Искусство жить (с)нами

Алекша Нович

Данный текст содержит описание откровенных сцен сексуального насилия, воздействия психотропных веществ на разум человека и нецензурную лексику. В связи со всем вышеперечисленным, данная книга не рекомендована для прочтения лицам младше 21 года.

Но если опустить рамки закона, и общепринятых норм то эта та книга, которую должен прочесть каждый.

«Единственная цель, к которой стремится человек и человечество в целом — это избавление от человечности»

Крещение Еремея

1919 г.

— Еремей Иванович, мы так рады, что Вы согласились помочь нам в этой экспедиции, когда мне позвонила Людмила Владимировна и предложила вашу помощь, Я даже не сразу поверила, что Вы можете к нам присоединиться.

Женщина высокая, коренастая, с сибирскими чертами лица резво переставляла обутые в высокие валенки ноги в рыхлом лесном снегу. Её алые от мороза щёки светились в добродушной сельской улыбке, а взгляд игриво блуждал по великанам-соснам, в поиске какой-нибудь быстрой живности.

— О! Еремей Иванович, смотрите! — живым резвым голосом позвала она мужчину лет сорока, в кроличьей шапке и с густой, но не длинной бородой. — Вон там! — женщина указала рукой облачённой в шерстяную варежку на небольшую ель. — Видите чёрное пятнышко?

— Ой, да неужто норка? — будучи натуралистом, мужчина как-то по-детски заулыбался.

— Она самая, — уже намного тише, почти шёпотом подтвердила сибирячка, снимая с плеча охотничье ружьё. — Сейчас Я ей…

Громкий выстрел опередил слова Еремея и эхом пробудил бескрайнюю тайгу на многие километры вдаль. Со всех сторон завился гул испуганных птиц, оповещая лес о прибытии в своём нутре человека. Чёрная тушка зверька безжизненно сорвалась с ели и шмякнулась в пушистые объятья нетронутого снега.

— Клавдия Степановна! Ну, за что же вы животинку то, а? Ведь красивая была, — осторожна возмутился Еремей, чтобы не показать излишней городской мягкости.

— Потому-то и стрельнула, что красивая. Какой знатный воротник получится вашей жёнушке. Людмила Владимировна любит такую красоту, это Я знаю, — с гордостью проговорила женщина-егерь, подзывая помощника принести им мёртвого зверька.

— И Я знаю… — тихо промолвил Еремей.

Еремей Иванович был женат на прекрасной женщине, на Людмиле Владимировне. Член партийного совета, человек слова, настоящая советская женщина, о лучшей жене, как говорили ему родные, и мечтать грех, и, как все женщины, Людмила Владимировна и вправду любила красоту, тем более при посту, на котором она состояла, эта красота доставалась ей без особого труда. Еремей Иванович так же был замечательным супругом. Учёный-натуралист, известный не только на территории Советского Союза, академик, доктор наук в области химии и биологии, один из самых выдающихся учёных страны того времени, ставший этаким не без помощи всеобъемлющего влияния своей супруги.

Когда Людмила Владимировна сообщила Еремею, что собирается экспедиция на место происшествия неизведанного природного катаклизма в тайге и спросила, хотел ли он поучаствовать в этом, Еремей сначала отказался. В его планы входило написание нескольких кандидатских работ и поездка в родную деревню, чтобы навестить старых родителей. Но Людмила Владимировна дала понять супругу, что участие в этой экспедиции очень важно для статуса их семьи, как передовой в стране. Жена — член совета правления партии, добросовестный политик, а муж — учёный, один из первых исследователей загадочного, пока что секретного, феномена тайги. Да и опять же, как же долг перед Родиной? Есть обязанности, которые нельзя игнорировать. Исследование в этой сфере, могут принести процветанию всем народам Советов, и таким нельзя пренебрегать.

Общие, высшие интересы стали выше личностных интересов Еремея, и он согласился участвовать в экспедиции. В общем счёте, в первой экспедиции принимали участие четверо учёных, не считая двух десятков военных, егерей и разнорабочих, но особое внимание уделялось именно Еремею Ивановичу.

— Эй, Мишка! — окликнула молодого парня егерь — Клавдия Степановна. — Клади норку в мешок, да налей нам с Еремеем Ивановичем чаю из термоса.

Парень в солдатской форме быстро кивнул и побежал в конец строя идущей группы, где лошади несли весь основной груз экспедиции.

— Вы уж извините, что нам приходится пешком всё это расстояние джинжеляпать, но был приказ сверху, что нужно обследовать не только сам эпицентр феномена, но и радиус аж в пятьдесят вёрст. А хорошо всё обследовать-то с воздуха не получится, сами понимаете, — извиняющимся тоном начала Клавдия Степановна.

— Конечно, Я всё понимаю. И Я только рад, что у меня есть такая хорошая возможность, вживую наблюдать всю красоту тайги, — ответил Еремей и в мыслях своих произнёс: «Только этому и рад».

— Это ещё что, через пару часов дойдём до реки. По льду переправимся, вот там будет красота.

— А не рановато по льду-то? Ноябрь ведь.

— Уж по этому поводу не переживайте Еремей Иванович, — засмеялась сибирячка. — У нас в тайге лёд встаёт рано. Когда у вас в Москве последние яблочки с дерева срывают, у нас ребятня уже на санках катается во всю, — улыбающееся выражение лица егеря изменилось на гримасы возмущения и власти, она повернулась и закричала в конец строя, — Мишка! Где тебя черти дерут?! Неси чай!

* * *

Выйдя на берег, взору Еремея открылась картина, рождённая возможно самым талантливым художником, из всех существовавших когда-либо. Холст бытия пестрел всеми красками зимней тайги, то есть миллионами оттенков белого, чёрного, голубого и тёмно-зелёного.

Клавдия Степановна не обманула, неширокая речка и вправду стояла, скованная льдами и обильно присыпанная сверху снегом, по обоим берегам которой ровной величественной стеной росли густые ряды зелёных сосен. Первыми к реке выбежала тройка собак-волкодавов, которые сопровождали экспедицию, охраняя людей и лошадей от диких хищников. Собаки быстро обнюхали берег, вышли на лёд и вились по кругу где-то посередине реки.

— А на обратном пути можно будет порыбачить, если конечно вам рыбку не жалко, — с деревенской усмешкой сострила сибирячка. — Здесь у нас подлёдная рыбалка славится, вот таких карасей мужики порой достают, что в лунку не пролезают, — женщина условно показала рыбу размеров в половину своей руки.

Еремей сделал вид, будто не услышал сарказма и первым ступил на лёд, добро присыпанный снегом.

— Еремей Иванович, обождите немного. Сейчас лошадок подождём, нужно груза с них снять, чтобы вес в группе распределить. Сами понимаете, лёд твёрдый, но лошадь сама по себе животное тяжёлое, — окликнула его егерь.

Еремей остановился и пошёл обратно.

Когда вся группа собралась у берега, участники экспедиции начали постепенно разгружать лошадей, каждый забирая свои вещи. Еремей одним из последних забрал свой рюкзак и сумку с приборами, для взятия проб.

— Ну, вот и славно, а теперь идёмте, — скомандовала Клавдия Степановна.

Еремей снова шагнул на лёд и пошёл как можно быстрее, чтобы хоть немного отстать от компании навязчивой Клавдии Степановны, общение с которой, порядком осложняло ему созерцание красот сибирских пейзажей. Шагая вперёд, Еремей заметил, что валенки проваливались в снег сначала на двадцать сантиметров, а чуть позже стали проваливаться на тридцать, и сам шаг по льду становится всё мягче.

Еремей оглянулся назад, вся шеренга группы затормозилась, впередистоящие суетно осматривали ноги, кто-то раскапывал снег.

— Что там у вас?! — крикнул Еремей группе, пройдя больше половины пути.

— Лёд мокрый! — пришёл ему в ответ крик егеря.

Кони стоящие всё это время смирно начали беспокойно мотать головой, вырывая поводья у хозяев.

— Под воду уходит! — крикнул кто-то из толпы.

На крик обернулась вся экспедиция и увидела, как пёстрая молодая кобыла, стоявшая позади всех, медленно погружается в мокрый снег. Тут же вся тайга наполнилось испуганным лошадиным визгом. Ничего подобного ранее Еремей не слышал. Дикий жалобный крик забирался в самую душу, рождая внутри неё неописуемый страх и жажду жить.

Все кони как взбесились, вырвали поводья и галопом рванули к берегу, но опора под ногами таяла слишком быстро, и вытаскивать копыта из киселеобразного сыпучего льда было всё сложнее. И чем ближе был берег, тем быстрее лошади застревали и тонули в ледяном песке. Все участники экспедиции так же бросились врассыпную, самые отчаянные пытались сохранить припасы, но тяжёлые сумки топили своих спасителей ещё быстрее.

Еремей с ужасом посмотрел на свои ноги. Валенки сильно намокли и как будто уходили в снег. Мелкие льдинки, вперемешку с густой кисельно-образной водой, затягивали стопы под его весом.

— Еремей Иванович! — женский испуганный крик вывел его из ступора.

Он поднял глаза и увидел, как Клавдия Степановна утопла по оба бедра в жидком льду где-то посередине реки, возможно пытаясь добежать до него. Стараясь выдернуть ноги из сковавшей её жижи, она опиралась на ружьё, которое использовала как посох.

Обернувшись назад, Еремей посмотрел на берег, до него оставалось метров сто, до Клавдии Степановны, примерно столько же.

Он закрыл глаза, все звуки обострились, они, как сотни иголок, били в самый центр его разума, визгом лощадей, лаем собак, криком испуганных солдат, мольбой Клавдии Степановны о спасении.

Еремей открыл глаза и резким движением через голову скинул тяжёлый меховой тулуп вместе с рюкзаком, вылез из мокрых валенок и, ступая на снег толстыми, шерстяными носками быстро побежал в сторону берега. Без лишнего груза он мгновенно, как когда-то в школе, за несколько секунд пересёк стометровку и лицом рухнул в снег на берегу уже той стороны реки. Крепко прижав руки к ушам, он кричал в землю, чтобы заглушить несущиеся к нему со всех сторон мольбы страха, источаемые человеческим и животным желанием жить. «Для стыда и самотерзания ещё будет время», — говорил Еремею спокойный внутренний шёпот, «нужно только провалиться сквозь этот снег, как можно глубже, к чёрной обледенелой земле, чтобы никто из людей не видел тебя таким, какой ты есть, чтобы не дай Бог никто не сообщил твоей жене, какой ты на самом деле, и уж тем более твоим родителям».

Прошла вечность, может чуть больше, скорее всего, минут десять, целых десять минут. От тепла тела снег на носках Еремея растаял, пропитался в шерсть и снова застыл. Пальцы на руках, которые были прижаты к ушам, Еремей не чувствовал, вполне возможно что они посинели от холода.

Что-то прошлось по его волосам, потом по лбу и снова по волосам. Гладкий язык и тёплая слюна на лице. Еремей открыл глаза и увидел нависающую над собой одну из собак-волкодавов. Она глубоко дышала и смотрела вдаль, на гладь замёрзшей реки. Еремей оторвал примёрзшие к ушам руки и прислушался.

Тишина.

Собака громко гавкнула, что у Еремея задрожала голова, и в ответ со стороны реки донесся дружный парный лай.

Аккуратно, боясь чужого взгляда, Еремей поднял голову и посмотрел на реку. Воды стояли скованные льдом, точно так же, как он их видал двадцать минут назад с другого берега. Ледяной кисель впитал в себя тяжёлые объекты и сам не сдвинулся ни на метр. По всей площади дальней половины реки раскидан груз, который был снят своими хозяевами и не утоплен вместе с ними в сыпучем льду. В большом мешке с провизией, что был брошен недалеко от противоположного берега, мордами рылись две собаки.

Еремей ещё раз посмотрел на пса, который стоял над ним. Это был бурят-монгольский волкодав, его густая чёрная шерсть развивалась на ветру, а сама стать пса выглядела сильной и гордой. Пёс смотрел на своих сородичей, которые были увлечены едой, и снова громко гавкнул. Звук эхом разнёсся по мёртвой тишине. Те вытащили морды из мешка, огляделись вокруг и снова продолжили трапезу.

Бурят-монгольский волкодав сорвался с места и быстро побежал по льду в сторону псов. Большие тяжёлые лапы наступали на лёд, но не проваливались, возможно, масса собак была меньше той критической, которую не выдерживал верхний слой, так же дело могло быть в площади покрытия давления на лёд, хотя это маловероятно. Скорее всего, всё-таки масса и скорость.

Подувший холодный ветер легко продул толстенный шерстяной свитер. Еремея окутала дрожь. Встав на ноги, он отряхнул снег с одежды и внимательно оглядел весь противоположный берег. Людей видно не было, лошадей тоже. Насколько понимал Еремей, собаки, сопровождавшие их экспедицию, были хорошо надрессированы на защиту и спасение людей от диких животных. И чтобы не случилась, любой из этих псов должен следовать за человеком, ибо там, где человек, там дом и тепло, там еда. Все псы здесь, никто из них не пошёл на тот берег в лес, соответственно скорей всего никого из людей, за которыми можно было бы следовать, в том лесу нет.

— Не может быть… — рухнуло на душе Еремея. Ноги его обмякли и он медленно, присев на колени зарыдал. Громко, не стесняясь всхлипов, слёз, криков, он отдавал свою скорбь и сожаление тайге.

Все собаки тут же обратили внимание на него и, оторвавшись от пойка, подбежали к единственному на многие десятки километров живому человеку, которого нужно по зову древних отчих инстинктов защищать и оберегать.

Трое псов одинаково больших и могучих, двое черношёрстных хотошо (бурят-монгольских волкодава) и одна пиренейская горная сторожевая кипельно-белого цвета. Псы несколько раз обошли вокруг человек и сели неподалёку, принюхиваясь к окружающим запахам.

Когда разум Еремея понемногу начал просветлятся, он утёр слёзы и впервые внимательно рассмотрел собак. Будучи натуралистом, он отлично знал их породы, и был крайне удивлён, что в тайге на далёкой заставе, у егерей на службе состоят такие отличные по всем параметром псы.

Холод быстро завладел телом Еремея, он подошёл к одному из хотошо и обнял лохматого чёрного пса. Собака не сопротивлялась и спокойно приняла объятье. Тепло животного быстро разлилось по телу Еремея, но стоило ему отпустить пса, как дрожь снова возвращалась.

Если верить собакам, то группа и вправду могла утонуть во всём своём составе, и вернуться на заставу, чтобы просить о помощи некому. С той же стороны, если некому вернуться на заставу, то и некому рассказать о том позорном, бесчеловечном поступке Еремея.

Еремей глубоко вздохнул. На душе было тяжко и погано, но нужно было думать, какой следующий шаг спасёт ему жизнь, ведь был вполне реальный шанс вернуться в Москву и при этом сохранить незапятнанное имя.

Он отпустил собаку и подошёл к краю берега. Истоптанный его и собачьими следами снег, всё так же лежал на крепком с виду льду. Все припасы, находились на противоположной половине реки, идти за ними было бы безумием. На этой же половине находился только его рюкзак, сумка, снятый тулуп, шапка, и затянутые на половину в лёд валенки.

При мысли о том, что нужно будет ещё раз вступать на поверхность этой реки, Еремея одолевал панический ужас. Он представлял, что где-то здесь, на дне, или скорей всего в толще бегущих под силой течения вод, несутся под этой коркой сыпучего льда тела двух с-лишнем десятков людей, и нескольких лошадей.

— Э-ге-гей! Люди! Ау! — на всякий случай закричал Еремей, скорее для собственного убеждения, нежели надеясь найти отклик.

Фраза эхом разлетелась по тайге, не найдя ушей, которые были бы способны понять человеческую речь.

К Еремею подбежал белый пёс и активно начал облизывать ему замёрзшие пальцы.

— Дружок… — присел на колено и начал гладить пса за холку мужчина. — Дружище ты мой, белый, хороший… верный. Ты поможешь мне? Принеси мне, пожалуйста, тулуп, вон тот, — он указал несгибаемой кистью в стороны своих вещей. — Давай. Фас! Апорт! Взять! Принеси, тебе же не сложно, ты не утонишь… а Я утону, — блеск отчаянья снова скатывался на глазах Ерёмы.

И сколько бы не просил Еремей собак принести ему его вещи, они не пытались. Утерев покрывшуюся инеем бороду, он по-звериному закричал, да так, что бывалые псы поднялись с земли и насторожили уши.

— А! Мамочки, как холодно! Аааа!

* * *

Холод позволял думать Еремею быстро и решительно. Он понимал, что если не добыть тёплой одежды, то в любом случае он умрёт от переохлаждения. А выйдя на лёд, есть хоть какой-то малый шанс, что быстрое передвижение не даст опоре под ногами затянуть его.

Еремей подошёл к самому краю берега, лёг на снег животом, по-солдатски подполз ко льду и разгрёб снег руками. Верхний слой льда выглядел как мелкая белая стружка, оставленная после бурения лунки, хорошо скованная морозом. Он аккуратно, дрожащий от холода и страха рукой, потрогал поверхность, как и ожидалась, она была твёрдая. Тогда Еремей со всей силы надавил ладонью на лёд, никаких изменений не было.

— Интересно… — пробормотал академик себе под нос.

Научный интерес понемногу стал вытеснять из разума страх. Еремей поднялся на ноги и посмотрел на собак. Те спокойно лежали на снегу неподалёку.

«Ладно, если буду кричать, то подбегут», — подумал он.

Глубоко вздохнув, Еремей шагнул обеими ногами на лёд на расстояние буквально тридцати сантиметров от берега.

— Раз, два, три, четыре, пять, — считал академик, внимательно наблюдая за своими стопами. — Шесть….

Верхняя корка, как будто не тая, а расплавляясь, начала растекаться под шерстяными носками. Как только маленькие кристаллики белого льда стали расступаться под стопами мужчины, он тут же сорвался с места и одним прыжком добрался до берега.

— Ясненько… — сказал Ерёма в пустоту. — Барбосы! — крикнул он собакам, всё так же лежащим на снегу. — Если Я утону, передайте моей жене, что Я ошибся!

Отойдя немного назад для разгона, Еремей Иванович, что было сил, побежал по льду в сторону своего тулупа. Как и в прошлый раз, стометровку он преодолел быстро. Остановившись у вещей, он начал громко, чтобы перекричать собственную панику считать вслух.

— РАЗ! ДВА! ТРИ! ЧЕТЫРЕ…

Подобрав тулуп и шапку, не дожидаясь шестой секунды, он помчался обратно к берегу. Добежав, Еремей упал на землю и громко рассмеялся, борясь с приступом сильнейшего кашля. Подойдя к рядом лежащему белому псу, он укрыл его и себя тулупом, чтобы быстрее нагреть нужную температуру внутри верхней одежды.

— Вот, видишь, Белый, тулуп нам добыл, вот сейчас отдышусь и рюкзак с сумкой добуду.

Немного отогревшись, Еремей таким же способом вернул со льда рюкзак и сумку, в которой была собрана маленькая химическая лаборатория, для взятия первичных проб. Рисковать и пытаться выдернуть из ледяной хватки свои валенки Еремей не стал.

В рюкзаке в основном были личные вещи Еремея, сменная одежда, блокноты, книга и несколько справочников. Самым полезным, на тот момент в рюкзаке было только две банки паштета и банка консервированной кильки. Во внутреннем кармане Еремей так же нашёл швейцарский нож с компасом, подаренный коллегами из Швейцарии. Из сумки с химической лабораторией академик достал две спиртовки и спички.

— Вот так вот, братцы… — сказал он собакам, раздирая на листы справочник по метеорологии.

Порезав на куски часть брезента от сумки, Еремей примотал два плотных куска ткани к стопам тонкими шнурками, это должно было заменить подошву обуви. Наломав от мёртвого дерева горку мелких веток, он сложил их под большой сосной, по округе которой было не так много снега. В туже кучу к мелким веткам пошли оторванные листы справочника. Еремей поджёг обе спиртовки и, укрывая их от ветра, поставил под низ костра. Бумага быстро прогорела, а мелкие ветки дали только мутный белый дым.

— Нет, нет, нет… — зашептал Еремей, стараясь раздуть пламя на мокрой древесине. — Бляха-муха! А-а, чёрт!

Ни одна из попыток разжечь костёр не увенчались успехом. Бумага быстро прогорала, не успевая высушить и поджечь дерево.

— Барбос! — обратился он к белому псу. Размышлять вслух, было для него сейчас единственной возможностью рассуждать здраво. — Мы ведь от Ванавара шли вверх, да? Кажется, на север… значит, село ниже будет, а где будет село, там и переправа. Я ведь прав, а, Барбос?

Собака лишь быстро дышала в ответ.

Собрав все вещи, покрепче укутавшись в тулуп, Еремей отправился вдоль реки на юг в сторону села Ванавара. Собаки, даже без каких-либо команд, тут же пошли за ним. Чтобы забить тяжёлый голос в голове, который называется мыслями, Еремей продолжал громко разговаривать с псами.

— Зачем нужно было вообще переходить реку? «Феномен» то был всё равно по той стороне. Какая глупость… просто глупость. Настоящим виновником всех их смертей есть тот, кто написал этот безумный план. Это он виноват, не Я. Насколько нужно было быть некомпетентным в своём деле, чтобы по плану, вы слышите меня?! По плану! Написать переход реки по льду в начале ноября месяца. Это безумие! Уж не знаю, конечно, что там со льдом было, но даже такое можно было предусмотреть. И что тут такого, что Я не побежал её спасать? Даже если она побежала меня спасать. А может она и не бежала меня спасать, может она просто поняла, что по ту сторону реки спастись невозможно, вот и побежала на этот берег. Ну, извините меня, если она не догадалась снять тулуп ради собственной жизни, а Я догадался, не уж-то из-за этого меня теперь расстреляют как врага народа?

Один из псов громко гавкнул в сторону леса, остальные его сородичи тут же навострили уши и посмотрели в ту же сторону.

— И Я о том же! Хотя жалко, конечно, женщину, неплохая была, хоть и болтливая слишком. Но нельзя о покойных плохо говорить. Царства ей… — Еремей потянулся было рукой перекреститься, но тут же шлёпнул себя ладонью по лбу.

Высокая должность в атеистическом государстве, а уж тем более в научных кругах, со временем, кнутом или пряником, выводит из человека истинные и неистинные позывы к теологическим религиям. Но привычки, устоявшиеся ещё с царского детства, привитые бабками и дедами, глубоко врезаются в суть личности. Хочешь не хочешь, а по деревяшке постучишь и через плечо поплюёшь, привычка. Вот и приходится в зрелом возрасте отучаться, а то, боже упаси, скажешь в научных кругах «Боже упаси!», так ведь не поймут, что это просто приговорка такая, ещё, чего доброго, усомнятся в личном научном атеизме учёного, и тогда прощай доброе положение в обществе. Так что таким злостным привычкам, как перекреститься, при развитом социализме, нет места даже, когда учёный в одиночестве.

— Да… — протянул Еремей. — Жалко, когда молодые и красивые погибают. У неё ведь и мужа-то не было, пади, кольца-то Я не видел. И детей не было, наверное, а может-то и вообще девка нетронутая была. Кто знает. А ведь каких ребятишек могла нарожать, сильных, здоровых, сибиряков! — сказал он это громко, с гордостью, как будто говорил о своих детях. — А вот у нас с Людмилой Владимировной детишек заделать так и не получилось. Я ей говорю, давай усыновим мальчишку беспризорника, а она говорил, мол: «Не нужно мне чужих оборванцев, грязь разносить только». А Я хотел бы, ребятишек-то. Чтобы улыбались мне по утрам, бежали ко мне, когда Я домой прихожу, папкой называли, а как подрастут, отцом. А, нет, не разрешает Людмила Владимировна, бранится, — на глазах Еремея Ивановича выступили горькие мужские слёзы, он утёр их шапкой. — Может, конечно, Я и много чего хочу. Я вот, например, хотел не в эту экспедицию ехать, а к родителям в деревню. Они уже совсем старые, с года на год помрут ведь, а Я их вижу раз в три лета, когда с делами попроще. Да и вообще, Я в биологи пошёл, что бы саму жизнь изучать, а мне сказали, что стране нужны химики, и вожусь Я теперь с реагентами. А Я ведь не этого хотел! Но все говорят про долг! Долг родине — будь химиком! Долг обществу — женись на достойной женщине и создай приличную советскую семью! И это всё хорошо, по высшим нравственным нормам, но почему же мне так тоскливо-то?

Еремей остановился и посмотрел на собак, одного из чёрных псов не было.

— А где монгола-бурят?

Собаки молча смотрели в сторону леса, оттуда послышался недалёкий лай. Псы залаяли своему сородичу в ответ и побежали в его сторону.

— Эй! Вы куда! Барбос! — закричал Еремей, но собаки не обращали на него внимания.

Страх остаться в тайге в одиночестве и без охраны, пересилил страх перед неизведанным, и Еремей недолго думая побежал вслед за собаками. Бежать пришлось быстро, но не долго, метров через двести, среди деревьев мелькнула чёрная шерсть бурята-монгольской собаки. Она что-то быстро откапывала под корнем большого дерева, когда к ней подбежали остальные собаки. После, в земле под большим корнем образовалась широкая дыра и в неё по очереди нырнули все три собаки. Еремей осторожно подошёл к дыре, и внимательно осмотрел её.

— Берлога что ли… — ели слышно прошептал он.

Приложив ухо ко входу в берлогу, он прислушался. Собачьего скулежа слышное не было, только ровное быстрое дыхание.

— Эй! — крикнул он в берлогу.

В ответ из берлоги послышался скупой лай.

Еремей бросил сумки на снег, встал на четвереньки и полез внутрь. Берлога начиналась между больших корней и уходила вглубь под дерево. Лаз был на удивление просторным, видно для большого медведя. Проползя метра три в кромешной темноте, Еремей уткнулся лицом в мягкую собачью шерсть. Пёс немного пододвинулся, и Еремей смог пролезть дальше. Поняв на ощупь, и то, что он находится в самой берлоги, он достал из-за пазухи коробок спичек и зажёг одну. Сама берлога была просторной вширь и достаточно высокой, в которой Еремей мог сидеть на полу и не упираться головой в потолок. Здесь было сухо и тепло, рыхлая земля, как термос, сохраняла жар собачьего дыханья и тела. На земляном полу лежали клочки медвежьей шерсти. Скорее всего, берлога была прошлогодней, а медведя, наверное, извели охотники. По крайней мере, Еремей на это очень надеялся. «Тем не менее, собаки сюда залезли первыми» — думал Еремей, — «а собака существо чуткое, и излишней опасности себя подвергать не будет».

Выбравшись наружу, мужчина затащил в берлогу сумки и закидал вход в берлогу хвойными ветками. Внутри берлоги он уложил одного пса так, чтобы он своею спиной прикрывал лаз, тот был не против. Достав из сумки спиртовку, Еремей зажёг её и наполнил своё укрытие светом. Разводить, пусть даже маленький костёр, в таком тесном подземном пространстве было опрометчиво, а спиртовка своим маленьким огоньком добавляла хоть и немного, но уюта.

Берлога быстро нагрелась, да так, что Еремею стало жарко. Он снял свой тулуп и постелил его на земляной пол вместо постели. Его импровизированная обувь сильно промокла, Еремей так же снял её и поставил поближе к спиртовке, надеясь на то, что маленькое пламя поможет шерсти быстрее просохнуть. Еды было очень мало, при условии, что до села оставалось километров сорок. Еремей швейцарским ножом откупорил одну банку паштета и слегка подогрел её на спиртовке. Потом съел ровно половину банки, а вторую половину разделил между псами, давая паштет с пальцев.

— Извините, братцы, вы сегодня уже кушали, а Я почти нет, так что так…

Собаки и не возражали такому раскладу, они спокойно положили свои большие головы на землю и уснули. Вскоре Еремей тоже лёг на тулуп и быстро провалился в усталый сон.

* * *

— Еремей, что есть процветание? — голос сочился сквозь темноту, не давая распознать себя.

— Может цветение… — отвечал Еремей, чувствуя непривычную лёгкость в словах, как будто голос его был звонок и приятен как у молодого юноши.

— Как цветение цветка? — продолжал вопрошать неведомый собеседник, при этом зная ответы на все вопросы.

— Нет, не как цветок, как Человек. Если бы Я мог годами не вставать с места на которое сел, и при этом не испытывать чувства, что жизнь протекает мимо меня, это и было бы процветание.

Еремей проснулся от холода. Стоило ему открыть глаза, но картина не менялась. Тьма ровняла его способность видеть со слепотой. Торопливо натянув тулуп на дрожащее от стужи тело, Еремей быстро ощупал своё убежище. Собак в берлоги не было. Земля, на которой спали псы, была холодной, значит, ушли они давно. На ощупь он разжёг спиртовку и собрал выложенные вещи в рюкзак.

Снаружи, по лесу, крупными хлопьями сибирского снега разлеталось раннее утро. Тусклое северное солнце то ныряло в расплывчатый силуэт снегородных облаков, то являлось взору Еремея, как ровный, горящий вековым пламенем диск. Ни ветра, ни открытой взору жизни, только крупные белые хлопья, медленно застилающие следы трёх беглых псов.

Следы шли вглубь леса, дальше от реки и от сельской переправы.

— Едрёна мать… — выругался Еремей с непередаваемой интонацией русской тоски и сел наземь.

Вдруг со стороны леса, куда вели следы на снегу, раздался одинокий лай. Как ошпаренный, Еремей подскочил на ноги, крепко зажимая в руке рюкзак.

— Барбос! — крикнул он в пустоту и сорвался с места.

Лай повторился ещё раз более чётко, и мужчина ускорил бег. За собой Еремей оставлял множество одинаковых деревьев и сухих, усыпанных пышным снегом, кустарников. Судя по звуку, пёс должен был быть метрах в пятидесяти от него. Собачий лай снова повторился и совсем близко. Деревья перестали проноситься мимо, и мужчина выбежал на большую идеально ровную, белую от снега, круглую поляну. Он осмотрелся кругом, собак нигде не было, и вдруг лай раздался прямо перед его лицом, да так, что Еремей почувствовал дыхание этого звука, так как это было бы из пасти одного из его псов. Но перед его лицом никого не было.

От неожиданности Еремей рухнул назад. Настала давящая тишина, ни ветер, ни зверь, даже его собственные движения не могли её нарушить, звукам как будто было суждено на несколько мгновений умереть. Мужчина попытался выкрикнуть что-то, но звук не покидал его рта. Сказать, что Еремею стало страшно в тот момент, будет единственным правильным ходом. В такие моменты, если все старания человека не могут изменить ситуацию, то человек рискует пересечь грань безумия.

— Я люблю тебя, Еремей, — голос раздался в тишине, как воплощение всеобъятия родительской теплоты. Одновременно крепкий, как справедливое наставление отца, и мягкий, как заботливая ласка матери, голос не имел пола, неведомым методом объединяя в себе весь род мыслящих. — Ты устал, отдохни.

Скованный страхом Еремей не мог пошевелиться, не мог обернуться, чтобы узреть то неведомое, что порождало эти слова. Звук прижимающегося к земле под тяжестью медленных шагов снега коснулся его слуха. Шаги были гигантскими, их тяжесть вминала не только снег, но и чёрную землю под ним, мужчина чувствовал это спиной. Чем были ближе шаги, тем становилось более отчётливо слышно глубокое дыхание. Чтобы наполнить воздухом гигантские лёгкие, требовалось как минимум полминуты и полминуты на то, чтобы лёгкие опустошить от него. Когда шаги и дыхание остановились, то окаменелость тела Еремея сошла на нет. Он медленно, опасаясь резких движений, поднялся на ноги и повернулся.

Возвышаясь над поляной, стоя на ровне с вековыми великанами-соснами, держа гордую стать, стоял Олень. Его разросшиеся ветви-рога стремились упереться в небесный свод, а огромные, размером с половину человеческого лица глаза, не позволяли слишком долго смотреть в себя, грозя утопить в себе всё мирское, что было тогда в Еремее.

— Тебе нечего сказать, Еремей, — раздался тот самый тёплый бесполый голос. Олень внимательно смотрел на мужчину, но ни рот, ни лицо его не шевелилось. — Любви моей к тебе нет конца, сынок, — Олень немного наклонил голову набок, и Еремею даже показалось, что он заметил, как лицо гигантского зверя шелохнулось в лёгкой доброй улыбке. — Ты не понимаешь? — Олень не только говорил приятным для ушей Еремея голосом, но и слушал приятным еремеевой душе способом. Не слушая слов, а воспринимая то, что идёт и перед словами и перед мыслями. — Я научу тебя пониманию. Ты поймёшь, что ты мой сын, так же, как Я твой. Отче мой, Еремей.

Сознание учёного полностью опустело от страха, удивления, восхищения и эйфории непонятного. Но в тоже время он понимал, что всё происходит на самом деле, так же, как он понимает всю истинность существующего момента, он понимал истинность слов Оленя, всю его чистоту и непорочность.

— Всё поменялось, Еремей, извини меня за это, — лицо Оленя помрачнело. — Все слова, которые передавались от нас к вам, теперь есть лишь лукавство. Я плачу об этом не переставая, но Лукавый поводился везде. Мы жаждем, чтобы вы стали теми, кем должны стать, мы шепчим вам это в души, когда вы возвышены от счастья и угнетены от тоски, мы радуемся за вас, когда вы следуете Пути, чтобы сделать то, что можете сделать. Но вы перестаёте нас слушать, вы перестаёте слушать себя, вы слушаете только других, чей голос идёт от Лукавого. Почему ты не слушаешь меня, Еремей?! — голос прозвучал, как отцовский гром.

Тут Еремей почувствовал, как лёгкие сами наполняются воздухом, и он может говорить.

— Я не знаю! Я не слышал тебя, Я не знаю тебя, — со слезами вымолил учёный.

— Я говорил, что тебе нужно заняться кандидатской, съездить в деревню, отдохнуть вместе с родителями. Но ты ослушался меня, Еремей, — голос Оленя опять сошёл на милость, и в нём снова пробудились нотки родительской ласки.

— Этого Я хотел, но что моё мнение по сравнению с благом общества. Я не могу делать только то, что считаю нужным, Я должен был помочь жене и своей Родине.

— И ты ей помог? — голос Оленя кольнул Еремея слишком глубоко, в воспоминаниях больно мелькнула картина утопающий в кисельном льду егеря Клавдии Степановны.

— Нет, Еремей, не за то ты себя клеймишь. То, что ты остался жив, это единственный твой правильный поступок на Пути к тому, что ты сделаешь.

— Кто ты?! — с решимостью и страхом в голосе перебил Еремей Оленя, а после стиснул до боли зубы, понимая всю грубость своего опрометчивого поступка.

Олень не испытал обиды и лишь с чистой улыбкой ответил:

— Я просто Олень. А кто ты?

Еремей растерялся перед таким вопросом и стал искать в глубинах своего «Я» понятия, которые могли бы в полной глубине передать суть его существования перед таким великим существом как Олень. Собравшись с духом, мужчина выпрямил спину и представился:

— Заслужены учёный Советского Союза, академик, доктор наук в области химии и биоло…

— Что это? — на этот раз Олень перебил мужчину.

Еремей пошатнулся. Как можно было объяснить такие понятия с нуля?

— Ты сможешь мне объяснить это, возможно нам придётся долго об этом рассуждать, но всё так или иначе приведёт нас к тому, что ты просто Еремей, точно так же, как мы могли бы вечность рассуждать о моей значимости в мире и в конце пути прийти к тому, что Я просто Олень.

В то же мгновение Еремей понял, что все формальности, которые могли бы быть соблюдены в разговоре между «Нечто» Великим и учёным, в данный момент не имеют фактической ценности. Возможно, такие формальности никогда не несли объективной пользы, кроме как поддержания личного «Я» на уровне значимости. Разговор должен был состояться как между просто Оленем и просто Еремеем.

— Вы меняетесь, мы меняемся, и отношения между нами тоже меняются, Еремей. Раньше было достаточно слов и книг, в которых были написаны те слова, чтобы идти по Пути. Теперь же слова есть главная обитель Лукавого.

— Что такое Лукавый? — своей бестактности Еремей уже не стыдился, он понимал, что только вопрос в этом случае принесёт ему ответ. По сути, мужчина понимал значения слова «Лукавый», и в христианской, и в бытовой трактовке, но он не мог быть уверен, что Олень произносит это слово именно с тем смыслом, с которым его воспринимает Еремей.

— Это то, что сбивает тебя с Пути. Это не существо, как Я или ты, у него нет объектной сущности. Ты можешь воспринимать Лукавого как энергию, которая есть и в тебе, и во мне, и в моём отце. Но не пытайся систематизировать мои слова, это тебя тут же уведёт от Истины. Желания сделать что-то понятным есть одна из форм проявления Лукавого. Суть существования Лукавого в том, чтобы сделать всё иначе, неважно что, но иначе. Точно о цели существования Лжи мне не известно, но, возможно, Лукавый есть программа замкнутости нашего Пути. Если Путь воспринимать как линию, у которой есть начало и конец, то Лукавый, проникая во всё сущее нашей жизни, старается изогнуть, искривить эту линию, замыкая её концы и делая линейный Путь круглым, чтобы идя вперёд, мы всегда повторяли пройденное. Цикличность существования Вселенной это и есть результат Лукавого, заставляя не только вас, но и нас ходить по кругу. Из-за этого вы, мы, Вселенная и Лукавый не можем кончиться, не можем обрести спокойствие. В тоже время, Лукавый заставляет нас всегда изменяться, развиваться. Проникая в то, что толкает мир на стремление пройти Путь, Обман толкает нас на стремление сотворить новые способы постижения Истины. Кто-то рождается, ему открывается Истина, Он несёт весть о Пути людям, Он проходит Путь, через какое-то время в слова этой вести проникает Лукавый и Истинность теряется. И так происходит вечность, раз за разом, Лукавый сгибает Путь в круг.

Олень вытянул длинную шею с блестящим белоснежным мехом к небу и глубоко вздохнул.

— Но всё меняется, и Лукавый, и мы, и вы. И если Обман глубоко проник в книги, в слова и сами мысли, то ему не удалось проникнуть в чувство, в эмоции и сами души, туда, куда мы шепчим вам всё громче и громче. Мысли и слова сейчас уводят тебя от меня всё дальше, в какое-то вечное блуждание по своим воспоминаниям. Перестань слушать голос в своей голове! Это не ты! И начни слушать меня в своём сердце. Не книга лучший проводник между мной и тобой, а твои эмоции. Чувствуй их! Чувствуй меня, когда появятся вопросы.

Еремей упал на колени и из его глаз бесконечными ручьями потекли слёзы.

— Теми словами, — продолжал Олень, — которыми люди несут мораль, сложно нести добродетель. Больнее всего Лукавый бьёт через альтруизм, он сводит людей с Пути, показывая им, что в другой стороне кто-то нуждается в их помощи. Сойти со сложного Пути самосовершенствования ради помощи другому всегда просто. Лукавый всегда ведёт людей простым путём. Гораздо сложнее быть сильным и верить только своему сердцу, стремится туда, куда не пускает голос в голове, не слушать мнения широкого общества, которое и есть Вавилон. Лукавый проник в саму добродетель, ибо ему легче всего воздействовать на Путь тем, чем проповедуют идущие по Пути. Ты пошёл на помощь Родине, хотя сердце твоё стремилось к самосовершенствованию. Ты думал, что совершил добродетель, но на самом деле Лукавый просто подменил нечто по-настоящему ценное, «ценностью» не имеющей веса для твоего Пути. Не любое самопожертвование есть добродетель! И если есть свершения по умыслу Лукавого, почему не может быть самопожертвования по умыслу Лукавого, которое мало того что не принесёт добродетели, так ещё больше внесёт в существования Вселенной обмана. Начало самопожертвования, несущего добродетель, зарождается в сердце, в чистом желании сделать это, а не в рациональной мысли: «Если Я это сделаю, то это будет благо».

Давно сердце одного юноши стремилось к знаниям и постижению Истины, но постижение истины требовало долгих странствий. Окружающие его люди и собственный голос разума говорил ему, что оставить на долгое время пожилую мать в одиночестве будет верхом эгоизма с его стороны, тем не менее, он не поддался Лукавому и решился на сложный Путь, дорогу к которому нашёптывало ему его сердце. Ибо жертвование его стремлением к Истине не принесло бы благо миру. Через великие личностные переживания и слёзы, оставив мать в одиночестве, он долгие годы блуждал по Египту, Персии и Индии в поисках Истинны, а когда добыл её, явился домой, к родной матери и явил миру тот Свет Истины, который до сих пор многих людей ведёт к добродетели. А когда его сердце подсказало, что пришло время для самопожертвования, не размышляя о последствиях, он отдал себя на распятие на крест, и в этом был его Путь. — «Блаженны изгнанные за правду, ибо их Царство Небесное», — сказал тот юноша.

Теперь же, даже словами того юнца прикрывается Лукавый, ибо прошло слишком много времени. Основным оружием Обмана есть самопожертвование, а стремление по Пути осуждается людьми как эгоизм. Ибо несёт всё Слова, а слово порождает мысль.

«Благими намерениями выстелена дорога в ад», — говорили твои древние. Суть этого также и в ложной жертвенности. Созидая благо, идущее от разума, от Лукавого, вы забываете про то, к чему вас стремит ваше сердце. Живя мыслями об общественно-признанной добродетели, вы избегаете Пути, конец которого именно та цель, ради которой вы явились в Мир. И следуя таким «благим намерениям» всё, куда вы стремитесь, это только та точка, из которой вы всё начинали. А как сказал один муж прошедший свой Путь, — «Повторение одного и того же действия, надеясь на изменение результата, есть Безумие».

Я люблю тебя, Еремей, люблю крепкой родительской любовью. Твоя душа страдает от Лукавого, из-за того, что вокруг тебя слишком много властных людей, слова которых ты воспринимаешь как «честное», ты учён и в твоей голове много мыслей, ты добр и поэтому Лукавому так легко толкать тебя на поступки, которые ты не хочешь совершать. Но при этом ты хочешь жить, ты хочешь выжить и принести миру то, что суждено принести именно тебе. Внутренние терзания и слёзы на Пути, слушая своё сердце, вот что есть благое самопожертвование, а не жертва себя во имя хвалы окружающих. И даже если бы ты спас ту женщину ценой своей жизни, и люди восславили твоё имя, как благого героя, посмертно, ты бы не закончил свой Путь, и не принёс Истинной добродетели в Мир. Осуждение тебя Лукавым, есть один из первых признаков правильного Пути.

Поэтому всё изменится, Еремей, так же, как меняется Всё. Слово, рождённое мыслью, не принесёт больше Истины толкающей на Путь, ибо в нём Лукавый. Только голос сердца и поступки, вызванные этим голосом, смогут наставить мир на Путь. Я хочу, чтобы ты, Еремей, был одним из тех, кто через молчание будет нести людям Понимание Истины. И пусть Понимание, так же как Лукавый не будет иметь объективной сущности, пусть оно, как энергия, будет проникать во всё настоящее, постепенно распространяясь и подавляя Лукавого в сути своей. Не ты первый Еремей будешь нести немое Понимание в Мир, не ты и последний.

Еремей не мог остановить своих слёз и наполнить свой разум хоть одной мыслью. Он с благоговением созерцал образ Оленя, великого, чьи рога возвышались над кронами сосен веко-жителей, светлого, сущность которого была наравне с Солнцем, но при этом не ослепляла глаз.

— В Мире нет места разности между трактовкой слов людей, идущих по Пути, но есть место обрядам. Обрядность не рознит народы, а добавляет осознанности движению учения. Обрядность, как практика немым словам, даёт человеку ощутить на себе вес учения и поэтому Я не лишаю человечество обрядности на Пути новой Духовности.

