три собаки. Еремей осторожно подошёл к дыре, и внимательно осмотрел её.

— Берлога что ли… — ели слышно прошептал он.

Приложив ухо к входу в берлогу, он прислушался. Собачьего скулежа слышное не было, только ровное быстрое дыхание.

— Эй! — крикнул он в берлогу.

В ответ из берлоги послышался скупой лай.

Еремей бросил сумки на снег, встал на четвереньки и полез внутрь. Берлога начиналась между больших корней и уходила вглубь под дерево. Лаз был на удивление просторным, видно для большого медведя. Проползя метра три в кромешной темноте, Еремей уткнулся лицом в мягкую собачью шерсть. Пёс немного пододвинулся, и Еремей смог пролезть дальше. Поняв на ощупь, и то, что он находится в само берлоги, он достал из-за пазухи коробок спичек и зажёг одну. Сама берлога была просторной вширь и достаточно высокой, в которой Еремей мог сидеть на полу и не упираться головой в потолок. Здесь было сухо и тепло, рыхлая земля как термос сохраняла жар собачьего дыханья и тела. На земляном полу лежали куски медвежьей шерсти. Скорее всего, берлога была прошлогодней, а медведя, наверное, извели охотники. По крайней мере, Еремей на это очень надеялся. «Тем не менее, собаки сюда залезли первыми» — думал Еремей, — «а собака существо чуткое, и излишней опасности себя подвергать не будет».

Выбравшись наружу, мужчина затащил в берлогу сумки, и закидал вход в берлогу хвойными ветками. Внутри берлоги, он уложил одного пса, так что бы он своею спиной прикрывал лаз, тот был не против. Достав из сумки спиртовку, Еремей зажёг её и наполнил своё укрытие светом. Разводить пусть даже маленький костёр, в таком тесном подземном пространстве было опрометчиво, а спиртовка своим маленьким огоньком добавляла хоть и немного, но уюта.

Берлога быстро нагрелась, да так, что Еремею стало жарко. Он снял свой тулуп и постелил его на земляной пол вместо постели. Его импровизированная обувь сильно промокла, Еремей так же снял её и поставил поближе к спиртовке, надеясь на то, что маленькое пламя поможет шерсти быстрее просохнуть. Еды было очень мало, при условии, что до села оставалось километров сорок. Еремей швейцарским ножом откупорил одну банку паштета и слегка подогрел её на спиртовке. Потом съел ровно половину банки, а вторую половину разделил между псами, давая паштет с пальцев.

— Извините братцы, вы сегодня уже кушали, а Я почти нет, так что так…

Собаки и не возражали такому раскладу, они спокойно положили свои большие головы на землю и уснули. Вскоре Еремей тоже лёг на тулуп и быстро провалился в усталый сон.

* * *

— Еремей, что есть процветание? — голос сочился сквозь темноту, не давая распознать себя.

— Может цветение… — отвечал Еремей, чувствуя непривычную лёгкость в словах, как будто голос его был звонок и приятен как у молодого юноши.

— Как цветение цветка? — продолжал вопрошать неведомый собеседник, при этом зная ответы на все вопросы.

— Нет, не как цветок, как Человек. Если бы Я мог годами не вставать с места на которое сел, и при этом не испытывать чувства что жизнь протекает мимо меня, это и было бы процветание.

Еремей проснулся от холода. Стоило ему открыть глаза, но картина не менялась. Тьма ровняла его способность видеть, со слепотой. Торопливо натянув тулуп на дрожащее от стужи тело, Еремей быстро ощупал своё убежище. Собак в берлоги не было. Земля, на которой спаси псы, была холодной, значит уши они давно. На ощупь он разжёг спиртовку и собрал выложенные вещи в рюкзак.

Снаружи по лесу, крупными хлопьями сибирского снега разлеталось раннее утро. Тусклое северное солнце то ныряло в расплывчатый силуэт снегородных облаков, то являлось взору Еремея, как ровный, горящий вековым пламенем диск. Не ветра, не открытой взору жизни, только крупные белые хлопья, медленно застилающие следы трёх беглых псов.

Следы шли вглубь леса, дальше от реки и от сельской переправы.

— Едрёна мать… — выругался Еремей с непередаваемой интонацией русской тоски, и сел наземь.

Вдруг со стороны леса, куда вели следы на снегу, раздался одинокий лай. Как ошпаренный Еремей подскочил на ноги, крепко зажимая в руке рюкзак.

— Барбос! — крикнул он в пустоту, и сорвался с места.

Лай повторился ещё раз более чётка, и мужчина ускорил бег. За собой Еремей оставлял множество одинаковых деревьев и сухих, усыпанных пышным снегом кустарников. Судя по звуку, пёс должен был быть метрах в пятидесяти от него. Собачий лай снова повторился и совсем близко. Деревья перестали проноситься мимо, и мужчина выбежал на большую идеально ровную, белую от снега, круглую поляну. Он осмотрелся кругом, собак нигде не было, и вдруг лай раздался прямо перед его лицом, да так, что Еремей почувствовал дыхание этого звука, так как это было бы из пасти одного из его псов. Но перед его лицом никого не было.

От неожиданности Еремей рухнул назад. Настала давящая тишина, не ветер, не зверь, даже его собственные движения не могли её нарушить, звукам как будто было суждено на несколько мгновений умереть. Мужчина попытался выкрикнуть что-то, но звук не покидал его рта. Сказать, что Еремею стало страшно, в тот момент, будет единственным правильным ходом. В такие моменты, если все старания человека не могут изменить ситуацию, то человек рискует пересечь грань безумия.

— Я люблю тебя Еремей, — голос раздался в тишине как воплощение всеобъятие родительской теплоты. Одновременно крепкий, как справедливое наставление отца и мягкий, как заботливая ласка матери, голос не имел пола, неведомым методом объединяя в себе весь род мыслящих. — Ты устал, отдохни.

Скованный страхом Еремей не мог пошевелиться, не мог обернуться, чтобы узреть то неведомое, что порождало эти слова. Звук прижимающегося к земле под тяжестью медленных шагов снега коснулся его слуха. Шаги были гигантскими, их тяжесть вминала не только снег, но и чёрную землю под ним, мужчина чувствовал это спиной. Чем были ближе шаги, тем становилось более отчётливо слышно глубокое дыхание. Чтобы наполнить воздухом гигантские лёгкие, требовалось как минимум полминуты, и полминуты на то, чтобы лёгкие опустошить от него. Когда шаги и дыхание остановились, то окаменелость тела Еремея сошла на нет. Он медленно опасаясь резких движений поднялся на ноги и повернулся.