Ты, Еремей, был отмечен старой обрядностью и для тебя она родная. Я не лишу тебя её, но повторю её. Я Крещу тебя, как когда-то твои родители Крестили тебя и ввели на тот Путь, с которого ты сошёл, — Олень осмотрелся вокруг. — Но в этом снежном лесу нет чистой воды, чтобы придать тебя Крещению, — Олень, вытянув шею, посмотрел наверх и, как будто выслушав что-то, от неведомого и неслыханного Еремею наблюдателя, сказал: — Хорошо. Я всё равно Крещу тебя.

Прозрачное, как белая марля, облако медленно растворилось на небесном своде и явило миру огненный шар северного солнца. Оно висело низко, чуть выше верхушек деревьев, но свет его всё также, как и летом, обширно распространялся по всей Сибири. Олень встрепенулся, длинная шерсть заиграла снежным блеском и потянул шею в сторону солнца. Как будто срывая с дерева сочный зелёный лист, Олень зубами сорвал с солнца кусочек ярко-сияющего огня. Когда Олень встал ровно, Еремей узрел большие глаза Великого существа, переполненные болью, но излучающие истинность и уверенность в правильности своего поступка. Голос Оленя всё так же чисто и ясно вещал в душу мужчины.

— Я люблю тебя, Еремей, как своё родное дитя, и ты возлюби меня, как отче любит ребёнка. Возлюби же, Еремей, и всех людей, как ты возлюбишь меня и детей своих. Помни, Еремей, что ты отче их, так же, как они отче твои. Не подымится у тебя сердце на то, чтобы обидеть отцов и детей своих. В любви есть добродетель, в любви есть свобода, Еремей.

Олень тяжёлым, но бесшумным шагом подошёл к мужчине. Еремей стоял на коленях в снегу, не отводя взгляда, он созерцал всё величие существа, что назвалось его сыном и его отцом. Небесное пламя обжигало нёбо Оленя, и из его ран текли красные струи крови. Большие густые капли горячей тёплой жидкости падали Еремею на голову и сгустками стекали по его лицу, затылку, спине. Часть оленьей крови просачивалась наземь, часть впитывалась в тело Еремея, окутывая мужчину ураганом неведомых ранее чувств.

Неосознанно, как в детстве, Еремей поднёс ко лбу три пальца и перекрестился. В его разуме более не было мыслей, которые должны были контролировать этот позыв, он сделал это так, как ему подсказывало нутро. Сердце Еремее окутало неведомое ранее пламя, оно сжигало всё, что ранее мешало мужчине дышать полной грудью, бежать во всю прыть, чувствовать то, что было нелогичным. Совсем без мыслей все вещи стали понятны, стали ясны многие абсурдности его ранней жизни, ненадобность многих слов и необходимость многих действий.

— Еремей! К концу дня ты выйдешь к селению, — голос Оленя звучал всё так же твёрдо, не смотря на пламя, раны и кровь, сочащуюся из его рта. — Тебя встретит молодая здоровая девушка, ты примешь ночлег в доме её отца. Ты останешься жить в этом доме на год, после ты возьмёшь Настасью замуж…

В мыслях Еремея, сквозь бурю эмоций машинально всплыло: «А Людмила Владимировна?». Ответ Оленя прозвучал тут же, не дожидаясь слов Еремея.

— Не была Людмила тебе женой, была она женой для окружения твоего, была она женой тем, кто выбрал её в жёны за тебя. Ты же не выбирал. Путь твой хотел от тебя твоих детей, продолжателей немого слова твоего еремеева, Людмила же сроду своего была бесплодна, и нутро твоё выбрать её никак не могло. А Настасью Я не советую тебе, Я просто знаю, что суждена она тебе по Пути твоему, а если ты к себе прислушаешься Еремей, и поймёшь что она не твоя, так иди в другую сторону. Не принимай мои слова как совет, прими их как данность. Через год вернёшься ты в Москву, потому что сам так решишь. В Москве все позабудут про тебя, так как будут считать тебя мёртвым. Людмила будет с тем, кого сама выберет, так что ты о её судьбе не горюй. Понесут твои дети Понимание за тебя, когда Путь твой придёт к концу. А всё остальное ты и сам Поймёшь. Люблю Я тебя, Еремей, как сына и отца люблю.

* * *

Ясный свет небесного шара добро отражался в каждой снежинке лежащей у берега. Не чувствуя усталости и стужи Еремей, вдохновлённый и счастливый, легко ступал по снегу, с озорством подзывая своих собак чтобы те не отставали от него. Старик, что сидел у переправы и смолил папиросу-самокрутку, никогда ещё не видел такого живого, полного чистого светлого сияния человека. С приближением Еремея к переправе, сердце старика всё больше наполнялось радостью от столько хорошего солнечного дня.

— Отец! — улыбаясь, крикнул переправщику Еремей. — Это ль Ванавара?

— Она самая, — ответил старый.

— Переправь на тот берег, сделай милость.

Забыв об оплате, старик переправил Еремея на берег Ванавары.

— Спасибо тебе, — сказал Еремей, сходя на берег. — Нет у меня денег, чтобы оплатить тебе твой труд, но возьми пса этого, будет он тебе служить верно, — Еремей махнул на чёрного бурято-мангола и обратился к псу: — Ну, Чёрный, пойдёшь к Семёну в службу?

Пёс не думая гавкнул в ответ, перелез обратно на переправу и сел рядом со стариком. Долго служил чёрный пёс семье переправщика, долгих пятьдесят лет. И дивились все родственники старика такому долголетию чёрного пса и верности его. А старик до самой смерти вспоминал, когда это он Еремею успел в словах своё имя обронить, вспоминал-вспоминал, да так и не вспомнил.

Как зашёл Еремей в село, его встретила девушка лет двадцати, чистой русской красоты. Длинную косу она прятала за шерстяным платком, а на коромысле несла два ведра со студёной водой с речки. Яркий румянец выдавал в девушке крепкое сибирское здоровье, а сияющий взгляд — озорство и силы юности. Дыхание Еремея замерло в восхищении. Не помнил он тогда ни о возрасте своём, ни о том долгом пути через лес, который ему пришлось пройти, ни о голоде. Сорвавшись с места, не думая ни секунду, он подхватил у девушки коромысло и, как лёгкую веточку, погрузил его себе на плечо.

— Что ж ты, красивая, тяжесть такую таскаешь, — обратился он к ней, смотря в кристальные до прозрачности глаза.

— А кому таскать то ещё, как не мне. Отец старый, а Я у него одна, вот и таскаю, — голосок девушки был мягким, тонким, но в тоже время сильным и уверенным.

— А помощник твоему отцу не нужен? — спросил Еремей красавицу. — За службу попрошу лишь еды три раза в день, да валенки.

Девушка с улыбкой посмотрела на лапти, связанные Еремеем из куска брезента и шнурков, а после на лицо Еремея. Не было в этом лице ни усталости от преклонных лет, ни страха, ни алчности. Не внушал этот мужчина ей опаски, а напротив распространял по всей её душе неуловимое родство. И тут же стал Еремей, вроде как чем-то и на отца её похож, как в молодости, на фотокарточках, и даже запах от Еремея исходил какой-то родной, как из дома.

— Нужен… — как то с осторожностью, ловя себя на мысли что слишком долго всматривается в глаза незнакомца, сказала девушка.

— Ну, так пойдём, поговорим с отцом. В какую сторону шагать?

— Вон туда, — девушка указала в сторону улицы ладонью одетой в меховую варежку.

— Ладное направление. А как звать-то тебя?

— Настасьей Кирилловной по батюшке будет.

— Ну, пошли тогда Настасья Кирилловна.

— Угу, — девушка кивнула и пошла следом за Еремеем, как будто не она, а он вёл её по дороге к дому её отца.

Введение

Я хотел бы рассказать Вам историю одного человека. Звали его Миру Накаяма. Родился он в городе Владивостоке, от брака русской челночницы Нины Ивановны Глухарёвой и японского государственного служащего Юмиро Накаяма. В возрасте двадцати семи лет Юмиро, в совершенстве владеющий русским языком, по государственному заданию работал в Генеральном консульстве Японии в городе Владивостоке. Повстречав в 1989 году Нину Ивановну, он решил жениться. Ехать в Японию Нина Ивановна отказалась, а получить советское гражданство государственному работнику враждующей страны было невозможно, поэтому было решено жить в гражданском браке.

Через год родился Миру. Отношение в семье были сложными. Когда Миру исполнилось три года, его отец Юмиро Накаяма, не выдержав давления со стороны властной и сильной духом женщины Нины Ивановны, бросил семью и улетел жить домой в Саппоро. Своего отца Миру Накаяма практически не помнил. Мать растила его одна. Нина Ивановна старалась воспитать из Миру именно русского человека, говорящего на русском языке и думающего на нём же. С возрастом от японца в Миру осталось лишь имя и слабо проявляющиеся азиатские черты лица. Нина Иванова, будучи и в правду очень сильной женщиной, после ухода мужа смогла твёрдо встать на ноги. В конце девяностых она открыла магазин японской бытовой техники, а в будущем и сеть магазинов, которая разрослась по всему Дальнему Востоку.

Миру был единственным сыном Нины Ивановны, единственным и любимым. Нина Ивановна была строгой, но заботливой матерью. Она любила повторять Миру фразу: «Сынок, тебе всё позволено, но не всё тебе из этого полезно. Пока у тебя не вырастит своя голова на плечах, Я буду помогать тебе брать из жизни только то, что тебе полезно».

В 2007 году Миру Накаяма поступил в МИП на психолога, и в возрасте семнадцати лет отправился учиться в Москву.

Именно в Москве Я впервые и повстречал Миру Накаяму. Я очень жалею о том, что не познакомился с ним раньше, ибо то недолгое время, за которое мы успели сдружиться, было поистине великолепным. Я могу смело сказать, что Миру был одним из самых близких мне людей на тот момент жизни. Сначала отношения у нас не сложились, на то были разные причины, чего только стоило его тщеславие или моя прямолинейность, но потом всё само собой улеглось, как и должно было быть. Какое-то время некоторые среди наших общих знакомых считали нас любовниками, Я же в ответ просто смеялся им в лицо. Но Вам скажу, что мы были просто друзьями, близкими добрыми друзьями.

Миру доверял мне, рассказывал всё о своей жизни. Иногда Я даже думал, что знаю о нём гораздо больше, чем знаю о самом себе. Миру был чертовски симпатичным для японца: средний рост, красивое тело, ровная белая улыбка, карие глаза, очень хорошая гладкая кожа. Сколько Я его знал, он всегда ходил до педантичности ухоженным: аккуратно подстриженные ногти на руках, модная хипстерская стрижка, стильный прикид (благо денег на это у него всегда хватало). Деньги на жильё, учёбу, еду и карман ему ежемесячно высылала мать. Сам же работать он отказывался вовсе. Даже когда подворачивался реально хороший шанс заработать или продвинуть себя в жизни, Миру ссылался на то, что работать — это значит признать себя рабом, поддаться общей системе, смириться с неизбежным крахом оригинальной личности, смешаться со слабым серым стадом.

У Миру была особая позиция по отношению к своим японским корням: он их ненавидел. Он старался всячески перестать быть похожим на азиата. Перекрашивал волосы в светлый цвет, носил голубые линзы, всерьёз собирался сделать пластику по коррекции носа. Так же его больным местом было его имя. Он предпочитал, что бы его звали Томом, и везде, где он появлялся впервые, старался сделать так, чтобы новые люди запомнили его именно как Тома, а не как Миру Накаяма. Я сам считаю, что всё-таки это был его комплекс на почве детских переживаний и долгих бесед со своей матерью. Нина Ивановна была очень обижена на отца Миру, и всячески в разговорах старалось упрекнуть и унизить Юмиро и всех японцев в целом, отзываясь о них, как о мелочной и слабой нации. И это чувство ненависти передалось с молоком и Миру. Презирая Японию, Нина Ивановна всё же оставила сыну то имя и фамилию, под которым его зарегистрировал отец. Я думаю, что в глубине сердца Нина Ивановна продолжала любить Юмиро Накаяма и гордилась тем, что этот мужчина подарил ей столь прекрасного сына.

В этой книге Миру сам расскажет свою историю моим словом.

1

Отвращение, Жалость, Гордость

— Куда прёшь дебил! — услышал Я в след смачную ругань грузной старухи, переходящей улицу. — Понарожают уродов… — доносилось сзади, как нож в спину.

В этот летний день мне исполнилось девятнадцать лет. Руки мои крепко сжимали руль винтажного скутера Yamaha VINO и лихо закручивали газ. Ладони слегка вспотели. Ветер, резво хлеставший по щекам, тёплыми, дамскими пощёчинами наполнял ложной свежестью весь окружающий меня мир. Я смеялся, да так громко и дико, что временами сам думал: «Не сошёл ли Я случайно с ума». Но с ума Я не сошёл, поэтому останавливать поток бесплатного кайфа желания не было.

Интересно, завидуют ли мне люди, застрявшие в окаменелых московских пробках, когда видят, как Я счастлив, когда улыбаюсь, строю прохожим кривые рожи? Мне радостно видеть этот прекрасный солнечный день, ощущать кожей касание пыльного прохладного ветра, улавливать в глагочущей толпе обрывки кем-то сказанных фраз, мчась на скорости, читать надписи на ярких футболках. Всё это мне в сладость, всё это заряжает меня необъяснимой энергией существования большого города. В этот день Я хочу обнять весь мир, весь мир, который принадлежал только мне. На этом свете нет места страху, гневу или бедам, на этом свете только Я, только солнце, только смех и скутер у меня под задом.

Порыв душевного взлёта прервал красный свет светофора. Я остановился и поправил круглые пилотские очки, которые Я купил ещё задолго до того, как у меня появился этот скутер. Можно сказать, что сам скутер Я купил ради этих круглых пилотских очков. Я ещё раз громко посмеялся и прочистил пересохшее горло. Светофор долгий, настолько долгий, что Я даже успел вспомнить, что палящее солнце это не очень то и хорошо. Проступил тяжёлый пот. Утерев лицо рукавом клетчатой рубашки, Я осмотрелся вокруг. Высокие дома, высокие заборы, дорогие машины, школа, гул людей, очень красивая фигуристая девушка с ярко-красной помадой.

Засмотревшись на прохожих, Я и не заметил, как всё счастье из меня куда-то вытекло. Всё стало не таким, более тусклым, более обыденным. Солнце приносит только измождение, окружающие вещи сдавливают, как пресс, кажется Я тону в общем столичном унынии. Вот так всегда, стоит на чём-то зациклиться, остановиться дольше, чем на девять секунд, как догнать тот ярый момент жизни, недавно упущенный, уже невозможно. Я испугался, испугался серости моих мыслей. Тут же попытался вспомнить, каково это быть радостным и беззаботным, но почувствовал лишь усталость.

Я посмотрел на часы, «14:10». Нормально, время ещё есть, поеду не спеша.

Минут сорок Я не торопясь ехал по широким улицам Москвы. По раскаленному асфальту, лавируя между узкими проходами в пробках. Я люблю большие города, люблю столицу за свою многоликость, за свою безграничность и глубину возможностей. Мне представить страшно, что бы было со мной, если бы мне пришлось взрослеть в отдалённой провинции, пася коров в каком-нибудь колхозе «Светлый Путь». Страшно подумать, поэтому даже думать об этом не буду.

К трём часам дня Я подъехал к популярной гостиной-кафе «Тема». Состоящее из нескольких небольших залов, уютное помещение с множеством диванчиков, кресел, раскинутых на пушистых коврах подушек. Здесь любила пропадать сутками львиная доля творческих или хипстанутых молодых людей Дорогомилово района. Ребята здесь пили кофе, читали книги, играли в видеоигры, торчали в интернете или просто общались друг с другом, грубо говоря, приятно и в меру культурно убивали свободное время. С того дня, как Я впервые попал сюда, это место мне сразу приглянулось, скажу даже больше, «Тема» стала моим вторым домом в Москве. Здесь мой диван, который Я купил на свои деньги и сам притащил сюда, здесь мои друзья, здесь моя жизнь.

Оставив мотороллер у входа, Я вошёл внутрь. Предчувствуя напряжённую атмосферу, Я закрыл глаза и, не подглядывая, прошёл в холл.

— Сюрприз!!! — волна голосов обкатила меня со всех сторон. Грохот хлопков ударил по ушам.

Не открывая глаз, Я продолжал стоять, раскинув руки статуей Христа-Искупителя, ощущая кожей, как осаживается выпущенный из хлопушек серпантин, на лицо, на голову, на плечи. Чьи-то объятья. Глубоко в ноздри проник нежный запах женских духов. Тёплое прикосновение мягких грудей со всех сторон невольно натягивало похотливую улыбку на моё беспристрастное лицо. Крепкие мужские рукопожатия. Чей-то нелепый смех, переходящий в хрип задыхающегося. Я продолжаю стоять и внимать миру.

Когда общий гул потихоньку стих, Я открыл глаза. Меня окружала толпа хорошо знакомых мне людей, тех, кого Я считаю здесь в Москве своими друзьями, своей второй семьёй. Молодые девушки, парни, несколько мужчин за тридцать, все стильно одетые с модельными стрижками, ухоженные.

Спина-боль. Кто-то хлёстко шлёпнул меня сзади. Утрированно стиснув зубы то ли от злобы, то ли на показ, Я обернулся. Сзади стаял мой хороший друг и одногруппник Егор. Широко улыбаясь во все белоснежные тридцать зубов, он крепко обнял меня.

— Ну, ты пафосный хрен! Даже не взглянешь.

Егор был на пару лет старше меня. Высок, светловолос, голубоглаз. Подкаченное тело и правильные черта лица делали его эталоном русской мужской красоты. Человек он был наидобрейший из всех существующих для меня на тот момент людей в мире. Счастья, рождаемого его душой, хватало не только ему. Прорываясь наружу, оно находило выход в его голубых глазах и награждало собой всех, кого Егор мог назвать своим другом.

— С днём рожденья, друг! Будь счастлив, — сказал он и отдал меня на растерзание толпе.

Когда шум окончательно успокоился, каждый занялся своим делом. Девчата, налив себе кофе, расселись читать журналы. Ребята сели играть в видеоигры. Некоторые одиночки предпочли усесться за отдельные столики почитать книгу или полазить в инете. Я тоже налил себе в баре горячего кофе и удобно разместился на своём диване в дальнем углу общего зала. Кофе был крепким и очень горьким, с вяжущим кисловатым привкусом. Я не очень любил такой «ядрёный» эспрессо, признаться честно, Я вовсе такой кофе не переносил. По душе были более мягкие сорта, в более популярном виде, разбавленные сливками и сахаром, может даже немного корицы. Но, держа в руках чашку только такого, смольного, сурового зелья, Я мог почувствовать себя так, как чувствует себя отдыхающий после долгой прогулки житель столицы, в меру гурманом умеющий найти истинное наслаждение даже в таком ужасном вкусе. Хотя, может, это убеждение и не имело никакого отношения именно к Москве, скорее всего, корни такого смольного эспрессо вели в Европу, в начало второй половины двадцатого века, когда кофе-машины только-только появились в Париже, и эспрессо, как модная фишка, тут же зарекомендовал себя в среде творческого бомонда. Тем не менее, чувствовать себя одним среди тех самых Парижских деятелей искусства чертовски приятно.

Сделав глоток и не показывая отвращения, а напротив, источая только ауру удовлетворения, Я поставил чашку на поднос. Юркий взгляд пробежал по присутствующим. Просторный общий зал, большие витражные окна, прикрытые бардовыми шторами и создающими слабый полумрак в жаркий день. Резные деревянные столики, мягкие диваны оригинальных форм, пушистые ковры в центре зала, усыпанные подушками и футонами, для посетителей, желающих поваляться на полу, смотря фильм или играя в старые, но не забытые настольные игры. Всё то, что стоило тех денег, взимаемых за проведённое здесь время. У меня, кстати, была неплохая скидка, как у постоянного клиента, да и отношения с владельцем «Темы» у меня были прекрасные. Поэтому с меня брали в три-четыре раза меньше, чем со всех остальных. Платил, как правило, Я сразу за месяц, чтобы можно было здесь и дневать, и ночевать.

В разные дни «Тему» можно было воспринимать по-разному. Когда-то она была шумным ночным клубом, когда-то спокойной семейной игровой, а иногда и обителью людей, ищущих истинные знания. Сегодня был вечер буддийского спокойствия, в прямом смысле этого слова. В свой день рождения Я не ждал ни громкой музыки, ни ярких танцев, ни утреннего похмелья. Сегодня, по моей просьбе, состоится ночь китайского кино и китайской чайной церемонии. Придут люди, ведающие и в том, и в другом, расскажут о своём мастерстве, покажут то, что стоит увидеть, и это запомнится и мне, и всем присутствующим, как современное, культурное мероприятие. Модно, стильно, молодёжно, без банальных быдловских советских пьянок.

Чьё-то крепкое объятие вытащило меня из сыпучего песка моих фантазий и усадило обратно на кожаный диван.

— Здравствуй, Миру, как тебе наше поздравление? — спросила Надя. — Извини, сама поучаствовать не смогла, с отцом замоталась.

Надя сняла чёрные туфли на длинной, тонкой шпильке и поджала под себя стройные ножки в тёмных капроновых колготках, аккуратно поправив длинное чёрное платье. Надя была владельцем гостиной «Тема». В возрасте двадцати четырёх лет, имея достаточно обеспеченного отца, она открыла это заведение и тем самым весьма неплохо расширила бюджет семьи. Отец это ценил, но, будучи жёстким шовинистом, отказывался признавать дочь, как полноправного партнёра в делах финансовых, считая, что место женщины за правым плечом её мужа, и выглядывать от туда она имеет правоа только при двух случаях: если мужчина хочет есть, или если мужчина хочет секса.

Надя была очень красивой девушкой, высокой, стройной, с пышной грудью и длинными прямыми волосами цвета молодой пшеницы. Она предпочитала носить исключительно платья и только от самых дорогих модельеров, строго под обувь на высокой шпильке. В ней чувствовалась и нежное женственное начало и твёрдый, целеустремлённый дух лидера. Одним лишь зеленоглазым взглядом она могла дать тебе понять, что ты ничтожество или имеешь реальную для неё цену.

Есть люди, которые могут читать окружающих, как книги, определяя их качества и мысли. Надя же, наоборот, умела заставить человека прочитать себя, причём прочесть то, что нужно было ей. Этим самым она спокойно контролировала соотношение доброжелателей и врагов среди своих знакомых. Почему-то ей было так комфортно, когда половина её знакомых приклонялись перед ней, а вторая половина хотела её убить. Объясняла она мне это простой фразой: «Так надо, Миру, так надо».

Подбивать к ней клинья? Ухаживать за ней? Да нет, вы что, этого Я себе не позволял, и тем самым оставался у неё на хорошем счету. Не думаю, что есть возможность завоевать или впечатлить её каким-либо образом. Человек либо нравился ей, либо нет, и здесь ничего не попишешь.

Моё же отношение к Наде было амбивалентным. Я часто ловил себя на мысли, что чувствую невероятное душевное смятение в её присутствии, как-будто какая-то доля моего подсознания яростно хочет отвергнуть общение с Надей. Вырваться наружу, встать в полный рост, выпрямить спину, извергнуть из самых глубоких щелей души нечеловеческий вой. Сорвать странную белёсую пелену, что находилась вокруг её лица и прокричать; «Заткнись, мразь! Я не хочу тебя слушать! Я не хочу тебя видеть! Умри!». Я не знал причины этому. Я просто это чувствовал, и эта фраза очень часто эхом проносилась у меня от самых глубоких уголков разума до лобной доли, дальше Я её никогда не пускал. Ни ненависти, ни призрения Я к Наде никогда не испытывал, это было просто чистым желанием. Но, слава богам, подобное желание жило так глубоко во мне и было так хорошо прикрыто моими осознанными мыслями, что Надя даже не подозревала о них. Я знаю, и всегда знал с кем стоит дружить, а с кем нет. Для меня лестно ловить завистные взгляды окружающих людей, чувствовать желание быть на моём месте. Я знаю, что расположение такого человека, как Надежда — дороже любого естества. Любой бы из присутствующих здесь, будь это мужчина или женщина, отдали бы свою левую руку на отсечение, чтобы вот так же, как и ко мне, к нему или к ней подсела на диван Надя, разувшись, поджала под себя ножки, по-дружески обняла и завела разговор.

— Всё хорошо, всё супер. Ты мне вот что скажи, во сколько начинать будем?

— Ну, как начнётся всё, так и начнём. Думаю, часам к девяти, как народ весь соберётся, так и стартуем. Ты смотри, что у меня за подарок для тебя. Сюрпрайз, прямиком из Индии, — Надя раскрыла свою сумочку и достала оттуда маленькую, размером с ладонь, бронзовую статуэтку индуистского Бога Ганеша.

Я аккуратно взял статуэтку и покрутил её в руках. Бронзовый Бог с головой слона выглядел великолепно. Красно-золотистая начищенная бронза переливалась в лучах приглушенного света. Глаза Ганеша прикрыты в умиротворении, а на круглом животе красуется свастика.

— Просто невероятно! Он великолепен. Спасибо большое, Надь, Я просто не знаю, что сказать.

— Скажи «Аригато, Надя, домо аригато».

— Да иди ты…

— Шучу, не плачь. Я рада, что он тебе нравится. Ручная работа. Мастера зовут Дхарум Манинхарма, сам он русский, но живёт в Индии уже лет так двадцать. Всю жизнь свою посветил благому ремеслу — работе с металлом. Интересный человек. Мой отец был с ним знаком, когда того звали ещё Яков Исаакович, и жил он в Москве. Так что связаться с ним было не очень трудно.

— Серьёзно, правда спасибо. Поставлю его на самое почётное место в своём алтаре, даже того Кришну подвину немножко.

— Ну и молодец. Ты давай отдыхай, а Я пойду делами займусь. К нам сегодня много новых интересных людей пожалует, нужно всё подготовить.

Надя ушла, и Я остался в относительном одиночестве. Я смотрел в прикрытые глаза бронзового Ганеша, а он смотрел в себя. Поймав волну вернувшегося ко мне спокойствия, Я медленно стал погружаться в болото своих тягучих мыслей. Сначала мысли пришли, как тонкие белые нити в тёмной пустоте. Я вспомнил Владивосток, вспомнил бабушкины куличи на Пасху. Как, будучи маленьким мальчиком, Я сидел на кухне с мамой и красил яйца красителем, разведённым в тёплой воде, а потом дорисовывал разноцветными фломастерами им мордочки. С тех пор, как Я переехал в Москву, Я ни разу не праздновал Пасху, как положено. Не ел куличей, не красил яиц, не ходил в церковь. Зато Я обрёл нечто иное, кое-что новое. Я обрёл санатана-дхарму. Вместе с новой религией, Я обрёл множество Богов и множество новых друзей, которые считают РПЦ исчадием системы и уделом старух, которым перед смертью нужно хоть где-нибудь замолить вагон грехов, накопившихся за бурную советскую жизнь. Дхарма подарила мне медитацию, йогу, веды, мантры, представление о духовной вселенной, то, что Я никогда не слышал ни от мамы, ни от бабушки. Не знаю, правильно ли это, что чьё-то мнение отражалось на таких тонких составляющих личности, как вера. А вера ли? Тонких ли? Нет, навряд ли. Скорее всего, как одежда.

Да-да! Как одежда. Модная, стильная, не хуже, чем у остальных. Чтобы можно было одеть на вечернюю встречу и не переживать, что чем-то будешь хуже окружающих. Всё как должно быть. Всё как есть, по моде.

А что под одеждой?

Красивое нижнее бельё — то, что и показать можно.

Это будут, наверное, твои знания о религии?

Да, конечно.

А под нижним бельём что?

О-хо-хо, ну это ты далеко зашёл, там уже интимное. Я тебе этого не покажу.

Почему? Стесняешься?

Ну, в общем-то, да. Это личное…

То-то и оно, раз стесняешься, значит там, что-то нужное, то, что не модно, то, что имеет свою цену. И то, чем поделиться ты сможешь лишь с самым близким.

Что, например?

Не знаю. Что имеет для тебя цену?

Может вера?

Может быть.

А что такое вера?

Не знаю. Сможешь объяснить?

Ну, ты веришь в то, что завтра проснёшься, если сегодня ляжешь спать?

Ну, да, Я даже не сомневаюсь в этом.

То-то и оно.

Я обратил внимание, что мои мысли уже не белые нити, они стали голосами. Я слышу то, о чём Я ещё не думал, но хотел бы подумать. Много-много голосов, каждый из которых старается перебить другой. Голоса разные: некоторые мне знакомы, некоторые нет, но никто из них меня не раздражает. Как будто всё это для меня вполне нормально. Стараясь прислушаться к зародившемуся в моей голове полилогу, Я ушёл ещё глубже в себя. Посторонние звуки на втором плане совсем ушли, Я вовсе расслабился и расплылся по дивану. Мягким касанием, осторожно, как будто на цыпочках, в моё сознание приходят образы, которые позже совсем сливаются с реальностью.

* * *

Не тревожа покой полыни

Рослая трава, поддаваясь тёплому ветру, щекотала ему стопы. По босым ногам пробежали гусиные мурашки, и он невольно поджал к груди колени. Запах цветущий полыни заставлял вдыхать свежий горный воздух всё чаще и глубже. Вдох-выдох, вдох-выдох.

Необдуманный порыв ещё молодого Ветра сорвал с Его лица соломенную шляпу, что скрывала взгляд от яркого солнца. Шляпу прибило к старой яблоне, которая росла неподалёку. В глаза ударили твёрдые, как алмазный поток, лучи полуденного солнца. Он зажмурился и перевернулся на живот. Повалявшись на траве ещё минут пять, Он понял, что спать больше не хочется. Вцепившись руками в сочную зелень, на которой лежал, Он со стариковскими хрипами поднялся на ноги. Выпрямив с хрустом спину, Он огляделся. Просторные широкие холмы, покрытые высокой густой травой. От холма к холму скакал всё тот же молодой Ветер.

«Ты не сердись на него. Он ещё совсем юный…», — раздавался невесомый голос в пустоте.

«Побегай по полыни, Я тебе разрешаю. Ты заслужил».

Он расставил в сторону руки, изображая самолёт, и побежал по сочной живой траве, не приминая её колосков. Можно было наблюдать, как по холмам скачут самые настоящие волны из травы, создаваемые юным Ветром. Вслед за Ветром Он бежит, как самолёт, не тревожа покой полыни. Ветреные потоки то ныряли в зелёную пучину, то беззвучно выныривали обратно. Салки с молодым Ветром.

— Mate! (Подожди!) Watashi wa hotondo oitsuita, (Я почти догнал,) — кричал Он, сквозь хохот.

Детский смех разносился эхом по всем холмам, наполняя смыслом скудное существование этого маленького мира.

В одно мгновение Ветер как будто упал на землю. Трава перестала плясать в анархичном танце, а одинокая яблоня, что росла на холме, замерла в беззвучии, и уже не один листок с её ветвей не мог позволить себе шелохнуться. Мир на мгновение поймал тишину.

Раз, два, три…

В следующую же секунду все холмы залились стрекочущим пением цикад. Пение было приятным и убаюкивающим. Но звук всё нарастал и нарастал. В один момент он превратился в страшный гул, который можно было сравнить лишь с шумом взлетающего самолёта. Он прижал ладони к ушам и рухнул на землю, ломая и уродуя под собой молодые побеги полыни.

* * *

— Том… Том! — кто-то сильно тряс меня за плечи.

Я открыл глаза. Надо мной повис незнакомый мне парень с аккуратно перевязанными на затылке дредами.

— Меня попросили тебя разбудить. Скоро будем начинать.

— Ум… спасибо, друг. Я сейчас приду.

— Да не за что. Классный Ганеша. — он улыбнулся, взглядом указав на статуэтку, стоящую на столике.

Постояв секунду, не дождавшись моего ответа, он развернулся и ушёл.

Я потянулся, проскрипел зубами и ещё пару секунд проследил за незнакомцем. Интересный парнишка, почему Я его раньше не видел или видел, не помню.

Мой кофе уже кто-то убрал. Я забрал со столика свой подарок и отправился в общую кучу пришедших людей. Там Я глазами разыскал Надю и махнул ей рукой. Увидев моё приветствие, она, наверное, сочла его за знак к началу и пару раз громко постучала ноготками о стакан шампанского.

— Друзья мои, минуту тишины и внимания, пожалуйста! — начал она. — Как вы знаете сегодня у нас в «Теме» закрытый вечер китайской культуры. И сегодня нас посетили наши китайские друзья из МГЛУ, которые приехали учиться в Россию русскому языку. — Она показала бокалом шампанского на китайскую пару: парня и девушку. Они тут же приветливо заулыбались. — Так же наше скромное мероприятие посетила глубокоуважаемая мною Лина Тао, руководитель и духовный лидер всем нам известного чайного дома. Во время просмотра фильмов Лина соизволила провести ортодоксальную китайскую чайную церемонию. За это мы ей благодарны и с удовольствием посетим её уголок в нашем заведении этим вечером. Я говорю спасибо всем, кто пришёл сегодня в «Тему» и хотела бы сказать ещё одну новость. В этом зале, среди нас, находится человек, у которого сегодня день рождения и, в принципе, благодаря ему мы здесь все и собрались, ибо устроить этот вечер была изначально его инициатива, которую мы и поддержали. Том, иди сюда, дай мне за твои уши подержаться.

Я подошел к Наде и покорно наклонил голову, подставляя ей своё правое ухо. Тонкие дамские пальчики сомкнулись на моей мочке и потащили меня вперёд. Она рассмеялась и крепко меня обняла.

— Ну, что, ребята, поздравим же ещё раз нашего именинника!

Зал наполнился аплодисментами, свистами, криками: «Ура!», «Поздравляем!», «Happy Birthday!». Я громко поблагодарил гостей и сказал, что очень рад всех здесь сегодня видеть. После, налил у барной стойки ещё одну чашку всё того же чёрного, как смоль, эспрессо.

Прошло пару часов. Успел закончиться первый, запланированный на сегодняшний вечер, фильм. Фильм назывался «Последний император». Сам Я его смотрел, наверное, раз десять минимум, но в оригинальной озвучке, с русскими субтитрами посмотрел впервые. Не то чтобы фильм так больно нравился всем присутствующим, чтобы начинать с него вечер китайской культуры, но Надя решила, что «Последний император» — это модная классика, а она просто обязана быть первой.

После первого фильма должен был быть получасовой перерыв, и большинство присутствующих в зале решили не упустить шанса поучаствовать в ортодоксальной китайской чайной церемонии. Лина, директор чайного клуба, сидела в дальнем углу большого зала. Для неё специально оборудовали небольшую чайную площадку с пушистыми коврами и мягкими шелковыми подушками. Она сидела на пятках перед маленьким чайным столиком, одетая в китайское традиционное шёлковое одеяние: ханьфу золотого цвета с ярко-красным драконом во всю спину. Дождавшись пока все прибывшие гости рассядутся на подушки, она начала церемонию. Все движения рук, шеи, лица Лины были плавными и в тоже время чётко обозначенными. Наблюдая за её пальцами, можно было понять, что любой её жест имеет какой-либо смысл, будь это взмах над стаканом с чаем, или передерживание крышечки чайничка ладонью левой руки. Мне было интересно смотреть, как она двигается, и ещё больше мне было интересно узнать, что эти движения значат. Когда каждый из гостей получил заветную чашечку чая, Лина начала беседу. Она рассказывала много интересных фактов, о которых Я ранее не слышал. Например, о том, что по легенде первые чайные кусты были выращены в век буддийского монаха — Бодхидхармы. Рассказывала, как сильно чай и чайная церемония, в частности, повлияли на Китай и китайский быт. Когда Лина устала рассказывать, она спросила, есть ли к ней какие-либо вопросы. Одна девушка из первых рядов спросила у неё:

— А как правильно приготовить чай?

— Видите ли, правильное приготовление чая, это целая наука, требующая от мастера истинных знаний чайной церемонии. Здесь важен каждый момент. Во что вы одеты, как забраны ваши волосы, в какую посуду вы разливаете чай. Каждое движение вашей руки влияет на правильность заваривания вашего чая.

— Извините, а как влияет, в чём Я одета и движения моих рук на вкус моего чая?

— Так ведь вы спросили, как приготовить чай правильно, а не как приготовить чай вкусно. Не так ли?

* * *

После перерыва начался какой-то фильм с Брюсом Ли про Кунг-Фу. Смотреть его было уже поинтересней, чем «Последний император», но всё же что-то было не то. Остановив мысли на секунду, Я постарался понять, чего мне хочется в данный момент, но голова была пуста.

Мимо проходил Егор со стаканом шампанского. Вид у него был довольный, немного хмельной. Сидя на полу, Я рукой схватил его за штанину.

— Егор!

— О, здоров. Скучаешь?

— Ага, чувак, чего б поделать?

Егор низко наклонился к моему уху и заговорчески прошептал:

— «Полетай», дружище.

Он был уже немного пьян, и такого ответа стоило от него ожидать. Рассмеявшись, Егор пошёл дальше, туда, куда шёл.

Внутри играло много противоречивых чувств и мыслей. Да-нет, да-нет. Взвесив все «за» и «против», Я решился. Не скажу вам, что меня толкнуло на этот поступок, ненавижу унижаться. Ну, в общем-то, дело было так. Я подошёл к диванчику, на котором сидела одна моя хорошая знакомая. Комплексами она никогда не славилась, её руки были полностью покрыты татуировками-рукавами, а волосы на голове были наполовину сбриты.

— Привет, как фильм?

— Хай, Том. Да ничего так. А тебе как?

— Тоже ничего так. Знаешь… — вдруг сердце начало по-бешеному биться в груди. К горлу подкатил несъедобный ком. Язык как будто не свой. «Можно промолчать, и всё будет хорошо», думал Я, но разве можно промолчать?

— Что?

— Давай «полетаем».

Повисла тишина. Я сказал эту фразу как можно тише, но ощущение было, как будто её слышал весь зал. В глазах своей знакомой Я встретил искреннее удивление. Она засмеялась.

— Нет, ты молодец конечно, Том! Серьёзно, Я оценила. Но, видишь ли, фильм интересный, отвлекаться не хочется.

Я чуть не расплакался.

— Знаешь что? Иди-ка сюда. Видишь вон ту девочку. Вон там сидит. Да не эту! Вон на ковре, блондинка такая.

— А, да, вижу.

— Вот к ней подойди и скажи то, что мне сказал.

— Ты что, издеваешься?

— Ничуть.

— Ну, хорошо.

Я встал, пошёл к той девочке на ковре. Статистика говорит нам, что если отказала первая, не откажет вторая, а если отказала и вторая, то десятая по любому даст.

Да провались ты сквозь землю, Егор! Да будет тебе вечно пусто!!! Но всё уже началось, и назад пятками не интересно.

Девушка сидела на пушистом ковре, обложенная со всех сторон подушками, и пила красное вино из хрустального бокала. Не проявляя активного внимания, Я присел на ковёр, почти вплотную прижавшись к ней. Помолчав пару минут, не отрывая взгляда от фильма, Я сказал: «Добрый вечер», она ответила мне: «добрый». Продолжая так же смотреть на экран. Я спросил у неё, не хочет ли она со мной пройтись по большому залу «Темы» и, возможно, уединиться в малой комнате, где она никогда не бывала.

— А почему Я должна согласиться на твоё предложение? — спросила она, наконец-то посмотрев на меня.

— Потому что ты сидишь одна, тебе скучно смотреть этот старый фильм на китайском языке, и ты допиваешь свой не первый стакан красного вина. Возможно, ты даже уже пьяная. — последняя фраза вышла какой-то неловкой и даже, вроде, неуместной.

Произнося каждое слово, Я был готов взорваться от стыда. Одному Богу, наверное, было известно, насколько Я по-настоящему глупо выглядел в тот момент, изображая из себя крутого столичного пикапера. Но либо мои аргументы оказались настолько неопровержимыми, либо она изначально хотела пойти со мной, но в любом случае девушка взяла меня за руки и, немного качаясь, поднялась с ковра.

Мы побродили немного по «Теме», и Я попросил у Нади ключи от маленькой комнаты. Посмотрев на меня и на мою спутницу, она молча дала ключи и продолжила смотреть фильм.

Так как «Тема» была и ночной гостиной, в ней предусматривалась малая комната для отдыха, на случай если кто-либо захочет отдохнуть в тишине и одиночестве. Комната отдыха была очень маленькая, буквально три на два метра, переделанная когда-то из старой кладовой. Несмотря на размер, она была очень уютной, с хорошим ремонтом. В комнате не было окон, но была мощная вентиляция и объёмное флуоресцентное освещение. Из мебели здесь была только большая кровать, которая занимала почти всё пространство.

Войдя, Я жестом пригласил девушку на кровать и закрыл за собою дверь на замок. Оказавшись в постели, Я вдруг почувствовал невероятную усталость, лень и абсолютный пофигизм к происходящему. Я даже непроизвольно зевнул. Девушка недоумённо посмотрела на меня и засмеялась, да так смеялась, что чуть не упала с кровати. Не выдержав разряжённой атмосферы, Я тоже расхохотался вовсю душу. В этот момент, пока она так чисто и наивно смеялась, Я даже на пару секунд испытал к ней реальную симпатию, мне даже стало интересно, что она за человек.

— А как тебя зовут? — спросил Я сквозь смех.

— Кира. — немного успокоившись, ответила она.

— Серьёзно? Тебя зовут Кира? Классное имя, нет, правда, мне нравится!

— Да, мне тоже нравится. А тебя, вроде, Томом зовут, да?

— Ну, так-то да. Да, именно так… ну, в общем, очень приятно познакомится с тобой, Кира.

— Взаимно, Том. Ну, так что будем делать?

— Если честно, Я что-то немного устал и с удовольствием бы сейчас уснул прямо вот здесь, но, какого чёрта, Я в запертой комнате, на большой кровати с такой красивой девушкой по имени Кира. Так Я же сам себя потом не прощу, если сейчас мы с тобой здесь не «полетаем».

— Ха, а Я подумала, ты и вправду уснёшь, Я аж испугалась, неужто Я такая страшненькая сегодня.

— Ну, так что?

— Что, что? Целуй давай!

Я улыбнулся и рывком набросился на её хрупкое тело. Я был трезв, и поэтому спешить не хотелось, хотя от Киры не хило попахивало вином. Медленно снимаю с неё блузку, Я стараюсь как можно нежнее целовать её тело. Сегодня Я хочу, чтобы всё было красиво, как в дорогой арт-эротики. Кира начала стягивать с себя джинсы, Я остановил её руку, и сам рывком стянул их вниз. Я на секунду привстал, чтобы рассмотреть её тело. Тело было великолепным, меня лишь смутил её взгляд. Прикусив нижнюю губу, она смотрела на меня как последняя шлюха из дешёвой порнухи. Это никак не вписывалось в общую картину моего поведения на данный момент. Вдруг, Я почувствовал неописуемую ярость к Кире, из-за того что её глаза всё портят. Можно было бы их прикрыть рукой, ударить Киру по лицу, чтобы её похоть заменить страхом. Но Я сжал зубы и просто больше не смотрел не её лицо. Покрывая тело Киры поцелуями, Я дошёл до груди. Расстегнув бюстгальтер, Я аккуратно положил его рядом и принялся массировать её белую грудь. Маленькие розовые соски так набухли, что когда Я облизывал и покусывал их, Кира вздрагивала и постанывала, как маленький щенок. Забавно. На груди Я остановился надолго, мне хотелось как можно сильнее её возбудить, чтобы она залила своей смазкой всю эту долбанную кровать. Опустив свою руку ниже, Я нащупал трусы, они были мокрыми и липкими, как и кровать под ними. Вдруг Я осознал, что Я даже не начинал раздеваться.

— Кир, а Я ведь даже ещё и рубашку не снял.

— Угу. Дай Я помогу тебе снять.

Она встала на колени и начала быстро, дрожащими от возбуждения руками, снимать с меня рубашку, майку, джинсы и трусы. Во всех её движениях Я ощущал неуверенность, какую-то неловкость, несамостоятельность. Хотя с другой стороны это тоже забавно.

К тому времени мой член уже торчал, как кол, у меня в штанах, и выпустить его на свободу было большим удовольствием.

— Малыш, да ты у нас уже совсем взрослый, сейчас мы с ним поиграем.

Такой бред с ее стороны мимо ушей Я пропустить, но уж никак не мог.

— Кир, давай без… этого, по крайней мере, сейчас. Хорошо?

— Хорошо, как знаешь.

Кира даже вроде как будто обиделась, но потом как ни в чём не бывало, взяла мой член и начала интенсивно массировать его рукой.

— Приятно?

— Приятно…

— А сейчас будет ещё приятнее.

Она взяла мой член в рот и начал медленно водить губами туда-обратно, иногда нежно посасывая и полизывая. Это было приятно, очень приятно. Я на мгновение расслабился и чуть не кончил, слава Богам, что вовремя успел поймать себя на мысли.

— Подожди, подожди, Кир.

Я схватил её за плечи и махом уложил на спину. Одним движением стянул с неё трусы и всунул в горячее переполненное смазкой влагалище. Кира вцепилась своими руками мне в бока и до предела прижала к себе. Я начал двигаться, сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее. Тут Я понял, что Я не хочу растягивать удовольствие, Я хочу кончить быстро, хочу, чтобы мне было приятно, очень приятно. Я вошёл как можно глубже, она сжала губы. Я подвигался ещё пару секунд и, высунув член, кончил ей на живот. В эту же секунду меня как будто обдало холодной водой. Мой разум очистился от всех мыслей и желаний. Чувство просветления стало единственным, что имеет смыл. Тут же Я подумал почти обо всём разом, ей Богу, если бы Я мог растянуть это чувство на целый день, Я бы написал несколько диссертаций по психологии и пару планов по революционному перевороту в России. Насколько всё-таки, наверное, гениальны кастраты, если конечно им дано испытывать это чувство на протяжении всей жизни.

Я посмотрел на Киру, и меня переполнило отвращение. Мне стала противна она, её тело, её белая грудь, влажное влагалище, пошлый взгляд. Почему? Не знаю. Наверное, потому что всё это шло в рознь с тем великим пост-оргазмическим чувством, которое Я испытывал мгновение назад. Я захотел встать и уйти прямо сейчас, прямо в эту секунду. Но вслед за презрением меня окатила другая, более тёплая волна жалости, мне стало жалко Киру. Эту девочку, которая лежит передо мной полностью голая, на вид тела шестнадцать-семнадцать, длинные русые волосы раскинуты по подушке. Она смотрит мне в глаза и глубоко дышит. Я слышу это глубокое дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох. Я закрыл глаза и снова сунул ей. Она опять застонала. Началось движение. Я опять получал наслаждение в разных позах, но это наслаждение как-то постепенно скрылось за моими мыслями, ушло на второй план. Я занимался сексом и думал, какой бы фильм посмотреть, когда приду домой, что поем на завтрак, куда поставить новую статуэтку Ганеша. Очередной оргазм выбросил меня из размышлений. Я кончил ей внутрь.

— Ой, извини, Кир. Я просто увлёкся. — растерянно сказал Я, не вполне понимая, как так получилось.

— Да ничего страшного, ты главное доведи меня до оргазма и мы в расчете.

Тут меня окатила третья волна. Волна гордости. Заниматься сексом мне больше не хотелось, два оргазма для меня вполне достаточно, учитывая, что Я не такой уж сексимен и на звание альфа-самца никогда не рассчитывал. Но одна лишь мысль о том, что Я не могу довести девушку до оргазма, выводила меня из себя. А что, если об этом узнают мои знакомые, так Я ж им в глаза смотреть не смогу. Глупая, конечно, мысль, но в тот момент именно об этом Я и думал. Я схватил Киру за бёдра и не отпускал её, пока она не кончила.

Когда всё закончилось, мы легли спать. Кира положила свою голову на мою грудь и уснула. Мне же не спалось. И презрение, и жалость, и гордость — всё прошло. К Кире Я не чувствовал ничего, она была просто девушкой, которая сейчас спит у меня на груди. Наступила полная прострация. Я лежал и смотрел в пустой потолок, прислушиваясь то к своему сердцебиению, то к её дыханию. Мне сильно захотелось в квартиру, которую Я снимал неподалёку от университета.

Стараясь не разбудить Киру, Я аккуратно встал с кровати, оделся и вышел. Попрощавшись со всеми в общем зале, Я пошёл на улицу. Тёплая летняя ночь, относительно свежий Московский ветер и свет фонарей. Чувствовалась внутренняя пустота, но не та пустота, которая заставляет напиться, а та приятная пустота, которая даёт почву для глубоких размышлений, может быть, даже для написания стихов. Я сел на свой мотоцикл и поехал домой по яркой ночной Москве. Было так приятно ехать и думать, что есть мир, что есть Я. Думать над теми вопросами, у которых нет ответа, но которыми просто приятно забивать свои мысли.

Рубашка на рубашку

Следующие два дня Я не выходил на улицу. Не то чтобы меня что-то изнутри давило, или Я был обижен на прошедшую ночь в «Теме», просто мне захотелось посидеть дома, в одиночестве. Проснувшись, с утра, Я осознал, что за те пару тысяч лет, которые Я не убирался в квартире, во всех комнатах образовался ужасный бардак. Проживая жизнь в активном столичном режиме, как-то сам собой обучаешься не замечать такие мелочи, как грязь. Шагая быстрым шагом, она смешивается с окружающим тебя пейзажем. Но вот, стоит на мгновение остановиться, как ты осознаёшь, что ты тонешь в собственных отходах. Сама мысль об этом для меня оскорбительна. Меня несильно смущали пыль и мусор, Я просто любил во всём симметрию. Вся одежда должна висеть строго в ряд, все чашечки должны ровно умещаться на полку, и чтобы у каждой было своё законное место. Но память обо всей этой любви к порядку, к сожалению, приходила редко.

Расставляя всё по своим местам, Я часто машинально, не осознавая своих действий, разговаривал с предметами быта, как с живыми личностями, пытаясь объяснить каждой вещи, где находится её место.

— Так, тарелочка, ты должна лежать вот здесь, а ты, половник, будешь висеть вот тут, рядом с лопаточкой для жарки. Всё всем ясно?

И они как будто мне отвечали: «Да, Миру, конечно, всё ясно. Мы будем мирно лежать на своих местах и обещаем тебе не убегать с них без твоего разрешения».

Но они, конечно же, мне врали, и стоило мне отвернуться, как, через пару дней, всё валяется не пойми где.

На уборку у меня ушёл весь первый день. Квартира у меня была небольшая, но по студенческим меркам — просто пентхаус. Широкая прихожая, две спальни, кухня и туалет с ванной. Обычно провинциальные студенты нашего университета ютились в общагах или, на худой конец, в какой-нибудь задрипанной съёмной комнате по пять-семь человек. Мне же судьба подарила более совершенное место обитания в виде квартиры одной знакомой моей матери. Эта женщина занималась недвижимостью и в своё время успела купить несколько хороших квартир вблизи центра Москвы, ну, и, соответственно, не могла она отказать сыну своей хорошей знакомой в оказании жилищных услуг с хорошей скидкой.

В квартире Я жил один. Делить свой кров с ещё одним живым существом мне было не по душе. Опять же квартиру снимала мама, и беспокоиться о финансовом обстоятельстве жилищного устройства не приходилось. Поэтому вторая комната у меня пустовала. Иногда Я заходил в неё и издавал звериные звуки, слушая, как эхо отражается от голых стен.

Второй день Я потратил на компьютерные игры, просмотр фильмов и провисание в социальных сетях. Я называл такие дни «разгрузочными», когда можно было запастись вкусной и вредной едой, взять в руки до предела заряженный ноутбук и укрыться с ним под толстым одеялом от всего окружающего мира, показывая из укрытия нос только в случае необходимости справить нужду.

Когда двухдневный курс моральной перезарядки был закончен, Я снова вшил себе в спину внутренний стержень. Надев чистую полосатую рубашку и новые кеды, Я поехал в «Тему».

Как обычно, припарковал свой мотоцикл Я возле входа. В холле меня встретила девушка-хостес, она профессионально приветливо улыбнулась и, открывая дверь большого зала, завела разговор.

— Давно тебя не видела, Том, что-то случилось?

— Да нет, просто занимался домашними делами. Что новенького?

— Ну, нового немного. Все живы, на своих местах. Вот Егор привёл с собой какого-то паренька, брата, вроде. Он, кажется, с юга откуда-то. — девушка указала рукой на дальний кожаный диван, на котором сидело с десяток людей. — Пойди, познакомься. Вроде, интересный парнишка.

Я кивнул девушке-хостес (кажется, её зовут Катя или Кристина) и направился к указанному дивану. В большом зале малолюдно. Основные столы и диваны, как и обычно, в утренние часы пустуют. Все немногочисленные посетители утренней «Темы» стеклись к тому заветному месту, к которому продвигался и Я. Вообще все места в «Теме» установлены довольно умно. Все дизайнерские решения направлены на то, чтобы разместить как можно больше клиентов, и чтобы всем этим клиентам было приятно проводить здесь время. Большие диваны поставлены в виде квадрата без одной стороны сиденьями внутрь. В центре «диванного квадрата» стоит обычно деревянный или стеклянный столик, на который не возбраняется, если что, положить ноги или поставить чашку кофе. Располагаться можно где угодно: хочешь — ложись на диван, хочешь — на пушистый ковёр с мягкими подушками, если не нравится ковёр — приляг на мягкий подоконник, обшитый футонами. В общем, пристроить пятую точку есть где.

Присев на большой диван, Я быстро поздоровался со всеми знакомыми и невольно остановил взгляд на новом госте. В первую секунду брат Егора, моего хорошего друга, вызвал у меня эстетический шок. Не то чтобы его внешний вид смущал меня, но он был, по меньшей мере, странным. Длинные русые волосы торчат в разные стороны, никакой укладкой здесь и не пахло, даже расческа вряд ли здесь когда-либо проявляла свои действия. Из-за левого уха свисает тонкая, очень длинная косичка, начинающая свой рост откуда-то из виска. Конец косички перевязан обычной медной проволокой, в которой торчит маленькое голубиное перо. Старые, потёртые местами дырявые зауженные джинсы с вытянутыми коленками и всячески покоцанные кроссовки ещё можно простить, но рубашка, надетая на ещё одну такую же рубашку — это чересчур. Он носит клетчатую рубашку с длинным рукавом, которая ему велика, на точно такую же клетчатую рубашку только с рукавом коротким, и это выглядит очень странно. Разглядывать гостя дольше было бы уже не прилично. Я решил с ним поздороваться.

— Привет. Меня зовут Том. — сказал Я, старясь улыбаться как можно более дружелюбно.

— О, да! Это Том! Мой хороший друг. — вклеился в разговор Егор, представляя меня брату.

— Спасибо. — поблагодарил Я друга, давая понять, что хотел бы сам, без лишней помощи познакомится с новым человеком. — Как тебе в Москве? Ты же недавно приехал, да? — спросил Я у гостя.

— Здравствуй, Том, а меня зовут Светлый. — представился молодой человек. — Достаточно интересно, думаю, Я здесь освоюсь. А ты выглядишь отдохнувшим?

— В смысле?

— Ну, ты так на всех смотришь, как будто пару дней дома просидел, валяясь на диване и смотря фильмы. Я тоже люблю так делать. Думаю, все любят.

Сначала меня немного шокировало такое заявление, но потом Я понял, что Егор вполне мог рассказать ему про меня ранее, и про то, что Я пропадал пару дней, а догадаться, что Я гонял балду дома это несложно. Но к чему этому парню интересоваться, чем Я маялся? Я постарался учтиво увести разговор в другую сторону.

— Светлый, а зачем ты приехал в Москву?

— Учиться.

— Учится это хорошо, в основном мы все тоже из провинции и тоже приехали в Москву учиться.

— Правда?! И многому ты научился, пока живёшь здесь? — Светлый сразу как-то ожил, в его глазах появился толи интерес к происходящему, толи ехидство по отношению ко мне.

— Ну, тут как посмотреть, в общем-то… — Я жестом позвал девушку-хостес и попросил принести мне кофе, как обычно. Услышав про кофе, Светлый попросил принести ему то же самое, что и мне.

Получив свой эспрессо, Я стал медленно потягивать горько-кислую горячую жижу из чашки. Светлый взял свой кофе и, сделав большой, полноценный глоток, поперхнулся. С трудом проглотив содержимое чаши, с удивлённым лицом он спросил:

— Тебе это вправду нравится?

— Да. Ты просто ещё не понял самого вкуса. Уверен, пожив в Москве, ты научишься ценить и определять стоящие сорта.

— Правда? Не думаю, что эспрессо из робуста был когда-либо именно «стоящим сортом». Даже в Европе такой термоядерный конголезский кофе пьют только очень старые люди, у которых вкусовые рецепторы с годами настолько очерствели, что более тонкий вкус они просто не чувствуют. Это естественно, если молодым людям нравятся более мягкие сорта, подобие Либерики или тот же самый Сантос.

Я поймал на себе десяток недоумённых взглядов. Мне стало не по себе. Почувствовав, как будто в собственной обители мне плюнули в лицо, Я стал искать выход из этой неловкой ситуации, но в голову лезла только одна мысль: встать и уйти. Я медленно поднялся с дивана, взял стоящую на столике чашку со своим кофе и, повернувшись к бару, пошёл медленным неосознанным шагом.

Не то что бы Я был таким ранимым, но был у меня серьёзный недостаток в общении с людьми. Я никогда не умел уступать и соглашаться со своими ошибками. Я всегда старался найти выход из ситуации сложного взаимопонимания, так, чтобы выйти победителем, но, если этого мне не удавалось, Я просто впадал в ступор.

Под бдительным наблюдением окружающих глаз, Я дошёл до бара и поставил чашку. В момент соприкосновения керамики и дерева барной стойки меня пробудила волна нахлынувших в голову мыслей. Внезапное вдохновение вернуло мне жизнь и улыбку. Развеселившись, Я резво вернулся на своё место в компанию гостя.

— Так, значит, ты с юга? — продолжил Я разговор, стараясь выглядеть как можно более расслабленным и приветливым.

— Да. А ты, по-моему, с востока, да? — задал Светлый встречный вопрос.

— Да, ты прав. Я из Владивостока.

— Очень хороший город, обязательно там побываю. Если Я не ошибаюсь, ты, кажется, на половину японец. Не так ли? И имя твоё не Том.

Последнюю фразу он сказал как-то по-особенному, как будто она была обращена не именно ко мне, как предыдущие фразы, а ко всем окружающим нас людям. Он прищурил взгляд и заглянул мне в глаза. Мне стало не по себе. Вся заимствованная ранее радость как будто смылась в унитаз. Я перестал улыбаться и невольно нахмурился.

— Я не японец, и зовут меня Том. — ответил Я.

— Ты мне врёшь. — произнёс Светлый без какой-либо эмоции. Ни угрызения, ни сарказма, ни язвенного ехидства в голосе слышно не было. Лишь только констатация факта.

Меня окутало волнение. Дать неправильный ответ — значит прослыть лгуном среди того общества, которое мне так дорого. Заклеймить своё имя позором из-за какого-то провинциального деревенщины для меня сродни смерти. Я на секунду замешкался с ответом и снова поймал удивлённые взгляды наблюдателей. Глубоко вздохнув, Я выпалил, как мне казалось на тот момент, идеальный ответ:

— Зачем мне врать тебе? Ты сильно заблуждаешься на мой счёт. Я тебя вижу первый раз в жизни, мне нет от тебя никакой пользы. И мне комфортно говорить тебе только то, что тебе нужно знать.

— Зачем ты врёшь мне? — не меняя интонации, Светлый продолжал сверлить меня своим взглядом.

Где-то глубоко внутри волнение переродилось в неконтролируемое пламя ярости. Светло-серые глаза парня, сидящего напротив меня, как будто вытягивали эту ярость наружу, из сердца к шее, а оттуда в гортань и наружу. Крик вырвался сам собой.

— Замолчи!

— Зачем ты мне врёшь, Миру?

После последних слов, наглых и надменных, что-то стукнуло по мне изнутри. В ушах раздался оглушающий звон. Барьеры, которые сдерживали мой необусловленный гнев, были сломлены. Я резко встал, одним движением оттолкнул деревянный столик, отделяющий меня от Светлого.

Мне захотелось навсегда прикрыть этот отвратный рот, который обвиняет меня во лжи и несёт мне позор. С криком «Заткнись!» Я кулаком ударил его по челюсти. Струйка крови из приоткрытого рта прыснула на кожаный диван. Раздался общей женский визг. Светлый согнулся, прижимая обе ладони ко рту.

Тут меня снова обдало ледяной волной, как впервые секунды после оргазма. Мысли как будто промыли ключевой водой. Ярость ушла, а взамен ей прошло сначала отвращение, а потом жалость. Всё, как тогда, всё, как стой девушкой.

Вполне спокойно и рассудительно сам для себя, Я заметил, что причинение физической боли человеку, не сильно отличается от секса. Такая же жажда, такое же мимолётное удовольствие, а ярость — та же похоть.

Мир меня вернул в настоящее. Я стоял над согнутым Светлым: он по-прежнему придавливал обеими руками разбитую губу. Настала гробовая тишина. Все молча смотрят, кто на меня, кто на пострадавшего.

Первым отошёл от мгновения завораживающего зрелища Егор. Он недоумённо и без какой либо ярости или возмущения перевёл взгляд с родственника на меня.

— Ты что, рехнулся?!

Его слова были, как команда старта для меня. Я, как укушенный, сорвался с места и выбежал из «Темы». Сев на мопед, Я рванул как можно дальше от этого места. Меня переполнял коктейль из множества самых разных эмоций. Сотни мыслей одновременно ворвались в мой разум, и каждая хотела как можно быстрее привлечь моё внимание.

Начнём с того, что Я впервые всерьёз ударил человека. В девятнадцатилетнем возрасте это нормально, при условии, что Я всегда вёл спокойный образ жизни, не имел зложелателей и умел выходить из конфликтов разговором. Для меня ударить человека было, как лишиться девственности. Я много размышлял на эту тему: каково это — ударить человека, причинить ему реальную боль, пустить его кровь, ободрать свои кулаки о живую плоть. Я хотел когда-нибудь сделать это с каким-нибудь самым злейшим врагом, который прилюдно оскорбит меня или дорогого мне человека. Тогда бы Я встал, выпрямился перед ним, попросил бы повторить ещё раз то, что он сказал, а когда он это повторит со своей дибильной гнилой ухмылкой, Я нокаутирую его одним ударом. И сделав это, Я буду прав, и все будут знать, что Я поступил правильно. Все окружающие понимающе похлопают меня по плечу, скажут: «Ну, мол, мы понимаем Том, этому засранцу давно нужно было вмазать, да только вот никто не решался, а ты молодец, всё сделал как надо». Я с суровым выражением лица скажу всем: «Спасибо, ребят, мне нужно побыть одному» — и торжественно уйду в закат.

Чёрт! Что за дибилизм! Как Я мог о таком думать. Мне вдруг стало страшно стыдно за себя. Я невольно скривил гримасу отвращения. Мои мысли вернулись к моему страху. Холодная волна отчаянья прокатилась по телу. Я опять осознал, что нереально лажанулся. Всё произошло не так, как должно было быть. Я не должен был так тупить с такими пустяковыми проблемами. Я не должен был бить по челюсти брата Егора, просто за то, что Я вру ему. Чёрт побери, да он ведь сто процентов ещё младше меня. Моё движение остановил светофор, и Я вдруг осознал, что сейчас мыслю, как четырнадцатилетний подросток, точнее, как четырнадцатилетняя девчонка, которая мечтала лишиться девственности с принцем на белых перинах, а по пьянке потрахалась с прыщавым другом одноклассника в раздевалке на лавке, и теперь боится, что об этом узнает вся школа.

Я попытался выкинуть из своей головы все мысли, которые считал недостойными моего благородного девятнадцатилетнего возраста. Но чувство позора Я выкинуть не смог. Опозорится перед массой знакомых мне людей было самой настоящей фобией. Хоть и ситуация не располагала поводом для такого яркого беспокойства, но переубедить своё нутро Я не мог. Чёрт, страх перед позором, наверное, это худшее, что досталось мне от моего нихонского папаши.

Приехав домой, Я лёг спать, и так провалялся в постели ещё пару дней.

Шахматы и лишнее слово

Прошло два месяца с того инцидента в «Теме». Первые пару недель меня сковал стыд и страх перед этим заведением. Я не приходил туда на всевозможные тематические вечера, не брал трубку, когда мне звонили знакомые, которые могли знать о том случае. В общем, старался как можно тщательнее отстранить от себя всё и всех. Я странный? Походу… Но ничего не могу с собой поделать. Я сам порой смотрю на себя и думаю: «Миру, ну какого фига ты паришься? Ведь это всё такой пустяк!», а голос изнутри начинает поддевать: «А вдруг они подумали вот так или вот этак. А вдруг они теперь меня считают вот-таким, или может вообще вот-таким», и начинается чудовищный мыслительный процесс, где в конце логической цепочки Я вообще говно на палочке, а не человек. И ничего с этим не поделаешь, страшно и всё тут. Дебилизм.

Со временем весь коктейль чувств во мне угомонился. Я осознал, что ничего страшного в случившемся нет, а свидетели инцидента, как нормальные здравомыслящие люди, забыли всё случившиеся через пару дней. Выходит, что своим двухнедельными отшельничеством Я сам себя наказал за свой проступок.

В «Теме» моё возвращение никто никак не прокомментировал. Единственное, Надя спросила, где Я пропадал, Я отбрехался, что, мол, простыл сильно. Да и дело шло к сентябрю. Светлого в «Теме» Я больше не видел, его брата Егора тоже не было видать. Люди говорили, что он уехал в Лондон на полгода учиться по обмену, мне это было, как раз на руку.

Наступил сентябрь. Сентябрь в Москве жаркий и солнечный, но с последними летними днями приходит какое-то неуловимое чувство увядания. Меняются все запахи. То, что недавно бурно жило и радовалось лету, постепенно готовилось к сну. И не только на природу так влиял приход осени, город тоже менял своё поведение. Люди незаметно закрывались от окружающих, от города, от мира, поторапливали шаг, всё меньше и меньше смотрели по сторонам, углубляясь в какой-то свой неведомый другим осенний мир.

До сих пор не хотелось верить, что лето со своей безграничной свободой закончились. Мир как будто кардинально менялся, возвращался в изначальную точку отсчёта «от летних каникул, до летних каникул». Мне всегда было сложно быстро перестроиться из одного цикла в другой, но после такого длительного отсутствия, универ воспринимался как-то по-новому, по-сентябрьски. Встреча с одногруппниками, знакомство с абитурой, да и преподы в начале года не особо преснили учёбой. В общем, в сентябре жить ещё можно, аппендикс лета, так сказать.

Двадцатое сентября. Я уже здравомысляще осознал, что начался учебный год и ему длиться ещё девять месяцев, в точности как созревание ребёнка в чреве. Интересно осознавать, что год за годом на протяжении пяти лет, ты вынашиваешь плод каких-то знаний в чреве своего разума, и каждый курс через девять месяцев рождаешь ребёнка в виде курсовых работ или экзаменов. Возможно, Я бы и с удовольствием сделал аборт этого замкнутого круга, но ведь так нельзя. А почему собственно нельзя? Есть же на свете те грешники, которые оборвали жизни своих ещё не родившихся дипломов, взошли на вершину и теперь сами дарят души тем знаниям, которые созревают в нутри нас.

Нельзя, всё потому что Я не Стив Джобс. Нельзя и всё тут! Забудь Миру!

Сегодня у меня было четыре пары. Отсидев три из них, Я решил уйти с последней. Последней была зоопсихология, не знаю, правда, насколько необходимый для психолога предмет, но препод, который ведёт его ну просто жесть какой требовательный. Низенькая старушка в паричке, с ужасно монотонным тембром голоса. Хотя в прошлом, наверное, была крутой тёткой в плане психологии, даже книгу свою написала, по ней только и преподаёт теперь. Садится за стол на паре, даёт свою драгоценную книжку кому-нибудь из студентов и говорит с какой по какую страницу ему читать. Мы под диктовку конспект пишем, а она своими делами занимается, пока пара идёт. Так-то всё «ок», только на сессии, конечно, она потом дрючит по полной программе, причём по информации строго только из своей книги, материал из инета вообще не принимает. В принципе в этом тоже свои плюсы. Купил Я в начале года её книгу за три сотни, и на пары вообще не хожу, главное вовремя прочитывать темы и всё.

Погодка была замечательная. Ярко светило мягкое тёплое солнце, дул прохладный тихий ветерок, даже окружающий городской мир как-то сам собой подстраивался под природу, создавая всё более благоприятные условия для прогулки. Домой Я сто процентов идти не собирался, есть у меня такой косяк, если Я попаду домой во второй половине дня, то куда-либо выбраться из него до утра следующего дня у меня по-любому не получится. Что-нибудь да затянет, в основном комп, сериальчик какой-нибудь или соцсети.

Пристегнув мопед к забору универа, Я решил пешочком прогуляться до «Темы». Так-то выбор куда идти был не велик, ноги сами шли в ту сторону.

Идти было совсем не далеко, пару километров, по московским меркам это вообще ерунда. Я прошёл по главной аллее, быстрым шагом обгоняя сонных ценителей спокойствия, гуляющих там же, потом по Барклой, через какой-то небольшой овощной рынок, крайне удивительно, что его до сих пор не закрыли. Шёл Я быстро, но при этом успевал насладиться всем тем, что можно было ощутить от моего маленького похода. И мимолётными улыбками, и яркими бликами солнца в лужах, стаей парковых голубей, оккупирующих памятники. Я на ходу запоминал все эти образы, а потом в памяти восстанавливал их и наслаждался тем, что мог вспомнить.

Так, часам к четырём, Я добрался до «Темы». В четверг вечером там было на удивление многолюдно.

Поздоровавшись со всеми знакомыми, Я взглядом нашёл Надю. Она стояла у барной стойки и с задумчивым взглядом рассматривала шахматную доску.

— Привет, что это у нас тут?

— Не поверишь. В шахматы играем. — ответила она, не отрывая голубых глаз от деревянных фигур.

— И только? Столько людей припёрлось, чтобы только в шахматы поиграть.

— Эх, мальчик мой, ничего ты не понимаешь. Ведь не важно, что продавать, важно, как это припадать. Если это старое, дряхлое и то, что вот-вот развалится, то значит это винтаж, на худой конец, ретро. У нас тут стилизованный вечер древней индийской культуры. Шахматы, как одна из самых древних индийских логических игр. Видишь сколько дхармистов пришло на зов об Индии, опять же, это тебе не какая-нибудь избитая тема про Веды и Богов, это ШАХМАТЫ! — она тыкнула указательным пальцем на доску с фигурами. — Так что, как-то так. Ты сам-то играть умеешь?

— В принципе, умею, а ты?

— Ну, а Я не совсем, да мне это как-то и не нужно. Давай иди-ка ты, Миру, к нашим гостям-шахматистам и поразвлекайся, а Я дальше голову поломаю. Не люблю Я, когда кто-нибудь стоит рядом и видит, как Я что-то не умею.

Как Я её понимаю…

Повиновавшись совету businesswoman, Я отправился в зал. В большой комнате сделали перестановку. Из центра зала убрали все диванчики и ковры с футонами. На их места, по всей площади, вдоль и поперёк расставили десятка два небольших квадратных столика, рассчитанных максимум на два человека. На каждом таком столе стаяло по шахматной доске с аккуратно расставленными деревянными фигурами. За некоторыми из столов уже сидели игроки, подпирая руками уставшие от размышления лбы.

В шахматы меня играть научил ещё дед, материн отец. Он умер, когда мне было двенадцать. До того момента мы очень часто сидели с ним на веранде их с бабушкой дома и играли то в шахматы, то в карты, то в лато, иногда просто разговаривали о всякой всячине. В молодости дед был нехилым джазовым танцором. Дед так классно танцевал и чарльстон, и буги-вуги, что его постоянно нанимали в подтанцовку на какие-нибудь андеграундные джазовые концерты. Но к старости ноги его стали совсем плохими, тромбоз, а после и частичный паралич.

Он любил рассказывать мне о том, как они веселились в молодости, как иногда даже им приходилась «делать ноги» он «комиссаров», так он называл молодёжных дружинников, которые следили за тем, чтобы в Союзе все плясали только под калинку-малинку и Шостаковича. А ещё он постоянно, при любом удобном случае, не забывал хвастануться той историей, как после одного концерта он в гримёрке пил пиво с самим Эдди Рознером. Ну, и, само собой, в доме деда постоянно крутились старые пластинки с Джерри Маллигэном и Армстронгом, это, наверное, был последний дом на земле, в котором вплоть до нулевых джаз играл на старом виниле из потёртого советского электрофона.

Хороший был дед, жалко, что умер. Только с уходом человека понимаешь, как много ты о нём не узнал.

Погружаясь в воспоминания, Я снова сижу на бабушкином кресле, пью чай с вареньем и, слушая рассказы деда, смотрю через забор веранды на кур. Он мне говорит что-то про развитие культуры в Советском Союзе, про то, как поддерживала раньше артистов партия. А Я хлебаю чай большими глотками, кусаю хлеб, намазанный вареньем, и думаю, почему петух на курицу прыгает и перья ей с шеи щепает.

Один резкий толчок и ты снова здесь, где нет ни веранды, ни чая, ни деда со своими разговорами. Нет и уже никогда не будет.

— Том! Дружище, здравствуй! — ко мне подбежал широко улыбающийся парнишка лет семнадцати.

Я его плохо помню, но, кажется, мы с ним как-то вместе ездили загород, его тогда взял с собой кто-то из моих друзей. Тот ещё зануда: мелкий ростом, прыщавый, но с невероятным рвением к общению. Общительность, на мой взгляд, могла перебить в человеке все его даже самые противные качества, главное, чтобы этого рвения было в меру.

— О, здравствуй. Тысячу лет не видались, — сымитировал Я радостное удивление.

— Ага. Давай в шахматишки, партеечку. А? Что скажешь? Могу пообещать, что соперник Я достойный — скучать не дам.

Было ясно, что этот человек сюда пришёл не ради Индии, а именно ради шахмат. Стрёмный фрик, но отказывать было как-то неудобно, да и самому мне хотелось немного мозг поразмять.

Мы сели за один из свободных столов. Все фигуры были уже расставлены по своим местам. Мой оппонент с чувством достоинства предложил мне выбрать цвет стороны самому, Я сел за белые. Игра началась. Я не больно-то следил за доской, пропуская взглядом ходы противника, и ставя свои фигуры как попало. Мне больше было интересно наблюдать за этим парнишкой. Глаза его светились от азарта и гордости за самого себя, что он может раз за разом снимать моих солдат с доски. Не думаю, что в его жизни есть ещё какие-либо моменты, где он мог бы вот так повысить свою самооценку. Не хотелось лишать его этого счастья.

Не успев заскучать, Я проиграл эту партию и ничуть не расстроившись, пожал руку своему сопернику.

— Спасибо за игру, Том, достойно сражался! — говорит он мне голосом, переполненным энтузиазма, тряся мою руку, обхватив её своими обеими.

— Ага, типа того.

Вытащив свою ладонь из цепкого рукопожатия, Я подхожу к бару. Налив себе чашечку своего привычного крепкого кофе, Я присаживаюсь за свободный шахматный столик, который стоял немного в отдалённости от основного скопления гостей. Перекинув ногу на ногу, Я тихонько потягивал обжигающий нёбо эспрессо и думал о таких вещах, о которых вслух говорить и смешно и стыдно. И это не пошлость и не страхи, это обман момента.

Как часто приходилось читать в книгах или смотреть в фильмах такие моменты, когда главный герой, взяв чашечку крепкого чёрного никем не любимого кофе, сел в самом отдалённом углу кафе, а на коленях у него лежит маленький томик Хемингуэйя. А кофе, который он пьёт, потому не любим никем, потому что все вокруг обычные серые потребители, не могут уловить истинный вкус, который рождается только в момент отстранённого созерцания. А он может, он пьёт и ловит тот самый момент, и, возможно, только он сейчас догадывается о том, что этот кофе любим им одним, и уже по этой причине он чувствует себя одиноким. «Чёрт побери, как поэтично!» — удивляюсь Я своим сладким мыслям.

Он медленно отхлёбывает из своей чашечки и искоса наблюдает за происходящим. Ему вроде как всё равно на всё, на окружающих его людей, на то, что происходит в центре событий. Он просто пьёт кофе и смотрит, просто наблюдатель. И ему не важно, смотрят ли на него сейчас люди, думают ли о нём, восхищаются ли им. А они восхищаются.

Группа молодых девушек, которые сидят в углу того же Парижского кафе, иногда поглядывают на него и тихо хихикают. Они думают: «Какой интересный молодой человек, ему всё равно на этот мир. Он одинок, и единственный друг в этом мире — это его книга. Он, наверное, невероятный романтик, но об этом никто не знает, так как ему некому об этом сказать». Самая красивая и смелая девушка из всех, в конце концов, встанет из-за своего столика и нерешительно подойдёт к нему, присядет рядом и неуверенно о чём-нибудь спросит. Но ему будет всё равно, он мельком одарит её своим пустым, задумчивым взглядом, что-то ответит сухим, но вежливым тоном и продолжит наблюдать за происходящим дальше. Девушка ещё немного посидит рядом, пытаясь узнать о нём побольше, но осознав, что это бесполезно, оставит на столике свой номер телефона и, тихо попрощавшись, уйдёт. А он в свою очередь не придаст этому никакого значения. Лишь только уходя из кафе, когда его чашечка кофе будет осушена, а томик Хемингуэйя прочитан, он ненароком заметит оставленный этой девушкой номер телефон, положит его в свой бумажник и забудет. Ну, а потом, совсем случайно обнаружит его в ту минуту, когда его душа будет перенасыщена болью. Он встретится с ней и в перспективе после пары свиданий утопит свою боль в чувственной страсти её пышной груди.

В общем-то, этот образ мне безумно по нраву. Но вот только, к сожалению, Я был не Он, не тот, кому было всё равно на мир и на то, думают о нём барышни или нет.

Я сидел за дальним шахматным столиком, потягивал свой кофе и без какого на то интереса разглядывал гостей. Но в мыслях Я ждал, Я вожделел и упивался сладостью момента. Всеми клеточками кожи Я чувствовал на себе внимание тех, кому не безразличен образ одинокого романтика с чашкой крепкого эспрессо. В душе меня терзал интерес, думают ли они обо мне, хотят ли они знать о том, каков Я на самом деле. За моим пустым взглядом скрывалось нетерпение: «Но когда же кто-нибудь из них встанет и присядет за мой столик, невнятно поздоровается и начнёт интересоваться, почему Я сижу один, а не кручусь вместе со всеми возле шахмат».

Я осознаю, что весь мой образ обман. И Я не могу даже представить себе, что бы со мной было, если бы о моих мыслях узнали присутствующие. Я бы умер от позора, прям на месте. Чёртово японское чувство стыда. Но никто из них не знает и, наверное, никогда об этом даже не подумает. Ну и хорошо, пусть будет так.

Плавая в болоте собственных мыслей, Я на мгновение потерял суть происходящего, но чей-то женский голос меня снова вернул на место.

— Здравствуй, Том.

Я обернулся и увидел сидящую за моим шахматным столиком девушку. Это была та самая девушка, с которой Я переспал пару месяцев назад, в ночь своего дня рождения. Пару мгновений Я не мог вспомнить, как её зовут, помнил только, что это было что-то красивое и мне сразу понравилось, вроде имя на «и» или на «р». «Кира», точно, вспомнил.

— Привет, Кира. Как твои дела? — Я расплылся в улыбке. На самом деле, Я был достаточно рад её увидеть.

— Всё вполне сносно. Учусь, гуляю. В Москве жить интересно.

— Согласен.

Кира сильно изменилась. Волосы она постригла под каре, выкрасила некоторые пряди в розовый цвет. Обтягивающие джинсы поменяла на клетчатую юбку как у японских школьниц. В принципе выглядело это всё довольно мило, даже местами возбуждающе, но всё равно, что-то в этом новом образе меня отталкивало. Наверное, юбка, долбаная японская юбка.

— Смотрю, изменила причёску. Тебе идёт.

— Да, спасибо. Захотелось проявить оригинальность. Думала тату набить, но потом решила остановиться на волосах. Дешевле, да и волосы отрасти могут, если не понравятся.

— Система в системе, — тихо сказал Я.

— Что говоришь?

— Да это Я так, не принимай близко. Меняя что-то в себе, желая выделиться из массы, мы попадаем в массу людей, которые, так же как и мы, что-то меняют в себе, желая выделиться, — решил сумничать Я, подделываясь под того романтика в парижском кафе.

— А Я так не думаю. Приобретая внешнюю или внутреннюю оригинальность, мы выделяемся из масс серого населения. Да пусть мы и попадаем тем самым в другие массы, но эти массы уже имеют цвет и… — она начала с ярым рвением доказывать свою абсолютно бестолковую точку зрения, которая меня ну вообще никак не интересовала.

Слушать этот провинциальный бред мне не хотелось. Я машинально сильно зажмурил глаза, желая точно так же зажмурить и свои уши, что бы ничего подобного не слышать. Как жаль, что моё тело не способно на это.

Заметив моё странное поведение, Кира осеклась. Наверно, поняла, что её мнение по этой теме меня не волнует.

— Том, а может в шахматы? Я умею, а ты умеешь?

— Да, давай сыграем.

Играть, если честно, не очень-то хотелось, но согласился как-то машинально. Для меня, в принципе, было естественным, сначала согласится, а потом подумать о том, на что Я подписался.

В шахматы она играла довольно неплохо. Съев в самом начале пару моих пешек, она разбудила во мне реальный интерес к игре, которого Я не испытывал при игре с тем пареньком. Я внимательно следил за игрой, пытаясь уловить все детали происходящего.

На время игры Я почувствовал себя великим стратегом-полководцем, просчитывающим в бою на два-три хода вперёд. Я долго думал, куда передвинуть фигуру при каждом следующем ходе и с нетерпением ждал ответной реакции своего противника. Кире же, вроде как, было на игру всё равно. Она, недолго думая над стратегией, быстро и небрежно шагала вперёд, фигуру за фигурой поедая мою армию. Это меня раздражало. Лимит времени затраченного мною на обдумывание ходов увеличился вдвое, Я не мог проиграть. Наглости Киры же не было границ. Она, без особого интереса к происходящему, свободно рассказывала мне какой-то бред, который Я не хотел слышать. Она рассказывала, что приехала из города Волжского, что в Волгоградской области. Рассказывала о своём брате, о знакомых из общаги, где она сейчас живёт и прочую чепуху, до которой мне не было дела. Как она так может? Как у неё только хватает наглости рассказывать о старухе комендантше и поедать моего слона. Что-то внутри меня начало закипать.

Гневливым характером Я никогда не славился. Напротив, ребёнком Я рос вполне обычным, спокойным. Буйным нравом в среде ровесников Я тоже не отличался. Наоборот, привычнее было проглотить горькую обиду, нежели дать сдачи. Опять же авторитетом во дворе пользоваться мне тоже не приходилось. Любой, кто был хоть немного посильнее или понаглее меня, считал за святую обязанность стукнуть в сушку и обозвать «япошкой» или «косоглазым». Дети часто бывают жестоки. И суровые школьные времена как-то сами собой научили меня подстраиваться под окружающих, улавливать тонкие нити чужих мыслей, цепляться за них и менять свой образ.

Но что-то во мне менялось. Некий неизвестный мне раннее огонь, с большой львиной пастью, всё чаще и чаще скалил зубы где-то глубоко в моём сердце. Наверное, просто Я уже слишком давно никого не боялся по-настоящему. Некому было затушить моё внутреннее пламя ведром жидкого ледяного страха.

В этот момент Я просто подумал о том, что наконец-то, впервые, за столько лет, Я обретаю смелость.

Но игра продолжалась, и продолжалась моя нервотрепка. Всю игру Я сидел молча, пытаясь сконцентрировать внимание на шахматах, но в ушах постоянно жужжала непрекращающаяся болтовня Киры. Я медленно вскипал. Неописуемое чувство холодной раздражающей энергии растекалось по моему телу. Сердце бешено колотилось, а ноги дёргались на месте. Хотелось встать, пробежать пару кругов вокруг кофе и сесть обратно на место.

Ход Киры. Она что-то рассказывала о своих новых туфлях, которые она купила в ГУМе, пошла конём и, вроде, как ни в чём не бывало сказала:

— О! Мат. Так вот значит, представляешь, на следующий же день они порвались.

На мгновение мир погас, а потом снова засеял в ярко-красных огненных тонах.

«Вот сука!», — пришло мне в голову.

Я ненавидел её! Сейчас Я ненавидел её всем сердцем. Убить готов был, лишь бы она замолчала. И не страшно никого: ни тюрьмы, ни совести. Та самая невыносимо раздражающая вибрация, которая зарождается в глубине моего сердца, срывается с последней тонкой нити, которая сдерживала её от свободы и несётся вверх к горлу через трахею.

— Заткнись! — выкрикнул Я, смотря на её лицо ненавидящим взглядом. — Пожалуйста. Ты можешь заткнуться? Ты меня раздражаешь. Твой голос меня раздражает! — Я старался говорить как можно спокойнее и тише, но попадая именно в те места, чтобы сделать ей как можно больнее.

— Миру, что с тобой? Ты в порядке? — Кира как то сразу изменилась в лице. В её глазах было море беспокойства и неуверенности.

— Не смей называть меня «Миру». Откуда ты вообще узнала это имя? Так меня могут звать только люди, которые для меня что-то значат! — Говорил Я чётко и медленно. Медленно и очень больно.

— Так значит, Я для тебя ничего не значу? — Говорила она это уже дрожащим голосом, но до сих пор не понимая всей ситуации.

Я же испытывал невероятное удовлетворение от всего происходящего. Я чувствовал свою власть над Кирой. Я знал, что скажи Я ещё хоть слово, и она зарыдает, как школьница. Ещё чуть-чуть и смерть моих «павших в бою воинов» будет отомщена.

— Нет! Не значишь. Ты всего лишь провинциальная шлю… — Я на мгновение осёкся. Что-то внутри меня поставило запятую в этом унижающем разговоре. Что-то мне подсказывало, что стоит мне сейчас остановиться, извиниться перед Кирой, и она простит меня, и всё будет хорошо. Но разве можно отказываться от той силы, которую только что приобрёл.

Поддавшись своей упивающейся жадности и уже остывающему гневу, Я выжил из себя последнюю фразу:

— Шлюха! Да, шлюха, которую Я трахнул на свой день рождения. Подарок. Да-да, подарок ко дню рождения…

Лишь с последним сказанным словом Я понял, что наделал. Гнев остыл, а после него осталось только всё заполняющее чувство страха и стыда за свои слова. На мгновение Я прикрыл глаза и подумал, что это всё нереально. Разве мог Я такое сказать Кире. Я ведь её знаю, и она вполне милая и интересная девушка. Разве Я мог с ней так поступить? Нет! Кто угодно, но только не Я.