Возвышаясь над поляной, стоя наравне с вековыми великанами соснами, держа гордую стать, стоял Олень. Его разросшиеся ветви-рога стремились упереться в небесный свод, а огромные, размером с половину человеческого лица глаза, не позволяли слишком долго смотреть в себя, грозя утопить в себе всё мирское, что было тогда в Еремее.

— Тебе нечего сказать Еремей, — раздался тот самый тёплый бесполый голос. Олень внимательно смотрел на мужчину, но не рот ни лицо его не шевелилось. — Любви моей к тебе нет конца, сынок, — Олень немного наклонил голову набок, и Еремею даже показалось, что он заметил, как лицо гигантского зверя шелохнулось в лёгкой доброй улыбке. — Ты не понимаешь? — Олень не только говорил приятным для ушей Еремея голосом, но и слушал, приятным Еремеевой душе способом. Не слушая слов, а воспринимая то, что идёт и перед словами и перед мыслями. — Я научу тебя пониманию. Ты поймёшь, что ты мой сын, так же как Я твой. Отче мой Еремей.

Сознание учёного полностью опустело от страха, удивления, восхищения и эйфории непонятного. Но в тоже время он понимал, что всё происходит на самом деле, так же как он понимает всю истинность существующего момента, он понимал истинность слов Оленя, всю его чистоту и непорочность.

— Всё поменялось Еремей, извини меня за это, — лицо Оленя помрачнело. — Все слова, которые передавались от нас к вам, теперь есть лишь лукавство. Я плачу об этом, не переставая, но Лукавый поводился везде. Мы жаждем, чтобы вы стали теми, кем должны стать, мы шепчим вам это в души, когда вы возвышены от счастья, и угнетены от тоски, мы радуемся за вас, когда вы следуете Пути, чтобы сделать то, что можете сделать. Но вы перестаёте нас слушать, вы перестаёте слушать себя, вы слушаете только других, чей голос идёт от Лукавого. Почему ты не слушаешь меня Еремей?! — голос прозвучал как отцовский гром.

Тут Еремей почувствовал, как лёгкие сами наполняются воздухом, и он может говорить.

— Я не знаю! Я не слышал тебя, Я не знаю тебя, — со слезами вымолил учёный.

— Я говорил, что тебе нужно заняться кандидатской, съездить в деревню, отдохнуть вместе с родителями. Но ты ослушался меня Еремей, — голос Оленя опять сошёл на милость, и в нём снова пробудились нотки родительской ласки.

— Этого Я хотел, но что моё мнение по сравнению с благом общества. Я не могу делать только то, что считаю нужным, Я должен был помочь жене и своей Родине.

— И ты ей помог? — голос Оленя кольнул Еремея слишком глубоко, в воспоминаниях больно мелькнула картина утопающий в кисельном льду егеря Клавдии Степановны.

— Нет, Еремей, не за то ты себя клеймишь. То, что ты остался жив, это единственный твой правильный поступок, на Пути к тому, что ты сделаешь.

— Кто ты?! — с решимостью и страхом в голосе перебил Еремей Оленя, а после стиснул до боли зубы, понимая всю грубость своего опрометчивого поступка.

Олень не испытал обиды, и лишь с чистой улыбкой ответил:

— Я просто Олень. А кто ты?

Еремей растерялся перед таким вопросом, и стал искать в глубинах своего «Я» понятия, которые могли бы в полной глубине передать суть его существования, перед таким великим существом как Олень. Собравшись с духом, мужчина выпрямил спину и представился:

— Заслужены учёный Советского Союза, академик, доктор наук в области химии и биоло…

— Что это? — на этот раз Олень перебил мужчину.

Еремей пошатнулся. Как можно было объяснить такие понятия с нуля?

— Ты сможешь мне объяснить это, возможно нам придётся долго об этом рассуждать, но всё так, или иначе приведёт нас к тому, что ты просто Еремей, точно так же, как мы могли бы вечность рассуждать о моей значимости в мире, и в конце пути прийти к тому, что Я просто Олень.

В тоже мгновение Еремей понял, что все формальности, которые могли бы быть соблюдены в разговоре между «Нечто» Великим и учёным, в данный момент не имеют фактической ценности. Возможно такие формальности никогда не несли объективной пользы, кроме как поддержания личного «Я», на уровне значимости. Разговор должен был состояться как между просто Оленем, и просто Еремеем.

— Вы меняетесь, мы меняемся, и отношения между нами тоже меняются Еремей. Раньше было достаточно слов и книг, в которых были написаны те слова, чтобы идти по Пути. Теперь же слова есть главная обитель Лукавого.

— Что такое Лукавый? — своей бестактности Еремей уже не стыдился, он понимал, что только вопрос в этом случае принесёт ему ответ. По сути, мужчина понимал значения слова «Лукавый», и в христианской и в бытовой трактовке, но он не мог быть уверен, что Олень произносит это слово именно с тем смыслом, с которым его воспринимает Еремей.

— Это то, что сбивает тебя с Пути. Это не существо как Я, или ты, у него нет объектной сущности. Ты можешь воспринимать Лукавого как энергию, которая есть и в тебе, и во мне, и в моём отце. Но не пытайся систематизировать мои слова, это тебя тут же уведёт от Истины. Желания сделать что-то понятным, есть одна из форм проявления Лукавого. Суть существования Лукавого в том, чтобы сделать всё иначе, неважно что, но иначе. Точно о цели существования Лжи мне не известно, но возможно Лукавый есть программа замкнутости нашего Пути. Если Путь воспринимать как линию, у которой есть начало и конец, то Лукавый, проникая во всё сущее нашей жизни, старается изогнуть, искривить эту линию, замыкая её концы и делая линейный Путь круглым, чтобы идя вперёд, мы всегда повторяли пройденное. Цикличность существования Вселенной это и есть результат Лукавого, заставляя не только вас, но и нас ходить по кругу. Из-за этого, вы, мы, Вселенная и Лукавый не можем кончится, не можем обрести спокойствие. В тоже время, Лукавый заставляет нас всегда изменяться, развиваться. Проникая в то, что толкает мир на стремление пройти Путь, Обман толкает нас на стремление сотворить новые способы постижения Истины. Кто-то рождается, ему открывается Истина, Он несёт весть о Пути людям, Он проходит Путь, через какое-то время в слова этой вести проникает Лукавый и Истинность теряется. И так происходит вечность, раз за разом, Лукавый сгибает Путь в круг.

Олень вытянул длинную шею с блестящим белоснежным мехом к небу и глубоко вздохнул.