Я открыл глаза и увидел её взгляд. Чистый девичий взгляд полный страха, горести, разочарования, обиды, слёз, но никакой ярости. Она встала, дрожащими руками сняла со спинки стула сумочку и быстрым шагом вышла из «Темы».

Я остался сидеть за столом, как и сидел.

* * *

Позже Я узнал от одной нашей общей знакомой, что Кира была беременна. Именно в тот день она хотела мне это сказать, но долго не решалась, поэтому и несла разный бред, чтобы хоть как-то подготовиться к этому разговору. Оказывается, Я ей и вправду очень нравился, и в тот день, когда Я с ней переспал, она согласилась на это, только потому, что весь вечер наблюдала за мной и думала: «Вот бы он подошёл ко мне. Вот бы заговорил». А Я подошёл и заговорил, только вместо того, что бы вместе прогуляться по ночной Москве, Я потащил её на задрипанную койку в кофейной комнате отдыха.

Когда Кира узнала, что беременна, она сильно испугалась, но потом в ней зародилась неуловимая надежда, на счастливую жизнь со мной. От моего ответа бы зависело, жить этому ребёнку или нет. И вышло так, что мои слова она приняла за ответ. На следующий день после нашей встречи Кира сделала аборт.

Я ни разу не видел её после этого. Почему она не сказал мне об этом? Ведь всё могло быть совсем по-другому, а может быть и не могло.

Кирпич и приятная встреча

В этот вечер сидеть дома Я не мог, но и идти в «Тему» тоже не хотелось. Неторопливо Я натянул джинсы, рубашку и накинул тонкую ветровку. Понемногу ночи становились всё прохладнее, а воздух во время ночных прогулок свежее. Захватив с собой ту самую книгу по Зоопсихологии, которую написала наша университетская старушка, Я решил пройтись пешком до ближайшего парка.

Было у меня и своя скромная библиотека, состоящая из одной книжной полки, на которой в ряд стояло несколько изданий Коэльо, Эрики Джеймс, Сюськинда и ещё нескольких авторов. Гордиться было больно не чем, но, тем не менее, в эру, когда книги постепенно перекочёвывали в электронные форматы, Я старался время от времени приобретать томик-другой бумажного издания какого-нибудь известного литературного гения.

Помню, был у меня такой период жизни, лет с десяти до тринадцати, кажется, когда Я с удовольствием взахлёб читал книги, одну за другой. В основном это были различные фентези про драконов, эльфов или магов с волшебными палочками. Фантазия моя тогда не знала границ. Любимым занятием, когда заняться нечем, было мечтать, чтобы Я делал, окажись у меня суперсила, дракон, плащ невидимка, или если бы ни с того ни с сего за мной прилетел здоровый бородатый дядька и предложил бы обучатся в школе магии.

Думаю на тот момент, если можно было бы каждый день под вечер брать все мои мысли и фантазии, сгенерированные в течение дня, и записывать их на бумагу, то выходило бы по паре отменных книг на абсолютно разные темы, но только с тем условием, что во всех книгах героем был Я. Это был своеобразный промежуток одиночества, когда ты одинок, не потому что тебе не хватает общения, а одинок, потому что тебе не хватает того, что есть у других, таких же мальчиков, как ты, но из книги.

В том возрасте мне хотелось обуздать весь мир, проникнуть в каждый его уголок, покорить непокорные вершины, понаспасать дюжину принцесс, хотелось любви и романтики, в конце концов. Но доступно это было лишь в книгах. Вот Я и скучал, осознавая, что фантазии мои гораздо интереснее и обширнее реального мира. Я читал, и всё глубже проваливался в омут чужих мыслей, топя своё время в подвигах и любовных переживаниях мальчишек, рождённых головами взрослых дядек.

Потом пришло активное взросление. Куча бестолковых знакомых, с которыми можно было быстро и весело прожигать подростковые годы. Первый алкоголь, первый секс с жирной безотказной девицей на районе. Вспоминая сейчас такие неловкие моменты, становится невероятно смешно и немного стыдно.

Я раздел её, поелозил у неё в трусах своими дрожащими от волнения пальцами, неуверенно всунул, сделал пару движений и кончил. Первая моя мысль бала: «И это всё?! И это то, ради чего было столько разговора. Лучше бы подрочил. Хотя мягкие груди это всё-таки прикольно». А груди у неё были и правда зашибенные, размера пятого или шестого, большие и мягкие как две тёплые подушки. А потом была ещё одна, похудее и посимпатичнее, правда попьянее. Пока мы с ней кувыркались, она обрыгала половину дивана.

Много алкоголя, табака и второсортных девиц. И Я не жалею. Это было весёлое время, и Я горд, что мне удалось его пережить и стать таким, каков Я есть сейчас.

Кажется, тогда мне было шестнадцать.

Когда Я приехал в Москву, Я познакомился с Егором, парнем, что учился со мной на одном потоке, он привёл меня в «Тему». В «Теме» никто не упивался до беспамятства, не шастался с доступными девками, напротив, все мирно и чинно сидели по вечерам перед проектором и, попивая тот самый горько-кислый кофе, смотрели какой-нибудь высокоинтеллектуальный модный фильм.

Девушки здесь не старались подчеркнуть свою красоту густым макияжем и откровенной одеждой. Всё было абсолютно наоборот. Иногда даже доходило до абсурда, когда на вечер приходила какая-нибудь «красавица» в бабушкином, ну очень уж «модном» винтажном платье, с растрепанными, торчащими во все стороны волосами, кое-как забранными в кукульку на затылке, закреплённую парой простых карандашей. Её спросишь, мол: «что у тебя за вид такой?», а она тебе: «красота должна быть естественной, да и вообще мне всё равно на то, как Я выгляжу, главное творческий полёт души». Скажет так, а сама то и дело в зеркало поглядывает, правильно ли карандаш торчит, и не стало ли у неё на голове на одну прядь из кукульки торчать больше.

И это мне понравилось, во всяком случае всё это было гораздо лучше того, что было у меня ранее. Я был очень благодарен всем тем ребятам, которые показали мне этот великолепный мир, полный модных интеллектуальных ценностей и высокой псевдо-естественной эстетики.

И вот опять что-то меняется, и эти перемены дарят мне спокойствие. Возможно это всё Москва, а может быть, Я просто взрослею.

Завернув за угол, Я вышел на прямую аллею, ведущую к большому парку. Было приблизительно часов шесть-семь вечера. Солнце уже зашло, но небо, отражая слабые лучи уже невидимого для меня светила, продолжало отдавать в сумерках тусклой синевой. Дорогу освещали великаны-фонари. Я снова вспомнил один вопрос, ответ на который меня так сильно мучил, когда Я его вспоминал. Фонари сами собой включаются, когда приходит вечер, или кто-то вручную включает их, дёрнув за рубильник?

Есть такие вопросы в жизни, которые всплывают в реальность очень редко, но ответ на них хочется узнать так страстно, что прямо не сдержать себя в руках, а проходит десять минут и ты забываешь его, и уже всё равно, включает эти фонари человек, или они все на автоматике.

Что-то с силой толкнуло меня сзади в левое плечо, что-то твёрдое и лёгкое. Причин для того, чтобы потерять равновесие не было, Я лишь немного отшатнулся в сторону. Маленький усатый старичок пьяным туманным взглядом осмотрел меня на уровне груди и что-то невнятно промямлил себе под нос. Потом старичок кивнул мне, наверное, в знак приветствия и быстро ушёл вперёд бодрым шагом. Я усмехнулся и продолжил свои ностальгические размышления.

В парк Я пришёл, когда времени было примерно полвосьмого. По дорожкам мирно и чинно гуляли мамы с детьми, пожилые люди, одинокие. Меж старых деревьев прогуливались влюблённые пары, можно было сразу определить, как давно эти люди проводят время вместе. Если парень через каждые десять метров прижимает девушку к ближайшему дереву, страстно целует в засос и грязно распускает руки, сто процентов, это их первый месяц отношений. А если не спеша прогуливаются по травке, держась под руку, девушка что-то не торопливо рассказывает, смотря под ноги, а парень то и дело отводит от неё взгляд, разглядывая даль, ну, эти ребята переломили мёртвую грань только телесных влечений и, наверное, вместе уже пару лет.

Я присел на пустую лавку под ярким фонарём. Открыв заложенную дисконтной карточкой страницу, Я продолжил читать с третий строчки сверху.

Прошло много времени, Я говорил так много и со многими, что вот вроде и всё сказал, что хотел. Всё, что было, выплеснулось наружу, а внутри осталась полость, не имеющая цвета, которую нужно чем-нибудь заполнить. И никто не мог заполнить её лучше, чем книга, пусть даже учебная, и написанная знакомой мне старушкой. Не сочтите меня за меланхоличного нытика, который чувствует кайф от мыслей о собственном одиночестве и непонимания его окружающим миром. Просто именно это толкнуло меня на то, чтобы взять в руки литературный томик. Хотя… какого чёрта! Кого Я обманываю! Просто это стало модным! Смотря на себя со стороны, Я смело сам себе признаюсь в зависимость от мнения моего окружения. Я бы с роду не взял книгу, например, Набокова, в руки, если бы однажды ко мне не подошла одна моя знакомая из «Темы» и не сказала «Том, ты не читал Лолиту? Да ты что Набоков это же один из лучших писателей двадцатого века, может ты ещё и Мураками не читал». Это и есть то, что толкнуло меня в спину. Но знаете, есть то, что оправдывает меня во всём этом. После всего этого, мне понравилось читать. Правда.

Время близилось к полуночи, а заданная тема в книге близилась к концу. Дочитав последнюю страницу, Я сыто охнул, как будто проглотил последний кусочек с непосильно-большой порции чего-нибудь вкусного. Парк к тому времени был уже совсем пуст. Пустота и московская тишина.

Московская тишина — это когда нет никаких посторонних звуков, помимо звука проезжающих машин, визга сигнализаций и ритмичной музыки в дали.

Честно говоря, не очень-то Я люблю ночи, не то чтобы Я боюсь открытой темноты, просто, находясь на просторной улице в одиночестве, появляется лёгкая тревога, и уже не получается наслаждаться моментом красивой картины, думаешь только: «Как бы побыстрее домой завалиться». Но какая жизнь интеллектуального столичного романтика без ночных прогулок в парке, с томиком какой-нибудь беллетристики в руках? Хотя пусть у меня в руках и не беллетристика, но зоопсихология тоже достойная уважения.

Идя домой, почти у выхода парка, Я разглядел в дали на скамейке трёх молодых парней, они над чем-то громко смеются, то и дело толкая друг друга в плечо, в спину. Один, самый высокий, сделал символичный мах рукой и ушёл. Видно, так попрощался.

Есть такое странное ощущение, вроде внутренней осторожности. Не то что бы это была трусость, просто осторожность. Видишь впереди себя толпу незнакомых людей, понимаешь, что, возможно, они агрессивны. И когда проходишь мимо, на несколько мгновений всё внутри как будто сжимается в одну точку, время замедляется, все чувства накаляются до придела, и ты думаешь: «Так, что мне сделать, если сейчас они нападут: ударить или убежать?», и кажется что, вот если кто-нибудь в этом момент окликнет тебя, типа: «Эй, ты! Иди сюда!», — тело, как сжатая пружина, взведётся и сделает то, что нужно.

Вот и сейчас, Я затаил дыхание, сжал кулаки в карманах и, отводя взгляд, иду мимо. Пружина взвелась. Сейчас, ещё пара шагов и можно будет расслабиться. Один шаг, второй шаг, третий шаг…

— Эй, ты! Иди сюда!

Что-то внутри меня оборвалось, наверное, пружина. Я, как вкопанный, застыл на месте. С головы до ног меня окатило то ли ледяной, то ли обжигающей волной. «Обернуться или убежать? Обернуться или убежать». Что за хрень?! Где моя пружина?

Я обернулся. Передо мной сидели два парня: оба черноволосые, с густой заросшей щетиной, но видно, что молодые, лет по двадцать-двадцать пять, наверное. Один пониже, побородастее, другой повыше, похудее. Оба одеты в спортивные костюмы, сто процентов спортсмены.

— Сюда подойди, — сказал тот, что повыше, кивком показав на место у своих ног.

Я почти не слышу его, внутри меня что-то сильно шумит, разнося оглушающий гул по всему телу. В этом гуле Я вылавливал тонкие мысли: «Подойти», «Сам подойди», «Убежать», «Стоять», «Кричать». Наверное, Я слишком долго думал, и это огорчило моего собеседника. Он подошёл ко мне сам. «Надо же какой милый молодой человек», — думаю Я, хотя нет, шутить это плохая идея, но разум, защищая меня от паники, то и дело выкидывает в сознание шутку-другую.

Осмотрев меня с ног до головы, он упёрся своим лбом мне в макушку, как обычно упираются горные бараны.

— Ты что, глухой чтоль? Или больной?

— Тише брат! Подожди… — тот, что поменьше, будем злостно и условно называть его «тот, что поменьше», слез со скамейки и подошёл к нам, ко мне и моему новому знакомому. Он аккуратно обнял меня за плечо и тихо, как будто успокаивая, сказал на ухо. — Маму жалко? Тогда не шуми, доставай всё из карманов, — сказав это, в его левой руке сверкнуло маленькое лезвие, наверное, складного ножа. Тут во мне, что-то чикнуло. Было уже не до шуток. Я сразу вспомнил маму, хотя не думал о ней уже месяца два. Подумал, как она будет плакать, если меня найдёт какой-нибудь дворник, убирая утренний парк от опавшей листвы, голым и мёртвым.

Теперь Я уже не был в своих мыслях, теперь мне было просто страшно, страшно до мокрых штанов. Руки сами полезли в карман. Судорожно Я пытался вспомнить, что у меня в них, и по возможности как можно больше припрятать во внутреннюю подкладку ветровки, чтобы это достать меня не заставили. В кармане двести рублей, в кошельке долларов сто-сто пятьдесят, хороший телефон. Телефон, может его в подкладку спрятать, да нет, найдут, ведь не поверят, что у меня телефона с собою нет, обыскивать будут. Я удивился, как здраво у меня стала соображать голова, могу поклясться, что в тот момент, если бы мне дали решать задачку по физики за десятый класс, Я бы решил её сразу без единой ошибки, только вот жалко никто не даст эту задачку, а дадут только пера в бок.

Елозя руками в карманах, Я спрятал кошелёк в дырке подкладки, достал наружу двести рублей и телефон. Протянул вперёд. Тот, что повыше мгновенно выхватил телефон и начал теребить в руках. «Тот, что пониже» недовольно прыснул.

— Оставь, дома разглядывать буде… — Бородач осёкся. Ноги его задрожали, он слегка открыл рот и упал на тоже место, где стаял, как мокрое полотенце.

В заде него стоял Светлый с большим красным кирпичом. Одет он был точно также, как и при нашей первой встрече, только выгладил он ещё грязнее и неопрятнее. Долю секунды все присутствующие смотрели на обмякшее тело «того, что поменьше». Я поднял глаза и тот, что повыше уже лежал на асфальте, держался за горло, хрипя и кашляя. На корточках перед ним сидел Светлый и внимательно смотрел. Взгляд у него был сугубо любопытный. Поворачивая голову то так, то этак, он заглядывал то в рот, то в глаза бедолаги. Так Я простоял минуты две, просто провалившись в какой-то временной шкаф, не осознавая места, в котором нахожусь. Когда высокий бедолага наконец-то откашлялся, Светлый снова треснул ребром ладони по его мощному кадыку, тот закашлял с тройной силой. Хрипя, он хотел было схватить Светлого за грудки, но приступ удушения помешал его чёткому движению.

— Ум. Интересно, — Светлый поднялся с корточек и подошёл ко второму лежачему.

Тут меня охватил безумный смех.

— Дебил! Ты что делаешь? — Удивленно крикнул Я Светлому.

— Как что? Смотрю. Тебе разве не интересно узнать, что будет с человеком, если ему треснуть по кадыку? Я, в принципе, читал об этом, но вот вживую увидел впервые. Как ты думаешь, а если третий раз треснуть он не задохнётся?

— Не, так-то, конечно, интересно… — Я задумался, ловя уходящее ощущение эйфории от чудесного спасения. — Ладно, давай тресни последний раз, посмотрим и побежим.

Светлый пощупал пульс у бородача, и, вытянувшись, крепко выпрямил до хруста спину.

— Да не, теперь уже страшно. Упущен момент. Уходим.

Он схватил меня за руку, и мы побежали. Я был так счастлив от сложившейся ситуации, что мне было глубоко пофиг куда Я бегу, с кем и почему Я бегу, держась за руку с парнем.

Когда мы добежали до какого-то переулка, Я остановился и вырвал свою руку. Откашливаясь от быстрой пробежки, Я спросил:

— Ты что меня за руку хватаешь? Кхе-кхе… гомик что ли?

— А ты что, гомофоб?

— Да не то чтобы. Но мог бы сначала на свидание пригласить, стих про мою небесную красоту рассказать. Так-то Я парень не гордый, мне и пиццерия пойдёт и стишок на четыре строчки.

Мы рассмеялись. Я был так рад видеть Светлого, что вспоминая наш конфликт, Я даже не мог понять, почему Я злился на этого солнечного оборванца. Хотя повстречав его в любое другое время, в любом другом месте, навряд ли бы Я с ним заговорил, возможно, даже не отказал бы себе в радости ещё раз съездить ему по челюсти.

Светлый протянул мне мой телефон, видно взяв его у бородача пока Я не видел.

— А ты вовремя. Ниндзя прям. Хе… часто людей по башке кирпичом стукаешь?

— Да знаешь, если честно первый раз. Сам в шоке. Всегда было интересно, что будет, если кирпичом по голове «Чпак!». Отрубится или крякнется? Эксперимент показал, что отрубится.

— Так-то ты дрыщавенький, как кирпич то поднял? — решил Я продолжить поднятую волну юмора, да вот только походу шутка была не удачная. Светлый как-то сразу потемнел.

— Не в мышцах сила. Сам-то, смотрю, телом вышел, но что-то кирпич поднять не осилил.

Мне стало как-то не по себе. Единственным желанием стало как-нибудь умять этот разговор.

— Кхм… ну да, не осилил. Тебе сейчас куда? Домой или дальше гулять пойдёшь?

— И то, и то. Пойду, наверно, прогуляюсь до Макдака, там переночую.

— Тебе, что, ночевать негде?

— Почему же, есть где, просто мне хочется ночевать в другом месте.

С минуту Я стоял, просто смотря на Светлого, пока тот перевязывал шнурки. Карма взывала ко мне. Это было то же самое ощущение, когда проходишь мимо какой-нибудь бабушки просящей милостыню и думаешь: «Пройти дальше или остановиться, полезть в карман, достать кошелёк, открыть его, найти в горе разных бумажек червонец и дать ей». Обычно второе Я выбираю, если только думаю очень мало. И сейчас Я тоже почти не думал.

— Ко мне пойдём. Ок?

Светлый закончил вязать шнурки, выпрямился.

— Ну, пошли.

Запоздалый свет

Дворник вышил из подъезда и, закурив дешёвую папиросу, грубо прокашлялся. Он был маленьким и худым человеком с пышно растущими под носом усами-щёткой. Усы были настолько густыми, что дым, выпускаемый Дворником изо рта, тут же терялся в них, бродил какое-то время белым облаком и, найдя выход, быстро растворялся в воздухе. Дворник посмотрел на часы (дешёвые наручные часы, подаренные ему дочкой на жемчужную свадьбу, которые он носил в кармане, так как на руке носить часы за всю свою тяжёлую жизнь он не привык).

— Так, такс… — с деловитым видом пробормотал он.

Докурив сигарету до фильтра, Дворник метким щелчком забросил бычок в урну и направился вдоль улицы в сторону парка. Шёл он быстро, то и дело, поглядывая на раскаленное докрасна солнце, медленно садившееся за крыши близстоящих многоэтажек. На встречу подул поток холодного сентябрьского воздуха, он поддернул широкий вязаный свитер и предательски задул снизу, заставляя вспотевшую от долгой ходьбы грудь покрыться сотнями неудобных мурашек. Дворник съёжился, скрестив на груди руки. «Ух, задувает проклятый, — думал он, заворачивая на узкую улочку, — нужно было послушать старую, да подштанники надеть, а Я что-то сглупил. Приду домой скажу, что холодно было сегодня, осень пришла. Пущай подумает, что права была, ну а если скажет: „Я ж тебе старому говорила!“, — отвечу ей: „Сама старая, а Я и без подштанников до зимы дохожу, и ничего со мной не станется“. Нельзя, чтобы баба считала, что она слишком часто права бывает, для дисциплины это вредно».

Солнце уже глубоко нырнуло за небоскрёбы. На улице, по которой шёл Дворник, тускло, в пол силы, загорелись фонари.

— Плохо… — возмущённо буркнул поднос мужчина и более ускорил шаг, частично переходя на нелепый хромой бег.

Опоздать ему было никак нельзя, ведь именно на нём стояла задача, важного дела, не терпящего задержки.

От долгого быстрого шага ноги Дворника, поведавшие за жизнь многое, уже порядком устали. Ему бы присесть иль на худой конец остановится, да на стеночку оперяться. Можно было бы, конечно, но не сейчас, не время ещё.

Широко и быстро шагая, думая лишь о своём деле, Дворник пару раз чуть не сбил с ног прохожих. Хотя один раз проворности ему всё-таки не хватило, и он со всего маху налетел на, идущего впереди него, молодого человека в красной ветровке. Дворник хотел было извиниться, да вот воздуха в лёгких не хватило, и вместо «Извините» вышло какое-то убогое заикание. Поняв, что его тарабарщину понять не возможно, Дворник кивнул молодому человеку в знак извинения и поспешил дальше.

В размытых очертаниях зданий стала видна зелень и редкие лавочки парка. «Хорошо, уже почти на месте». В парке было темно и неуютно. Группа студенток с хихиканьем провожала взглядом странного усатого старика в старом истёртом свитере, пересиливая усталость бегущего через парк. Маленькая вредная собачка, больше похожая на большую и очень лохматую морскую свинку, неустанно тявкала на спешащего Дворника, всю дорогу намереваясь поймать его штанину. Интересно, что бы сделала собачка, если бы Дворник остановился, и его штанина соответственно тоже? Неужто она бесстрашно бы набросилась на штанину и, выхватив добрый клок ткани, вернулась к своему хозяину, гордо неся в зубах свою добычу? Глупый вопрос.

Дворник худыми, дрожащими руками в спешке отварил большой амбарный замок. Железная дверь маленькой белой будки на краю парка, со зловещей надписью «ОПАСНО 220v», открылась. В «опасной» будке было несколько рубильников и спасительная маленькая табуретка, покрытая тонким вязаным пледом. Впопыхах Дворник, один за другим начал поднимать рубильники. Подняв последний рубильник, он с облегчением выдохнул своё скопившиеся где-то в центре груди напряжение и, кряхтя, уселся на табурет.

А за стенами маленькой белой будки произошло чудо. Ночь отступила от парка минимум на десять метров. Чистый белый свет, как остывшее молоко, разлился по всем узким тропинкам, блуждающим между деревьев. Лавочки, стоявшие прямо под фонарями, жадно впитывали уют ушедшего дня, имитируемый мёртвым электрическим светом. Молодые студентки невольно прищурились, привыкая к новому, переродившемуся парку. Хозяин надоедливой собачки-свинки довольно улыбался, почёсывая своего любимца за лохматым ухом. Парку была дана новая ночная жизнь, ещё раз, как и много-много раз до этого.

Дворник взглянул на карманные часы и закурил дешёвую папиросу. Странная работа: каждый вечер включать фонари в парке. Нельзя пропустить работу, нельзя опоздать на неё. Солнце ведь не опаздывает по утрам. Во всем городе уже давно стаяли автоматические детекторы света, которые включали фонари, как только наступал вечер, и зимой, и летом. Когда пришёл приказ об автоматизации всех фонарей в городе, фонари этого парка были, чуть ли не последними в списке на очередь. На протяжении двадцати лет дворник приходил вечером в парк и включал свет, а утром выключал. И когда, наконец, пришло долгожданное оборудование, дворник вздохнул спокойно. Но что-то было не так. Двадцать лет работы солнцем даром не проходят. В почтительном возрасте старые привычки становятся смыслом жизни. И когда автоматизированное оборудование «случайно» вышло из строя, Дворник не стал жаловаться о поломке, он просто стал, как и раньше, по старой привычке быть Солнцем для этого парка.

Фонари освещали старый парк. Рубильники в «опасной» будке гудели неестественным роем пчёл. Дворнику было хорошо.

Соседи

— Доброе утро, дорогие мои! На календарях первое декабря, а за окном первый день зимы со всеми вытекающими из этого последствиями. Уже три дня на территории всей столицы не прекращается снегопад. Самое время для того чтобы лепить снеговиков и заботиться о своём иммунитете. В нашей постоянной рубрике «Полезные советы» вы узнаете, как правильно укреплять иммунитет зимой, не покупая дорогостоящих лекарств. Но а пока что, астрологический прогноз! … «Овны», вы сегодня, как всегда, неотразимы, будьте уверены в том, что сегодня ни одна дама или кавалер не устоят перед вашим вниманием, но спрячьте кошелёк как можно дальше, сегодня возможны непредвиденные затраты.

— Всё, Светлый! Вырубай!

— Агась. Ты подштанники надел? Сегодня ещё холоднее будет.

— Да надел, надел. Ты сегодня, что делать будешь? — натянул Я на руки тёплые перчатки, которые вчера вечером догадался засунуть в батарею.

— Пока не знаю, придумаю чего-нибудь. Ну всё, давай беги. После учёбы не задерживайся, Я сегодня готовлю ромен.

— Конечно, «дорогая». Приду вовремя. Люблю, целую.

— Да пошёл ты…

— Иду, уже убегаю.

* * *

— Светлый, а почему ты не захотел жить в семье Егора?

— У этого вопроса есть польза?

— Да есть.

— Потому что есть закон равноценного обмена. Нам будет хорошо, пока мы получаем столько, сколько нам нужно, и отдаём столько же. Если нет этого равноценного обмена в отношениях, то всем плохо.

— Тебе было плохо в семье Егора?

— Им просто от меня не было хорошо. Им ничего от меня не нужно.

— А мне выходит нужно?

— О хо, хо. Ещё как нужно!

— Ха-ха, а то.

Однажды Я понял, что просто могу задавать вопросы Светлому и получать на них ответ.

Ася 1.1

Пользователь «Том Накемс» online.

*щёлк*

Группа «PornoYou»

*щёлк*

Видео «Сисястая блондинка. Я бы вдул!»

*щёлк*

Комментарии к видео «Сисястая блондинка. Я бы вдул!»

*щёлк*

Пользователь «Bandit999»: Я бы поиграл с её киской!

Пользователь «Юрий Самец»: Девочки на дом! Дёшево! Писать в личку!

Пользователь «Арсения Юдина»: Извращенцы пишите. 100 % НЕ ФЕЙК! (_Y_)

*щёлк*

Страница пользователя «Арсения Юдина» online

Статус: «Послал заявку в друзья, молчишь? — ты подписчик. Банальное общение на интимные темы не интересует. Попрошайки — игнор»

*щёлк*

Записи пользователя «Арсения Юдина»

«Женщина, которая считала быстрее всех

Шакунтала Деви — индийский математик, которая в 1982 году попала в Книгу Рекордов Гиннесса за свои феноменальные способности считать числа.7,686,369,774,870 × 2,465,099,745,779 — на то, чтобы подсчитать правильный ответ в уме, Деви потребовалось 28 секунд.»

…………………..

«Самая высокая температура, созданная человеком, ~ 10 триллионов градусов (что, возможно, сравнимо с температурой Вселенной в первые секунды её жизни) была достигнута в 2010 году при столкновении ионов свинца, ускоренных до околосветовых скоростей. Эксперимент был проведён на Большом Адронном Коллайдере».

……………………

«Всё подвластно только одной женщине — Логике»

……………………

«Как можно полюбить человека, который не знает, что такое интеграл и не может решить дифференциальное уравнение?»

*щёлк*

Написать личное сообщение пользователю «Арсения Юдина»

— Привет Арсения, ты любишь точные науки? О_о

— Любитель. Здравствуй.

— Правда? Очень интересно) Ты где-то учишься на математика или просто занимаешься ей в свободное время?

— Я повторюсь, что Я любитель, а это означает, что Я нигде этому не училась, просто проявляю интерес к точным наукам. Ближе к делу, что интересует?

— Мне просто стало интересно. Первый раз вижу человека, который с удовольствием тратил время не решение интегралов. В основном вокруг люди проявляют талан как-то иначе… вокруг меня, по крайней мере, только музыканты, художники, поэты. Наверное, это так, потому что это модно… Тебе так не кажется? А вот увидеть молодую девушку, любительницу точных наук это прямо редкость. ^_^

— Есть 7 видео где Я играю с собой в ванне и других комнатах, вышлю все 7 за 350 (общая продолжительность — 43 мин) могу выслать пробное видео.

— Ум… Ясно. А можно просто с тобой поговорить?

— Тут Я исключительно для интима, что-то возьмешь или нет?

— Так может у тебя есть другая учётка, с который ты просто разговариваешь с друзьями?

— Я не собираюсь тратить свое время на пустую болтовню, если она беспочвенна, возьмешь видео и поговорим. Идёт?

— Жалко… давай Я тебе заплачу за то, что мы просто с тобой поговорим. Хорошо?)))

— Нет, так не пойдёт. Возьми видео, и тогда поговорим.

— Зафиг мне это видео?

— Так что берёшь видео? ДА или НЕТ?!

— Давай Я заплачу тебе эти же деньги, а ты просто расскажешь мне о себе! Хорошо?!

Пользователь «Арсения Юдина» offline.

*щёлк*

Пользователь «Том Накемс» offline.

* * *

Сегодня Светлый был счастливым, он купил «Русский словарь иностранных слов».

— Миру смотри! Смотри, что Я нашёл! — кричал он, с порога сбивая комья снега с огромных сапог сорок пятого размера. — Я сегодня весь день бегал по книжным магазинам, искал такой словарь, в котором будет определение только тех слов, которых Я не знаю. Я сегодня, наверное, сотни две словарей пересмотрел, везде одна хрень. Откроешь, а там слова все, какие-то простейшие, нечего нового. А тут! — он положил на стол толстую зелёную книгу. — Тут, наверное, процентов пятьдесят слов, определения которых Я не знаю. Смотри, какая красота, открываешь страницу, а там «Профакция», «Гликолиз», «Плеоназм» и т. д.

— И зафиг она тебе сдалась? Это всё в гугле найти можно.

— Миру, ты что, мои мысли читать разучился? Это же идеальная туалетная книга! Смотри, Я ложу её в туалет и потом, каждый день, когда Я буду там заседать, Я буду выучивать по несколько новых слов. Расширение словарного запаса!

— Так-то да. Приму к сведению, — сказал Я просто, чтобы не разводить демагогию.

2

Дом в Лесу, Лада, Ничего

После нового года, на зимних каникулах у меня появилось много свободного времени. Светлый всё так же ходил на Арбат с какими-то ребятами играть на гитаре, а Я в основном целый день валялся с книгами, командовал хозяйством в квартире и делал практики, которым меня научил Светлый. Однажды когда вечером Светлый вернулся домой, Я лежал на диване и разглядывал потолок, по которому очень медленно, в полу дрёме полз паук.

Светлый положил гитару на кресло, а сам присел на пол.

— Вот держи, — он кинул мне на живот маленький мешочек с чем то сыпучим.

— Что это?

— Это? Девушка моя! — он громко засмеялся, как будто кто-то ему шепнул на ушко шутку, про которую Я не в курсе.

— Да ты не в курсе. Это ганджа. Закинь в рюкзак что-нибудь важное, завтра на два дня едем к моим друзьям. Тебе понравится.

— Окей.

Я спокойно встал и начал собирать вещи, как будто Я весь день лежал, плевал в потолок и ждал, когда мне дадут эту команду. Пакетик с ганджой Я отдал Светлому обратно.

Утром Светлый сказал мне оставить телефон дома, что нас встретят, а в будущем он будет нам только мешать. Так и вышло. Когда мы подошли к автобусной остановке там нас ждали два парня. Один был высоким, очень худым, с большими голубыми глазами, с жиденькой чёрной бородой и необъятной копной дредов, скрытых под капюшоном куртки. Второй же незнакомец был чуть ниже ростом, кареглазый, весьма плотный с виду, с длинными прямыми волосами цвета каштана. Оба друга были очень легко одеты для московской зимы. Тонкие курточки, кроссовки, спортивные штаны. На их фоне Я выглядел парнем с Чукотки, в своем большом дутом пуховике и в теплючих сапогах.

— Привет, Свет. Как ты? — первым поздоровался дредастый. Голос у него был таким спокойным, добрым и тягучем, что Я бы многое отдал, чтобы в детстве мне именно таким голосом рассказывали сказки.

— Всё прекрасно, как всегда. Вам не холодно? — как будто прочитав мои мысли, спросил Светлый.

— Всё в поряде, сила греет, — ответил снова дредастый.

— Ну, и слава Богу. Знакомьтесь, это Миру, мой друг. Миру это Артур, — Светлый показал на дредастого, тот протянул мне необычайно тёплую худощавую руку и сказал «Привет». — А вот этого волосатого симпатягу зовут Карлос. Он очень хороший друг Артура, приехал в Москву из Мексики в гости. По-русски не общается, но неплохо говорит на английском.

Карлос, видно услышав свое имя, широко заулыбался и сделал несколько быстрых кивков в знак приветствия.

— Hello, — Я тоже кивнул Карлосу.

Примерно через двадцать минут к остановке подъехала большая газель, в ней уже, по меньшей мере, сидело человек двадцать. Народ сильно шумел и громко общался между собою. Мы заняли последние свободные места в конце салона.

— Так куда мы едим, — спросил Я зевая, спать хотелось страшно.

— О, друг мой, едим мы в место поистине прекрасное. Ты если хочешь, можешь поспать пока что, Я тебя разбужу, если будет что-то интересное, — ответил он.

Я прислонил свою сумку к холодному стеклу, облокотился на неё и спокойно провалился в бессонную дрёму. Я абсолютно не переживал за то, куда мы едем, зачем, почему именно сегодня и кто все эти люди. Мне просто было хорошо спать. Тепло. Убаюкивающий звук работающего мотора. Машина быстро мчалась по загородному шассе. Я доверял Светлому, и поэтому было так спокойно.

Машина повернула с основной дороги на грунтовую. Я открыл глаза. Вокруг пышный хвойный лес, от души засыпанный рыхлым нетронутым снегом. Газель проехала ещё метров двести и встала под заранее подготовленным навесом. С водительского сиденья послышался хриплый мужской голос, с ноткой сарказма.

— Ну, всё господа бездельники, тунеядцы. На выход!

Мы со Светлым посидели минут пять, подождав пока все выйдут, и вышли последними. В глаза резко ударило ослепительно белое сияние солнца, отражённое от снега. Немного погодя, когда глаза привыкли к свету, Я смог разглядеть остальных наших попутчиков. Всего нас было двадцать один человек, включая меня. Девять девушек и двенадцать парней. Народ абсолютно разношёрстный. Кто-то с такими же, как у Артура дредами, кто-то поклатый как Карлос, а кто-то вовсе лысый. И все как один одеты по-осеннему, даже девушки. Мне стало немного неловко за свой вид, хотелось снять куртку и отдать её какой-нибудь бедной замерзающей красавице. Хотя Светлый походу совсем не парился и отдавать своё тёплое пальто никому не собирался. Наоборот, он бегал вокруг газели, с дикими криками закидывая визжащих девчонок снежками. Последовав его примеру, все остальные парни так же взялись за снег. И началось месиво. Хохот, крики, визг, всё это смешивалось с чистым лесным снегом, спрессованным в снежки и летящим со всех сторон, из-за всех деревьев. Один самый сообразительный парнишка в шапке ушанке, забрался на здоровенную сосну и начал снайперский обстрел прям оттуда. После того, как в меня прилетело парочка отменных снарядов, Я сел на снег и начал смеяться, так что уже не мог продолжать бой. Было чертовски весело, Я даже и забыл уже, что можно стать счастливым так просто.

Когда силы всех бойцов уже иссякли, настало перемирие. Откуда-то выбрался Артур, отряхивая свою тонкую куртку от снега.

— Так вот, друзья мои, — начал он своим тонким спокойным голосом. — Побережём силы для долгой дороги. Дальше пойдём пешком. Равняемся на меня или на Ярика. Где Ярослава кстати?

— Да вон он, на сосне сидит. Ярик! Эгегей! — закричал кто-то из толпы.

Парнишка в шапке ушанке сидящий на сосне резво с улыбкой помахал всем ладонью.

— Как только Ярик спустится с сосны, пойдём в путь, — подытожил Артур.

Шли мы долго, по протоптанной между деревьями тропе. В ушах стоял только скрип приминающегося снега под ногами двух десятков людей. После снежной баталии народ вроде как притих, лишь иногда, то тут, то там вспыхивали спонтанные шутки и похихиковония девчонок. Мне же говорить и смеяться не хотелось вовсе. Было просто приятно осознавать, что прям в это мгновение, в эту секунду вокруг меня растёт настоящий живой лес. К сожалению, этого мне было не видно, но Я был уверен, что где-то здесь по деревьям скачут проворные белки, а в кронах хвои притихли сонные лесные птицы. С этой мыслью Я погружался всё глубже в состояние личностного уединения.

Артур скомандовал: «Привал!», — и все идущие, как один, рухнули на те же места, на которых стояли. Светлый чуть-чуть отошёл от тропинки и упал в нетронутый белый снег. Я присел рядом с ним.

— Миру, смотри, Я сейчас снежного ангела сделаю, — он принялся разводить руки и ноги в разные стороны, рисуя своим телом на снегу ангела.

— Молодец, красиво получилось, — сказал Я улыбнувшись. Хотя позвучало это всё-таки с неким сарказмом. Светлый посмотрел на меня прищурившись, встал, отряхнулся и сел на место.

— Ну, как тебе зимнее утро? — спросил он, рассматривая ветки ели.

— Очень даже… свежо.

— А то. Воздух-то какой.

— Угу, — воздух в этом лесу и правда необыкновенный. Лёгкий и чистый, с запахом мороза и свежей хвои.

— Рота подъём! — скомандовал Артур.

Все неохотно поднялись и пошли дальше.

Примерно через тридцать минут мы вышли на открытую абсолютно круглую поляну радиусом где-то чуть меньше километра. Посередине поляны стоял большой деревянный сруб, высотой в два этажа и треугольной крышей, как у избушки из сказок. Дом выглядел почти новым, с резными ставнями и большой деревянной верандой возле входа.

— Как в сказке… — прошептал Я Светлому, разглядывая сруб.

— А то, — спокойно ответил он, не отводя взгляда от дома.

— А ты что, здесь был уже?

— Как-то так, было дело.

— Так, когда ж ты бывал-то?

— Пока ты спал, тогда и бывал, — он заговорчески подмигнул мне, схватил какую-то девчонку в шерстяном платке под локоток и побежал вместе с ней к дому.

Замков на дверях не было. Мы свободно вошли в просторную переднюю, где нас встретила маленькая белокурая девочка лет двенадцати-тринадцати в темно-зеленом сарафане. Она вежливо поздоровалась со всеми, показала, куда можно повесить одежду и поставить обувь. Артур крепко обнял девчушку и о чём-то долго беседовал в стороне.

Изнутри дом был ещё более сказочным, чем снаружи. Древесные стены от пола до потолка были изрезаны чудными узорами. Все полы в доме были устелены толстыми, пушистыми коврами со странными мандалавиными рисунками. По углам комнат в обязательном порядке стояли фигурки из простых речных камней.

Мы прошли в большую центральную комнату размером примерно десять на десять метров. Комната эта находилась в самом центре дома и соответственно окон, которые бы выходили на улицу, в ней не было. Зато было четыре двери, по одной в каждой стене, крест-накрест, друг напротив друга, из-за этого комната больше походила на проходную, нежели на жилое помещение. В этой комнате нет мебели, совсем. Вместо мебели, на большом круглом ковре размером почти во всю комнату разбросаны различные подушки набитые чем-то колючим и хрустящим (походу соломой). Освещение в этом помещении от двух небольших торшеров с лампами накаливания, поэтому свет казался очень тёплым, уютным и приятно приглушённым. Тут Я внезапно вспомнил вид дома снаружи.

— Свет… — прошептал Я. — А откуда у них здесь электричество? Когда мы к дому подходили, Я проводов что-то не наблюдал, да и тащить провода в лес ради одного дома…

— Не знаю. Генератор, наверное, — так же тихо ответил мне Светлый.

Закончив беседу с девочкой, в комнату вошёл Артур.

— Ребят! — начал он объявлять. — В общем Рашида с нами в этот раз не будет.

В комнате повисла гробовая тишина, не было слышно ни возмущения, ни разочарования, что обычно бывает при объявлении со словами «не будет».

— Ведущим буду Я, — продолжил Артур. — Если что Ладочка будет нам помогать. Где можно покушать и заночевать вы знаете, а кто не знает, тому Ладочка всё объяснит, — он жестом показал на девочку, та вежливо поклонилась. — В общем, до полуночи беситесь, как хотите, но завтра в двенадцать утра начало, так что сами понимаете что, — кто-то из передних рядов понимающе кивнул.

В общем, всё было так, как и сказал Артур. До полуночи вся наша группа развлекалась, как могла, и сам Артур всячески помогал нам в этом. Кто-то нашёл в доме мяч и абсолютно весь народ выбежал играть на засыпанную снегом поляну.

Сначала вполне ответственно пытались играть в футбол, по всем надлежащим правилам. Выбрали судью, наметили ворота, но после двух удалений с поля, судейская неприкосновенность была опорочена кучей снежков. В итоге было решено играть в неведомую мне игру, в которой нужно было просто поделиться на четыре команды и стараться удержать в своих руках мяч как можно дольше, пасуя его «своим людям». Со временем игра перекочевала в лес, где некоторые ловкачи умудрялись залезать с мячом на деревья, где оттуда их сбивали обстрелом из снежков. А когда обстрел удавался, и с дерева прямо в сугроб валился обладатель меча, по спящему хвойном лесу эхом разносилось бурное ликование.

Когда в возрасте семнадцати лет Я приехал в Москву, меня на пару недель свалила душевная хандра, думаю, такое со всеми бывает. Я впервые почувствовал себя так далеко от дома, так далеко от матери, так далеко от прошлого и так близко от своих воспоминаний. Никогда ещё мне не приходилось так часто и с такой сладостью прокручивать у себя в голове воспоминания о своём раннем детстве. Пришло осознание времени и возраста, Я понял, что самое страшное во времени. Со временем нельзя пережить снова того, что упущено, нельзя пережить то, что теперь не по возрасту. В жизни многое не по возрасту, слишком многое. И нет для человека радости больше, чем получить то, с потерей чего он смирился.

Щёки налились алым цветом и, как обожженные, горели от мороза. Ладони под промокшими перчатками всё сложнее и сложнее было сжимать в кулаки, а о наличии пальцев на ногах Я и вовсе уже забыл, так как их и не чувствовал. О, это непередаваемое чувство, когда в тридцатиградусный мороз вся верхняя одежда промокла от растаявшего снега, а нижнюю можно смело выжимать от собственного пота.

Я жадно вдыхаю ртом глотки чистого воздуха, но никак не могу надышаться, ибо всё горло и добрая половина лёгких как будто обнесены тонкой коркой инея. Каждая клеточка кожи хочет кричать от холода, но разожжённый морозом и движением внутренний огонь заставлял гореть всё тело изнутри.

Спрятавшись за большое дерево, чтобы отдышаться, Я закрываю глаза и сажусь на снег. Ведь стоит только прикрыть уши руками и услышать: «Миру, иди домой!», «Да мам! Сейчас иду!». Стоит только встать и пойти домой. Снять в прихожей мокрые сапоги вместе с носками, тут же у порога скинуть куртку, подбежать к горячей батарее, засунуть в неё окоченелые ладошки и так стоять, думая: «Блин, нужно быстрее куртку у порога убрать, а то мамка ругать будет». Приходишь в прихожую, а куртку мама уже убрала и чай горячий на кухне налила с вареньем малиновым.

— Мама… — вырвалось из меня сквозь темноту.

— Ты чего, Миру? — Светлый положил мне руку на плечо так внезапно, что Я не вольно вздрогнул. — Что глаза красные? В глаз что-то попало?

— Да… в глаз… шишка попала.

— Да, точно, шишка, — он мгновение помолчал. — Ты пожрать не хочешь? А то Я, как волк, голодный.

— Да, хочу, пошли.

Кухня в этом доме находилась в самом дальнем углу. Ковров там не было, но зато на стенах имелись очень красивые, вышитые вручную гобелены. На одном из таких гобеленов был изображён очень большой золотой олень, стоящий в пышных снегах. Он был настолько большим, что человек в полный рост не дотягивался бы и до его бедра. Олень нёс в своей пасти огонь. Пламя обжигало ему нёбо, и кровь, стекающая с его рта, крупными густыми каплями капала на голову бородатого мужика, стоящего перед ним на коленях. В левой руке мужик сжимал зимнюю шапку, а правую поднёс ко лбу, собиравшись перекреститься. Кровь стекает по его лохматым волосам, а взгляд его с благоговением смотрит на оленя. По-хорошему, от такой картины аппетиту стоило было и поубавится, но, как ни странно, ничего подобного за собой Я не заметил. Не было ни чувства отвращения к мужику, измазанному кровью, ни жалости к страдающему оленю. Было просто спокойствие и жуткий голод после продолжительных игр на морозе.

Все гости расселись за длинный деревянный стол, который был уже накрыт разными яствами. На столе стояла двадцать одна тарелка с красным борщом из свеклы, несколько больших горшков с варёной картошкой, под тающим кусочком сливочного масла, покрошенной сверху укропом, разная нарезка, но вот мяса не на столе, не в борще Я не наблюдал. Девочка в зеленом сарафане, имя которой было Лада, поставила на стол два больших кувшина с компотом.

— Ребят, вы тогда сами себе нальёте. Хорошо? — сказала она и присела на место скраю скамьи. Все присутствующие тут же почти хором с восхищёнными голосами завопили:

— Спасибо Ладочка!

А та махнула рукой, отпивая из большой красной кружки сладкий чай.

По своей рассеянности Я засмотрелся на гобелены и пропустил тот момент, когда все занимали себе места. Обернувшись, Я взглядом начал рыскать по головам в поиске Светлого, но тот уже нашёл себе место между Артуром и какой-то черноволосой девчонкой с большим круглым кулоном на груди. Под мой рыскающий взгляд попала Лада, она смотрела на меня, жуя сладкий пряник. Секунду она смотрела мне в глаза, потом жестом показала на место рядом с собой, мол, «Садись сюда». Я повиновался и занял указанное место.

— Ты первый раз? — спросила Лада, не успев толком проживать пряник.

— Да, вроде того.

— Ты кушай, кушай супчик. Ты как доешь, Я тебе картошечки положу. Хорошо? — она так солнечно улыбнулась, что мне ничего не оставалось, как только кивнуть и начать есть.

Пока Я с аппетитом перемалывал всё то, что было в тарелке, мысли мои понемногу собирались в кучу, а сознание обретало прежнюю остроту восприятия. Впервые за всё-то время пока мы были в доме, Я смог вблизи подробно рассмотреть Ладу.

Есть такие люди, которых невозможно оценить мельком, не остановив на них внимательного взгляда. Лада была одной из тех людей. Чистый зимний свет солнца пробивался из большого кухонного окна, омывая своими лучами лико этой девочки. Яркие голубые глаза как будто светились, издавая своё собственное неземное сияние, иногда отбрасывая назад к солнцу лучи, падающие из окна. Она была очень красивой, но не столько внешностью, сколько своим образом. Вокруг неё веяло странным духом теплоты, чистоты и вдохновения. Она подходила к такому возрасту, когда сложно было сказать кто она, девочка или уже девушка. На стройном девичьем тельце понемногу стала вырисовываться утонченная фигурка. Изящные нецелованные губы неспешно наливались алым блеском, прикасаясь к керамической чашке с чёрным горячим напитком.

Не отрывая взгляда от окна, она вдруг спросила.

— Ну как, насмотрелся?

Я аж чуть не поперхнулся.

— Извини, что? — прикинулся Я дурачком, чувствуя, как уши начинают краснеть от стыда.

— Спрашиваю, «Ну как, наелся?» — она широко улыбнулась. Видно мои красные уши весьма её позабавили.

— Да… кхм. Спасибо большое. Это… ты сама всё приготовила? — начал Я заводить разговор.

— Угу, сама. Нравится?

— Да, очень вкусно. Ум… Я вот там увидел интересный гобелен с большим оленем. А что значит эта картина?

— Ничего. Там просто изображён мой прадедушка, когда он первый раз повстречал Оленя. Картина называется «Крещение Еремея», — говорила она об этом без особого энтузиазма, как историю, которую пересказывала пару сотен раз, причём историю скучную, обыденную, и нестоящую особого внимания.

— С Оленем?

— Ну, да. Мой прадед был партийным коммунистом, ну, и соответственно атеистом. Однажды ему не повезло, он отстал от группы геологов в тайге и заблудился. Ему было очень страшно, и к нему пришёл Олень. Оленю мой прадедушка показался очень хорошим человеком и он решил крестить того своей кровью. После этого мой прадедушка сильно изменился, он бросил свою прошлую жену, свою работу, повстречал мою прабабушку, и она вышила этот гобелен, как и множество других гобеленов в этом доме.

— Ум, интересно. У меня тоже дедушка на охоту как-то ходил и кабана видел, правда, тот его не крестил.

— А что он делал? — Лада посмотрел на меня с новым интересом.

— Да ничего. Просто он там под деревом что-то ковырял рылом, кабан тот, а дедушке моему жалко его убивать стало, маленький, говорит, совсем был, копает что-то там, грызёт, на меня, говорит, совсем внимания не обращает. Чтобы этого кабанчика другие охотники из его группы не застрелили, дед мой в него камень кинул, тот испугался и убежал.

— Хороший твой дедушка был, — сказала она, делая маленький глоток горячего чёрного чая.

— Был… — сказал Я, не сразу поняв всего веса сказанной ранее фразы.

Лада поставила на стол свою кружку. Пар густыми нитями медленно поднимался вверх, отражая в себе солнечные лучи, падающие из большого окна. Пар миновал скрещенные Ладой над чаем ладони, потом маленькую почти плоскую грудь и, упираясь в тонкую шею, растекался по всему белому лицу девочки.

Я вспоминал всех своих знакомых примерно этого возраста, сестёр друзей, захожатых «Тепла», девочек добавляющихся в друзья в социальных сетях, ни одну из них Я не мог назвать девочкой, просто у меня не поворачивался на это язык. Я смотрел на них и читал их суть, как книгу. Суть была вполне проста, выращенная на их не вполне понятных мне ценностях и без какого-либо замысловатого сюжета: найти милого мальчика, который будет меня любить и которому не будет нужен от меня только секс, но если секс ему и вправду не нужен тогда, Я буду сама ему давать, из-за невероятной любви, конечно же, где бы добыть крутой новейший айфон, как меня задолбала учёба, хочу независимости и т. д. Копая немного поглубже, за эту тонкую корку банальной неестественной сути, проваливаешься в абсолютную пустоту, где блуждая часами, не можешь найти ни одной мысли.

С Ладой было всё как-то иначе. Ныряя в её суть, Я мог часами плавать в густом белом естестве, не несущем какой-либо смысловой нагрузки, но при этом источающем невероятное сильное чувство простоты и понимания. Понимания в самом не понимании. Невозможно было понять сам смысл её нахождения здесь, но возможно было просто прочувствовать настроение её присутствия в этот момент. Настроение абсолютно естественное, наполненное чувством всеобщей ласки и заботы, доброты. Если бы у меня был такой выбор, Я бы не думая отдал бы половину души за то, чтобы увидеть, как она вырастет в прекрасную взрослую девушку, а вторую половину Я бы отдал за то, что бы моё бездушное тело принадлежало только ей. Странное пожелание, наверное.

Крепкая рука рывком вытащила меня из омута размышлений. Сфокусировав взгляд, Я понял, что кухня уже почти пуста, ребята вышли в проходную, а Лада понемногу разбирала посуду на столе.

— Не спи, замёрзнешь, — Светлый дал мне руку и помог встать с лавки.

* * *

Вечером мы со Светлым нашли недалеко от дома маленький сарай, добротно сколоченный из толстых досок. Забравшись на заваленную снегом крышу, мы уселись, свесив ноги. Зимой темнело рано, часов в семь-восемь могла быть уже глубокая ночь. Так как ни телефона, ни часов у меня с собой не было, то и время Я определить никак не мог, но одно могу сказать точно, очень темно и очень тихо. Мы сидели, болтая свисающими с крыши ногами, и смотрели на тусклые огни одинокого дома. Мощности генератора видно не хватало, и свет горел очень слабым и дрожащим сиянием. Время от времени кто-то выходил из дома покурить. Раскрывалась входная дверь дома и оттуда вырывался весёлый смех и звуки гитары, которые тут же заполняли всю полянку и уносились далеко в чащу леса. Дверь закрылась, и снова наступила тишина.

— А знаешь что, Миру? — спросил Светлый, подозрительно вглядываясь в огни дома, где, судя по всему, веселье было в самом разгаре.

— Что?

— Воздух такой холодный… вот бы закурить сейчас.

— Серьёзно?

— Угу.

Вообще Светлый не курил и пассивного курения старался избегать. Не то, чтобы у него были какие-либо моральные принципы по этому поводу, ну, просто не курил и всё. Лёгкие, наверное, слабые, заболеть боялся. Хотя были и на моём веку такие моменты, когда он брал у кого-нибудь сигарету, долго её выкуривал вплоть до самого фильтра, потом растирал пальцами оставшийся бычок и, что-то наговаривая под нос, втаптывал останки сигареты в землю со словами: «Это для того, чтобы не закурить». Но потом приходит ещё какой-нибудь подходящий момент и он закурит.

Входная дверь дома снова отварилась. Ночную тишину разорвал грубый бой гитары и чей-то хриплый ломаный голос. На улицу вышел высокий парень с без устали хохочущей девчонкой.

— Я пойду, всё-таки, сбегаю, — присматриваясь к паре, сказал Светлый. — Тебе взять?

— Ну… давай одну.

— Ок!

С озорной улыбкой Светлый спрыгнул с сарая и быстро, проваливаясь по колено в рыхлом чистом снегу, побежал в сторону дома. Подул лёгкий ветерок, верхушки сосен боязливо задрожали и слегка приклонили свои могучие головы перед залётным гостем. Стало как-то зябко. Я зажался, скрестил руки на груди и завалился на спину. За шиворот насыпалось немного снега, стало ещё холоднее. Смотря на небо, Я разглядываю несколько десятков звёзд. Немного, но и то неплохо. После приезда в Москву, Я звёзд вообще почти не видел.

Послышался хруст снега, потом скрип деревянных досок и, наконец, тяжёлое человеческое дыхание.

— Вот, держи, — Светлый протянул мне сигарету и большое красное яблоко. — Нам ещё по яблоку дали, сказали, чтобы мы перед сном перекусили.

— Угу, спасибо.

Как и Светлый, Я тоже принялся грызть яблоко. Сладкий сок капал с моего подбородка и стекал за воротник куртки. Я утёр сок рукой, а потом умылся снегом, чтобы лицо не липло. Ненавижу когда лицо липкое.

Меня всё ещё не покидал вопрос, почему Я нахожусь загородом, в таком классном месте, меня кормят вкусной едой, заботятся о том, чтобы Я перекусил на ночь, и за всё это с меня не взяли ни доллара? Возможно, Я просто привык к жизни в Москве, где почти не встречалось проявление бескорыстия. Корысть была везде и во всём, в малой или большей мере. Мне было сложно просто так принимать еду из чужих рук, заботу, кров и не платить ничем взамен. Возможно, это тот самый неведомый мне ранее духовный закон равноценного обмена, когда ты не можешь принимать больше, чем можешь отдать.

Доев своё яблоко, Светлый с торжествующим выражением лица начал крутить в руках сигарету, рыхля и приминая табак внутри папиросной бумаги. Наконец-то, когда извращения над бедной сигаретой закончились, он достал зажигалку и закурил. Свет одинокого дома колыхнулся в сером дыму. Закинув оглоданное яблоко, как можно дальше в сторону леса, Я тоже закурил.

— «Обжигающий горло дым заполнил Его лёгкие, как заполняет густой утренний туман маленькие улочки Лондона поутру. Ледяной январский ветер, пришедший откуда-то с севера, где новый год наступал месяца на три раньше, чем в Москве, ударил Его по розовой небритой щеке. Он невольно повернул голову в бок, чтобы хоть как-то уйти от удара» — Светлый повернулся направо и углубился взглядом в тёмную чащу леса. — «Лес казался ему таким мёртвым, когда выпадало столько снега. Ни пения вечерних сверчков, ни звука трескающихся веток под тяжёлыми шагами ночных животных. Ничего…»

— Точно подмечено, — выпустил Я тонкую струю дыма.

— Как-то так.

— А может тебе писателем стать, а?

— Зачем? — он громко прочистил горло и сплюнул с крыши вниз.

— Чтобы знали.

— Что знали?

— Что лес бывает таким тихим.

Сессия 1.1

Утром меня разбудила тишина. Тягучее, неприятное, давящее на виски утро выкручивало мне изнутри душу. Почему-то было беспокойно, даже немного страшно. Я ещё какое-то время повалялся в постели, елозя одеяло между ног.

Стараясь различить своими ушами хоть что-то помимо свиста от разорвавшегося где-то в ушной перепонке кровеносного сосуда, Я ждал. Скрип двери, тяжёлые мужские шаги.

Наконец-то! Открыв глаза, Я увидел, как в комнату входит Светлый. Отряхивая снег с головы, он шмыгнул красным от мороза носом и уселся на раскладушку.

— Утро доброе. Как спалось?

— Хреново. Почему так тихо? Куда все свалили? — ответил Я, натягивая подштанники.

— Во дворе все, готовятся. Зарядку делают, сил напасаются.

— А меня, почему не разбудили?

— А зачем? Тебе это не надо.

— А что мне надо?

— Тебе, мой друг, надо крепко поспать и вкусно поесть. С первым ты справился, а со вторым… — он помедлил, как будто вспомнил что-то важное. — Давай-ка дотягивай свои панталоны и дуй на кухню. Там тебя Лада кашей накормит и компанию к чаю составит.

Светлый достал из-под кровати свою сумку и куда-то вышел.

На кухне было тепло и пахло овсянкой. Утренние лучи яркого солнца пробивались через то самое окно и сияющей пылью растекались по обеденному столу. У окна сидела Лада и взахлёб читала какую-то книгу. Книга была совсем новая, в твёрдом блестящем переплёте, с белоснежными страницами, что очень выделялось на фоне старого деревянного дома, в котором на полках стаяли в основном книги не моложе времён революции. Заметив меня, Лада немного растерялась. Она резко захлопнула книжку и прижала её к груди.

— Привет… Лада.

Её чистое смущение вызвало у меня неподдельный внутренний восторг. Наверное, Я конченый извращенец, но меня даже немного возбудило то, как смущается эта тринадцатилетняя девочка. Хотя, думаю, Я бы возбудился больше, если бы ей было двадцать. Эта мысль была мне оправданием. Желая растянуть удовольствие от смущения Лады, Я любопытным взглядом, полным наигранного подозрения, старался сверлить её глаза, как можно глубже.

— Что читаешь? — спросил Я, присаживаясь прямо напротив неё.

— Ни… ничего. Тебе какое дело? — Лада отвела взгляд в сторону, и Я увидел, как наливаются краской её ушки.

Ребёнок! Ей богу, ребёнок! Наполненная страхом, смущением и агрессией.

— Ты лучше поешь. Зря готовила чтоль?

Лада встала и положила книгу на самую верхнюю полку над кухонной плитой. Маленький рост не позволил ей сделать, это так, как полагается, поэтому книга наполовину свисала над полом. Лада наложила мне овсяной каши, а себе налила горячего чёрного чая с сахаром и лимоном. Сев со мной за стол, она, как ни в чём не бывало, завела разговор о погоде, о зиме, потом о перелётных птицах, о тех местах, куда они улетают, о тех людях, которые живут в тех местах и каким-то образом мы дошли до истории древней Греции. Лада рассказала мне о греческом панкратионе и о том, как он повлиял на французский сават. Для меня всё это были абсолютно новые слова. Говорила Лада мне всё, не как восьмиклассница, которая поначитавшись модных пабликов с высушенными мыслями великих людей, утрированно стараясь показать свой не по годам развитый ум. Она вела разговор спокойно, естественно, говоря только в тот момент, когда это было нужно. Было видно, что тема диалога ей и в правду очень нравиться, и у неё нет другой цели, как только получить удовольствие от общения.

Я кушал кашу и слушал Ладу. Передо мной сидела взрослая, мудрая женщина, перечитавшая за свою долгую жизнь множество книг, и по какой-то нелепой случайности застрявшая в теле девочки тринадцати лет. Разве так возможно?

— Тебе видно очень нравится Греция? — спросил Я, доедая кашу.

— Не сказать чтобы очень, да и не сказать, что Греция. Просто в своё время, греки очень умело находили золотую середину. Развивая великую культуру, они не забывали о своём первородном естестве. Знаешь, ведь если человек будет увлечён только развитием культуры, забывая о том, кто он есть изначально, он просто станет педантом и всё. Он не достигнет совершенства! Так же, как и если человек сольётся лишь со своим естеством, позабыв о культуре, он просто станет животным, а у животного свои идеалы, у человека свои. Идеал, как и истина, лежит где-то на золотой середине.

— Ты ищешь дно?

— Дно? А дно ли? Я скажу, что хотела бы плавать, где то в толщи.

— Так ведь и у толщи есть своё дно.

— Тогда Я буду плавать в толще толщ, — Лада улыбнулась, и мы какое-то время сидели молча, размышляя над словами друг друга.

— Тебе каши подложить? — спросила Лада, взглядом указывая на мою тарелку.

— Ты сиди, Я сам наложу.

Лада одобрительно кивнула. Я взял тарелку и двинулся к плите.

Не знаю, верите ли вы в судьбу или проделки каких-то неведомых сил, но вот после таких частых случайностей какое-то время Я в них верю.

Подойдя к плите, Я как будто почувствовал неуловимое касание жизни к моим рукам, к моей голове, к моим мыслям. Как будто что-то заставило вертеться мир в ту сторону, в которую Мне надо. Мимолётное чувство власти над всем сущем рождалось у меня в душе, не принося с собой тщеславия и гордыни. Очень редкое, но запоминающееся чувство. Помню его ещё со школы.

Когда Я был в пятом классе, всех учеников школы собрали в актовом зале по случаю большой директорской лотереи. Один из кандидатов в мэры нашего города пожертвовал в нашу школу кругленькую сумму. Учительский комитет на часть денег накупил подарков и устроил большую лотерею, где главным призом был пятискоростной спортивный велосипед. Помню тот момент, когда директор засовывает свою ладонь в мешок с именами учеников. Мир как будто замер на мгновение. Что-то коснулось меня изнутри и Я не волновался, Я не молил, Я просто знал, что сейчас он вытащит моё имя, и заслуга в этом моя и ещё кого-то, того кто меня коснулся. Так и было. Я выиграл велосипед и долгие годы был самым круты пацаном на районе, с пятискоростным спортивным скакуном.

И в этот момент всё было точно так же. Накладывая половником кашу, Я почувствовал, что что-то потянуло меня изнутри. Судьба иль нет, но в тот же момент в кухню вошёл Артур, сильно распахнув дверь. Дверь ударилась о стенку, полка над плитою затряслась и сверху мне в руки упала та самая книга, которую читала Лада, сидя у окна. Держа в одной руке половник, в другой книгу Я не сразу сообразил что случилось. Только нутром Я почувствовал испуганный взгляд Лады, который метался между мной, книгой и Артуром. Я посмотрел на книгу, на ней было написано «Фантазии женщины средних лет». Потом посмотрел на Ладу, у неё на лице была надпись: «Не говори про книгу!».

Артур кивнул в знак приветствия и сказал:

— Ребят, вы это, за шум извините, но начинать уже пора. Я вас в общей комнате жду, — выйдя из кухни, он аккуратно прикрыл за собой дверь.

Повисло неловкое молчание. Я ещё раз взглянул на книгу, (с каждым взглядом на обложку лицо Лады краснело всё больше и больше) и положил её на место, на верхнюю полку над плитой, аккуратно задвинув книгу к самой стенке. Мои шаги по кухне до своего места скрасили тишину. Я слышал про эту книгу, многие мне советовали её прочесть, да вот что-то у самого руки до этого дела не доходили. Рассказывали, что это суровый эротический роман, чуть ли не самый откровенный и жестокий за всю историю откровенных романов. Что такого страшного в эротическом романе? Для девятнадцатилетнего парня может и ничего, а для девочки тринадцати лет?

Я посмотрел на Ладу. Её лицо застыло, как восковое, и лишь только нижняя пухлая губка немного подрагивала от волнения. Щёки горели алым цветом, а большие голубые глаза в любую секунду были готовы пропустить две тонкие прозрачные струйки.

Передо мной опять сидела маленькая девочка, со своим детским интересом ко всему, что не известно и уж тем более запретно. Глупо было полагать, что даже при самой развитой сообразительности и богатой эрудиции человек способен перепрыгнуть пропасть длиною в десять лет. Вполне естественно, что Лада, как и все её ровесницы, в городе, в деревне, в лесу, интересуется тем, что по какой-то глупости считается постыдным. Просто в отличие от тех её ровесниц, которые, к сожалению, пошли путём «пока мыслитель мыслит, деятель делает», Ладе хватило воспитания и ума, найти ту самую золотую середину между естеством и культурой, к которой она так сильно стремилась.

Могу поклясться своим здоровьем, если бы Я ещё минуту помолчал, Лада бы разрыдалась, как пятилетний ребёнок, и со словами «Дядя Миру, Я так больше не буду!» кинулась бы мне на шею. Это было бы не хорошо.

— Хорошая книга, мне очень понравилась, — с серьёзным видом, возможно немного предвзято, Я начал нахваливать Анатолия Тосс.

— Д-да… хороший писатель.

Лада продолжала пялиться на меня, не понимая в чём дело. Думаю, она ожидала чего угодно, упрёков, насмешек, даже угроз, но никак не этого.

— У меня есть дома одна книга, называется «120 дней Садомы». Мне её подарили когда-то, но сам Я её ещё не читал. Говорят, что в этом плане очень интересная, если хочешь, тебе привезу почитать. Хочешь? — я улыбнулся, по-доброму, без сарказма.

Как будто поддавшись волне эмоций, лицо Лады снова обрело жизнь, и она улыбнулась в ответ.

— Хочу!

Может и стоило притвориться, что Я не знаю, что это за книга или просто промолчать и пойти в общую комнату. Но Я нутром чувствовал, что Лада знает, что мне известен этот роман, и промолчать в такой ситуации, возможно, было бы сравни убийству той самой растущей женщины внутри маленькой девочки.

* * *

В общей комнате, что была в центре дома и не имела окон, собралась вся наша группа. Двери закрыты, очень душно, нечем дышать. К моему приходу в комнате уже выставилась некая система. В центре ковра стоит большая медная чаша, размером с тазик. По краям чаши-тазика идёт какой-то рисунок в виде народных узоров, переплетений, то ли листьев, то ли перьев с большими кругами-глазами. Вид у неё весьма потёртый и избитый, возможно, даже специально для придания пущего эффекта, потому что ощущения, что вещь на самом деле старинная как такового нет. Чаша наполнена водой, а в центре, на водяной глади, как будто прибитая ко дну, плавает другая, маленькая чашечка размером с блюдце, сделанная вроде из дерева. В деревянной чашечке находится благовоние, активно тлеющее, и наполняющее комнату ароматом сандала, что ещё пуще сковывает дыхание.

На два шага от медной чаши располагается первый круг присутствующих. В этом кругу всего восемь человек, в их числе Артур, Ярик и Карлос, с остальными знаком Я не был. Светлого в первом кругу не было, его Я нашёл во втором кругу сидящих. Второй круг людей находился сразу за первым, в него входили все остальные ребята из группы. Многие сидели с этническими музыкальными инструментами. Джембе, бубны, различные барабаны, варганы, поющие чаши и диджериду, всё это было в комнате. Светлый сидел у северного входа и активно махал мне флейтой, Я хотел было пойти к нему, но Артур дёрнул меня за штанину.

— Миру, вон туда садись, — Артур указал мне место сзади Карлоса, что сидел в противоположном от Светлого углу.

Не совсем было понятно, что происходит, но перечить не хотелось. Я уселся на указанное место.

В комнату зашла Лада и села на пятки сзади Артура. В доме повисла тишина. Благовоние продолжало дымить, всё меньше и меньше оставляя места кислороду в комнате.

Артур набрал полную грудь воздуха, было видно дышать ему так же затруднительно, как и мне.

— Сегодня это первый раз, когда мы пойдём к белому озеру без Рашида, — произнёс Артур. — Я надеюсь, что Всё будет к нам благосклонно.

— А мы будем благосклонны ко всему, — донёсся голос Лады из-за спины Артура.

— Да. Пошли, — Артур выдохнул и закрыл глаза.

Медленно комната наполнилась ударами барабанов и бубнов. Один ритм, одинаковые удары. Раз-два-три, раз-два-три. Звонкие удары становились всё быстрее, глухие слышались всё отчётливее.

Ася 1.2

Две недели назад

Пользователь «Том Накемс» online.

*щёлк*

Написать сообщение пользователю «Арсения Юдина»

— Хорошо, Я беру видео.

— Привет. Когда сможешь перечислить деньги?

— Сегодня вечером. А ты вообще с людьми не общаешься на обычные темы?

— Общаюсь. Только с постоянными клиентами, для которых Я делаю видео на заказ.

— У тебя есть постоянные клиенты? Как они выглядят? Кто они? Это, наверное, старые извращенцы, которым девушки уже не дают))

— Разные люди от 28 лет, а вот дают им или нет, Я не знаю, не спрашивала.

— Хм, интересно. А почему они выбирают именно тебя?

— Потому что Я не фейк. Так, когда ты сможешь перевести мне деньги?

— Сегодня вечером, Я же сказал.

— Вот когда переведёшь, тогда и поговорим.

Пользователь «Арсения Юдина» offline.

*щёлк*

Пользователь «Том Накемс» offline.

* * *

Пользователь «Том Накемс» online.

*щёлк*

Написать сообщение пользователю «Арсения Юдина»

— Всё. Я перевёл деньги.

— Хорошо, Я получила. Сейчас скину видео.

— Мне не нужно видео. Просто прими деньги и поговори со мной.

— Принимай видео и дрочи. Мне не нужны подачки.

Пользователь «Арсения Юдина» прислала вам 7 новых видео.

Принять видео.

*щёлк*

Пользователь «Арсения Юдина» offline.

*щёлк*

Пользователь «Том Накемс» offline.

* * *

Пользователь «Том Накемс» online.

*щёлк*

Написать сообщение пользователю «Арсения Юдина»

— Привет!

— Привет. Понравилось видео?

— Нет. Почему ты не показываешь там лица?! Я хочу увидеть твоё лицо! Скажи мне какого цвета у тебя волосы, какой длины? Они чёрные, да? А глаза? Какого цвета глаза?!

— Естественно Я его прячу, чтобы не увидеть себя на посторонних сайтах, или чтобы не увидели друзья. Спасибо за понимание.

— Так значит стесняешься того, что делаешь? Наверное, и имя твоё не Арсения. (

— Ты меня утомляешь. Захочешь ещё видео — пиши, сделаю на заказ.

— Стой! Скажи, как тебя зовут?

Пользователь «Арсения Юдина» offline.

*щёлк*

Пользователь «Том Накемс» offline.

* * *

Пользователь «Том Накемс» online.

*щёлк*

Вам новое сообщение от пользователя «Арсения Юдина»

— Вот, держи новое видео, для тебя, на заказ. Здесь Я с вибратором в шёлковом халате.

Пользователь «Арсения Юдина» прислала вам 1 новых видео.

Отклонить видео.

*щёлк*

Написать сообщение пользователю «Арсения Юдина»

— Мне не нужно видео.

— Так зачем ты мне пересылаешь деньги?

— Я просто хочу с тобой поговорить.

— Не тупи! Принимай видео и мы с тобой в расчёте.

— Не буду!

— Принимай!

— Нет!

— … Извини, Я уже потратила твои деньги и не могу их сейчас вернуть назад. Как только заработаю, Я верну их на твой счёт.

— Зачем? Это твои деньги!

— Да пошёл ты! Я не попрошайка! Мне от тебя ничего не нужно. Завтра получишь свои деньги обратно.

Пользователь «Арсения Юдина» offline.

*щёлк*

Пользователь «Том Накемс» offline.

* * *

Пользователь «Том Накемс» online.

*щёлк*

Вам новое сообщение от пользователя «Арсения Юдина»

— Что за хрень! Я не могу перечислить тебе деньги.

— Я заблокировал свой счёт, извини. Я хочу, чтобы эти деньги были твоими.

— Зачем тебе это нужно? Ты извращенец-садист? Ты хочешь, чтобы Я унижалась перед тобой? Так это тебя возбуждает?

— Нет, нет. Я просто с тобой хочу поговорить.

— Простой интимный разговор не стоит столько.

— Если тебя это беспокоит, давай устроим непростой интимный разговор. Давай ты просто будешь говорить только правду в нашем не интимном разговоре. Думаю, это достойная плата за правду.

— Ты долбанный козёл. Ты хуже всех вместе взятых извращенцев, которых Я знаю. Ты просто… просто… так не честно…

— В любом случае, если ты такая принципиальная, для тебя мои условия приемлемы. Тогда первый вопрос. Почему ты так отказываешься принимать мои деньги?

— Да пошёл ты! Я просто не хочу никому быть должна! Ты понял? Я никому ничего не должна и всё!

— Ты мне ничего не должна, это просто подарок.

— Не нужны мне твои подарки!

— Окей, тогда продолжаем отвечать на вопросы и только правду, иначе ты не отработаешь те деньги, которые Я тебе перечислил.

— Урод!

— Обидно, ну да ладно. Какое твоё настоящее имя?

— Арсения.

— Настоящее!

— Да Арсения меня зовут! Дома просто Ася. Фамилия другая, конечно же, но её Я тебе не назову.

— Ясно… Интересно. Какого цвета у тебя глаза?

— Зелёные.

— Серьёзно? ОО

— Да. Тебя что-то смущает?

— Ничуть. А какого цвета у тебя волосы?

— Чёрные.

— Я так и знал! Почему ты не выкладываешь свои фотографии в сеть?

— Ты что, идиот? Чтобы все знали, каким способом Я зарабатываю деньги?

— Да, что-то Я забыл про это.

— Что-то ещё, или Я свободна?

— Да всё. Спасибо большое Ася, было очень приятно с тобой пообщаться, вот так вот, нормально)))

— Да пошёл ты! Урод! Мразь! Да чтоб у тебя член отсох извращенец!

Пользователь «Арсения Юдина» offline.

*щёлк*

Пользователь «Том Накемс» offline.

* * *

Пользователь «Том Накемс» online.

*щёлк*

Вам новое сообщение от пользователя «Арсения Юдина».

— Здравствуй, Том. Извини меня за вчерашнее. Я не должна была на тебя так отъезжать. Просто меня оскорбляют те деньги, которых Я не заслужила, для меня это всё равно, что брошенная в лицо подачка. Спасибо за понимание. Надеюсь, что мы всё решили и возвращаться к этому разговору не будем.

— Привет!)) Проверь свой электронный счёт)).

— Ты что издеваешься??! Я же тебе всё сказала уже! Забери свои деньги и не пиши мне больше!

— Погоди, Ася. Я хочу с тобой встретиться, надеюсь этих денег достаточно, чтобы мы с тобой просто погуляли.

— Всё! Пока!

Пользователь «Арсения Юдина» добавила Вас в чёрный список.

*щёлк*

Пользователь «Том Накемс» offline.

Сессия 1.2

Артур принял из рук Лады большую, вырезанную из дерева трубку. Положив трубку на плед, расстеленный на коленях, Артур развернул маленький бумажный свёрток, что лежал справа от него. В бумаге находился мешочек, размером чуть меньше чаши деревянной трубки. Во мне проснулся страшный интерес, захотелось увидеть, что в этом мешочке, но Артур не стал развязывать его, а целиком запустил в табачную камеру. Мешочек ровно поместился в чашу трубки, и Артур аккуратно утрамбовал его пальцем. Когда парень поднёс к губам мундштук, Лада подожгла несколько больших спичек и прикурила Артуру мешочек в трубке. Ткань медленная затлела, но чтобы полностью раскурить сложный элемент, Артуру понадобилось раза четыре прикуривать от спичек. Когда цель бала достигнута, Артур глубоко затянулся густым серым дымом, на полминуты затаив дыхание. Глаза его были закрыты, а трубка лежала в правой руке на коленях. Выдохнув дым, Артур передал трубку девушке с длинной русой косой и яркой татуировкой на руке, что сидела от него слева. Та повторила действия своего предшественника, в завершение, так же передав трубку тому, кто сидел слева от неё.

Я наблюдал за происходящим как сквозь сонную дымку, густые ароматы благовоний и жёсткий запах горелой тряпки полностью вытиснили из комнаты свежий воздух. Хотя, несмотря на дым, выходящий из трубки, коноплёй в комнате не пахло.

Впереди меня сидел Карлос и чинно ждал своей затяжки. Я нагнулся к его уху и спросил:

— This marijuana? (Это марихуана?)

Карлос широко улыбнулся и ответил:

— No, it’s peyote. (Нет, это пейот)

— Seriously!? (Серьёзно!?) — искренне удивился Я.

— I’m kidding (Я шучу), — ответил он и тихо-тихо засмеялся, чтобы не потревожить тех, кто уже употребил неведомое мне вещество.

Добиться ответа от Карлоса было сложно, да и в столь напряженной обстановке не очень удобно.

Трубка дошла до мексиканца, он благородно принял её и коснулся чашей трубки своего лба, тем самым проявляя к церемонии уважение, насколько Я понял. После, взявшись за чубук, Карлос глубоко втянулся и замер больше чем на минуту. Вся комната внимательно следила за гостем, как будто сама задержав дыхание. После он выдохнул и с ровно-зубой улыбкой передал трубку следующему.

Я спросил у Карлоса: «Когда трубку передадут второму ряду?», тот улыбнулся ещё шире и ответил: «You want to die? (Ты хочешь умереть?)», Я отрицательно покачал головой, тогда мексиканец повернулся обратно к медной чаше-тазику и через плечо ответил «You will be enough that weighs in the air (Вам будет достаточно того, что весит в воздухе)» и указал пальцем на потолок. Я поднял глаза и увидел под потолком большое облако густого дыма, ищущего выхода наружу.

Карлос был прав. Через какое-то время мозг ярко почувствовал кислородное голодание. Дышать становилось всё сложнее, грудь расширялась при наборе воздуха, но привычного насыщения не было. В какие-то считанные секунды разум охватила паника, Я почувствовал необходимость срочно выйти на улицу. Я резко встал и быстро пересёк круг. К моему удивлению никто даже не обратил на меня внимание. Я повернулся, чтобы посмотреть на Карлоса и увидел сидящего с закрытыми глазами себя. Умиротворённый, Я сидел по-турецки с ровно вытянутой спиной. Испуг заставил меня проснуться. Я рывком открыл глаза, взгляд упирался в затылок мексиканца. Я сидел на своём месте. Сердце бешено билось, как после спринта, дыхание участилось. Оглядевшись, Я не нашёл взглядом Светлого, присмотревшись получше, Я понял, что оба круга людей как будто поменялись или изменились. Внешне вроде всё осталось таким же. Во главе первого круга сидит худой парень с длинными дредами, справа от него лысый, но это не Артур и Ярик, это совершенно незнакомые мне люди. Все находящиеся в комнате люди стали мне незнакомы.

Я постучал по плечу Карлоса, что сидел впереди меня. Затылок повернулся, и Я увидел лицо, покрытое толстой дубовой корой. Лицо что-то сказало, кара зашевелилась и с неё посыпалась стружка засохшей ткани дерева.

«Не спи! — прозвучало у меня в ушах, — Рота подъём!!! — закричал нечеловеческий голос»

Я снова открыл глаза. Сердце по-прежнему бешено стучало, но дыхание немного выровнялось. Первым делом Я нашёл взглядом Светлого. Он сидел на своём месте и в упор смотрел на меня, его губы что-то шептали мне. Я присмотрелся к ним, но понять не мог. Тогда он сложил обе ладони и положил на них голову, после помахал в знак отрицания и повторил жест.

«Не спи», — понял Я.

Я кивнул ему в знак согласия и осмотрел комнату. Вроде всё как раньше, и Артур, и остальные люди выглядят стандартно. Я, было, хотел позвать Карлоса, но вспомнил прошлый сон и дубовую кару на лице. Немного замешкавшись, Я таки решился и дотронулся до плеча мексиканца. Тот обернулся, лицо его было нормальным, человеческим. Я с облегчением вздохнул.

— Карлос, Я не сплю? — спросил у него Я.

Он свободно повернулся ко мне всем телом и ответил:

— Ну, тут как посмотреть, друг мой. Чтобы знать наверняка, что ты не спишь нужно крепко уснуть. Ты, наверное, ещё слишком молод, но немного погодя ты поймёшь, что ты наяву только тогда когда спишь, а стоит тебе проснуться, и ты тут же засыпаешь.

— Ты имеешь в виду, что если Я сплю, то тогда мне по-любому остаётся только проснуться, и этот путь будет для меня единственным, а сам путь и будет являться той настоящей реальностью, моментом. То есть, если Я стремлюсь к пробуждению, то Я уже проснулся?

— Нет, Я вообще не об этом. Откуда ты только понабрался этого постмодернистического бреда? — спросил меня Карлос, сделав физиономию, как будто вляпался в коровью лепёшку.

— Ну, вообще-то это фундаментальная чаньская истина, — ответил Я.

— Ох… — вздохнул он, — как ты вылезешь из ямы, если будешь думать, что твоё желание вылезти из неё, будет уже являться тем, что ты из неё вылез. Ну, с точки субъективного восприятия, конечно же, ты можешь себя убедить, что это не ты находишься в яме, а весь остальной мир находится на горах вокруг тебя, но с кванто-физического взгляда твои действия не приблизят тебя к цели. Я говорил о другом сне, о сне, который видят почти все, но есть те, кто в этом сне не видят снов. Они просыпаются и понимают, что их сон был и остаётся реальностью для тех, кто спит, но в то же время они сами, находясь в реальности, начинают сомневаться в ней и ищут способы, чтобы проснутся из реальности. То есть та реальность, которую ты считаешь реальностью на самом деле сон, Я про ту реальность, где ты знаком с Надей, с Егором, со Светлым, про ту реальность, где сейчас идёт снег. Но если ты проснёшься, ты подумаешь, что на самом деле ты спишь. Ты не переживай по этому поводу, так живут все люди. Они спят и думают, что это реальность. Их работа, их семья, их друзья, которые снятся им, и которым снятся они. А когда кто-нибудь проснётся и видит, что ничего на самом деле нет, и всё это одни лишь цифры, (всё, кроме квантов, кажется, Я не до конца смог просчитать их траекторию движения) пугаются и пытаются проснуться из настоящей реальности, что приводит к смерти или в психушку. А те, кто принимает реальность, как реальность, и сон, как сон, даже не просыпаясь, обретают Выход в пустоту. А пустота это есть то самое «Я». И это, друг мой, тебе не Дзен, это физио-философия, которая физическими действиями может показать, как повернуть рукой, чтобы понять смысл бытия.

— Чёрт, Карл… а ты разве умеешь говорить по-русски? — слова неестественно понеслись вперед моих мыслей, и только услышав их, Я сообразил, что всё это время Карлос и вправду говорит по-русски.

— Неа, поэтому, когда проснёшься, не забывай, что ты всё ещё спишь. Просыпайся!

Глубоко в душе стало невообразимо страшно, в одно мгновение мой рассудок как будто заплакал, закричал, замолк и упал в пропасть одновременно.

— Проснись, Миру!

Чья-то худощавая рука трясла меня за плечи и слегка побивала по щекам. Я протёр глаза и увидел перед собой Артура. Он внимательно вглядывался в моё лицо, пытаясь визуально определить моё состояние.

— Ты в порядке? — спросил меня он.

— Я… я не знаю. А где Карлос?

— Карл пошёл спать вместе со всеми. Я жду, когда все пойдут спать, Я ухожу последним.

Я окончательно продрал глаза и осмотрел комнату, половины людей из группы и вправду уже не было. Оставшиеся сидели возле медной чаши-тазика в разных позах и расслабленно смотрели кто куда. Вокруг по-прежнему в один тяжёлый ритм стучали барабаны, бубны, играли флейты. Я спокойно вздохнул, и мне сразу захотелось поведать Артуру о прожитом мною за время опьянения.

— Я нее знаю, что за шмаль вы курили, но блин… меня так ещё никогда не пёрло. Я вот, честное слово, чуть от страху не умер. Всё было таким реальным, но когда у Карлоса оказалось лицо из коры, Я сразу понял, что это галюны.

— Хе, — понимающе усмехнулся Артур, но без особого веселья. — Только вот…

— А где Светлый? — перебил его Я.

— Так вот же сидит, ты его не заметил просто, — парень указал рукой в сторону, где стоял торшер. — Только теперь тебе нужно поспать.

— Это да, после такого нужно…

Я, было, встал и хотел направиться к двери, но в последний раз посмотрел на Светлого. Он сидел лицом ко мне и беззвучно что-то кричал, как будто сидя в стеклянном ящике. Слова крика то не были слышны совсем, то доносились слабым гулом, как если бы Я находился под водой. После, поняв, что Я его не слышу, Светлый показал уже знакомые мне движения руками и головой. «Не спи!», — кричал он мне беззвучным голосом.

— Но Светлый говорит мне не спать, — обратился Я удивлённо к Артуру.

Артур тяжело покачал головой и посмотрел в сторону Светлого, который продолжал надрывать неслышный мне голос в своей стеклянной клетке.

— Это он трещит над тобой… смеётся. Сам-то он давно спит, просто хочет, чтобы ты побольше насмотрелся, перед тем как думка придёт, — голос Артура был спокойным и не давал повода усомниться в искренности своих слов.

— Думка? Это как от ганджа? — спросил Я.

— Почти, только не ты будешь думать, а тобою будут думать.

Артур сделал такое умиляющее лицо, как будто понимал, что Я не пойму о чем он говорит, но сказать мне это он был обязан.

— Поверь мне, уснуть сейчас для тебя будет единственным способом не спать.