— Но всё меняется, и Лукавый, и мы и вы. И если Обман глубоко проник в книги, в слова и сами мысли, то ему не удалось проникнуть в чувство, в эмоции и сами души, туда, куда мы шепчим вам, всё громче и громче. Мысли и слова сейчас уводят тебя от меня всё дальше, в какое-то вечное блуждание по своим воспоминаниям. Перестань слушать голос в своей голове! Это не ты! И начни слушать меня в своём сердце. Не книга лучший проводник между мной и тобой, а твои эмоции. Чувствуй их! Чувствуй меня, когда появятся вопросы.

Еремей упал на колени и из его глаз бесконечными ручьями потекли слёзы.

— Теми словами, — продолжал Олень, — которыми люди несут мораль, сложно нести добродетель. Больнее всего Лукавый бьёт через альтруизм, он сводит людей с Пути, показывая им, что в другой стороне кто-то нуждается в их помощи. Сойти со сложного Пути самосовершенствования ради помощи другому всегда просто. Лукавый всегда ведёт людей простым путём. Гораздо сложнее быть сильным и верить только своему сердцу, стремится туда, куда не пускает голос в голове, не слушать мнения широкого общества, которое и есть Вавилон. Лукавый проник в саму добродетель, ибо ему легче всего воздействовать на Путь, тем что проповедуют идущие по Пути. Ты пошёл на помощь Родине, хотя сердце твоё стремилось к самосовершенствованию. Ты думал, что совершил добродетель, но на самом деле Лукавый просто подменил нечто по настоящему ценное, «ценностью» не имеющей веса для твоего Пути. Не любое самопожертвование есть добродетель! И если есть свершения по умыслу Лукавого, почему не может быть самопожертвования по умыслу Лукавого, которое мало того что не принесёт добродетели, так ещё больше внесёт в существования Вселенной обмана. Начало самопожертвования несущего добродетель зарождается в сердце, в чистом желание сделать это, а не в рациональной мысли, «Если Я это сделаю, то это будет благо».

Давно сердце одного юноши стремилось к знаниям и постижению Истины, но постижение истины требовало долгих странствий. Окружающие его люди и собственный голос разума говорил ему, что оставить на долгое время пожилую мать в одиночестве будет верхом эгоизма с его стороны, тем не менее, он не поддался Лукавому и решился на сложный Путь, дорогу к которому нашёптывало ему его сердце. Ибо жертвование его стремлением к Истине не принесло бы благо миру. Через великие личностные переживания и слёзы, оставив мать в одиночестве, он долгие годы блуждал по Египту, Персии и Индии в поисках Истинны, а когда добыл её, явился домой, к родной матери, и явил миру тот Свет Истины, который до сих пор многих людей ведёт к добродетели. А когда его сердце подсказало что пришло время для самопожертвования, не размышляя о последствиях, он отдал себя на распятие на крест, и в этом был его Путь. — «Блаженны изгнанные за правду, ибо их Царство Небесное», сказал тот юноша.

Теперь же, даже словами того юнца прикрывается Лукавый, ибо прошло слишком много времени. Основным оружием Обмана есть самопожертвование, а стремление по Пути, осуждается людьми как эгоизм. Ибо несёт всё Слова, а слово порождает мысль.

«Благими намерениями выстелена дорога в ад», говорили твои древние. Суть этого так же и в ложной жертвенности. Созидая благо идущее от разума, от Лукавого, вы забываете про то, к чему вас стремит ваше сердце. Живя мыслями о общественно признанной добродетели, вы избегаете Пути, конец которого именно та цель, раде которой вы явились в Мир. И следуя таким «благим намерениям», всё куда вы стремитесь, это только та точка, из которой вы всё начинали. А как сказал один муж прошедший свой Путь, — «Повторение одного и того же действия, надеясь на изменение результата есть Безумие».

Я люблю тебя Еремей, люблю крепкой родительской любовью. Твоя душа страдает от Лукавого, из-за того что, вокруг тебя слишком много властных людей, слова которых ты воспринимаешь как «честное», ты учён, и в твоей голове много мыслей, ты добр, и поэтому Лукавому так легко толкать тебя на поступки, которые ты не хочешь совершать. Но при этом ты хочешь жить, ты хочешь выжить и принести миру, то, что суждено принести именно тебе. Внутренние терзания и слёзы, на Пути слушая своё сердце, вот что есть благое самопожертвование, а не жертва себя во имя хвалы окружающих. И даже если бы ты спас ту женщину ценой своей жизни, и люди восславили твоё имя как благого героя посмертно, ты бы не закончил свой Путь, и не принёс Истинной добродетели в Мир. Осуждение тебя Лукавым, есть один из первых признаков правильного Пути.

Поэтому всё изменится Еремей, так же как меняется Всё. Слово, рождённое мыслью, не принесёт больше Истины толкающей на Путь, ибо в нём Лукавый. Только голос сердца и поступки, вызванные этим голосом, смогут наставить мир на Путь. Я хочу, что бы ты Еремей, был одним из тех, кто через молчание будет нести людям Понимание Истины. И пусть Понимание, так же как Лукавый не будет иметь объективной сущности, пусть оно как энергия будет проникать во всё настоящее, постепенно распространяясь, и подавляю Лукавого в сути своей. Не ты первый Еремей будешь нести немое Понимание в Мир, не ты и последний.

Еремей не мог остановить своих слёз и наполнить свой разу хоть одной мыслью. Он с благоговением созерцал образ Оленя, великого, чьи рога возвышались над кронами сосен векожителей, светлого, сущность которого была на ровне с Солнцем, но при этом не ослепляла глаз.

— В Мире нет места разности между трактованием слов людей идущих по Пути, но есть место обрядам. Обрядность не рознит народы, а добавляет осознанности движению учения. Обрядность как практика немым словам, даёт человеку ощутить на себе вес учения, и поэтому Я не лишаю человечество обрядности на Пути новой Духовности.

Ты, Еремей, был отмечен старой обрядностью, и для тебя она родная. Я не лишу тебя её, но повторю её. Я Крещу тебя, как когда-то твои родители Крестили тебя, и ввели на тот Путь, с которого ты сошёл, — Олень осмотрелся вокруг. — Но в этом снежном лесу нет чистой воды, что бы придать тебя Крещению, — Олень вытянул шею посмотрел наверх и, как будто выслушав что-то, от неведомого и неслыханного Еремею наблюдателя, сказал: — Хорошо. Я всё равно Крещу тебя.

Прозрачное как белая марля облако медленно растворилось на небесном своде, и явила миру огненный шар северного солнца. Оно висело низко, чуть выше верхушек деревьев, но свет его всё также как и летом обширно распространялся по всей Сибири. Олень встрепенулся, длинная шерсть заиграла снежным блеском, и потянул шею в сторону солнца. Как будто срывая с дерева сочный зелёный лист, Олень зубами сорвал с солнца кусочек ярко сияющего огня. Когда Олень встал ровно, Еремей узрел большие глаза Великого существа, переполненные болью, но излучающие истинность и уверенность в правильности своего поступка. Голос Олень всё так же чисто и ясно вещал в душу мужчины.

— Я люблю тебя Еремей, как своё родно детя, и ты возлюби меня, как отче любит ребёнка. Возлюби же Еремей и всех людей, как ты возлюбишь меня и детей своих. Помни Еремей, что ты отче их, так же как они отче твои. Не подымится у тебя сердце, на то, чтобы обидеть отцов и детей своих. В любви есть добродетель, в любви есть свобода Еремей.

Олень тяжёлым, но бесшумным шагом подошёл к мужчине. Еремей стоял на коленях в снегу, не отводя взгляда, он созерцал всё величие существа, что назвалось его сыном и его отцом. Небесное пламя, обжигало нёбо Оленя и из его ран текли красные струи крови. Большие густые капли горячей тёплой жидкости падали Еремею на голову и сгустками стекали по его лицу, затылку, спине. Часть оленьей крови просачивалась наземь, часть впитывалась в тело Еремея, окутывая мужчину ураганом неведомых ранее чувств.

Неосознанно, как в детстве Еремей поднёс ко лбу три пальца и перекрестился. В его разуме более не было мыслей, которые должны были контролировать этот позыв, он сделал это так, как ему подсказывало нутро. Сердце Еремее окутало неведомое ранее пламя, оно сжигало всё, что ранее мешало мужчине дышать полной грудью, бежать во всю прыть, чувствовать то, что было нелогичным. Совсем без мыслей все вещи стали понятны, стали ясны многие абсурдности его ранней жизни, ненадобность многих слов, и необходимость многих действий.

— Еремей! К концу дня ты выйдешь к селению, — голос Оленя звучал всё так же твёрдо, не смотря на пламя, раны и кровь, сочащуюся из его рта. — Тебя встретит молодая здоровая девушка, ты примешь ночлег в доме её отца. Ты останешься жить в этом доме на год, после ты возьмёшь Настасью замуж…

В мыслях Еремея, сквозь бурю эмоций машинально всплыло «А Людмила Владимировна?». Ответ Оленя прозвучал тут же, не дожидаясь слов Еремея.

— Не была Людмила тебе женой, была она женой для окружения твоего, была она женой тем, кто выбрал её в жёны за тебя. Ты же не выбирал. Путь твой хотел от тебя твоих детей, продолжателей немого слова твоего Еремеева, Людмила же сроду своего была бездетна, и нутро твоё выбрать её никак не могло. А Настасью Я не советую тебе, Я просто знаю, что суждена она тебе по Пути твоему, а если ты к себе прислушаешься Еремей, и поймёшь что она не твоя, так иди в другую сторону. Не принимай мои слова как совет, прими их как данность. Через год вернёшься ты в Москву, потому что сам так решишь. В Москве все позабудут про тебя, так как будут считать тебя мёртвым. Людмила будет с тем, кого сама выберет, так что ты о её судьбе не горюй. Понесут твои дети Понимание за тебя, когда Путь твой придёт к концу. А всё остальное ты и сам Поймёшь. Люблю Я тебя Еремей, как сына и отца люблю.

* * *

Ясный свет небесного шара добро отражался в каждой снежинке лежащей у берега. Не чувствуя усталости и стужи Еремей, вдохновлённый и счастливый легко ступал по снегу, с озорством подзывая своих собак чтобы те не отставали от него. Старик, что сидел у переправы и смолил папиросу-самокрутку, никогда ещё не видел такого живого, полного чистого светлого сияния человека. С приближением Еремея к переправе, сердце старика всё больше наполнялось радостью от столько хорошего солнечного дня.

— Отец! — улыбаясь крикнул переправщику Еремей. — Это ль Ванавара?

— Она самая, — ответил старый.

— Переправь на тот берег, сделай милость.

Забыв об оплате, старик переправил Еремея на берег Ванавары.

— Спасибо тебе, — сказал Еремей сходя на берег. — Нет у меня денег, чтобы оплатить тебе твой труд, но возьми пса этого, будет он тебе служить верно, — Еремей махнул на чёрного бурято-монгола и обратился к псу: — Ну, Чёрный, пойдёшь к Семёну в службу?

Пёс не думая гавкнул в ответ, перелез обратно на переправу и сел рядом со стариком. Долго служил чёрный пёс семье переправщика, долгих пятьдесят лет. И дивились все родственники старика такому долголетию чёрного пса и верности его. А старик до самой смерти вспоминал, когда это он Еремею успел в словах своё имя обронить, вспоминал-вспоминал, да так и не вспомнил.

Зайдя в село Еремея встретила девушка, лет двадцати, чистой русской красоты. Длинную косу она прятала за шерстяным платком, а на коромысле несла два ведра со студёной водой с речки. Яркий румянец выдавал в девушке крепкое сибирское здоровье, а сияющий взгляд озорство и силы юности. Дыхание Еремея замерло в восхищение. Не помнил он тогда не о возрасте своём, не о том долгом пути через лес который ему пришлось пройти, не о голоде. Сорвавшись с места, не думая ни секунду, он подхватил у девушки коромысло, и как лёгкую веточку погрузил его себе на плечо.

— Что ж ты красивая тяжесть такую таскаешь, — обратился он к ней, смотря в кристальные до прозрачности глаза.

— А кому таскать то ещё, как не мне. Отец старый, а Я у него одна, вот и таскаю, — голосок девушки был мягким, тонким, но в тоже время сильным и уверенным.

— А помощник твоему отцу не нужен? — спросил Еремей красавицу. — За службу попрошу лишь еды три раза в день, да валенки.

Девушка с улыбкой посмотрела на лапти, связанные Еремеем из куска брезента и шнурков, а после на лицо Еремея. Не было в этом лице не усталости от преклонных лет, не страха, не алчности. Не внушал этот мужчина ей опаски, а напротив распространял по всей её душе неуловимое родство. И тут же стал Еремей, вроде как чем-то и на отца её похож, как в молодости, на фотокарточках, и даже запах от Еремея исходил какой-то родной, как из дома.

— Нужен… — как то с осторожностью, ловя себя на мысли что слишком долго всматривается в глаза незнакомца, сказала девушка.