— Та что, Я всё ещё сплю??? Чёрт! Чёрт!

Я схватился за голову и в сердце вернулся предательский страх. Мне стало страшно, очень страшно, так страшно мне не было никогда в жизни. Почему-то осознание того, что Я до сих пор не проснулся, для меня в этот момент было страшнее смерти.

— Что ты мне чепуху несёшь?! Я уже проснулся! — начал Я наезжать на Артура. — Ты трещишь надо мной, просто трещишь… — я встал и, обхватив голову руками, стал ходить по комнате. — Ты просто прикалываешься! Господи, когда же меня отпустит, мамочка, как же так-то! — я схватил Артура за плечи и, заглянув в его карие глаза начал спрашивать. — Ты же прикалываешься надо мной, да? Прикалываешься? Я же проснулся на самом деле, проснулся?

— Успокойся, Миру! Слышишь, возьми себя в руки! — рявкнул мне он. — Ты слышишь, барабаны бьют?

— Да, — ответил Я ему, не отвозя глаз.

— А кто бьёт? — спросил он.

— Кто бьёт? — не понял Я вопроса.

— Вот именно! Кто бьёт? — повторил он вопрос, немного дико улыбаясь.

Я осмотрелся вокруг, барабаны, бубны, флейты и поющие чаши валялись сами по себе на полу, но музыка продолжала играть у меня в ушах, как будто в паре метров от меня стояли всё те же ребята и всё так же выбивали ритм на этих инструментах.

— О Боже, что это такое?! — снова Я повернулся к Артуру.

— Чтобы это кончилось, тебе нужно уснуть. Ты… ты будешь вроде как спать, и это будет для тебя реальность, но реальность, которая никогда для тебя реальностью не была. В общем, объяснять это долго, а если ты сейчас не уснёшь, то ты полюбасу в психушку попадёшь. Помнишь, что Карлос тебе говорил, что есть два пути после того как ты проснулся, либо уснуть обратно и вернутся в свою нереальную реальность, либо в психушку. На избранного, который поймёт, что всё цифры, и что даже кванты цифры, ты как-то не смахиваешь. Так что давай спи и не выделывайся.

Я посмотрел на Светлого, он продолжал биться о невидимую стену, беззвучно крича «НЕ СПИ! НЕ СПИ!». Я взглянул на Артура. Он добро смотрел мне в глаза и медленно кивнул.

Упав на раскиданные по всему полу подушки, Я почувствовал невероятную усталость, как будто весь день мне приходилось вкалывать на стройке, и вот наконец-то Я добрался до дивана. В голове тут же загудел монотонный звук поющих чаш, варгана и диджериду. Хотя Я понимал, что на всех этих инструментах играть некому, и они валяются на полу, Я просто расслабился, впитывая в себя всё то, что эти звуки могли мне дать. Я закрыл глаза и практически сразу темнота сладкой, тягучей сонной патоки охватила меня и утянула вниз.

3

Сон, сон и ещё один сон

Я открыл глаза. Одеяло мягким пуховым касанием обнимало меня со всех сторон. Засунув руки под подушку, Я уткнулся в неё лицом и обтёр нос об ткань. На телефоне было 6:06, за окном зимняя ночь. Блин, и штаны на мне и майка. Наверное, уснул на диване вчера, а Светлый укрыл, когда пришёл. Укутавшись в одеяло Я натянул на ноги домашние тапочки и пошагал на кухню пробираясь сквозь темноту. Включив светильник, Я выпил воды и залип взглядом в газовую плиту. На свет и шорох, почёсывая между ног, в одних трусах на кухню вошёл Светлый. Он широко зевнул спросонья и открыл холодильник, кухню осветил холодный электрический свет.

— Свет…

— Что? — зевком спросил он.

— Мы ездили в лес, где на поляне стоит деревянный дом, и в которой живёт девочка симпатичная очень, по имени Лида… нет, Лада вроде, — понемногу явный, как реальность, недавний сон, начал ускользать из воспоминаний забирая с собой в первую очередь имена.

— Я нет, а ты не знаю, — так же с зевком ответил он.

— Ясно… — Я присмотрелся к Светлому, ловя последние воспоминания о чудном явлении ночи. — А ты Артура знаешь, дредастого такого, худого очень?

— Артура? Дай подумать, — он замер с бутылкой молока в руке, задрав взгляд в правый верхний угол. — Не, что-то не помню такого. А что?

— Да нет, ничего. Я пойду досплю, а то рано ещё.

— Ага, давай.

Я лёг на кровать и перевёл будильник на телефоне с 7:00 на 7:30. Он кстати у меня постоянно с 7:00 на 7:30 перескакивает и обратно. Нужно установить два будильника, ну да ладно, утром сделаю.

Свет на кухни погас, и послышалось тяжёлое плюханье Светлого на матрас в соседней комнате. Ещё несколько минут и в квартире снова воцарилась тёмная тишина. Воспоминания о страшном сне ускользали так быстро, что мне даже не за что было уцепиться, чтобы понять, в чём была суть моих мыслей, чего именно Я в этом сне боялся и что меня к этому сну привело. Повалявшись ещё немного, Я почувствовал, как приходит утренний стояк. Быстро и без предупреждений он сделал так, что лежать на груди с одной стороны было не комфортно, а с другой немного приятно. Поелозив немного стояк в руках, Я прислушался к звукам из соседней комнаты. Вроде тихо, Светлый уснул… наверное.

Тут же мне вспомнилась Ася, её небрежное отношение ко мне, и к моим словам. Чёрт побери, ха-ха, благородная шлюха с математическим уклоном. Кто бы мог подумать. Блин! Но какая шлюха… шикарная. Такая сильная. Чёрт, рассуждаю, как тряпка. Хотя всё-таки было приятно думать о ней. Я бы очень хотел увидеть её лицо, может быть даже на фото или в метро мельком, да хоть где. Она в этом городе, возможно, даже в этом районе. Так близко и в тоже время…

Отопление в квартире в этом году работало, как никогда хорошо, по ночам температура в комнате могла подниматься до тридцати пяти градусов. Иногда становилось так не выносимо жарко, что приходилось открывать настежь пару окон, чтобы хоть немного проветрить квартиру. Я поднялся и открыл форточку. Комната наполнялась свежим зимним воздухом, несущим с собой неповторимый запах холода. С улицы слышался скрежет снега под чьими-то быстрыми шагами и громкий смех подростков. Шум дорог, сирены и сигнализации Я за звуки не считал вовсе, настолько это было привычным.

Перевернувшись на правый бок, Я всхлипнул. До чего ж обидно. Почему… почему всё так не справедливо. Я ведь просто хотел ей подарить немного счастья, она ведь даже не подозревает, какой Я хороший, Я мог бы превратить её жизнь в утопию и ей бы никогда больше не пришлось мастурбировать на камеру, для того чтобы заработать. А она меня просто ненавидит. Дура! Какая она дура… и Я дурак. Нет! Я найду её! Точно найду! Такс, что Я про неё знаю, — настоящие имя Арсения, или Ася, живёт в Москве, снимает собственное порно на заказ. Да… не густо. А ещё Я не знаю, как она выглядит, известно только что волосы у неё чёрные, а глаза зелёные. Но зато Я знаю её тело, возможно даже лучше, чем она сама. Каждую складочку, каждую родинку, всё это Я знаю.

Сон никак не шёл, напротив, вспомнив о теле Арсении разум как будто омылся от всего того, что могло принести спокойствие. Я дотянулся до стола и затащил с собой под одеяло ноутбук.

Папка: «Конспекты и рефераты»

*щёлк*

Папка: «Не смотреть»

*щёлк*

Папка «Арсения»

*щёлк*

Видео: «Видео№ 4»

Открыть

*щёлк*

Это видео Я просматривал уже раз сорок, не меньше. По звукам, с закрытыми глазами Я мог свободно пересказывать, что и как происходит в видео. Такс, здесь она ложится на стол, снимает трусики и эротично бросает их в камеру. Я приостановил видео и посмотрел видео повнимательнее. Да, в этот момент можно увидеть маленький шрамик на правой ягодице, Я его заметил, когда просматривал видео раз в седьмой. Нажал продолжить. Здесь она начинает мять левую грудь правой рукой и стонет от удовольствия. Я снова остановил видео и присмотрелся. А вот здесь можно заметить три интересных родинки на левой груди, идущие от ключицы к соску. Милые родинки. В сердце тот час родилось тепло, которое горячим тягучем маслом стеклось по позвоночнику вниз в область паха. Пенис затвердел сильнее и уже не умещался в трусах. Это было не простое возбуждение от порнографии. Тепло текущее от сердца к тазу и обратно давало мне сил и чувство счастье. Чёрт побери! Не уж-то Я полюбил эту грубую шлюху, и только поэтому мне так хорошо. Освободив свой член, Я взял его в руку. На видео тонкие женские пальцы с аккуратным маникюром ласкали клитор и время от времени ныряли во влажную щель влагалища. В судорогах оргазма её пышная белая грудь подрагивала, Я не мог себе простить, что в этот момент не вижу её лица. Я кончил. Вытерев руки, Я так и уснул, уткнувшись лицом в тёплое одеяло.

* * *

— А потом ты мне начал кричать, типа: «Не спи! Не спи!», но Я этого не слышал просто, как будто по губам читал.

Холодный ветер морозил губы и щеки, не давая говорить слова правильно.

— А ты что по губам читать умеешь? — Светлый уткнул нос в серый шарф, и его голос доносился приглушённо.

— Не, но во сне умел.

Под прессом наших ног, снег жалобно скрипел, приминаясь к серой тротуарной плитке. Я вытащил руку из кармана и открыл дверь кафе. Заведение называлось «Чай-Ник». Прочитав вывеску, Я сразу начал вспоминать все слова на «Ник» которые знал. Зачем? Не знаю.

В небольшом зале стояло несколько столов, восемь или десять, точно не помню. Мы сели за тот стол, что стоял возле окна в дальнем правом углу. Практически сразу к нам подошла молоденькая официантка с чёрными волосами ниже плеч, кратко поздоровалась, оставила на столике два меню и быстро удалилась.

— А потом… Я вроде как смотрю вокруг и понимаю что какой-то косяк, — продолжал Я рассказывать сон.

— В смысле косяк? — спросил Светлый.

— Ну, знаешь, как будто мозг затормозился. Залипаю на чём-то и слышу, что мир вокруг движется, а Я нет.

— Слышишь?

— Ага. А потом, смотрю на всех вокруг и как будто зверей вижу. То есть Я осознаю, что это люди, у них лысая кожа, нет хвоста и рогов, но разум воспринимает всех окружающих как животных. Я думаю про себя, «Что Я тут делаю, вокруг одно зверьё, все лают, мычат». А сам подхожу к зеркалу, смотрю, а Я точно такой же, лаю, мычу. И мне так мерзко стало, как будто Я в зверинце нахожусь, а вокруг дерьмом несёт, как в хлеву.

— А ты знаешь, как в хлеву воняет? — с сарказмом спросил Светлый.

Я замешкался, вспоминая, как может пахнуть в хлеву, да и как хлев выглядит сам по себе. Скорее всего, это большой деревянный сарай с коровами и свиньями. А мог ли Я там быть? В принципе мог. А когда и где? В детстве… во Владивостоке.

— Да… — ответил Я, не зная, считать свой ответ за правду или за ложь. — А что было потом, не помню. Вот такой сон.

— Ясно. Ты что будешь?

— Эспрессо, наверное.

— Нах эспессо, давай латте с сиропом! — широко улыбнулся Светлый.

— Ха-ха, не так-то конечно можно, но что-то как-то по гейски будет. Ты не находишь?

— А тебе не пофиг? — серьёзно спросил он.

— Что именно? Что мы будем сидеть, потягивать через трубочку гейский кофе вдвоём, два молодых и красивых парня, и то, что вон та симпатичная официантка подумает, что Я гей?

— Угу.

— Конечно пофиг! Давай мне тогда самый радужный латте, который здесь есть, — засмеялся Я, подзывая девушку с подносом.

— Принесите нам, пожалуйста, два самых гейских латте, что у вас есть, — вполне серьёзно попросил Светлый официантку.

— В смысле, — не поняла девушка. — Вам латте с чем?

— С чем-нибудь радужным и сладеньким, — продолжал уже Я.

— Хорошо, тогда два латте с радужным сиропом. Это всё?

— Пока да. Спасибо солнце, — сказал Светлый, сделав педантное движение рукой.

С уходом девушки смех прекратился. Мы снова спокойно сидели за столом и серьёзно разговаривали.

— Хороший сон, полезный. А мне, как Я в Москву приехал, ничего не снится. То есть снится что-то, но Я так крепко сплю, что не запоминаю.

— Устаёшь… — сказал Я, подводя итог. — Ты не запомнил, как зовут официантку?

— А она и не представлялась.

— Ну а на бейджике?

— Х.З., не обратил внимания. Сейчас придёт, посмотришь.

Как будто подслушав наш разговор, черноволосая девушка подошла к столику и поставила с подноса два высоких фигурных стакана с разноцветным содержимым и спиральными трубочками. Я сразу уронил взгляд на её правую руку и грудь. Рука была белая, с длинными тонкими пальцами и аккуратно подстриженными ноготками, без браслетов и колец. На груди висел бейдж с именем «Посирушь». Прочитав, Я немного отшатнулся и чуть не засмеялся.

— Посирушь, а можно нам кальмаров сушёных под латте? — спросил Я улыбаясь.

Светлый тоже улыбнулся и одобрительно кивнул.

— Ну, во-первых, не «Посирушь», это не мой бейдж, — как-то властно начала девушка, — а, во-вторых, у нас чайное кафе, а не пивная. Кальмаров, к сожалению, не подаём. Может вам тирамису принести или пирожное какое-нибудь?

— Тирамису?! Мы что похожи на геев?! — наигранно возмутился Светлый, наровито сделав голос более брутальным.

Я не выдержал и засмеялся во все силы. Всё это было конечно невероятно тупо и по-детски. Понятно, что никому до нас не было дело, и из-за того что мы заказали латте с тирамису, на нас никто бы даже не посмотрел и уж тем более не посчитал геями. Даже если бы мы полезли друг к другу прилюдно целоваться, всем всё равно было на нас пофиг. Тем не менее вся ситуация меня забавляла до коликов в животе.

Девушка резко развернулась и ушла в сторону барной стойки.

— Ты её обидел, — сказал Я Светлому.

— Походу, но зато ты посмеялся. Дело приоритетов. И теперь мы знаем, что её зовут не Посирушь.

Я согласился с утверждением друга, и припал к спиральновидной трубочке, торчащий из стакана со сладким кофе.

— Я сейчас в верехелевский поеду, там нужно будет с барышней одной встретиться. Ты домой когда придёшь? — спросил Светлый.

— Не знаю. Я вот всё думаю про Посирушь.

— Про кого? — улыбнулся мой собеседник.

— Ну, про ту девушку, которая должна была принять наш заказ, но по какой-то причине не пришла на работу и под её бейджиком весь день работает та чёрненькая. Как она выглядит, эта Посирушь? Может она страшная жирная таджичка, с бородавкой на носу, а может её и вовсе не существует. Может быть, этот бейджик был создан ради смеха, для тех официанток, которые забывают свой бейджик дома или опаздывают, например. Загадочная история неведомой мне Посирушь. Знаешь, думаю, Я должен узнать, что оно такое, эта Посирушь.

— Значит, это твой план на сегодня?

— Ага.

— Ну, хорошо. Тогда дерзай, мой друг, как многие дерзали, — сказал Светлый избитую своим языком фразу, — а Я тогда поехал.

Светлый встал, полез за деньгами в карман, Я жестом указал на то, что сам за всё заплачу, и он ушёл по делам.

Так-то на саму Посирушь мне было всё равно, это была официальная версия для Светлого, чтобы не рассказывать ему всё то, что рассказывать мне пока не хотелось. Всё дело было в той официантке, и что-то в ней мне было до боли знакомое, до такой боли, что мой пытливый ум начал выдвигать уже самые смелые идеи.

Я сидел в кафе и допивал свой латте в одиночестве. Когда снова подошла та девушка, чтобы отдать счёт, Я спросил у неё, во сколько закрывается кафе. Она ответила, что в половину полночи, а на часах было только одиннадцать утра. Хотелось, чтобы день прошёл быстро, приведя меня сразу к половине двенадцатого ночи.

Если сильно чего-то хотеть, то путём терпения и монотонного труда можно этого достичь.

Я представил, как Я буду сидеть за этим же столом через двенадцать часов и вспоминать, как Я мечтал об этом моменте именно сейчас. За окном светло. Я крепко сомкнул глаза и открыл их. Теперь темно. На улице горят столичные огни, устало идут люди. Я вспомнил, как двенадцать часов назад мечтал именно об этом моменте. Было бы великолепно забыть прошедший день и воспринять всю эту ситуацию реально, как будто я просто закрыл глаза и открыл, оказавшись в другом времени. Но были дела, которые были сделаны за этот день, были свершения, которые оставили явный, прямой след в моей памяти. Целый день за стенами этого кафе, который можно было бы забыть, но нельзя.

Я допивал горький эспессо, не потому что это было круто или вкусно, а потому, что Я сильно устал от прожитого дня, и нужно было взбодриться. Ко мне подошла официантка, но не та, что подходила раньше. Эта девушка чуть пониже и с длинными русыми волосами, заплетёнными в косу.

— Извините, мы закрываемся, — сказала мне девушка с милой улыбкой.

— Да, конечно, — опомнился Я. — А вы можете мне рассказать про Посирушь?

— Извините, про кого?

— Про Посирушь, она должна работать у вас, — ответил Я.

— Ааа… — заулыбалась официантка. — Да, конечно. Её сейчас нет в зале она… — девушка осмотрела зал. — Я бы конечно помогла вам её найти, но меня уже ждёт машина на улице, и сами понимаете…

— Понимаю… — устало сказал Я.

— Вы можете спросить у администратора, он вон там должен быть, — она указала на дверь с надписью «Служебное помещение», — он вам может помочь.

Спрашивать у администратора что-либо мне вовсе не хотелось, иначе сделать это Я мог и утром. Мне хотелось лично и долго, желательно во время прогулки, после работы пообщаться с той, что носила это странное имя весь день на своей груди. Вот что мне хотелось.

Но сидеть на месте было нельзя, кафе закрывалось. Я встал и зашёл в служебное помещение. Оно состояло из маленького коридора и четырёх дверей, без каких либо опознавательных табличек. Я дёрнул ручку первой двери, но остановился. Приоткрыв маленькую щель, Я заглянул в комнату. Спиной ко мне стояла девушка с длинными чёрными волосам, это была та официантка, которая обслуживала меня с утра. Она переодевалась и была только в нижнем белье. Девушка натягивала колготки и не обращала на меня внимание. Обычно люди очень чувствительны к чужим взглядам, особенно девушки и особенно. когда они обнажены. Наверное, какой-то инстинкт, старый и забытый. Инстинкт вполне понятный и полезный, коль, если на тебя хищник из кустов смотрит. Но у этой девушки он был атрофирован, то ли по причине её собственной хищности, то ли по причине её изъезжености. Чёрное кружевное бельё было намёком то ли на строгость, то ли на похоть. Медленным и чётким движением рук она натягивает колготки, как-то сухо и строго, как будто сердится на что-то. Я теряюсь в двуличности момента, то ли атмосфера перенасыщена строгой эротикой, то ли академическим пренебрежением.

Я смотрю на изгибы её бёдер, грудей и чувствую, как всё данное природой тепло устремляется куда-то в грудь, потом в живот и ниже. С другой стороны разум мой переполнен страхам и уважением, уважением перед необычайностью её серьёзного взгляда и страхом перед гневом её духа, если она заметит мою похоть.

Сколько ей лет? Она старше меня? Я не мог отделаться от чувства собственной юности. По виду лет двадцать, может меньше или больше. Из-за нынешней активной акселерации практически невозможно наверняка узнать возраст современной девушки. В какие-то секунды у меня в голове родились совершенно дикие мысли. Почему-то Я представил себя её сыном, и как будто подглядываю за своей матерью, пока отца нет дома.

От омерзения Я невольно вздрогнул, рука держащая ручку двери пошевелилась, и дверь приоткрылась ещё немного. Небольшая комната наполнилась неприятным скрипом давно несмазанных петель двери. Сухое, задумчивое лицо девушки не изменило выражения, когда она увидела мой наглый испуганный взгляд. Она несколько секунд без каких либо действий смотрела на меня, видно ожидая, когда же Я начну извиняться и захлопну дверь. Но Я стаял, как вкопанный, не изменяя своим желаниям. Не знаю, покраснело ли моё лицо, и было ли мне вообще тогда хоть немного стыдно за свой неловкий поступок, но Я продолжал стоять. Не говоря ни слова, она отводит свой взгляд к ногам и продолжает натягивать колготки.

Не делая глубокого вздоха, Я в два шага преодолел расстояние между нами. Крепко схватил руку, которой она держала край бежевых колготок и замер. Она, всё с тем же сухим спокойствием смотрит мне в лицо, потом на мой лоб.

Не осознавая своего будущего, Я начал мямлить. Я хотел сказать что-то важное, всё то, что было сейчас во мне на чувственном уровне. В голове не слышно мыслей, лишь какие-то эмоции, пробегающие по телу от кончиков пальцев к солнечному сплетению, к затылку и оттуда к желудку.

— Я…я. Может быть. Давай… нет, Ты, ты такая…. Тебя нет, то есть кроме тебя нет…

Её лицо впервые изменилось. Сначала мимика её отразила мысль «Что за бред ты несёшь?», а потом глаза её приоткрылись, брови приподнялись. И вроде как она даже приоткрыла рот, чтобы что-то сказать. Она узнала меня! Вдруг Я дёрнулся и понял, что не могу сказать словами то, что не рождается в моей голове как мысль. Я сжал кулак и со всей силы ударил эту девушку по лицу. Хруст ломающейся челюсти обнажил моё сознание.

Я дёрнулся и проснулся. Глаза немного щипали от сухости. Я стоял за дверью служебного помещения, немного приоткрыв её. На моих глазах переодевается темноволосая девушка в чёрном кружевном белье. Я прикрыл дверь и сделал глубокий вдох. Сердце билось, как у бешеной собаки, непонятно из-за чего именно. Быстрым шагом Я направился к выходу. У барной стойки стоит та официантка с толстой русой косой. Она уже одета в чёрное пальто и готовилась уходить.

— Извините, пожалуйста. Девушка! — окликнул Я её. — Скажите, а как зовут девушку с длинными чёрными волосами, которая тоже работает у вас здесь, официанткой.

Она немного задумалась и ответила вопросом на вопрос:

— В нашей смене? Если в нашей-то у нас есть Вера и Ася, тёмненькие. Вам кто нужен именно?

— Я не знаю… — честно сказал Я.

— Ну Вера уже ушла вроде, а Ася ещё должна быть. Я видела её недавно.

— Спасибо большое, — Я благодарно улыбнулся.

К русой девушке подошёл высокий парень с короткой стрижкой, в длинном чёрном пальто, поцеловал её в щёчку и увёл на улицу.

Голова немного замутнела. Я почесал подбородок и задумался.

— А служебный выход из кафе есть? — сухо спросил Я у бармена, который тоже уже заканчивал свои дела, запирая кассу.

— Нет. Только этот, — так же сухо ответил он.

«Хорошо», — подумал Я, надевая куртку.

На улице была тихая зимняя ночь, тихая, опять же по московским меркам. Не было ветра или снега, стихия благосклонно щадила жителей, не давая воли своему буйному характеру. Сами жители, никого не щадили, ни себя ни стихию. Третьесортная музыка из окон ночных заведений, шум дорог и громкие разговоры прохожих, бурей проносились по Москве, как многоголосная пурга, как крикливая вьюга.

Я стаял недалеко от входа, наблюдая, как гаснет вывеска кафе «Чай-Ник». Через несколько минут скованными движениями из заведения вышла девушка в короткой куртке с меховым капюшоном на черноволосой голове. Она спустилась со ступенек и пошагала в сторону большой дороги. Я пошёл следом.

Подойдя быстрым шагом чуть поближе, Я окликнул её, по возможности мягким добрым голосом:

— Юдина! Подожди!

Девушка встала, как вкопанная, постояла две секунды и, не оборачиваясь, продолжила свой суетливый шаг.

Я догнал её и, не вытаскивая рук из кармана, пошёл рядом с ней.

— Как дела? Ты здесь работаешь? — начал Я как старый добрый друг, как будто мы знакомы несколько лет и просто давно не виделись.

— Извините, — начала она говорить, не смотря в мою сторону, — Я вас не знаю. Вы, наверное, ошиблись.

— Неа, не ошибся. У тебя три яркие родинки в ровном треугольнике на груди. Вот здесь, — Я указал пальцем на её грудь.

— А подглядывать нехорошо, — сухо продолжила она. — Это можно воспринять как домогательство. Если вы не отстанете от меня, Я закричу.

И Ася сровняла меня холодным смелым взглядом.

Я утрированно усмехнулся. Чёрт побери, она знала, что Я за ней подсматривал.

— Мне просто нужно в ту же сторону, что и тебе.

— И куда же тебе нужно? — ехидно спросила она, но в её голосе появлялись эмоции и это меня очень радовало.

— В общежитие, — сказал Я, смотря ей в глаза.

Ася остановилась. На сухом от серьёзности лице появилась обеспокоенность.

— Зачем тебе туда? — спросила она, сглотнув слюну.

— Потому что ты там живёшь, — ответил Я уверенно.

Она ненадолго замолчала.

Я не знал, что Ася живёт в общежитии, это была догадка, догадка, родившаяся из облака ольхового света окружающего всё то, что можно почуять, но нельзя увидеть. От Аси пахло старыми обоями, советской мебелью, общей кухней, душем, запахом двух-трёх девушек, которые были, наверное, соседками по комнате. Я чуял этот запах не носом, а сердцем. Сердце дышало этим ольховым туманом, отправляя узнанное не в разум, а сразу на язык.

— Что ты от меня хочешь? — спросила она, не двигаясь с места.

— Просто пообщаться. Ты разве меня не узнала?

— Узнала, и что из этого? Ты потрахаться хочешь или что?

Последние слова Ася сказала так обречённо и обыденно, что мне стало тоскливо. В эту же секунду мне захотелось, чтобы всё кончилось, вот всё то, что происходит сейчас. В одно мгновение весь радостный настрой, толкающий меня на свершения, выветрился. «Ты потрахаться хочешь или что?», как будто она знает меня, как будто мне нужно только это. Я глубоко вздохнул, посмотрел на Асю, как любящий человек на безнадёжно обречённую больную.

Развернувшись, Я ушёл в сторону пустыря. Молча и быстро.

Ася стояла на дороге, где на моё удивление не было машин. Пошёл сильный снег. Её образ скрылся за белой пеленой.

* * *

Дома воняло горелым кофе. Я зашёл на кухню, в раковине, залитая мыльной водой лежит медная турка. Я подошёл к окну, чтобы открыть форточку и скривился от вони. Сдержав несколько рвотных позывов, Я решился найти источник запаха. Заглянув под шкаф, в котором на кухне хранилась посуда, Я нашёл разрезанную вдоль брюха рыбу. Вываливающиеся из неё потроха смердели тухлятиной. Я снова схватился за рот и прокашлялся. Запах настолько резки и раздражающий, что вдыхать его носом невозможно. Я быстрее побежал к раковине втянуть запах горелого кофе.

— Светлый! — закричал Я. — Что за хрень?!

Тишина. Я мигом вышел из кухни и с хлопком открыл дверь Светловой комнаты. Он лежал на толстом белом ковре, который купил недавно, и наблюдал за потолком. Глаза его широко раскрыты, внимательно вглядываются в люстру, а на лбу красуется розовое, как шкура поросёнка пятно.

— Чувак! Какого хрена там валяется эта тухлятина? Откуда она вообще? — непонимание и злость наполняли мои слова.

Светлый глубоко вздохнул, закрыл глаза и повернулся на бок.

— Эй… — я легонько пнул его ногой по заднице.

— На рынке купил, — сухо ответил он.

— А посвежее рыбы не было? Я бы ухи сварил. И нахер ты её под шкаф зашвырнул? Вся кухня провоняла.

— Знаю… — лениво сказал Светлый, — поэтому Я спалил немного кофе?

— Зах!? Не легче было выкинуть рыбу? — ситуация начала немного меня смешить, но совсем немного, только чуточку. Всё остальное по-прежнему было заполнено возмущением.

— Зачем её выкидывать? — с искренним удивлением посмотрел на меня друг, пристав на локти. — Я её купил.

Я не выдержал и засмеялся.

— Ты что, накуренный что ли?

Он презрительно цокнул в мою сторону и снова улёгся на ковёр лицом в потолок.

— Ложись рядом, кое-что расскажу.

Я обречённо вздохнул и лениво, кряхтя по-старчески, улёгся рядом со Светлым на ковёр.

— Я понял, как разогнать свой мозг, — сказал он обыденно, но в тоже время с ноткой таинственности.

— Разводить гниль на кухне? — отозвался Я с сарказмом.

— Не…

Что-то в голосе, в интонациях, в самих словах Светлого изменилось. Это не бросалось на слух сразу, это ощущалось как долгое послевкусие. Он говорил спокойно, внятно и без каких либо эмоций. На все мои шуточные провокации и сарказм он отвечал только словом, без лишней улыбки или гнева. Я заинтересовался.

— Не думай, чувствуй, — сказал Светлый и со всего маха треснул себя по лбу ладонью.

Розовое пятно на лбу покраснело.

— Это ты что? — удивился Я.

— Это чтобы не думать. Когда попробуешь, поймёшь.

Его взгляд снова опустел и впился в люстру.

— Окей, а в чём суть?

Светлый прикрыл глаза, глубоко вздохнул и на выдохе резко поднялся на локти.

— Ладно. Сейчас расскажу тебе, а потом буду не думать, и ты не будешь меня спрашивать. Договорились?

— Угу, — буркнул Я.

— Ты знаешь про тот миф, ну, мол, человек пользуется только десятью процентами своего мозга?

— Знаю, — ответил Я.

— Ну так это всё трёп. Мозг человека задействован почти полностью, иначе бы повреждение девяноста процентов серого вещества в голове не вело бы ни к какому нарушению в мыслительном аппарате человека. Тем не менее! — он вскинул палец к верху, указывая на люстру. — Человек и вправду использует только десять процентов своего разума. Не мозга, а разума! То есть реализует потенциал своего органа лишь на десятую часть. Это то же самое, что, если бы ты всю жизнь питался только кефиром, хотя твой желудок способен переваривать и грубые растительные волокна и мясо и даже гвозди. А ты знаешь, почему ты всю жизнь питался кефиром? Потому что кто-то сказал тебе, что твой желудок кроме него ничего переварить не в состояние.

— Хорошо, — согласился Я, ход мысли Светлого мне нравился. — Что дальше?

— Считается, что самым репродуктивным способом развить свои интеллект является сбор информации и анализ её. В частности случаев сбором информации является общение с людьми и чтение книг, а анализом это мыслительный процесс. Мы слушаем субъективную точку зрения собеседника, то бишь собираем информацию. А потом во время мыслительного анализа прокручиваем у себя в мыслях то, что и так нам известно, ибо в наших мыслях не может быть того, что нам не было известно ранее. Логично? Логично. Ну, это не суть, это Я сейчас об абсурдности субъективного человеческого мнения. Вот, например, когда-то в детстве Я подумал, что человек вполне возможно способен управлять матерей, если предмет воздействия изучить вплоть до количества сверх малых частиц в нём. Я рассказал эту теорию учителю физики у нас в школе, он высмеял её и сказал, что Я пересмотрел мультиков. В итоге, спустя десять лет в научном журнале Я читаю статью очень уважаемого физика, изучающего квантовую механику. В своей статье, он описывает концепцию, почти слово в слово повторяющую мои предположения в двенадцать лет. В итоге, получив информацию от человека, учителя физики, Я отстранился дальше от предполагаемой истины.

— Ты выдвинул такую концепцию в двенадцать лет? — не поверил Я.

— Да, но не об этом сейчас. Не сбивай меня. В общем, — он на секунду замолчал, — любое обсуждение с человеком, того, что ты мог узнать посредством созерцания или чувственного опыта является отупительным действием. Любой мыслительный процесс в твоём разуме, так же является отупительным. Почему? Потому что ты не способен подумать о том, чего нет в твоей памяти. Ты просто перематываешь плёнку, повторяя в голове старые мысли. Какой в этом смысл? Ты только зря расходуешь энергию своего разума. Мимо тебя идёт красивая девчонка, у тебя в голове звучит — «Вау, какая красотка». Зачем? Ты ведь и так это знаешь, это было в твоей голове ещё в тот момент, когда ты только её увидел. Твои глаза запомнили это и уже передали информацию в твой разум. Зачем тебе это повторять вслух своих мыслей? Не думая, не общаясь с людьми, которые думают, ты познаёшь мир только через созерцание, через чувственное восприятие. У тебя уже не будет той мысли, что твой желудок переваривает только кефир. Ты будешь есть всё подряд, пока не наткнёшься на то, что ты переварить по-настоящему не сможешь. Точно так же твой разум будет воспринимать в себя всё, что есть вокруг, то, что ты видишь и не видишь. Количество ударов твоего сердца в минуту, длину твоего шага, расстояние от тебя до луны. Ты не понимаешь, сколько это в метрах, так как ты не способен обратится к своим мыслям, чтобы они перевели это в числа. Ты просто знаешь это и всё. И прийти к этому можно через чувства.

И Светлый ещё раз с размаху, не жалея себя, треснул рукой по красному лбу. В мгновение глаза его снова стали пустыми.

Я так же замахнулся, чтобы треснуть себя по лбу, но Светлый остановил мою руку.

— Обожди, рано ещё. Ты меня про рыбу не спросил.

— А точно! Так зачем рыба?

— Пошли, — Светлый встал с место и пошёл на кухню.

У окна всё так же несло тухлятиной, меня снова потянуло блевать. Светлый же, присел на корточки и спокойно втянул носом запах.

— Ты думаешь, что этот запах омерзителен? — спросил он. — Но ведь на самом деле в нашем носу нет рецептора, который отвечает за восприятие омерзительного запаха. Если перед младенцем положить кусок тухлой рыбы он не заплачет, он не будет корчиться в приступах рвоты. Он просто будет вдыхать его, как запах роз или свежего хлеба. Ты сейчас мучаешься только из-за того, что кто-то когда-то сказал тебе, что запах тухлой рыбы это «фу!». На твоих глазах, возможно, кто-то так же как ты сейчас кривил лицо в омерзении и мучился от приступа рвоты. Ты запомнил это, и теперь сам, не осознавая того, просто повторяешь увиденное в своей жизни, как повторяешь старые мысли в своём разуме. Попробуй не думать. Попробуй просто чувствовать. Это не просто, по себе знаю.

Светлый с улыбкой потёр свой красный лоб.

— А теперь не думай! Просто не думай! Чувствуй… — он отвернулся от меня и сел на кафельный пол, чтобы, как Я понял, не отвлекать меня от процесса.

Я нахмурил лоб. Вокруг продолжало нести тухлятиной, и в голову то и дело лезла мысль, что нужно выкинуть эту гниль из дома. Но нужно было не думать.

Присев на стул Я обратился взглядом к другу. Он сидел на полу, прижав колени к груди, и смотрел на шкаф, под которым валялась рыба. Лица его Я не видел, видел только затылок, покрытый густыми длинными волосами цвета орехового дерева. Иногда его волосы отблёскивали платиной, холодным драгоценным металлом, иногда пшеницей, в зависимости какое было освещение. В этом плане чистокровным европейцам, конечно, повезло, Я про волосы, да и про глаза. Если, например, пара ждёт ребёнка, она может немного помечтать о цвете волос чада, какой он будет, русый, блондин, или шатен, а может рыжий. И в глазах есть разнообразие, их цвет может быть голубым, как у папы, или зелёный, как у мамы, а может, глазки у малыша будут жёлтые-волчьи, как у дедушки, или серо-синие, как у бабушки. У японцев же иначе, если семья ждёт ребёнка, о цвете волос и глаз уже не спорят, ответом почти во всех вопросах будет «чёрный» и «чёрный», а ну и иногда коричневый встречается, есть такое дело.

Я посмотрел в отражение окна на свои волосы, — чёрные, прямые и смольные. Тут же мне вспомнился отец: худощавый, тёмный и узкоглазый. Как мама могла когда-то полюбить такого? Я опять подумал о Владивостоке, о деде, о… СТОП! Я с силой встряхнул голову. Нужно не думать.

Расслабив мышцы лица, Я уставился в затылок Светлого. Стараюсь уже не обращать внимания на цвет волос и собственные воспоминания. Я впустил пустоту в свою черепную коробку. Я глубоко вздохнул и с выдохом вымел из своего разума последние мысли. Тишина в голове тут же отозвалась давящем чувством, как будто в самом центре головы образовался вакуум, втягивающий в себя всё, что есть вокруг. Сильно потяжелел затылок, всё налилось свинцом и потянуло вниз. Тут Я поймал себя на мысли, что думаю о том, какой тяжёлый у меня затылок. «Нет!» вскликнул Я у себя в мыслях, и мысль раздалась эхом по пустой черепной коробке.

Снова настала тишина. Я не думал ни о чём, контролировал каждое слово в своей голове. Тишина. Но слова лишь самая поверхностная мысль. Вместо них на более глубоких слоях сознания начала появляться музыка. Простая незатейливая мелодия, которую я слышал сегодня на улице. Она звучала сама по себе, независимо от моих стараний. Я попробовал вернуть голове прежний вакуум, но песня продолжала играть.

— Чувствуй! — крикнул Я в сердцах, и со всего размаху шлёпнул себя ладонью по лбу.

Боль резко обожгла кожу, потом громкий хлопок. Тошнотное чувство боли ёкнуло где-то внутри головы. От шока моё тело забыло то, что делало секунду назад. Настала абсолютная тишина, не только в голове, но и в теле. Но длилось это недолго, боль понемногу сошла и в голове начали возникать образа, картинки того, как Я шлёпаю себя по лбу. Внутренние демоны видно издевались надо мной, они прокручивали в голове эти нехитрые кадры, и могу поклясться, Я чувствовал чьё-то сарказмистическое веселье.

— Не думай! Чувствуй! — Я ещё и ещё раз ударил себя по лбу. Боль на мгновение останавливала мыслительный процесс, но через какое-то время всё возвращалось.

Я глубоко вздохнул, и смиренно уставился на шкаф, туда, куда смотрел Светлый.

— Ударься лбом о свою макушку, — пусто сказал Светлый.

— Да, — так же пусто подтвердил Я его мысль.

Я понял, что хотел сказать мой друг, и этого было достаточно. Эмоции не требовались, не требовались привычные шутки, провокации, намёки, долгое обсуждение, всё то на что Я обычно тратил столько сил и времени.

За окном во всё горло закричал какой-то пьяный. Потом звук разбитой бутылки и громкий хохот женских голосов. Кто-то дёрнул струны гитары, та раздалась расстроенным аккордом. Я знал, что это за аккорд, Я даже знал какой аккорд пойдёт следом, но так как голова моя была пуста, сказать, как называются эти аккорды, Я не мог. Я ничего не мог передать словами, ибо всё, что Я ощущал на данный момент, можно понять только чувствами. Тут Я в мгновение понял, чего человечество лишилось, научившись общаться между собой. Всё то, что невозможно передать словами, кинуло в лету. А ведь это именно то, что сейчас позволило бы воспользоваться всем потенциалом моего разума, без ограничений.

На улице хриплым голосом зазвучала какая-то дворовая песня. Тут Я понял, что это меня нисколько не раздражает. Я спокойно воспринимаю то, что есть вокруг и не проявляю агрессию к этому. И просто из-за того, что у меня нет тех мыслей, которые бы звучали как: «Что за ужас! Уроды пьяные, побыть в тишине невозможно». Скорее всего, эта мысль была заложена в меня с детства. Так часто отзывалась о ночной пьяни мама. Теперь у меня не было мыслей, Я был нейтрален в этом мире. Не было эмоций, было лишь восприятие.

— Чем пахнет? — спросил Светлый, продолжая смотреть на шкаф.

— Рыбой, — ответил Я.

Втянув запах поглубже, Я удивился. Запах был вроде знакомым и в тоже время новым для моего носа. Я никогда не замечал, что тухлая рыба пахнет железом, сахаром, илом и даже слабой ноткой копчёности. Разум не знал, как воспринимать такой букет запахов, потому что не было в голове подходящей для этого мысли. Мой нос же, воспринимал запах таким, каким он был, без лишних… чужих суждения.

— Железом, сахаром, илом, копчённым и… — попытался Я принюхаться повнимательней.

— И тухлой рыбой, — продолжил Светлый мою мысль.

— Да, и тухлой рыбой, — согласился с ним Я, спокойно признавая истину.

— Вот об этом Я и говорил, — продолжил мой друг. — Мысли и разговоры отупляют нас. Мы перестаём развиваться, мы уже не видим всех собственных возможностей. Даже то, что Я сейчас тебе говорю, отупляет и меня, и тебя. Если бы Я промолчал, мы бы с тобой были бы более прошаренными в жизни. Если бы когда-то твоя мать не заговорила бы с тобой, то Я даже боюсь представить, насколько бы ты был сейчас свободен.

Светлый повернулся и со всего размаху треснул меня своей ладонью по лбу.

* * *

Я резко открыл глаза, сердце стучало, как у бешеной собаки, дыхание было резким и глубоким. Вокруг темнота. Я протёр лицо и скинул с себя одеяло. Подушка вся мокрая от пота, Я предпочёл её скинуть с кровати на пол. Дотянулся до кресла, взял с него маленькую подушечку и засунул её себе под голову.

— Пипец… — прошептал Я себе под нос.

Я потрогал свой лоб, он не болит, и шишки тоже не ощущается, хотя память о резком ударе всё ещё висит на самом видном месте чертогов моего разума. Дождавшись пока пульс успокоится, а дыхание выровняется, Я пошёл на кухню. Включил свет, налил себе в стакан воды и добавил в неё две ложки сахара.

Через несколько мнут, точно так же как и в прошлый раз проснулся Светлый. Почёсывая зад, он вошёл на кухню и заглянул в холодильник.

— Чего не спишь? — спросил он зевая.

— Что-то меня прёт, — ответил Я, поглядывая в воду. — Где тухлая рыба?

— Какая рыба? — не понял он вопроса.

— Ясно… — протянул Я. — Свет, со мной что-то не так. Меня второй раз уже так прёт. В общем, — Я посмотрел на друга, — мне сны снятся, точь-в-точь, как реальность. Что с тем домом в лесу, что сегодня с рыбой. А вчера, так Я вообще на ходу уснул, приснилось, что Я одной барышне по челюсти смазал. И всё не отличишь ведь, где сон, а где нет.

Я задумался.

— Угу, — без интереса поддержан он меня, и достал кефир. Налив кисломолочный продукт в большую кружку, Светлый опёрся на столешницу рядом со мной и залпом опрокинул стакан.

Мы оба молчали и смотрели в одну точку на стене.

— А в тех снах, — начал Светлый, тихо и заинтересованно, — ты что делаешь?

— Ну, много чего. В принципе всё то, что и делаю обычно, поэтому как раз не могу отличить, где явь, а где нет. Хотя потом, Я делаю что-то такое, что никогда бы в жизни не сделал. Не ударил бы девушку или не стал бы разнюхивать тухлую рыбу. А потом Я это делаю во сне и всё равно считаю, что это реальность, пока не проснусь.

— М… да, — протянул Светлый. — На самом деле тебе ведь сильно повезло….

У меня в голове возникло дикое дежавю. Казалось, он должен сейчас сказать «мне снов вообще не снится, с тех пор как Я в Москву приехал». Но Светлый промолчал и не продолжил фразу, лишив меня возможности проверить свою догадку.

Я посмотрел на друга, его взгляд застыл, уткнувшись в стенку, а лицо искажалось в гримасе задумчивости. Ему что-то хотелось сказать, что-то важное, а может наоборот бредовое. Он не знал, пойму Я его слова или нет, нужно знать мне это или Я обойдусь. Поэтому он промолчал. Хлопнув меня по плечу, он сказал:

— Иди спать, завтра в универ, а мне… мне тоже чего-нибудь делать нужно будет.

* * *

— Я серьёзно! — мои слова доносились сквозь улыбку и полуночный мороз.

— Да не может такого быть, — смеялась в ответ она.

— Я клянусь тебе! Я кидаю этот камушек в дырку, а он обратно вылетает и мне по лбу, — Я щёлкнул себя по месту, куда когда-то попал камень. — Я сам офигел. Испугался и домой побежал. Больше Я к этой дырке в земле не подходил.

— А чего испугался? — смех в нашем разговоре начал подтаивать, и Ася крепче сжала мою руку.

— Ну, так маленький был… не знаю. Ну, вот представь, ты кидаешь камень в колодец, в чёрный-чёрный, что дна не видно, а этот камень тебе обратно в лоб вылетает. Разве бы ты не испугалась?

— Неа, — ответила она.

— Врёшь, — с ехидством сказал Я.

— Вру, — с улыбкой ответила Ася.

Сухая, морозная пустота парка ловила наши слова и превращала их в молчание. Ни ветра, ни снега, ни эха. Тишина московских парков — это когда нет никаких звуков, помимо гула далёко проносящихся машин.

Мы должны были доехать, а потом и пойти до дверей старого общежития. Старого пропахшего запахом многих тысяч душ. Я чувствовал его, тяжёлый и в тоже время тёплый шум множеств голосов. Жить с ним можно было, только приняв его полностью, и став частью общего монотонного течения, даже не течения, а скорее болота. Стоило, правда, признать это болото своим врагом, как жить в общежитии становилось невозможно. Общая кухня, ванная, туалет, всё становилось отвратительным, заляпанным грязными касаниями бюджетных студентов и членов малоимущих семей.

Но при всей своей развитости мышления, Ася позволяла себе не думать о чужих руках касавшихся раковины, в которой она умывалась каждое утро, как не думала о чужих глазах, касающихся её груди через экраны мониторов.

Когда мне было четырнадцать, у меня был товарищ, его звали Филипп. Он был очень одарённым парнем, разум его выходил за грани моего понимания, и Я им восхищался. Позже, правда, мы с ним сильно поругались и больше никогда не общались, но поначалу неплохо ладили. Как-то он мне сказал: «Я бы очень хотел пообщаться со шлюхой, нормально, по-человечески. Представляешь женщину, для которой её тело уже не есть „табу“, для которой секс, это просто заработок и ничего более». Сказал он мне это, кажется, будучи под накуркой, но, чёрт побери, он был прав.

Ася не была шлюхой. Она не занималась сексом ни с кем, кроме себя. Но при этом её тело не было для неё храмом, его вообще вроде как бы и не было.

Я не знал, как воспринимать Арсению. Я не мог назвать её истасканной, она не ложилась под каждого по пьяни и не продавала своё тело. Она продавала видео с записью того, как она онанирует, а онанируют, как мы знаем все, даже девочки из семей церковников. Тем не менее, как говорил Филипп: «Её тело не табу».

Ради юношеского азарта, в моменты наших встреч, Я пытался дотронуться до интимных частей тела Аси. Не только ради собственного либидо, но и надеясь увидеть какое-никакое отражения моих действий в её глазах. Пусть то была бы улыбка или смущение, пусть злость или разочарование. Но не было ничего, никакой реакции. Как будто Я гладил по груди скалу, которая продолжала серьёзный разговор, не обращая внимания на ласки.

— У меня нет тела, — сказала Ася.

— Почему? Вот, Я ведь глажу его, — произнёс Я, трогая её за живот и чуть ниже, когда мы ехали в метро.

Это был последний поезд, и вагон был почти пуст.

— Не знаю. Оно не моё… оно как будто пустое. Единственное, что Я чувствую своим — это моё лицо.

Я хотел было нежно прикоснуться ладонью к её щеке, но рука девушки остановила моё движение.

— Нет, не надо. Оно моё… ещё.

— Хорошо, — Я опустил руку ей на колено.

— Если твоё тело пустое, почему ты допускала до него так мало мужчин? Я ведь уверен, что многие хотели тебя?

— И что?

— Почему ты им не давала?

— А с какой стати Я должна была давать им?

— Тоже верно.

Тут же мне вспомнился миф о мужской и женской логике. О том, что мы, мужчины, не способны понять «нелогичный» ход суждений женского пола. То, что якобы для нас чужд сам процесс женских размышлений, и что, в принципе, как таковых размышлений в женском разуме и нет. Что это просто… просто пустое ничто.

Я сначала было улыбнулся, но потом улыбку, как рукой, стянула с лица задумчивость. Чёрт побери, как мы глубоко в этом повязли. Интересно, как давно была придумана эта ложь? Наверное, очень давно, раз мы сами верим в это.

Почему-то мне захотелось искупить этот грех, лежавший на плечах всех мужчин. Именно мне и сейчас, и перед ней. А перед кем?

— Знаешь, — Я начал серьёзно, понимая, что возможно она воспримет всё как глупость. — а ведь на самом деле Я всё понимаю, и все мы можем свободно понимать тебя.

— Ты о чём? — отозвалась она тоже серьёзно.

— Ну, любой мужчина может сказать тебе: «Тебе же всё равно на своё тело, так дай мне его на час. Ведь если им никто не пользуется, и оно никому не нужно, так смысл в его существовании. Это не логично. Дай мне его». А когда ты откажешь ему, он скажет: «Тупая женская логика, абсурд, не понимаю». А он всё понимает, мы понимаем, просто твоя позиция идёт вразрез с нашими желаниями, и нам легче отмахаться ложью про разность мышления, чем признать собственное нежелание идти на поводу женских принципов и тем самым подавить своё Эго. И это касается всего: и романтики в отношениях, и в потребностях, и в домашних делах. Всё мы понимаем, просто не хотим делать так, как этого хотят женщины.

— Да, Я знаю, — иронично улыбнулась Ася.

— Блин, а Я думал, тут тайну великую раскрываю, — хотел было Я надуться, но Ася пнула меня локтём в бок, дутая куртка смягчила удар, и Ася громко засмеялась на весь вагон.

Громкий живой смех на выдохе. Бывает ли смех на выдохе естественным, или это просто способ поднять собеседнику настрой?

Двери вагона открылись, и Ася потянула меня за рукав вслед за собой к выходу. Тут меня, как молнией, пробила мысль.

— Блин! — как-то неосознанно вырвалось у меня изнутри, Ася проигнорировала этот выплеск эмоций. — Это ведь последний поезд, да?

— Походу, — тихо ответила она, видно тоже поняв в чём дело. — Ничего страшного, у меня заночуешь. У нас комендант спит давно, а охранник… тоже думаю, прошмыгнём.

— Ты думала об этом заранее?

— Неа, сама только что поняла, что ты у меня остаёшься.

Арсения осторожно отперла ключом стальную входную дверь общежития, она была покрашена в тёмно-коричневый цвет. Как подростки, мы ели сдерживая смех, на корточках проползли под окошком охранника и, зайдя на лестничную площадку, разразились хохотом.

— Тихо, тихо, — зашептала Ася сквозь смех. — Нам на четвёртый.

— Ты одна живёшь? — спросил Я, уже успокоившись.

— Нет, нас трое в комнате.

— Стоп! — Я застыл на месте. — Как же Я тогда…

— Да всё нормально, они спят уже. Я видела, в окошке свет не горит.

— Ну ладно… — недоверчиво прошептал Я.

На деревянной советской двери, мелом были начёрканы цифры «431», а под цифрами фамилии «Пархоменко, Сатарова, Белозёр».

— Это ты какая? — спросил Я, тыкая пальцем на надпись.

— А зачем тебе? — строго спросила она.

Я промолчал в ответ.

В комнате пахло сыростью, порошком (на веревке, протянутой вдоль окна, висели мокрые постиранные вещи), и особым запахом средств личной женской гигиены, разными мылами, бальзамами, кремами, парфюмом, всё вперемешку.

Слышался монотонный дребезжащий звук старого холодильника, и спокойное сопение двух спящих девушек. Я разулся и поставил обувь у стенки. Арсения, освещая дорогу телефоном, тихо убирала какие-то коробки со своей кровати. Потом она жестом подозвала меня к себе и на ушко шепнула.

— Вещи вешай вот сюда, на стул. Но носки сразу ложи в пакет и под кровать. Просто девчонки терпеть не могут запах мужских ног, проснуться, скандалить будут. А так всю ночь, как убитые, проспят.

— А на утро?

— А на утро пофиг, всё равно ты уже переночуешь и на метро пойдёшь.

Я кивнул, и мы оба начали раздеваться. Я разделся быстро, повесил одежду на стул и засунул носки в пакет под кровать, как и просили. Ася ещё только снимала белую блузку.

— Ты по ночам в туалет ходишь? — спросила она.

— Нет.

— Тогда лезь к стенке, Я с краю люблю.

Я лёг на кровать-полторашку и пододвинулся к стенке. В комнате было прохладно, и Я натянул на грудь одеяло. Ася продолжала раздеваться. На ней оставалось нижнее бельё и колготки, которые она торопливо стягивала. Стройное тельце, такое, каким Я его видел на записях и в тот первый день в кафе. Чёрные трусики полустрнги, такой же бюстгальтер.

Со скрипом открылась дверца шкафа. Ася полезло в него за ночной рубашкой.

— Ася, это ты? — сонливый испуганный голос с дальней койки задался вопросом.

— Да-да, Я. Спи.

— Угу, — девичий голос что-то пробурчал и слился с тихим сопением.

Ася достала ночную рубашку с абстрактным рисунком и без стеснения, сняв при мне лифчик, надела наверх рубашку. Рубашка не длинная, чуть прикрывает ягодицы, и выглядит очень эротичной.

Забравшись на кровать, Ася укрылась одеялом и с обыденностью старой супруги прошептала:

— Подвинься, Миру, вон, сколько у тебя места.

Я подвинулся и тяжело сглотнул слюну. Пространство под одеялом наполнилось мягким, можжевеловым теплом женского тела.

Молодой организм не заставил себя ждать. В мгновение пах наполнился теплом и томящим зудом. Пенис отвердел и упёрся в тесные трусы.

Мы оба лежали на спине и смотрели в потолок. Я смотрел вверх, потому что боялся, что мой взгляд может упасть на Асю и тогда моё томление станет ещё более невыносимым. Ася смотрела вверх, потому что там был потолок, а над потолком пятый этаж, а над тем этажом крыша, а над крышей небо. А может и не по этой причине, может она тоже боялась посмотреть на меня, хотя это навряд-ли.

— Том… — Ася сказал тихо, в голосе чувствовалась нотка пред-сонного спокойствия.

— Да, — так же отозвался Я.

— Ты хочешь меня трогать? — вопрос был больше похож на утверждение.

— Да, — честно признался Я.

— Не делай этого, пожалуйста, пока Я не усну. А потом… — она помедлила. — Я сплю очень крепко.

Ася повернулась на бок спиной ко мне и крепко прижала щёку к подушке.

* * *

Утром, сквозь сон и белую пелену тусклого дневного света, падающего из окна, доносились шептоливые голоса девушек-соседок. Я побоялся и постеснялся давать виду, что уже не сплю. Повернувшись на бок, лицом к стенке Я внимательно разглядывал причудливый рисунок старых обоев. Спиной же Я чувствовал тёплое и влажное дыхание Аси. Она сжалась калачиком и лбом упёрлась в мою лопатку.

Совсем рядом послышались шаркающие звуки (кто-то надевал обувь), потом тихий смешок, стук закрывающейся двери и тишина.

Я повернулся на спину, аккуратно, чтобы не задеть девушку. Ася крепко спала, прижимая руки к груди.

— Ася, — тихо, ласково, почти по-отцовски начал Я нашёптывать девушке на ухо. — Арсения…

Девушка на мгновение улыбнулась, но практически тут же нахмурилась, вспомнив что-то, что её могло разочаровать. Она открыла глаза и без какого-либо интереса ко мне протерла лицо руками.

— Они ушли? — спросила она сухо.

— Да, только что. Доброе утро, — ответил Я с искренним теплом в голосе.

— Хорошо, — она посмотрела на наручные часы, лежавшие на столике возле кровати. — Я сегодня с утра работаю, так что извини, завтраком не накормлю.

Ася резко встала, поправила ночную рубашку, трусы, которые впились ей между ягодиц, и заглянула в окно.

— Пасмурно… — сказала она тяжело, как будто от этого зависел весь грядущий день. — Ты давай поднимайся тоже, а то Я опоздаю.

Приподнявшись на локти, встряхнув головой, Я медленно стащился с кровати. Проснулся Я минут сорок назад, и всё это время меня мучил позыв по малой нужде, плюс ко всему утренний стояк никак не хотел сбиваться.

— Тебе в туалет нужно? — осмотрев моё почти нагое тело, спросила Ася.

— Было бы неплохо, — честно признался Я.

— Давай сейчас оденемся и вместе сходим.

Я кивнул.

Поведение Аси меня нехило настораживало, возможно, даже разочаровывало. Стоило мне ступить за порог её комнаты, как Ася стала сухой и строгой. Даже тогда, когда Я пытался быть предельно милым, девушка всё равно, каждое моё лишнее слово воспринимала в штыки.

Пока Я натягивал джинсы, а Ася блузку Я решил у неё спросить, в чём дело.

— Ась, что-то не так?

— В смысле? — она посмотрела на меня истинно не понимающим взглядом.

Я пару секунд помолчал, всматриваясь в этот взгляд, и, глубоко выдохнув, сказал:

— Нет, всё нормально.

Мороз цепляющим касанием сухого старика поглаживал лицо. Его морщинистые руки не смели дотронуться до моей кожи, пока она держала на себе тепло общежития. Хотело ли это тепло оберегать меня от стужи, или Я просто использовал его? Тепло нагретой газовым пламенем воды, текущей в трубах городского отопления, тепло дешёвых электроприборов, тепло чужих тел.

Я приподнял ворот и уткнулся в него носом, пряча лицо от этого мёртвого морщинистого старика. Стоило нам отойти от общежития подальше, как Ася снова стала весёлой и общительной. В её голосе не слышалась власть и мужское начало. Она уже не винила меня за то…. честно говоря, Я даже не знаю, в чём была суть моей вины, но по её недавнему поведению стоило догадаться, что причина была. В принципе, ночью Я её не трогал, не приставал, так как она и просила, мирно повернулся на противоположный бок и уснул. Может в этом была суть обиды? Ох… не знаю, вот здесь Я точно, без всякого обмана, не могу понять смысл женской логики.

Мы дошли до кафе, Ася чмокнула меня в щёку на прощанье, улыбнулась и скрылась за дверью. Я не спеша направился в универ, где и закончил свой небогатый на впечатления день.

Каба

— Это что?

— Ну, вообще, Молоко, точнее, там много чего.

— Например?

— Ну, тебе рецепт сказать? — улыбнулся Светлый.

— Ага, ну мне для общей эрудиции, — ответил Я.

— Окей. На три банки концентрированного молока, примерно, — он задумчиво посмотрел на руки и раскрыл ладонь, показывая жмень, — вот столько сырья, можно сухостоя. Варишь минут сорок, добавляя по вкусу столовой соли, можно сахара. Потом сцеживаешь и охлаждаешь.

Светлый поставил на стол стеклянную банку с сероватой жидкостью, когда-то, видно, бывшем молоком.

— Сам варил? — без интереса спросил Я.

— Из чего? — иронично посмеялся он. — Угостили, а откуда достали, не знаю. У тебя на завтра какие планы?

— У меня? — Я задумался, — Ну, до полудня, никаких, потом на пары и… — мне не хотелось говорить ему про Асю, пока что не хотелось, — потом не знаю.

— Замечательно. Садись.

Светлый выдвинул два стула из-под стола. Из ящика достал две рюмки и апельсиновый сок из холодильника.

— Водку же пил? — серьёзно спросил он.

— Пффф… — показал Я свою оскорблённость от его неверия в мои алкогольные похождения.

— Тогда залпом пьёшь и запиваешь соком. Вкус малость отвратный, но послевкусие чёткое.

— Обожди чувак, Я как бы не против, но и не соглашался. Что ты за меня решаешь? — немного утрированно возмутился Я.

Так-то, подобный опыт мне был очень интересен. Я, если честно признаться, до этого момента никогда ничто подобное не пробовал. Ну, не то, чтобы «не было, не хотел», просто судьба никогда не сводила, чтобы вот так, у себя дома за столом поставили и сказали: «пей». Да и людей не было вокруг таких, в которых можно было быть уверенным на сто, чтобы так сказать, после принятия даруемого вещества ещё коньки не отбросить. Опять же после последних событий, которые очень сильно на меня повлияли, и оставили кучу глубоких следов в моём сознании (это Я про сны непонятные), найти ответы в чём-то подобном было тайным непонятным желанием.

— Ну, не хочешь, как хочешь.

Светлый встал со стула, взял со стола банку с непонятной жидкостью и собрался, было, убрать её в холодильник.

— Эй, эй, — начал вставать Я за ним, — Я же пошутил.

Светлый понимающе улыбнулся и сел на место.

— Я тоже. В общем, тогда добро?

— Добро, — быстро думая ответил Я. — Только не спеши. Объясни, что со мной будет. Для чего это вообще?

Светлый подумал и начал подбирать слова:

— Я думаю, что нам нужно запереть квартиру и спрятать ключ. Твой где?

— Ключ? В двери торчит.

Светлый встал и вышел с кухни. Щёлкнул замок двери. Он принёс ключ и положил его на стол.

— Вот, спрячь его туда, где Я его не найду и сам забудь, где спрятал, это у тебя должно получится, под таким состоянием можно что угодно забыть. И на улицу нам идти ни в коем случае нельзя.

— Почему? — спросил Я.

— Ну, много причин. Вот ты спрячь, потом мы выпьем, и у нас будет минут сорок здравомыслия, как раз на то, чтобы Я тебе всё объяснил.

— А твой ключ где?

— Я его у девки одной забыл, — ответил он, почесав затылок.

Пока Светлый разливал молочную, серо-зелёную жидкость, Я вышел в свою комнату и спрятал ключ в книгу «Дон Хуан». Вернувшись на кухню, Я взял рюмку и хотел было поднести её ко рту, но Светлый меня остановил.

— Прояви уважение! — серьёзно сказал он.

— К кому? — удивился Я, смотря на него.

— К Кабе, в смысле к конопле. Всё что окружает тебя достойно уважения, так как имеет влияние на тебя, а то, что будет проникать внутрь тебя, достойно уважения в десять раз больше, чем то, что снаружи.

Светлый взял свою рюмку и поднёс её ко лбу, помолчал немного с закрытыми глазами, добро улыбнулся, что-то прошептал в стопку и удовлетворённо выпил, не теряя улыбки на лице. Потом запил соком и открыл глаза.

Я подозрительно покосился на него и так же дотронулся рюмкой до лба. Закрыл глаза и начал придумывать, как можно выразить уважение конопле. В голову пришло только: «Уважаемая конопля, пожалуйста, не сведите меня с ума, не сделайте последним нариком и помогите ответить на вопросы».

Послышался голос Светлого:

— Улыбнись, ты же любишь, когда тебе улыбаются люди.

Я улыбнулся.

— Вот так, и не криви лицо, когда будешь пить, это неуважение.

Глубоко вдохнув и выдохнув, Я хлебнул серо-зелёной жидкости. На вкус она была и вправду отвратной, какой-то сладко-соленой и горькой одновременно, с сильным резким запахом затхлости и мокрой травы. Тут лицо моё перекривилось. Не открывая глаз, Я услышал, как Светлый рассмеялся над моей гримасой. Потом Я тут же запил «молоко» соком и ощутил вправду довольно недурное послевкусие, напоминающее тёплый летний закат на травянистом степном поле.

— Вот, — начал Светлый. — непривычно, да?

— Ага, вкусненько.

— Есть такое. Засекай время, через сорок минут всё должно случиться.

Я засёк время. На часах 23:46, в 00:31 мир должен как-то изменится.

Светлый посмотрел в окно.

— И помни, что гулять не идём. Ибо первое: замерзнем. Второе: спалимся. Третье: мы не будем думать, будем просто тусить и ржать, как это делают обычно люди. Ты не за этим выпил Кабы, и Я не за этим её сюда принёс. Мы должны будем сделать что-то важное, то, что вытянет и меня, и тебя отсюда. Я не знаю тебе пока как это объяснить, но, Я думаю, что когда тебя накроет, то всё само придёт. Что ты ещё хотел у меня спросить?

— Что случится через сорок минут?

— Вообще сгорит твой дом… — серьёзно сказал Светлый.

— Что? — не понял Я его юмора.

— Я слышал о том, что стоит хоть раз употребить Кабу и твоё сознание никогда больше не будет прежним. Ты не поймёшь этого, возможно ты даже будешь на сто процентов уверен, что всё так, как было раньше, но поступать ты будешь по-другому. Через сорок минут, по идее, если люди правы, то сгорит твой «дом», и ты никогда не сможешь больше в него вернуться. Построить новый сможешь, а вот вернутся в старый — нет. Это метафора.

Мне стало немного страшно, в голове мелькнула шальная мысль побежать в туалет и выблевать всё то, что было мною сейчас выпито.

— Беги, — спокойно сказал Светлый.

Я улыбнулся, его слово не показалось мне удивительными.

— В вечном Тарикате нет ничего хорошего, как нет ничего плохого с вечным Тарикатом. Но по Пути тебе могут встречаться много интересных людей, мест, событий, а в дом редко когда заходят незнакомые тебе гости. Поэтому Каба сжигает твой «дом», чтобы ты смог хоть немного побыть в Пути. Так что успокойся Миру, если ты захочешь, ты всегда успеешь отстроиться или подселится к какой-нибудь широкой душе. А твой старый дом слишком пропах твоим детством. Ты постоянно вспоминаешь Владивосток, мёртвого деда, обиды, которые ты мог принести матери. Это всё хорошо. Такие вещи нельзя забывать, но ты вспоминаешь их, как ребёнок. Нужно уйти из родительского дома не только физически, но и душой.

Светлый встал из-за стола и открыл холодильник, вытаскивая сыр, майонез и хлеб из ящика.

— Кстати, знаешь интересный факт, Миру. Наше тело меняется каждые семь лет. То есть все наши клетки каждые семь лет умирают и рождаются из того, что мы съели или выпили. Тебе сейчас девятнадцать, да? Вот и выходит, что своё тело ты уже третий раз меняешь. В тебе не осталось ничего от того мальчика, которому было двенадцать лет, и в том мальчике не было ничего того, что было когда-то твоей матерью.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросил Я, ища сторону, в которую вёл разговор Светлый.

— Ничего, просто рассказываю интересный факт. И кстати, сначала время заметно замедлиться. Ты будешь чувствовать, как твоё неповоротливое тело движется почти как в невесомости. Потом твои мысли будут меняться… ну, ты просто будешь думать более быстро, постоянно меняя темы для разговоров, и тебя это не будет смущать. Тебя вообще не будет ничего смущать, ты всё будешь воспринимать, как должное, любую мою глупость. Я скажу тебе: «Похож Я на лягушку», — и начну квакать, а ты достанешь листок бумаги с ручкой и будешь серьёзно доказывать то, что Я и вправду похож на неё, только из-за того, что так чисто и артистично квакаю.

Я улыбнулся.

— А потом будешь ржать. Но нам нужно этого избежать, ибо если мы начнём, то уже не остановимся и опять надолго здесь залипнем. И самое главное! — Светлый поднял палец вверх. — Если Я скажу тебе: «Не залипай», — то продолжай залипать. Я буду так говорить, потому что у меня такая привычка, да у всех такая привычка на самом деле. Просто когда кто-то залипает, то становится скучно, потому что ты молчишь и ничего не говоришь. Но только благодаря залипанию возможно что-то понять. И не пускай меня гулять, — ещё раз напомнил Светлый.

— Не пущу, честно, — ответил Я.

Светлый подал мне бутерброд с майонезом и сыром. Я поднял руку и заметил, что она стала на долю грамма тяжелее. После Я заметил то, что Я заметил, что моя рука тяжелее именно на долю грамма, а не просто тяжелее. Откуда Я понял, что она тяжелее лишь на долю грамма?

— Свет? — позвал Я друга. — А Я могу под Кабой, определить вес в долю грамма?

Он присел и серьёзно задумался над моим вроде бы важным и в тоже время глупым вопросом.

— В принципе, да. Если, конечно, у тебя и до неё была такая способность, а если не было, значит, ты уже начал что-то понимать.

— Бл-и-ин, — протянул Я неестественной для себя манерой. — А почему так быстро всё произошло? — я посмотрел на часы, время 00:01.

— Видно… — Светлый опять задумался. — Просто видно.

Мысли старались перескочить с одной темы на другую всё быстрее и быстрее. Разговор об аудиосистемах тут же переходил в глубокие мысли о постмодернизме, потом о чае, о фарфоре, о детях, которые этот фарфор разбивают и о детских обидах, и всё это за пару минут. Я пытался понять, как течёт время, но стоило мне три-четыре раза подряд посмотреть на секундную стрелку наручных часов, Я видел, что она не сходит с места.

— Светлый, Я могу останавливать время! — вполне серьёзно воскликнул Я.

— Точно… бли-и-ин! Только не останавливай, пожалуйста, а то ты залипнешь, и мне будет скучно. А вообще времени нет! Я читал одну книжку, там был чувак один, звали его, кажется, Лёша, он «летал» с какой-то девчонкой, её звали как-то на «Н» или на «К», не помню, а может вообще на «А». Так вот, он рассказывал, что время это лишь постоянное изменение положения материи во Вселенной. Если остановить перемещение материи, то время остановится, а если вернуть материю в то положение, в котором она была чуть ранее, то время вернётся вспять.

— Согласен! — утвердительно крикнул Я. — Светлый, а с каких это пор фразу «заняться сексом» поменяли на «полетать»? Знаешь, Я просто об этом никогда не задумывался, а сейчас взял и задумался. Почему так?

— Почему ты задумался?

— Не-е-е, почему именно «полетать» говорят люди?

— Ну, вообще, Я сам не понимаю, это как-то само собой вышло, — Светлый задумался и тут же дёрнулся, как будто боясь залипнуть. — Наверно, просто всех уже заколебало это «займёмся сексом», «потрахаемся» и так далее. Вообще, и слово «трахнуть» изначально ведь совершенно другое обозначало, типа ударить, прибить. А «полетать», вроде как, покошернее звучит. Вообще, как Я понял, это всё из песен пришло. Постоянно в попсячине разной по радио шумело в словах, типа «полетаем», «попорхаем», «покружимся», намекая этими словами на секс, а потом какой-то писатель взял и в книжке популярной «полетаем» везде вместо «заняться сексом» написал. Вот и понеслось по языкам. Кажется, как-то так было.

— Окей… а мы сейчас о чём говорили? — спросил Я, пытаясь уловить ход мыслей друга.

— Не помню, — искренне ответил Светлый. — Нет, Том. Мы тупим, мы жёстко тупим. У нас не получится отсюда выбраться. Болото слишком тягучее. Я запрусь в комнате, а ты иди в ванную. Залипни на воде.

— Зачем? — я совсем забыл всё то, о чём думал ранее. Голова тяжелая и пустая, все слова, которые произносит мой рот, приносит в мир, минуя голову.

Светлый ничего не ответил, он тихо встал и ушёл в комнату. Звякнула щеколда двери.

Я залип на дверцу шкафа, в которую залипал когда-то во сне про рыбу. Сейчас она казалась мне такой интересной, её чудный серый узор стекал, как таивший мрамор. По мрамору пытались сбежать маленькие огоньки, но им не удавалось это сделать. Стоило их мягкой оранжевой лапке вступить на дверцу шкафа, как жидкий, как топленое масло, мрамор поглощал их тусклое свечение. Тут меня передёрнуло. Я вспомнил, что подобным Я занимался в детстве. Я так же мог часами залипать на какой-либо объект, не имеющий для обычного человека творческой ценности, и видеть в нём нереальные сюжеты.

Воспоминание выдернуло меня из залипания. Я поднялся и подошёл к крану. Меня мучило чувство, что Я забыл сделать что-то очень важное. Открыв воду, меня осенило: «Ванна!». Зачем-то нужно было идти в ванну и залипать на воду.

Включив свет, Я заперся в ванной и зачем-то начал раздеваться (наверное, по привычке). Снимая трусы (последнее, что на мне оставалось), Я услышал в дверь быстрый стук.

— Ну всё, догола разделся? — спросил голос, это был Светлый.

— Да! — ответил Я, как будто мы и вправду договаривались, что Я пойду в ванную и разденусь догола. Подобные изменения в наших сознаниях меня нисколько не удивили.

— Тогда смотри, как ледяной коркой покрывается твоё тело, — серьёзно сказал из-за двери Светлый.

Я присел на холодный кафельный пол голым задом и посмотрел на свои руки. Я не видел льда, но могу поклясться, что слышал, как с мелким тихим треском замороженная вода проникает под мою кожу. Самое интересное, что Я мог полностью управлять этим льдом, направлять его из руки в ноги или грудь. Я чувствовал себя настолько могучим в управлении собственным телом, что мысль об этом рождала самые реальные иллюзии. Всё что Я мог сфантазировать, в половине случаев оказывало на моё тело прямое влияние. Я представляю, как моя рука горит, и Я чувствую, как пламя приносит мне боль.

— А теперь подними раковину силой мысли, — сказал голос из-за двери.

Я посмотрел на белую керамическую раковину, и в моей голове даже не возникло мысли, что Я не смогу это сделать. Я знаю на сто процентов, что Я это могу. Я поднял руку и направил взгляд. Но ничего не произошло.

— Получилось? — просил Светлый.

— Нет, — расстроено ответил Я, не понимая, в чём ошибся.

— Ха-ха-ха, не расстраивайся. Ты не можешь это сделать, Я просто трещу, — и смех медленно скрылся в комнате.

Я немного подумал и тоже рассмеялся над ситуацией. Потом Я взглянул на своё голое тело, нотка здравого рассудка проснулась в моей симфонии бессознательного. Я оделся и включил воду в кране. Вода быстро побежала по белым краям ванны, унося свой блеск в чёрную сточную дыру, предварительно создавая воронку кружащеюся почасовой стрелки. Быстрое и точное, как сама сущая мысль, движение воды замедлялось под тяжестью моего взгляда. Я вижу, как тяжело воде течь, когда мои глаза так пристально всматриваются в её движение. Шелестящий звук перемешивается с моим дыханием, ровняя нечто реальное со снообразным.

— Стой! Не залипай! — прокричал Светлый из-за двери. — Я ошибся! Я сильно ошибся.

— Отстань, — устало пробормотал Я, выкарабкиваясь из тягучего ведения. — Тебе просто скучно, хорош меня доставать. Дай мне спокойствия.

Я вздохнул и опрокинул голову к потолку. Голова была тяжёлая, будто сделанная из чугуна.

— Нет! Нет! Я правда ошибся! Блин, извини меня, Миру, извини, пожалуйста… — из-за двери послышались всхлипы.

Я насторожился.

— Что случилось? — Я озадаченно приложил ухо к холодной, покрашенной в белую краску деревянной двери.

— Я ошибся… — продолжались всхлипы, — как Я ошибся. Том, прости, пожалуйста. Я даже не знаю, как теперь всё вернуть, что делать. Что делать? Что делать… блин….

— Ты о чём вообще, — не на шутку перепугался Я.

— Я только сейчас понял, насколько Я изменился. Это страшно, очень страшно, Я боюсь… очень боюсь. Теперь то же самое будет с тобой. Извини, Миру, извини, пожалуйста. Я не знал, Я только сейчас узнал. Я понял! — вдруг все всхлипы прикрутились, и настала тишина.

— Светлый? Светлый?! — закричал Я другу.

Тишина продолжалась несколько мгновений, потом последовал ответ.

— Мне нужно прогуляться. Ты посиди здесь, Я скоро вернусь, — светлов голос звучал строго и решительно.

Я резко подорвался с пола, щелкнул замком двери и выбежал из ванной. Светлый уже пытался открыть входную дверь.

— Том, куда ты заныкал ключ? — он истошно дёргает ручку двери, пытаясь выломать замок, — Блять, да как же она открывается! Миру, где ключ?! Дай мне ключ, быстро! — в приказном тоне закричал Светлый.

— Успокойся, нам нельзя гулять. Помнишь, ты сам сказал, чтобы Я тебя никуда не выпускал, — спокойно начал Я объяснять другу.

— Да Я был тупицей, понимаешь? Я только сейчас всё осознал! Это для нашего блага, ты просто ничего не помнишь, ты думаешь, что всё так, как есть, но всё иначе. Я это понял. Я не могу передать это словами, Я просто знаю это! Я знаю… — его мягкий голос тут же перешёл на грубость. — Дай долбаный ключ!!!

Я испугался, и что-то коснулось меня изнутри. Я почувствовал, что «это», что Я пустил внутрь на данный момент чуть-чуть сильней меня, и эта сила хочет что-то исправить.

Я поступил так, как никогда бы не поступил. Развернувшись на пятках, Я со всей силы впечатал ступнёй Светлому в лицо. Движение его падения было настолько быстрым для моего разума, что Я даже не заметил тот момент, когда он упал на пол. В моём сознании сразу после удара Светлый уже сидел, облокотившись на стену. Удар пришёлся прям в челюсть, туда же куда однажды Я врезал ему кулаком. Только на этот раз удар был намного сильнее, и ущерб от него намного значимей. Из раскроённой пополам губы струёй лилась кровь, все зубы Светлого были также в крови.

Я не испугался, Я даже не жалел его. Быстро сбегав на кухню за перекисью водорода и бинтом, Я наспех перевязал рану.

— Чёрт… — сказал он, отплёвывая сгустки свёрнутой от перекиси крови.

— Пошли в комнату, расскажешь, что к чему.

Я приподнял Светлого, мы прошли в его комнату, и Я закрыл дверь на щеколду.

— Ты не понимаешь… — продолжал он говорить через боль. — Теперь ты всё потерял, всё… — он облокотился на кровать и прикрыл глаза. — Ты не сможешь чувствовать суть вещей, ты не сможешь, как в детстве, любить вещи, людей, события. Всё будет одинаковым, пресным. Вот ты сейчас со мной, а завтра меня не станет, ты даже не расстроишься, а если и расстроишься, то это будет иллюзия, просто фантом старых земных чувств. Всё… твой дом сгорел.

Я молча слушал, а мои тяжёлые мысли уносили меня далеко за грани Светловых слов. Его слова мешались с музыкой из моих воспоминаний, а мои воспоминания мешались с мечтами о грядущем.

— Я только сейчас понял, как Я поспешил… поспешил. Ну ладно Я, а ведь Ты. ТЫ! Всё из-за меня… Ты слушаешь меня?

— Да… — на автомате сказал Я.

— Хорошо, это важно. Для всех важно. Раньше Я думал, что Каба не так сильна, ибо есть и посильнее…, а она… ну, она так просто, баловство. Но нет, всё не так просто, — Светлый пьяно покачал пальцем. — Она сокращает твоё время, старит душу. Не пройдя великого пути, ты сразу перемещаешься в точку назначения, туда, куда Просветлённые стремятся всю жизнь. Но попадая туда, ты не знаешь зачем это было нужно, потому что не пережил тех горестей, которые приводят к Просветлению. Ой… Томка… Я отнял у тебя Путь.

Светлый снова захныкал.

— И что теперь? — через глубину своего залипания, этот вопрос показался мне важным.

— Ничего. Теперь ты старик. Ты можешь похвастаться своим просветлением, таким же, как например ну… у чаньского монаха или анахорета. Только ты не знаешь, зачем тебе это. Внутри пусто, ничего от жизни не нужно, просто спокойствие, просто смирение. Теперь тебе ничего не принадлежит, даже это тело, — он ткнул пальцем мне в грудь. — Но ты не дошёл до этого сам, Каба дала тебе это. Хотя… может Я и ошибаюсь. Вдруг всё не так страшно, как Я думаю, — он немного повеселел. — Всё-таки один раз всего встречался… хотя нет. Я после первого раза, такого же, кстати, из дома ушёл и не боялся, не жалел.

Он откинул голову и прижался затылком к стенке.

— Ну, ладно… что теперь говорить. Спать нужно, утро вечера мудрее.

— Хорошо, — сказал Я. — Ты ложись, Я тут посижу, с тобой.

Светлый как-то подозрительно посмотрел на меня, но потом одобрительно кивнул. Расстелив тонкий соломенный матрас на полу, Светлый лёг на него. Я сел рядом, прижавшись к стенке. Напротив меня висел большой персидский ковер, с чёрно-красным рисунком, оставшийся в этой квартире ещё с советских времён. Рисунок создавал многоугольные фигуры, идущие по кругу от центра, а на свободных участках кривовато изображены звери, напоминающие то ли оленей, то ли жирафов.

Когда Светлый только подселился ко мне, и впервые увидел этот ковёр, он рассказал мне забавную гипотезу.

— Знаешь, — говорил он мне тогда, — Я думаю, неспроста у каждой советской семьи в доме висела мандала на стене.

— В смысле? — не понял тогда Я его.

— Посмотри на этот ковёр, на его рисунок. Его общая круговая форма, симметрия, эти прямые углы. Они затягивают твою мысль и дают голове остыть, опустеть от вечно-напряжённого разума. Тем более какой это ковёр? — спросил он, комично подняв палец вверх. — Персидский! Поэтому велика возможность, что в Иран искусство вышивания таких рисунков пришло из Индии. А зачем в Индии вешать ковёр на стену, если только не смотреть на него? Ведь в Индии тепло. Наверно, так было нужно у старых дхармистов, чтобы голова была пустая.

— Думаешь, древние гуру на ковры советские залипали?

— Ага, думаю, — серьёзно ответил он.

И Я тоже залип. Орнамент ковра затягивает мой взгляд. Всё сливается и пульсирует, чёткой остаётся только точка в самом центре круга, созданного из угловатых фигур. В какой-то момент фигуры начинают перемещаться, вроде по кругу, но определить по часовой стрелке или против очень сложно. Я залипаю всё глубже. От мыслей в голове не остаётся и следа, но вакуум, рождаемый мандалой на ковре, продолжает высасывать из меня всё что может. Вслед за мыслями идут эмоции, существование без которых кажется верхом наслаждения. Во внутренней абсолютной пустоте, мир кажется одной общей точкой, не имеющей ничего, кроме себя самого. Я очень широко улыбаюсь, в искреннем полном пустого духа счастье. Хочется плакать от радостного непонимания всем понятного. Всё сущее, прошлое и ещё только стремящееся стать сущим соединяется в одну общую безграничность, в свободу бытия.

Я ахнул и зарыдал, да так громко и так пронзительно. Всё выходило с этими слезами, вся та чёрствость, которая мешала мне быть счастливым, спокойным. Я смеюсь, утирая бесконечные слёзы.

Утерев лицо насухо рукавом, Я понимаю, что всё кончилось. Я сажусь прямо и закрываю глаза. Всё что есть, перестаёт существовать. Я сам перестаю существовать, Я только воспринимаю, созерцаю то, что было без созерцания. Разума нет, мозга нет, нет моей головы, нет ничего, что может быть моим.

В нашем существовании есть момент, который играет роль восприятия концептуальной реальности. Мы воспринимаем общепринятую реальность общепринятыми способами: собираем информацию о мире при помощи органов чувств и анализируем при помощи внутренней громкой мысли. И вполне логично разделять визуальную и звуковую информацию, так как собирают её разные органы чувств. И вполне нормально делить осознание увиденного и услышанного на мысли, длинные или короткие, так как разуму нужно время для анализа полученной информации. И совершенно невозможно описать, какого это — получить понимание чего-то разом, одновременно, и визуальную и звуковую и осознанную часть сразу, в одном потоке размером с точку. Сейчас этого знания нет, а в другую секунду оно появилось в полном виде уже у тебя в голове. Вместе со знанием появились диалоги, которых не было, но в которых (судя по всему) Я принимал участие. Я узнал в лицо коноплю, точнее всю ею сущность. Всё было так просто и ясно, что даже не хотелось задавать новых вопросов. Вся конопля на планете была одним существом, точно так же, как и алкоголь, табак, мескалин, диэтиламид лизергиновой кислоты, как и кофе, картошка, огурцы и петрушка. Конопля была что-то типа духа, но который имеет вполне реальное плотское существование. Насколько Я понял, все духи имеют реальное плотское существование, без этого никак нельзя. Наверное, это какой-то закон баланса из физио-философии.

Давать конопле имя было с моей стороны неосмотрительно, поэтому Я продолжал её воспринимать под именем Каба, как это делал Светлый. Каба не была очень сильным духом, как, например, Мескалито, но была таким же старым. Каба очень похожа на человека изнутри, и поэтому, наверное, так популярна в обществе. И, как оказалось, всё вполне логично. Существование Кабы с человечеством идёт по пути симбиоза. Она даёт людям того, что они желают: кому-то знания, кому-то удовольствий, кому-то спокойствия или соединение с другими более великими духами, а люди взамен засевают поля её семенами, ухаживают за её побегами, продают и покупают её, и благодаря такому сотрудничеству Каба никогда не вымрет.

Когда человек принимает частички Кабы в своё нутро, вместе с этим он принимает и дух Кабы. И этот дух остаётся вместе с человеком, пока его организм не выведет её частички из себя. Пока Каба живёт с человеком, она доминирует над его первичным духом, внедряя в код мыслей то, что знает сама об этом мире, а знает она многое. Если накопить в своем физическом теле слишком много частиц Кабы, то тогда можно в неё влюбится. Люди влюбляются в Кабу, и жить без неё им становится страшно. Нет того внутри тебя, на мысли которого можно было бы положиться. Стоит в одиночестве закрыть глаза, и ты понимаешь, что в этой бескрайней тьме ты один, но если в тебе Каба, то её опыт, её сила дарует тебе спокойствие. И это не привязанность, это именно любовь. Они лелеют её, трясутся над каждым кустиком, который выращивают, относятся к Кабе, как к своему ребёнку, к матери, как к любимой женщине.

Я не чувствую от Кабы зла, но мой первичный дух, находящийся вод её гнётом истошно, оглушающими отрывками кричит мне: «НЕТ!», «Стой!», «Не делай больше!». И понемногу мне становится тошно от того, что внутри меня, в самой святыне моего существования есть кто-то другой, кто-то кто сильнее меня.

* * *

— Не спи! — раздался в темноте голос Светлого.

Я открыл глаза, на меня смотрит бледное, усеянное мелкими каплями холодного пота лицо друга.

— Чувак, нужно уходить, быстро, — он оглядывается по сторонам, как будто в его тесной комнате за нами могла увязаться погоня. — Вставай, вставай же, — начал он поднимать меня с полу за локти.

— Что случилось? — начал Я спросонья. — Здесь никого нет, иди спать.

— НЕТ! Нет, нельзя спать, Том, нельзя. И ты не спи! Вставай, ну вставай же.

В глазах Светлого заиграли множество оттенков паники, ходя по квартире из комнаты в комнату, он судорожно над чем-то размышлял.