— Ну, так пойдём, поговорим с отцом. В какую сторону шагать?

— Вон туда, — девушка указала в сторону улицы ладонью одетой в меховую варежку.

— Ладное направление. А как звать то тебя?

— Настасьей Кирилловной, по батюшке будет.

— Ну, пошли тогда Настасья Кирилловна.

— Угу, — девушка кивнула и пошла следом за Еремеем, как будто не она, а он вёл её по дороге к дому её отца.

Отрывок из повести «Искусство жить (с) нами»

Падающий мальчик

Март. Весенний ветер обдувает распускающиеся из почек светло зелёные листья. Красный шарик солнца медленно закатывается за горизонт шумного города.

Он сидел на краю крыши панельной девятиэтажки, свесив ноги вниз, по-детски болтая ими. Отсюда был хороший вид на всю эту весеннюю прелесть. Люди ходят, машины ездят, самолёты летают. Всё, как и должно быть. Не тёплый, но уже и не такой леденящий ветер продувал его вязаный свитер насквозь, заныривая под майку и, блуждая по всему худощавому телу, разносил по коже сыпь мурашек.

Да, было прохладно, но деваться было некуда. Куртку с него сорвали, когда он убегал от них. «Странные всё-таки эти люди, им хочешь помочь, а они бьют тебя по почкам, загоняют на крышу и закрывают тебя на ней одного, в одном вязаном свитере». Он посмотрел вниз. «Высоко».

Пошарив по карманам, (раз двенадцатый за последний час), он снова убедился, что телефона с собой нет.

Неравномерно длинные, на удивление ухоженные, волосы развивались под неуловимым касанием стихии, хлестая своего хозяина то по шее, то по лицу.

«Как всё-таки обидно. Я ведь ничего плохого не хотел, помочь хотел. Думал, что смогу… смогу, что-то сделать, что-то… хорошее».

— Дурак ты… дурак.

Внизу на лавке сидели и грызли семечки, запивая пивом три крупных парня. Один явный лидер небольшой компании, накидывая на плечо оранжевую куртку не своего размера, криво улыбался, смотря вверх, на крышу. Двое других энергично о чём-то спорили, время от времени обмениваясь довольно сильными ударами по корпуса.

Он сидел и смотрел. Солнце уже почти скрылось за городской стеной построек. В некоторых местах, сквозь густой смог проглядывали редкие тусклые звёзды. Он сидел и смотрел, свесив ноги с края крыши. Смотрел, как погибает дневной город и рождается город ночи. Зажигаются городские фонари, включаются неоновые вывески магазинов, и медленно-медленно со всех подъездов на улицу высыпаются «совы».

Ему хотелось быть там, внизу, со всеми. Он ещё раз посмотрел вниз. На этот раз в его глазах заиграла искорка азарта. «А вдруг если Я прыгну, Я не умру, а зацеплюсь за какую-нибудь ветку, или в момент приземления согну колени, и моё падение смягчится за счёт эффекта пружины. Нет, бред… Я же не псих, чтобы верить в собственный бред. Если Я упаду, Я умру». Он вытер рукавом нос и сплюнул вниз, «А может и стоит прыгнуть, все равно Я не выдержу на крыше сидеть всю ночь, Я подхвачу воспаление лёгких и умру. Какая разница, где умирать, здесь или в больнице». Мысли о суициде посещали его и раньше, но всегда что-то отвлекало.

Он ещё раз посмотрел вниз. На лавку к трём парням подсели две незнакомых ему девушки. Он посмотрел вдаль, на светящийся от неоновых огней город, «Нельзя мне умирать… мамка плакать будет, и Ленка, наверное. И учёбу не закончу, столько денег зря вложил, значит… гммм…». Он достал из кармана железную монетку и прицельно кинул её с крыши.

— Не попал… — в голосе не было разочарования, скорее безразличия. Не хотел он в них попадать, да и монетку бросил не из-за обиды, а так, со скуки.

«И Толику долг не отдал… Вот сейчас прыгну, обидится ведь, зажлобится, гад».

Он с энтузиазмом ещё раз обшарил свои карманы. В карманах больше ничего не было. Тогда он снял с уха маленькое серебряное кольцо и отправил его в полёт след за монеткой.

«А что если не будет? Ничего не будет? Не будет мамки с её слезами, не будет Ленки, не будет Толика со своим долгом, не будет пар и нудных препадов, не будет обязанностей, не будет города, не будет ничего! Тогда ведь и умирать будет не страшно». Он прикрыл один глаз, а другим посмотрел на ночной мегаполис. Приподнял правую ладонь так, что она, как будто накрывала весь город, от горизонта до горизонта.

— Ну-ка, как там дед учил, — вместе с его голосом прозвучал детский смешок, как будто он, наконец-то открыл интересную игрушку, которая долгое время стояла на полке в нераспечатанной коробке.

Он с трудом надавил рукой. Город затрещал. Затрещал так, как будто на каждый квадратный сантиметр его строений давил пресс в сотни тон. Он продолжил давить. Дома стали складываться как картонные коробки. Крики прохожих заглушали вой машинных сигнализаций. Машины превращались в плоские металлические блины. Деревья рассыпались в опилки. Люди заживо входили в землю как оловянные солдатики, без воли и чувств под рукой гиганта-ребёнка.

Город за секунды превратился в мусорную свалку. Не было ничего, не домов, не людей, гул сигнализаций притих. От горизонта до горизонта вымерло всё.

— Всё! Не что меня не держит, Я пошёл, — в его голосе и взгляде, наконец, почувствовалось то спокойствие и смирение, которого он ждал так долго.

Он последний раз посмотрел вниз, на окровавленную кучу бездыханных тел вперемешку с бывшей лавочкой, закрыл глаза и шагнул вперёд. Вслед за ним шагнула вниз и панельная девятиэтажка, на лету разрушая себя на бетонные блоки, летящие параллельно уже бездыханному телу молодого человека.

Suka

День рождения жены. Неплохой ресторан, длинный стол с кучей закусок, стулья, с десяток суетливых музыкантов — всё как положено. Гостей человек тридцать, может больше. Моих родственников среди них нет, нет среди них и моих друзей, даже знакомых можно сосчитать по пальцам левой руки. Поздравления, громкие тосты, пошлые шутки, глупые игры, отвратительная музыка, мой взгляд притягивает лишь огонёк парафиновой свечки, плавающей в декоративной вазе с водой, что стоит на столе. Прохладно, конец зимы, но все окна открыты, чтобы избавить от жара опьянения потных танцующих гостей. Надеваю пиджак, потуже затягиваю галстук, делаю глоток горячего чая.

Эту девочку Я знаю, смотрю на Неё искоса, лишь для того, чтобы освежить воспоминания. Не помню, как Её зовут, но пару лет назад видел Её на одном из семейных вечеров, кажется на дне рождении какого-то ребёнка, какой-то там сестры. Ей было лет шестнадцать. Гонятся с ребятнёй по дому, играя в прятки-догонялки уже поздновато, а сидеть за столом вместе со «взрослыми», обсуждая политику и надрывая брюхо над изъезженными до очевидности шутками, как-то рановато. И мне тоже рановато… Когда только меня успели вписать во «взрослые»? Тошнота, только и всего.

Да, точно, помню, Она сидела на кресле в дальне углу комнаты, подальше от лишних слов и от лишних движений. Что же Она делала? С большим напором въедаюсь взглядом в карие глаза, как будто это поможет что-то прояснить. Нет, не помню, кажется, она просто сидела и таращилась в стенку, не зная, что ещё можно делать в такой ситуации. По сути, моё занятие на тот вечер не особо отличалось. Я молча сидел и изучал свою тарелку.

— Милок, может тебе мяска подложить? — спросила меня тогда чья-то там бабушка.

— Нет, нет. Спасибо, Я сыт.

Ненавижу есть у всех на виду. Ненавижу смотреть, как все едят. Тогда Я встал и вышел, сославшись на тяжесть в животе, изжогу, или ещё на что-то. Прошёл мимо кресла, на котором сидела Она, поймал на себе мимолётный взгляд и вышел в коридор. В одной из комнат дома стояло фано, в смысле пианино. На пианино Я играю слабо, тем не менее, играю. Тихо музицируя, Я почувствовал на спине чей-то взгляд, обернулся. По коридору проходила эта девочка, что секунду назад пристально всматривалась в мой затылок. Я улыбнулся, меня веселили такие ситуации. Я продолжил играть, поглядывая в отражение полированного стола, где можно было разглядеть дверь за спиной. Через минуту Она прошла обратно, тот же взгляд на моей спине.

— Тебе нравится музыка? — не оборачиваясь, спросил Я, заметив её отражение.

— У? — из-за резкости моих слов, она не расслышала вопроса.

— Знаю, играю Я хреново. Но звуки тебе нравятся? Пианино.

— Пианино? Да, нравится.

Голос её был простой, безразличный, но в нём чувствовалась нотка волнения.

— Ты какая-то не разговорчивая, тебе что-то не нравится?

Не люблю быть слишком обходительным с теми, кто младше или глупее. Не вижу смысла фамильярничать, если просто хочется что-то узнать.

Она как-то неестественно цокнула в ответ и сделала такое выражение лица, типа «Как будто сам не видишь».

После этого Я вернулся на своё место, и весь вечер ловил на себе любопытный детский, или точнее подростковый кареглазый взгляд из дальнего угла, с кожаного кресла.

Но сегодня уже не то, что было два года назад. Я уже слишком долго смотрю на неё искоса, меня заметили. О, чёрт! Резко перевожу взгляд на жену, а перед глазами, продолжает сиять образ этой девочки. Хотя нет, наверное, уже не девочки. Сколько ей сейчас уже? Восемнадцать? Да, как-то так. В чём-то она изменилась. Длинные стройные ножки на каблучках, чёрное облегающее платье, дающее взору разглядеть изгибы нешироких бёдер и точёной талии. Небольшое декольте обнажает часть белой девичьей груди. Карие глаза, тонкие, подведённые яркой красной помадой, губы. Волосы. Ловлю себя на мысли, что совершенно не помню какие у неё волосы. Кажется, чёрные, а прическа? Перевожу взгляд обратно на гостью. Оказывается, та, во время моих рассуждений, так же изучает мой образ, как и Я её. Девушка быстро отводит взгляд, не меняя выражения лица.

Чёрные, точно. Длинные чёрные волосы, забранные чуть выше затылка, обнажающие стройные плечи и не слишком длинную шею.

— Хватит танцевать. Все обратно к столу! — командует кто-то из старших женщин семьи.

Гости пьяные, потные, запыхавшиеся от резких движений снова усаживаются за стол. Чьи-то тарелки уже полны объедков. Пронырливые официанты быстро исправляют это недоразумение.

— Закройте окна! Дует! — слышится от кого-то из гостей.

Наконец-то! Окна закрывают, но снимать пиджак Я не спешу.

Справа от меня сидит жена, напротив какой-то лысый, красномордый от гипертонии хмырь (по рассказам «родственников» очень влиятельный местный чиновник), чуть правее от него сидит Она. Как будто специально туда села, чтобы можно было просто иногда поглядывать на меня, но при этом не в упор.

— Кому-нибудь подлить вина? — спрашиваю Я, приподнимая бутылку. Люблю разливать вино по бокалам, люблю быть полезным.

— Да, пожалуйста, — откликается окружение.

— Тебе подлить? — обращаюсь Я к Ней, смотря прямо в глаза.

Посмотрев на мою чашку с чаем, она отвечает:

— Нет, мне просто воды.

* * *

Как можно не любить оливки? На столе стоит нетронутая тарелка с горкой чёрных и зелёных маслин. Обратив внимание, что моё окружение не разделяет мои вкусы, Я без колебаний пододвигаю общую тарелку к себе. Оливку, за оливкой Я кидаю себе в рот, и с наслаждением вкушаю солоновато маслянистый вкус, приятной волной наполняющий моё сознание приливом эстетического удовольствия. Закрыв глаза, Я чувствую Её взгляд. Могу поспорить, Она никогда не пробовала оливки так, чтобы получить от этого наслаждение. Есть такая пища, вкус которой можно разгадать и осмыслить, только после осмысления определённых вещей вокруг себя, к такой еде относятся и оливки. «Смотри на меня девчонка, и понимай, что Я один знаю, почему эти оливки такие вкусные». Сглотнув, Я открываю глаза. Худенькая белая ручка, с тёмным маникюром, серебреной вилкой тянется через стол к моей тарелке, ну не к «моей», а к тарелке с оливками, что уже успела стать моей. Ничего не говоря, Я просто смотрю. Тонкая улыбка невольно рождается из моих губ, когда ни одно движение этой девушки не позволяет Ей наколоть оливку на вилку. Тёмные шарики выкатываются из тарелки на белоснежную скатерть, оставляя за собой жирные маслянистые следы. Наконец-то Она наколола одну ягодку и запустила её к себе в маленький ротик.

И что теперь? Ты выплюнешь её, когда поймёшь что это не вкусно? Я жду.

Медленно пережёвывая, Она смотрит мне в глаза. Сглотнув, берёт ещё одну оливку и так же забрасывает в рот. После отводит взгляд и непринуждённо продолжает трапезу.

Чёрт, чувствую поражение. Мне жарковато, горячий пот выступает на спине. Ловлю на себе странный взгляд жены. Проклятье, не уж-то она заметила, что Я пялюсь на эту девку. Мне нельзя этого допустить.

— С тобой всё хорошо? Ты какой-то красный, — она дотрагивается до моего лба.

— Просто душновато, всё хорошо.

Я снимаю пиджак и вешаю его на стул. К мокрой спине прилипла белая рубашка.

Снова заиграла музыка.

— Я пойду, потанцую. Хорошо? — спрашивает меня жена.

— Да-да, конечно, — отвечаю Я.

Я не танцую, Я только слушаю и смотрю.

За столом остались только Я, Она и тот краснорылый хмырь, и то видно только из-за того что ему нельзя много двигаться с больным сердце после того количество алкоголя, которого он выпил. Как меня от него тошнит, не представляю, что было бы, заговори он со мной.

— Знаешь… Вот Я смотрю на тебя, — начал он, утерев жирной от только что съеденной курицы рукой со лба пот, — нормальный мужик и жена у тебя красивая, но нахер тебе такие длинные волосы?

Началось… Пот стекает по его щекам, подбородку и капает в тарелку с шашлыком. Обнимая ладонями чашку с горячим чаем, Я сдерживаю себя, чтобы не плеснуть этот чай в его расплывшееся лицо. Может быть, этим самым Я смою всю эту скверну, что копится под его кожей, в крови и в плоти. Я что-то отвечаю ему на автомате, стараясь не смотреть в его сторону. Неважно, что Я ему отвечу, на утро он ничего не вспомнит. Может даже сейчас мне удастся доказать ему, что его жизнь, что все его ценности и желания, ничем не отличаются от кала обезьяны, посади его вместе с ней в клетку, но, к сожалению, и этого он тоже не запомнит.

Она повернулась, чтобы взглянуть на музыкантов. Краем глаза Я заметил это и перевёл взор в Её сторону. Да, точно, она уже не девочка. Безупречно гладкая и светлая кожа отражает свет ламп. Нет, Я не могу смотреть ей в глаза, это слишком очевидно. Мой взгляд с её лица плавно ускользает ниже. Чёрт побери, какая грудь. Плотно прижатая обтягивающим платьем, она идеальна. Белая, мягкая и ровная. Я не могу удержаться, чтобы не посмотреть чуть дальше, туда, где не видно Её образа, туда, где можно только читать.

Я так и думал, никем не тронутые белые груди. Мне хочется тихо засмеяться, от того, как легко проходит мой взгляд за Её мысли. Я переворачиваю ещё одну страницу. Никем не целованный ребёнок. Тогда что ты делаешь со мной, «ребёнок»?

Как будто услышав мою мысль, Она оборачивается и останавливает свои глаза на мне. Я не могу прочитать этого взгляда. Почему Я не могу прочитать этого взгляда?!! Почему Я не могу?!!! Внутри что-то обрывается, от груди по всему телу камнепадом проносится дрожь. Мне сложно дышать. Делая свободный вдох, Я понимаю, что этого мне мало. Развязав галстук, Я расстегиваю воротник. Так легче, но дрожь не проходит. Какого хрена? Что она хочет?!

— Ты что такой грустный? Тебе совсем скучно? — спрашивает вернувшаяся жена. Она знает, что мне бывает не очень весело на семейных «гулянках».

— Всё хорошо дорогая, просто наслаждаюсь музыкой.

— Это хорошо. Так давайте же выпьем! — говорит жена, занеся бокал над столом.

Все окружающие тянут свои фужеры к ней, чтобы издать торжественный звон. Все, но не Она. «Чокнувшись» со всеми, Я приподнимаю свою чашку в её сторону, она делает то же самое, но немного суше.

Я громко выдыхаю, смотря на свои руки. Чёрт, весь вечер мы то и дело пялимся друг на друга, не уж-то этого никто не заметил. А если заметил? Проклятье, да что эта девчонка себе позволяет?

Сделав несколько глотков, Я осушаю чашку.

— Дорогая, можешь подлить ещё чаю? — обращаюсь Я к жене.

— Да, конечно, — отвечает она.

Смотря ей в след, копаясь в своих мыслях. Я люблю свою жену, она как родное тепло дарует мне покой, там, где мне это нужно. Ещё давно Я поставил секс ниже оливок в своих приоритетах и тем самым уберёг себя от измены. А что теперь?

Я перевожу взор опять на Неё. Как Я и думал, всё это время Она смотрела куда-то за меня, лишь краем взора касаясь моих волос. Снова переводя внимание на Её грудь, Я пытаюсь почувствовать возбуждение. Нет, ничего подобного нет. Я не хочу секса с ней. Я просто хочу её поиметь, здесь и сейчас. Я плюю на свои принципы и мораль, Я прочитаю Её полностью, переверну столько страниц, сколько смогу и увижу всё!

Делаю глубокий вдох, после выдох. Ну же, посмотри на меня прямо, посмотри на меня. Послушавшись приказа, или под прихотью собственной воли Она медленно переводит на меня взгляд. Меня снова окутывает дрожь! Я хочу кричать! Как зверь, запертый в клетке, мой дух Воли мечется внутри, издавая рык вместе с плачем. Через крики Я листаю страницы. Сначала просто наигранная скука, холод, который тоже оказывается наигранным, потом спокойствие, являющееся, по сути, сдержанностью. Я понимаю, что полез туда, куда не стоит, но остановиться не могу, ещё глубже, ещё. Подростковые комплексы, забитые тонким узлом в самые глубокие мысли, пошлые книги, слова родителей. За такие знания не прощают, но Я иду дальше. Переворачивая последний, излитый слезами и половой смазкой лист Я вижу! Это не человек, это не женщина и не ребёнок, это SUKA! Перевернув книгу полностью, с торца на меня жёлтыми глазами смотрит SUKA. Она не машет хвостом, Она не скалит зубы. Она просто смотрит, горящим, изливающим желание взглядом. Чёрная жёсткая шерсть щетиница на её животном теле, острые уши опущены, но напряжены.

Я обнажаю клыки, моё сердце обливается холодным пламенем и заставляет адреналин смещаться с кровью. Какой запах… Я вдыхаю Её природный запах, он заполняет весь зал, вытесняя на улицу всё то, что не является им. Она — алкоголь, приторный и пьянящий, как древесный ликёр. У меня кружится голова, меня не остановить, Я либо заплачу, либо зарычу. Мои руки, как неведомые мне ранние хранители покоя, взмывают вверх, громкими хлопками разгоняя все звуки, все образа и запахи вокруг меня.

Три громких хлопка.

Наверное, меня сочли пьяным, но никто ничего не сказал.

Открывая глаза, Я добро смотрю на Неё, несколько раз подмигиваю. Господи, зачем Я это только что сделал? В ответ Она посылает мне недоумённый взгляд, типа «Ты вообще о чём».

Аааа! Я еле сдерживаю крик. SUKA! Что она делает! Копаясь в Её страницах, Я не нашёл ни намёка на желание секса со мной, только желание боли. Желание грубого обладания.

Я не могу находиться здесь. Всё что угодно, но не это.

— Пошли, выйдем. Покурим, — говорю Я жирному, потному чиновнику, что успел уже немного порозоветь как свинка.

— О, пошли, — отвечает он, доставая из кармана пиджака сигареты.

Свежий морозный воздух обдаёт холодом мои ноздри. Дрожь понемногу оставляет тело.

Пошатываясь, чиновник достаёт из пачки пару сигарет, одну суёт себе в жирные от куриного соуса губы, а вторую протягивает мне.

— На, держи музыкант. Ох, как Я напился. Бляха-муха.

— Спасибо, — говорю Я почти искренне, и просто переминаю сигарету в руках.

— Ты же музыкант да? — он прокашливается, схаркивает и продолжает говорить. — Музыкант-музыкант, и не отвечай. Всё Я знаю. Ох, бляха, как Я напился.

— Бывает, — говоря Я на автомате, разглядывая воду в бассейне.

— Мне про тебя баба моя рассказывала, говорит мол «Вот какой музыкант талантливый, может тебе тоже научиться». А Я взял ей и врезал, бляха. Дура, всё имеет, всё у неё есть, и ещё что-то мне говорит.

— Дура… — прошептал Я на автомате.

— Во, во! Знаешь, музыкант, все бабы SUKI! Все до единой! Тупые, неблагодарные SUKI!

Эту фразу Я расслышал отчётливо. Ненависть просто на пустом месте.

— Не все SUKI! SUKA только одна! — прокричал Я громко и вызывающе.

— Что ты сказал, музыкант? — блатной говор донёсся до моих ушей из кривозубого рта.

Сжав крепко кулак, Я взял двумя пальцами один из его множества подбородков. Испорченной деньгами и глупостью душой он почувствовал страх. Маленькие свиные глазки округлились, сигарета выпала из его рук. Нет, Я не могу принести ему такого удовольствия, это удовольствие лишь для Неё, для Той, которая этого вожделеет.

Отпустив его подбородок как что-то мерзкое, Я быстро побежал в туалет. Вылив на руки половину флакона жидкого мыла, Я старался отмыть тот ужасный запах, который мог перейти на меня с этого пустого человека. Лишь бы успеть, лишь бы не заразиться.

Высушив руки, Я выхожу из уборной и сталкиваюсь с Ней. Спокойный девичий взгляд отсвечивает сначала удивлением, потом страхом и желанием. Сделав резкий вдох, Я чувствую, как дрожь охватывает голову. Пьянящий запах лишает воли и даёт неудержимое звериное желание «Иметь!». Как безумец, Я хватаю Её за плечи и одним разворотом заталкиваю в кабинку туалета. Опустив собственные руки, Я молча смотрю ей в глаза, ожидая реакции, как будто спрашивая разрешения. Она прикрывает глаза и глубоко медленно вдыхает мой запах. Её тело на секунду становится как каменное и тут же обмокает. Срывая белую рубашку, она впивается зубами в моё плечо. Слышен лёгкий хруст, несколько тонких струек крови текут вниз, рисуя причудливый узор красных деревьев на моей спине. SUKA дала команду!

Освободитель моей силы позволяет рвать с неё одежду. Срывая платье, Я целиком обнажаю её пышную грудь, юные розовые соски тверды и прекрасны. Взяв грудь в ладонь, Я врываюсь языком в Её не целованный рот. Сглотнув Её жизненного сока, Я не могу больше себя контролировать. Я наношу первый удар.

Всё проходит как через пелену забытья. Удар за ударом, по лицу, но рукам, по груди. Каждое касание дарует ей и мне чувства несравнимые не с одним оргазмом. Кровь на моих руках, на Её лице, как природная половая смазка всё больше возбуждает. Но у меня даже не встал, у Неё сухо между ногами. SUKA не хочет секса, Она хочет абсолютного контроля над собой.

Дрожь рождает вибрации, что и есть сила. Моя Сила встречается с Её слабостью и рождает наслаждение обоих. Удар за ударом, по бёдрам, по корпусу. Истошные крики наслаждения доносятся сквозь сон. Удар за ударом, крик за криком.

На мои руки падает тело. Излитое в крови и слезах, Её лицо отражает блаженство. Я не проверяю Её пульс, или дыхание. Не хочу прикасаться к ней сейчас, и хоть чем-то менять Её образ. Теперь Она другая, абсолютно другая. Нет холода и скуки в Её улыбке, есть только блаженство. SUKA получила, то, что хотела. А Я? А Я нет…

Подняв рубашку с пола, Я выхожу из кабинки, аккуратно прикрывая за собой дверь. Тело остаётся неподвижно лежать на полу, источая умиротворение. Отмываю руки и лицо от крови в раковине. Рубашка безнадёжно запачкана, очень жаль. Наспех уложив волосы, возвращаюсь в зал ко всем гостям. Играет громкая музыка, уставшие музыканты из последних сил пытаются доиграть композицию. Снимаю со стула пиджак, надеваю его под ошеломлённые взгляды «родственников».

— Что с тобой случилось? — говорит жена, смотря на мою окровавленную рубашку.

В её голосе чувствуется страх и смущение за мой внешний вид перед гостями.

— Я просто немного устал дорогая. Поехали домой.

В этой сборники собраны рассказы написанные мною в период с 15 по 19 лет.

Другие книги Алекши Новича:

— Искусство жить (с) нами

— Она плавает в формалине

— Туда уходят умирать Коты

— Тихий Океан (запрещенная к публикации)

Источник: novichbook.com

Content

SPFRCCFH
Алекша Нович

Пролог Полексия (если не хочется, то можно не читать)

О чём болтают женщины

Аришот-подземный-лев

Отдаваясь только глади

Гнозис

Абсурдизм

Не тревожа покой полыни

Волосы длиной в двенадцать лет

Крещение Еремея 1919 г.

Падающий мальчик

Suka