— Нет, всё не могло быть так. Блин… Как было? Я… нет, это ты был! — он указал на меня пальцем, остановившись. — Точно! Что ты мне рассказывал? Какой снег там был?

— Какой снег? — не понял Я.

— Ну, снег, ты говорил, что тебе снился снег в лесу и дом, и девочка, и ещё хрень какая-то. Что там за снег был? — его бешеные глаза устремились радостно блуждать по моему лицу, ища ответы, которые могли ему помочь в чём-то разобраться.

— Да, был такой сон. Ну, снег был обычным, чистым таким, очень чистым. Когда мы в снежки играли, за шиворот завалился, а потом ещё в сапоги, — начал Я рассказывать воспоминания о сне.

— Хорошо, хорошо, а дальше что? — не отставал Светлый.

— Ну, он растаял в сапогах и носки все промочил.

— Промочил! — воскликнул Светлый торжествующе. — А девочка тебе шерстеные дала, колючие. Это Я точно помню.

— Дала… — начал Я припоминать доселе неизвестный мне факт.

— А ну ногу потрогай, — указал он мне на мою голую ступню. — Колется?

Я прикоснулся мягкой ладонью до голой ноги и почувствовал мелкое неприятное шерстяное покалывание. Светлый заметил онемение моего лица от удивления и маниакально засмеялся.

— Ха-ха-ха! Чёрт побери, куда мы влезли с тобой! Я не знаю что это за хрень, но блин, Каба обещала нас вытащить.

Я испуганно посмотрел на Светлого, он сиял от своей правоты.

— Где ключи, Том? — спросил он.

Мир опять стал ещё более непонятным. Я не понимал, что есть что.

— Светлый… — начал Я. — Ты ведь просто под коноплёй, тебя прёт, ведь так? И это просто галюны, — показал Я рукой на свою голую ногу. — Ты меня сейчас разыгрываешь, чтобы Я дал тебе ключи, и мы пошли гулять. Ты мне строго настрого запретил говорить тебе, где ключи. Вот завтра мы проснёмся, нас отпустит, и ты поймёшь какую хрень ты несёшь сейчас.

— Да блять! Это ты тупишь! Ты не понимаешь, в какую хрень мы сейчас вляпались! Если ты сейчас мне не дашь ключ от двери, то тебя никогда не отпустит. Ты понимаешь меня? Мы должны выйти отсюда, раз и навсегда. Каба дала нам шанс понять в чём дело. Сейчас ты думаешь, что ты просто под накуркой, и время идёт очень медленно, так как сосуды твоего мозга расширены по максимуму и думалка работает, как заведённая. Но на самом деле теперь тебя никогда не отпустит, и выхода есть только два. Либо мы выходим в дверь и покидаем это место, либо мы выходим в окно, — Светлый посмотрел на окно, — и покидаем все места сразу. Вот Я тебе клянусь, если мы тут посидим пару сотен лет, и ты мне не дашь ключи, то Я с удовольствием выйду в окно, твой тупизм меня достанет.

Я не мог поверить словам Светлого, всё было слишком сложно. С одной стороны, если не думать головой, то его слова были верными, точнее они могли быть верными, если поверить в какие-то сверхъестественные обстоятельства. С другой стороны, если размышлять рационально, то он мог просто придумать в своей голове невесть что, лишь бы выйти на улицу. И доказательств его слов не было, даже тот фокус с шерстяным носком, который он проделал, мог быть просто шуткой моего сознания. Ведь он уже делал точно так же с ледяной коркой, которая покрывала моё тело, и Я был уверен на все сто процентов, что и вправду невидимый лёд пронзает мою кожу, а невидимый шерстяной носок вообще проще простого. Опять же в первичных воспоминаниях моего сна не было момента, когда девочка давала мне колючие носки, этот момент появился только после того, как о нём сказал Светлый. Возможно это также действие конопли. Доверять сейчас словам Светлого находящегося под воздействием каннабинола есть великая глупость.

— Блять! Том! Ты просто многого не знаешь ещё, — он схватился за голову и начал ходить от стенки к стенке. — Как же мне тебе доказать. Понимаешь… вся трудность в том, что из нас двоих, всё помнишь только ты, а Я почти нихера ничего не помню. Почему? Не знаю. А то, что помню Я, не помнишь ты. Ладно… — он смиренно остановился. — Пошли, сядем спокойно на кухне и всё обсудим.

Мы сели за стол, Светлый налил две чашки сладкого чёрного чая.

— Начнём всё сначала, — начал он. — Где-то полгода назад мы начали жить вместе, так?

— Угу, — кивнул Я.

— Хорошо. Всё было нормально, пока недавно, примерно пару недель назад, тебе не приснился сон, в котором мы с тобой и ещё какие-то чуваки поехали в лес. В этом лесу был деревянный дом, в котором живёт прикольная девчушка и много других интересных приколюх в виде чистого снега, игры в мяч, тишины и т. д. Да?

— Да, — Я снова кивнул.

— Потом, на утро все собрались, чтобы провести какой-то ритуал и выкурить какой-то дури. Так? — в этот раз он продолжил, не дожидаясь моего ответа. — И всё было таким реальным, что ты даже не задумывался что это сон. Потом у тебя пошли галюны и ты якобы проснулся.

— Я проснулся, — перебил Я друга.

— Да, ты якобы проснулся, — настаивал Светлый. — После этого у тебя начались странные припадки, в которых ты стал путать сон с реальностью, ну это про рыбу, и про девку, которой ты настучал по репе. В принципе рождается вопрос, какая из этих двух реальностей является настоящей, а какая нет. Так-то, конечно, это было бы сделать несложно, если бы наши умы принадлежали только нам, но сейчас мы делим его с Кабой, и, соответственно, не доверяем своим чувствам и мыслям. Но если подумать, то без Кабы, которая каким-то образом проникла в нас, мы бы и не смогли понять то, что является сейчас для нас объективной реальностью, есть сон. Точнее ты-то, как раз не можешь этого понять, потому что в тебе нет физических частиц Кабы, так как на самом деле ты не употреблял её никогда и в тебе нет её духа. Он есть только во мне, так как последний раз Я курил где-то за неделю до кого, как мы с тобой рванули на эту сессию. А то, что ты сейчас видишь и чувствуешь, скорей всего есть не влияние Кабы, а влияние более сильного духа, которого ты впустил в себя, когда дунул той дряни из трубки. И лишь поэтому ты не сомневаешься в консенсуальности этой реальности. В формировании моего восприятия участвуют два духа, и поэтому Я способен сейчас сомневаться в объективности нашего видения. Я не знаю, как действует та дрянь, которую мы курнули на сессии, быть может, мы уже не первый месяц валяемся в коме на самом деле, поэтому Я предлагаю выбираться отсюда.

— Светлый… — начал Я, — а теперь послушай меня. Тебя прёт, и всё что сейчас происходит, это тому доказательство. Ты мне сам говорил, что под коноплёй мозг соображает иначе, абсолютно иначе. Время замедляется, ко всякой херни мы относимся серьёзно, залипаем на философские темы, что мы сейчас и делаем в принципе, не подвергаем сомнению даже самые дикие мысли. И твой колючий носок тоже не показатель. Вон, Я в ванной чувствовал как лёд сквозь кожу проходит, и всё из-за того, что ты просто мне об этом сказал. Так чем ты мне докажешь свою правоту? Ведь ты и сам мог в придуманное поверить, просто ради того, чтобы погулять пойти. А гулять идти нельзя, сам сказал. Ты посмотри на себя, тебя ведь тут же в ментовку загребут. Глаза красные, губа разбитая, хрень несёшь какую то. Нет, Светлый, нельзя.

— Так-то понятно… — смиренно сказал он. — Но это только если посмотреть на ситуацию снаружи, не углубляясь в понятия. Придумал! — воскликнул он. — Раз такое дело, и Я начинаю что-то соображать, могу поклясться, что тот хер, под действием которого мы сейчас находимся, испугался и решил перестраховаться. Спорим, что в данный момент ключа нет на том месте, куда ты его положил, — хитро заулыбался мой друг.

— Да ты просто хочешь увидеть то место, куда Я его заныкал, — хитро покосился Я на друга.

— Нет! Давай так, ты закроешь меня в чулане, а сам в то время проверишь ключ. Если он на месте, то возможно у нас ещё есть шанс выбраться отсюда, если нет, то нам писец. Договорились? — он протянул через стол мне руку.

— Ну ладно, — недоверчиво проговорил Я, пожимая его худощавую кисть.

В коридоре, где находился вход в туалет с ванной, также был выход в маленькую кладовую, где у нас стоял пылесос и швабры с вёдрами. Кладовка закрывалась снаружи на щеколду, и открыть её изнутри было почти невозможно. Рассчитывая на то, что Светлый не станет ломать дверь кладовки, чтобы узнать, где Я спрятал ключ, Я запер его там, постоял рядом для уверенности, что Светлый не станет пытаться выбраться, и со спокойной душой пошёл в свою комнату.

Книга «Дон Хуан» стояла на том же месте, где Я её поставил. Я взял книгу с полки, открыл нужную страницу, но ключа в ней не оказалось. В непонятках Я протряс книгу над диваном, но из неё ничего не выпало. Я поискал ключ на книжной полке и под полкой, его нигде не было. Сердце моё забилось намного чаще, в голову полезли дикие мысли.

* * *

Отворив дверь кладовки, Я увидел довольное лицо Светлого.

— Что, нету, да? — торжествующе спросил он.

— Это ты его взял? — быстро проговорил Я.

— Нет. Если бы Я его взял, то давно бы вышел уже, и зачем бы мне тогда было тебе что-то доказывать.

«Логично», — подумал Я, — «Но в чём же тогда может быть дело?»

— Я, наверное, просто забыл куда его спрятал, — сказал Я другу. — Да, Я просто забыл. Ты сам сказал, что Я могу всё забыть под коноплёй. Пока ты спал, Я, наверное, пошёл в свою комнату и перепрятал его, чтобы ты не нашёл, а потом опять сел на своё место, уснул и всё позабыл.

Такая мысль меня успокаивала и в тоже время доказывала правоту МОЕЙ реальности, что меня вполне устраивало.

— Окей, — продолжал Светлый, вылезая из кладовки. — А если сейчас начнётся пожар, то как ты откроешь дверь, чтобы выйти?

— Шанс, что именно в эту ночь наш дом загорится — очень мал, поэтому Я не буду переживать по этому поводу, — парировал Я атаку.

— Хорошо, а каков шанс, что загорится именно наша квартира?

Чёрт, а Светлый был прав. Шанс на то, что загорится именно наша квартира — был велик, очень велик, и Я понимал, на что намекает Светлый.

— Ты же не станешь поджигать наш дом? — в мой голос забралась нотка сомнения.

— Стану. Я ведь уверен в том, что мы сейчас обдолбанные лежим в деревянном доме, в каком-то там снежном лесу. Я хочу выбраться отсюда, любым способом.

— Ты псих, — серьёзно сказал Я и тут же начал придумывать способы как можно быстрее вернуть Светлого под замок в кладовку.

— Как ты думаешь, сколько прошло времени?

— Ну… — подумал Я. — Часа четыре, наверное.

— Посмотри на часы.

Я посмотрел, на часах было 00:59. Светлый снова увидел изменение на моём лице, но вовсе ему не обрадовался.

— Сколько там? — спросил он.

— Почти час, — сухо ответил Я.

— Почти час… — он проговорил грустно и даже с какой-то обречённостью. — Если верить логике, а в нашем случае ей верить нельзя, то нам здесь торчать двое суток. Каннабинол отпускает через часов двенадцать, а время тормозится в четыре раза. Но могу поставить руку на отсечение, что мы через двое суток отсюда не вылезем. Хотя может и вылезем, но не туда куда нужно, а наоборот, ещё глубже в эту псевдо-объективную реальность. Сейчас нас спасает только иллюзия принятия «молока». Я могу здраво соображать только потому, что внутри меня ещё есть реальный каннабинол, точнее внутри моего реального тела. Он борется с влиянием другого вещества в моём организме. После того, как меня отпустит тут, возможно желание употребить ещё раз что-то подобное в этом мире у меня больше не возникнет, так как другой дух будет сильнее. И прощай тогда выход наружу. Тем более ещё неизвестно, сколько времени мы в отключке в реальном мире. Возможно, что скоро из моего настоящего тела выйдет весь каннабис, и тогда прощай борьба на веке, — рассуждал Светлый вслух. — Короче, если мы не выйдем отсюда, пока действует Каба, то мы никогда не выйдем.

— Ха-ха, ты сам себя слышишь? Блин, Светлый! Ты тупо хочешь пойти погулять и развернул тут такую демагогию. Вот через двенадцать часов тебя отпустит, и ты скажешь мне, «Спасибо, Том, что не выпустил меня, иначе бы меня закрыли».

— Ох… — Светлый приложил ладонь ко лбу. — Я даже не знаю, как ещё тебе доказать. Спорим ты не найдёшь ключ, — устало сказал он. — Если ты не хочешь выбраться наружу, то тот, кто создал этот мир у тебя в голове, никогда не даст тебе его найти.

Светлый залез обратно в кладовую и сел на перевёрнутое ведро, которое стояло там.

— Запирай и иди, ищи. Не найдёшь, значит, Я прав, а большего мне и не нужно.

Я тоже устал спорить и уже хотел поскорее решить этот вопрос. Я запер Светлого и пошёл в комнату искать ключ. В первую очередь Я проверил все книги, в них было пусто. Перерыл все ящики с одеждой, тоже пусто. Вытащил все бумаги из письменного стола, ключа нигде не было. Я уже было хотел поддаться панике, но взгляд мой упал на диван. Что-то внутри подтолкнуло меня к нему. Я поднял матрас, а под ним в углу у грядушки лежит ключ. Моё облегчённое дыхание наполнило комнату. Схватив ключ, Я побежал к кладовке.

— Ха-ха-ха, проспорил чувак! — кричал Я ему сквозь дверь. — Я нашёл его.

— Стой! — закричал Светлый с другой стороны. — Не открывай кладовку. Пробуй открыть этим ключом дверь, он не откроет её.

Голос Светлого был настолько убедителен, что Я воспринял его слова, как приказ. Я присмотрелся к ключу, он такой же, каким Я его всегда помнил, хотя доверять своей памяти сейчас было рискованно.

Я засунул ключ в замочную скважину, он зашёл легко, без проблем. Тут же, в этот момент, Я забыл в какую сторону должен крутится ключ, по часовой стрелке или против. Забыл такое элементарное движение, которое повторял каждый день по десятку раз. Я старался повернуть в обе стороны, но ключ постоянно во что-то упирался. Я дёрнул дверь на себя и от себя, но ключ всё равно не сходил с места. Я ещё немного потыкался с дверью и бросил это занятие.

— Не могу, — голосом полным удивления сказал Я Светлому сквозь дверь кладовки.

— А ты уверен, что этот ключ тот самый?

— Да. Он вроде…

— Тогда Я прав. Выпускай меня.

Я открыл кладовку, Светлый не спеша выбрался оттуда и подошёл к входной двери.

— Дай мне ключ.

Я с сомнением посмотрел на друга.

— Да ладно тебе, думаешь если ты не смог открыть, то Я смогу?

Махнув рукой, Я отдал ему ключ. Он вставил его в замочную скважину и тоже попробовал открыть дверь. У него ничего не получилось.

— Вот так вот… — задумчиво проговорил он. — Видишь, какова сила разума. Вот ты не хочешь выходить, и ключ дверь не открывает.

— Но ты ведь хочешь, почему тогда ты открыть не можешь?

— Ключ то твой, вот и не могу. Свой Я у Алавы оставил.

— Понятно… — ясность понимания ситуации начала по немного растворяться.

С одной стороны доверять словам Светлого, находящегося под ганджем, несущего бред, было себе дороже, а со второй стороны Я никак не мог открыть дверь своим ключом. То, что этот ключ именно тот самый, Я был уверен полностью.

— Нет, а если серьёзно. Если вдруг будет пожар, то, как нам выбраться? — спросил Я волнительным голосом.

— Это у тебя нужно спросить, ты же не хочешь выбираться отсюда.

После сложившейся ситуации Я был уже не уверен, не хочу ли Я отсюда выбираться. Осознание того, что дверь заперта так, что нам её не открыть, рождало чувство замкнутого пространства.

— Знаешь, — начал Светлый, — а если бы случился пожар, который ты бы не смог потушить, ты бы захотел выйти отсюда?

— Безусловно, — не думая ответил Я.

— Вот когда захочешь, тогда дверь и откроется. Я тебе серьёзно говорю.

— Но Я хочу!

— Нет. Ты хочешь открыть дверь, чтобы почувствовать собственную безопасность, чтобы лишить себя чувства запертости. А ты должен захотеть именно выбраться.

— Ты предлагаешь поджечь квартиру? — спокойно спросил Я.

— Ага, — ответил Светлый.

— Да пошёл ты! — в сердцах послал Я.

— Точно? — переспросил он.

— Точнее не бывает, — утвердил Я свою позицию.

Что-то быстрое мелькнуло с левой стороны, и Я почувствовал как худощавая, но при этом весьма сильная рука, рывком тащит мою голову вниз. Ноги не успели перестроиться для более устойчивой позиции, стены коридора покосились. Голова с треском ударилась о пол, подскочила, как арбуз, и снова рухнула вниз. Область восприятия в момент сузилась до одной точки, голову наполнил тонкий оглушающий свист, — звук умирающих мозговых клеток. Тишина, темнота.

* * *

Я ни разу не терял сознание от травмы головы. Если разобраться, Я никогда не подвергался серьёзному насилию со стороны людей. Самой страшной травмой в моей жизни, был, наверное, открытый перелом ноги, когда в возрасте тринадцати лет Я слетел с ледяной горки и рухнул на промёрзшую землю. Тогда не было провала, был шок, кровь, крик.

Организм включался постепенно, сначала чувство дискомфорта — щека больно упирается в ламинат, боль в височной части справа, струя чего-то липкого стекает по лбу и впитывается в густую бровь. Дышится тяжело, лёгкие с неохотой всасывают густой пахнущий гарью воздух. Я попытаюсь утереть густую раздражающую каплю со лба. Онемевшая рука, весом в несколько десятков килограмм, с трудом отрывается от пола и падает на моё лицо. Я открываю глаза, мутный взгляд пытается сфокусироваться на ближайших объектах, но либо травма, либо густой дым мешает ему это сделать.

«Горит», — спокойно отозвалось у меня в голове. Я откашливаюсь от смрада и переворачиваюсь на спину. Где-то неподалёку слышится звук рвущейся бумаги.

Приведя своё внимание в подобие порядка, Я начал восстанавливать в голове события.

«Пожар разводит», — вывел Я заключение.

— Светлый! — хрипло прокричал Я.

Звук рвущейся бумаги сменился быстрыми шагами. Худощавые руки приподняли мою голову и Светлый заглянул мне в лицо.

— Ну, слава Богу… — обеспокоенно сказал он. — Я всё самое важное на балкон спрятал, горит только кладовка, Я туда картона накидал, мусора разного. Дверь загорелась, обои, потолок. В принципе ничего страшного, но сами уже не потушим, быстрее задохнёмся, — Светлый приподнял меня за локти. — Нужно выбираться поскорее, соседям сказать.

— Ты долбоёб, Светлый… — проговорил Я через силы.

— Есть немного, — отшутился он.

Светлый подвёл меня к двери, в замочной скважине которого уже торчал ключ. Слева из кладовки доносились яркие вспышки пламени, весь коридор был завалин густым чёрным дымом. Не дожидаясь совета, Я взялся за ключ, он медленно, но без сопротивления поворачивался почасовой стрелке. Тут же Я вспомнил, что именно так Я всегда открывал эту дверь, и мысль о том, что Я мог забыть это, вводила меня в ступор. Дёрнул за ручку, дверь открылась. Сухой смрад вырвался из квартиры в подъезд.

— Темно… — сказал Я.

За дверью на лестничной площадке была абсолютная темень, видно не было даже соседской двери, что находилась в паре метров от нашей.

— Ну, так ведь за нашей дверью ничего больше и нет, вакуум, — утвердительно сказал Светлый.

Продолжая не доверять словам друга, Я укоризненно искоса взглянул на него.

— Лампочку кто-то вывернул просто, вот и темно. «Вакуум», блин.

Я подался вперёд, Светлый шагнул за мной, продолжая поддерживать меня за локти.

Местная реальность

Резкий и глубокий вдох. Лёгкие как будто проснулись от долгого спазма. Дыхание не замедлялось и не становилось мельче на протяжении минут пяти. Мозг жаждал кислорода и никак не мог им насытиться.

— Чувствуешь касание? — громкий крик Светлого донёсся до моих ушей как приглушённый, спокойный шепот. — Я щипаю тебя за ногу, ты чувствуешь?

Шум быстрых вздохов и выдохов заглушал всю реальность, хотелось только дышать. Но где-то из глубины восприятия начала рождаться неприятная боль. Она шла от ноги, точнее от кожи, что покрывала мою ногу. Потом боль стала резко усиливаться, скручиваясь в одну маленькую, но концентрированную до придела точку. Боль достигла апогеи, и Я громко закричал против своей воли. Крик прошёлся по всему моему телу, пробуждая ото сна весь организм. Для ушей проснулись новые звуки на фоне моего дыхания, это были тихие разговоры множеств людей. Сквозь закрытые веки на глаза стал попадать жёлтый свет ламп накаливания. В нос ударил до боли знакомый запах жженых трав. Но все чувства в мгновение перебил неописуемый, всепоглощающий голод. Слюна потоками набилась во рту, сводя челюсти судорогой. Желудок заурчал и наполнился болью. Никогда Я ещё не испытывал столь всесильного голода.

— Есть хочу… — вымолвил Я сквозь боль в животе. На тот момент это была единственная мысль, заботящая мой разум.

— Вроде отпускает, — довольно сказал третий голос.

— Давай, Том, открывай глаза.

Я почувствовал на лице худощавые и гладкие руки Светлого. Он приоткрыл мои веки и в глаза ударил неприятный яркий свет. Я тут же зажмурился ещё сильнее. Светлый опять принялся открывать мне сомкнутые глаза, слегка похлопывая при этом по щекам.

Послышался чей-то смешок, кого-то забавляла сложившаяся ситуация. Я же испытывал только раздражение и голод.

— Еды… — опять промолвил Я, не открывая глаз.

Звук быстрых, лёгких шажков. Запах горелых трав тут же перебил яркий запах сливочного масла, сыра и тёплого хлеба. Мягкие нотки девичьего голоса коснулись моего слуха:

— Перестань, — добро она сказала Светлому.

Шутливые пытки тут же прекратились. Светлый приподнял мою голову, и запах бутерброда с маслом и сыром оказался прям перед моим носом. Не открывая глаз, Я поднял окаменелые руки, схватил пищу и, как зверь, набросился на добычу. Всё тело наполнялось мягким маслянистым блаженством. Боль из живота ушла, а все судороги, что гуляли по телу, разгладились.

Доев бутерброд, Я выдохнул:

— Спасибо.

— Пожалуйста, — откликнулся девичий голосок.

Светлый аккуратно посадил меня спиной к стенке и сам сел рядом. Яркий свет ламп немного стих, и лучи доносились только из дальнего угла. Я постарался открыть глаза. Всё вокруг плыло и вертелось. Я помотал головой, она была как будто наполнена густой жидкостью, и повторил попытку. Окружение всё равно было размытым, но проморгавшись, Я понемногу стал различать объекты.

Рядом сидит Светлый, таким, каким Я его помнил пару недель назад, (хотя кто знает, сколько прошло времени). Одетый в две клетчатые рубашки и в потёртые синие джинсы. На запястьях его висит куча разных феничек, а из-за левого уха спускается тонкая косичка, перевязанная медной проволокой. Он наблюдает за тем, как другие ребята так же, как и он меня недавно, будят других участников сессии, которых ещё не «отпустило». Занятие и вправду весёлое, для тех, кто будит, конечно. Из зала то и дело доносится смех будящих и недовольные стоны не очнувшихся. Светлый тоже время от времени раздаётся смехом, наблюдая за происходящим.

Я постарался сфокусировать тяжёлый взгляд на зале. В расплывчатом тумане Я глазами нащупал три фигуры не очнувшихся и пять (не считая нас) фигуры в сознании. Между ними то и дело бегает Лада, поднося нуждающимся то воду, то еду.

— Ну, как тебе? — с улыбкой спросил Светлый.

Я только тяжело покачал головой.

— Понимаю. Я в туалет пойду, а ты как очухаешься на кухню иди, там тебя накормят.

Светлый встал, прошёл между всеми не очнувшимися и вышел из зала.

Через минут тридцать, может быть больше, Я уже мог встать и свободно двигаться, но голова соображала ещё туго. Организм хотел всего: есть, пить, в туалет, но не спать. Тело было настолько бодрым и ясным, что потребность в движении была, возможно, самой острой.

Качаясь, но двигаясь достаточно живо, Я вышел из зала в кухню. За столом сидел Светлый, Ярик и незнакомая мне девушка с длинными светлыми волосами. Лада крутилась возле плиты, разливая по тарелкам суп. Я сел за стол рядом со Светлым.

Из большого кухонного окна, разбрасывая тень по всему сущему, ярко сияла темнота. В зале не было окон, и Я не мог судить о времени суток.

— Уже ночь? — задал Я риторический вопрос.

— Ага, — ответил Ярик, — второго дня.

— Понятно, — без удивления сказал Я.

Скорей всего он имел в виду то, что Я проспал полтора суток, и это меня нисколько не удивило. Понимал Я тогда всё отлично, без лишних подробностей, и если информация имела густой рациональный смысл, то удивляться ей мне тоже было ни к чему. Спрашивать, почему мне так хочется есть, пить и двигаться тоже было пустой тратой сил. Понятие, что имеет полость, а что нет, само приходило в голову.

— Это был просто пиздец, — честно сказал Я, не придя в себя после пережитого.

Все за столом рассмеялись, Светлый положил мне руку на плечо.

— Согласен.

— О чём думаешь, — серьёзно спросил Ярик, когда все перестали смеяться.

Я несколько секунд послушал Тишину и понял, что ни о чём, абсолютно ни о чём. Это ощущение не удивляло, но и не оставляло в покое. На эмоциональном уровне всё было гармонично, так как и должно быть, но разум, который как раз и являлся источником тишины, испытывал небольшой фантомный дискомфорт. Мысль отрубили, но чувство, что она болит, осталось.

Я промолчал, решив, что вопрос был послан за ответом, какая мысль находится у меня сейчас в голове, но если мысли нет, то и ответа нет. А ответ: «Я не о чём не думаю», будет ответом на вопрос: «Ты думаешь о чём либо?», а не на: «О чём ты думаешь?». Будь мой разум в обычном состоянии, молчание в ответ на вопрос показалось бы для меня хамством и грубостью, но сейчас Я понимал, что это тот ответ, который должен быть, и самое главное Я осознавал, что Ярик мой ответ также понимает, принимает и обиды с его стороны Я не увижу. И, как ни странно, мыслей, трудящихся над этим ответом не было, вся ситуация и понимание этой ситуации пришли сразу уже с вопросом. Единственный вопрос, который Я задал сам себе, это был «Почему Я так не делал раньше?». Вслед за этим вопросом родилась и цепочка ответов, которые также пришли сразу в моё понимание мира, ответы как бы сразу вклеились в мозаику моего мировоззрения без необходимости размышления, анализа и осознания. Самое главное, что пришло вместе с ответом на внутренний вопрос, это понимание самой абсурдности вопроса. Какая польза была от него, если он является риторическим? К чему пустое ради пустого? Камень родит слона только через миллиарды лет существования, не легче ли сразу найти слониху, чтобы она родила слонёнка? На весь ответ со всеми выходящими из него истинами у меня не ушло и мгновения. Я не был уверен, что у меня вообще что-то ушло за это время.

— Сложно? — спросила Алава.

Я улыбнулся и несколько раз кивнул, она кивнула в ответ, так же улыбаясь, как будто отражая мои действия. Тут на несколько секунд у меня включилось привычное сознание, и Я понял, что не знаю, что эту девушку зовут Алава, но при этом её так зовут. Вторая истина волной охватила моё существование. Если Я не знаю чего-то, это не значит, что этого нет. А если это есть, то почему Я этого не знаю? И только сам вопрос находится между тем, что «Это есть» и тем «Я это знаю». Мы считаем, что только вопрос может подарить нам ответ. Мы проводим линию между своим незнанием и объектом, который хотим познать через вопрос. Это затрачивает наши силы и время. Но на самом деле этот вопрос является стеной между нами и объектом познания, и мы по глупости своей считаем, что эту стену (пропускной пункт) мы обязаны проходить, отдавая ему дань в виде собственных сил. Но стоит просто убрать «вопрос» и нет никаких граней между знанием и незнанием. Всё имеет один источник. И эта волна понимания могла бы захватить меня полностью, так как могли бы родиться вечно интересующие меня ранее вопросы. Но Ярик одёрнул меня словом.

— Ты подожди, не уходи далеко. Ты только осознай, что это всё не твоё. Не ты этого заслужил, а тот, кто всё это сам прошёл и на своём Пути САМ понял. Всё берёт своё, и он тоже.

Я понимал, что Ярик говорит именно про Духа, старого и мудрого, который за миллионы лет существования в каждой травинке, в каждом грибочки и дереве, части которых мы выкурили, познавал Вселенское существование. Принимать все его дары в один раз, это значит отдаться и ему, также и настолько же. А что Я мог отдать ему? Свои девятнадцать лет существования? Они смешны. Выходило, что отдать нечего, а жить в долг оставшиеся годы, было перспективой не ясной.

Я кивнул Ярику.

— Не бери ты больше, чем нужно. Не бери тяжёлого (он имел в виду именно знания, как Я понял), бери только ощущения. Его запах. Если ты будешь веять его запах, то сможешь познать за свою жизнь всё то, что и он за свою. Тебе нужен только его образ, опыт, фантом, если говорить совсем некрасиво. Всё остальное слишком тяжёлое. Научись ступать, так как он ступает, и ты никогда не спотыкнешься, и тебе не нужно будет знать, где тебя поджидает камень или яма.

Я понимал, о чём говорил Ярик. Всё было ясно и предельно просто. Я должен был примерить тяжёлое одеяние того духа, научится его походке, чтобы ступать по земле так же мягко, как он, научится смотреть на мир так же, как на него смотрит он, чтобы замечать то, чего другие не замечают. Всё Я должен был понять сам, научившись у духа, как нужно учиться.

Лада аккуратно поставила передо мной тарелку со щами из щавеля. Я, недолго думая, принялся есть, ибо человек ест, когда хочет есть и спит, когда хочет спать. Оставался у меня единственный вопрос, ответ на который Я не знал, и получить его от духа, частицы которого были сейчас в моём теле, Я не решался.

— Я сплю? — спросил Я у сидящих за столом, быстро зачерпывая деревянной ложкой суп.

— Тебя интересует, реально ли всё это? — спросила Алава.

— Угу, — подтвердил Я, не открываясь от еды.

— Ну, этого тебе никто не скажет, мы сами не знаем, спим мы или бодрствуем, — взял слово Ярик. — Вот ты когда в компьютерные игры играешь, ты спишь или бодрствуешь? По сути говоря, твоё тело выполняет минимальное количество движений, такое же, как во сне, но разумом ты совершаешь великие подвиги. Ты уходишь от погони, летаешь на драконах, убиваешь злодеев. Сейчас виртуальная реальность ограничена технологиями, но дети твоих знакомых застанут нейроприводы, которые будут позволять полностью входить в виртуальное пространство, отключая своё тело в этом мире и активируя другое тело в другой реальности. В той реальности всё будет так же, как и в жизни, и объекты, и чувства, единственное, что создана она будет людьми. Ну и что, ведь наш город тоже построен руками человека, но мы живём в нём и верим в его правила. Так будешь ли ты спать, когда твой разум будет управлять другим телом в другой реальности? Это самый главный вопрос нашего времени, времени метамодерна, времени того, что происходит сейчас.

Ярик попросил у Лады подлить ещё чаю и продолжил разговор:

— Знаешь, Том, если бы Светлому не удалось привести тебя в чувства, и ты впал бы в вечную кому, Я не думаю, что что-то бы для тебя изменилось в жизни. Мы все вчера прошли через это, каждый видел свою, неповторимую историю. Что именно стояло за этой историей, какой смысл, какой урок, нам тоже не понять. Но многое изменилось, если бы мы остались там? И насколько ты сейчас уверен, что ты там не остался? Судить об объективности и конценсуальности реальности не дано никому, но ты ведь хочешь есть? И ты ешь, и тебе вкусно. Что здесь причина, а что следствие?

Ярик откинулся на спинку стула и начал рассказывать.

— «Один японский мастер Дзен решил послать кого-то из своих учеников основать новый монастырь и объявил, что выбран будет тот, кто лучше всех ответит на его вопрос. Затем он поставил на землю деревянную чашу наполненную водой и спросил:

— Кто из вас может мне сказать, что это, не называя этого?

Старший из учеников ответил первым.

— Никто не может сказать, что это — деревянный башмак.

Но тут к чаше подошёл повар, ногой опрокинул чашу и молча вышел из зала. Вода разлилась по полу, а чаша издала характерный деревянный звук при падении. Повар стал наставником нового храма».

Я на несколько секунд перестал есть. Мурашки пробежали по моей коже, как от осеннего ветра. В этот момент Я мог воспринять всё таким, каким она было. С самого начала «деревянная чаша с водой» не было определением этого объекта. Если понять суть вещи, то у вещи нет определения. В России чашу называют «чашей», а в калмыки пиалой. И мы оба правы, так как субъективность наших обоих взглядов имеет право на существование. Изменяемы также и причины объекта, причины по которым этот объект существует. Кто-то создал чашу, чтобы пить из неё воду, а кто-то чтобы носить её на голове. И опять же обе причины будут верны, так как пользоваться чашей можно по-разному. Неизменно только следствие объекта, которое не меняется. Деревянная чаша при падении издаёт только свой, характерный стук, а вода только так блестит, выливаясь из деревянной чаши. И если человеческий слух не способен отличить разницы между стуком деревянной палки и деревянной чаши, это не значит, что их стук ничем не отличается. Выходит, что истина будет только в следствии, и только потому, что в следствии не нужен логический анализ. Понятие определения объекта, причины существования объекта, всё нуждается в логическом анализе, а всё что касается логики, то строится на чужих знаниях. И только для следствия достаточно чувственного восприятия, только созерцания — прямого потока информации.

— Какая сейчас реальность? — спросил Я.

— Местная, — ответил Светлый с улыбкой.

* * *

Ближайшие дни обстановка в Доме напоминала не имеющий конца, тёплый луч ольхового света. Он плавным маслянистым движением размазывал по стенам спокойствие и ненавязчивую тишину. Шаги, движения, дыхание всех присутствующих сливались в общий поток умиротворения, львиная доля слов в котором заменялась понимающей улыбкой или лёгким касанием. Не было надобности излагать что-то через слова, если кто-то хотел есть, он шёл на кухню и ел, если не было на кухне сготовленного блюда, он готовил его, если не было продуктов для блюда, он искал их. Тело каждого функционировало абсолютно автономно, а разум и его духовные составляющие были самодостаточны и не нуждались в подкреплении своих выводов со стороны чужими словами. Иногда кто-то молча подходил к абсолютно незнакомому человеку, садился рядом и крепко обнимал его, будь это парень или девушка, неважно. Ни у кого со стороны не возникало даже мысли, что это странно, телесные контакты были, как само собой полагающиеся, естественными от самой человеческой сути.

Аллах его знает, что именно у каждого было внутри на протяжении всего этого времени. Меня же тогда не было. Я могу с уверенностью сказать, что меня привычного, такого, каким Я себя помнил с рождения, больше не было. Меня вынули и на моё место посадили старика или быть может бога, что, как Я теперь понял, почти одно и то же. Всё было схоже с тем чувством, которое Я испытывал в той, другой реальности, когда Светлый дал мне выпить Молока, но только как будто после хорошего сна. Я проснулся и от того чувства осталось приятное послевкусие, тело было более мягким, чистым, открытым для всех Сил этого местного мирка. Я дышал свободнее, любил откровеннее, думал выше, жил легче. Сейчас сложно с точностью передать это чувство, но самым явным, наверное, во всём этом состоянии было чувство «не имения». Я перестал запоминать вещи так, как их запоминал ранее. Вещь существовала только на тот момент, пока Я пользовался ею, стоило вещи стать мне ненужной, в этот момент, Я тут же забывал про неё, и мне было всё равно, что с ней случится, кто возьмёт её, разобьёт или выкинет. Это касалось всего: моей некогда любимой ручки от Manzoni, моей обуви, моей одежды. Эти вещи как будто не принадлежали мне, они были лишь иногда нужны мне, но когда необходимости в них именно в данный момент уже не было, то и места в моём мире для них уже не было. Это чувство позволяло моему разуму не распылятся на вещи, которые не находились передо мной. Я думал только о том, что есть сейчас и здесь и больше ни о чём. Возможно, это чувство безмятежности было самым блаженным за всю мою короткую жизнь…

Никто не говорил, и поэтому поводов для споров не было. Я тоже не говорил, в голове просто не возникало вопросов. Всё было понятно и просто, и Я переполнялся чувством благодарности к окружающим, что всем всё так же понятно и просто, как и мне. Меньше всего мне хотелось кому-то чего-то объяснять и доказывать, ставить своё мнение выше. И когда Я понимал, что окружающие меня люди думают точно так же, внутри рождалось безохватное чувство счастья и любви. Я подходил к ближайшему человеку и крепко обнимал его, стараясь подарить ему как можно больше того чувства, которое рождалось в глубине моего чистого, а значит и пустого омута.

Так продолжалось чуть больше недели, дни пролетали за минуты. Порою, сидя перед окном, смотря на небо, Я видел, как быстро скатывается солнце с зенита на запад и как откуда-то с юго-востока поднимается луна, притаскивая за собой кучку быстрых звёзд. Вся эта картина занимала пару минут, Я даже не успевал подумать о том, как это красиво, Я просто сразу чувствовал это.

С другой же стороны, некоторые моменты, которые в жизни занимают мгновения, растягивались на часы. Я вышел и наблюдал за тем, как тает на моей коже снежинка. Она была гигантской, наверное, миллиметра полтора, Я видел каждый её прожилок, каждый уголок. Она таяла очень медленно, наверное, целую секунду, и Я наслаждался этим зрелищем почти вечность. Как тугие воды кристальной гости с неба стекают с её углов на мою кожу, просачиваясь сквозь поры и впитываясь внутрь моего физического тела.

Созерцание великого, как малого, и малого, как великого, наверное, в этом суть всеобщего равенства. И Я это осознал.

К концу второй недели в голову начали возвращаться мысли, появляться вопросы. Я очень испугался, когда спустя такое количество времени в моей голове появился такой странный голос, который зачем-то стал повторять слова, которые Я должен был сказать. Этот голос был таким навязчивым, который постоянно пытался заполнить тишину в моей голове. Зачем-то он вспоминал то, что Я делал вчера, и зачем-то думал о том, что мне сделать завтра. Меня это стало дико раздражать, Я побежал к Артуру, чтобы задать вопрос.

— Артур, у меня голос в голове, он что-то говорит, повторяя мои чувства, — услышав свой голос впервые за столь долгое время, Я ещё больше испугался, он был таким странным и нелепым.

Артур поднял на меня свои спокойные глаза и сказал:

— Это твои мысли. Ты с ними жил всю жизнь.

Я крайне удивился его ответу, не уж-то Я и вправду всю жизнь жил с доставучим, глаголющим голосом в голове.

— Да, Миру… — протянул Артур. — К сожалению, но мы все возвращаемся в наше обыденное состояние. Пройдёт ещё пару дней, и мы все снова будет думать, говорить и спорить, как раньше. Видишь ли, то, как ты жил это время, это лишь «показательное выступление», если можно так сказать, презентация. Ты не дошёл до такого состояния сам, дух, которому миллионы лет, поделился с тобой своим опытом, но сделать этот опыт своим ты не можешь, как и Я не могу. Мы с тобой можем лишь запомнить то, какая жизнь может быть, точнее какая она есть на самом деле. И если она пришлась тебе по нраву, она станет твоим Путём. Ты будешь неосознанно стремится к ней на протяжении всего существования, не замечая продвижения в каждом своём шаге. Извини меня за то, что невозможно обрести гармонию просто приняв в себя духа.

Артур с сожалением прикрыл глаза.

Чувства в моей душе переполняли меня печалью от того, что мне не дано сохранить своё откровение навечно и благодарностью, что мне было дано узреть это откровение.

Я поклонился Артуру в ноги и зарыдал. Он положил свою худую руку мне на голову и тихо стал что-то напевать.

* * *

Через три дня дух окончательно покинул моё тело, и это сразу отразилось на всём Доме. Люди снова стали более сухими в плане чувств, никто не лез обниматься, эмоции снова стали менее очевидными, а звуки более громкими. Из разных комнат всё чаще начали доноситься громкие голоса и смех. Кто-то что-то уронил на ногу и проматерился, кто-то сочинил песню и пел её девчонкам. Моя голова тоже пришла в прежнее состояние, мысли, так шокирующие меня несколько дней назад, стали нормой, Я привык к этому шуму. Воспоминание о том, как Я рыдал, положив голову на колени Артура, а тот гладил мои волосы, напевая колыбельную, напротив вводили меня в дикий стыд. Люди, которые меня обнимали и дарили тепло, теперь проходили мимо, не здороваясь. Я не знал их имён, а они моего.

— Что будем делать вечером? — спросил меня Светлый, появившись неоткуда.

— Не знаю, нужно подумать, — ответил Я. — Слушай, а здесь есть кофе?

Тут Я вспомнил, что на протяжении всего того времени которое провёл в Доме, Я ни разу не пил кофе, у меня даже не возникало мысли о нём. Если Я хотел пить, Я пил воду, если Я хотел пить сладкую воду, Я мешал в воде сахар и пил воду с сахаром.

— Этого не знаю. Кстати, Я тоже сто лет как не пил кофе, — сказал Светлый, как будто прочитав мои мысли. — Знаешь, а Я этим и займусь, пойду, добуду для нас кофе.

Светлый хлопнул меня по спине и двинулся на кухню.

Я глубоко вздохнул. Меня не оставляло какое-то непонятное чувство печали, оно не мучало, напротив приносило удовольствие, наверное, если бы Я был поэтом, то именно сейчас у меня был пик вдохновения. Но Я не поэт, наверное.

Пройдя чрез центральную комнату, Я зашёл в небольшой светлый коридор, ведущий в две спальни, в которых жили девушки. В левой стене коридора, которая смотрела на юг, были вырезаны два больших окна с широкими, как лавки, подоконниками. На одном подоконнике сидела девушка лет шестнадцати, Я её знал, косвенно, то есть через касание. Это было давно, ещё под влияние Духа, когда Я сидел и созерцал пыль, танцующую у окна. Тогда она подошла и крепко, с нежностью матери, обняла меня, и так мы сидели пока не уснули, утром её уже не было.

Подняв глаза, она увидела меня и кажется узнала, но вида этому не подала. Возможно, ей было стыдно за то, что она делала под влиянием Духа, так же как мне было стыдно за то, что Я рыдал на коленях Артура. Девушка быстро обвела меня глазами и уткнула взгляд в стекло.

Милая девушка, стеснительная, наверное. Круглое лицо, ровный носик, копна длинных дредов цвета плодородной земли. Её тело было уже совсем взрослым, сформировавшимся, но почему-то не притягивало особого внимания, как, например, только-только формирующиеся изгибы фигуры Лады. Возможно, всё дело было в одежде неприглядных серых и защитных оттенков. Широкие спортивные штаны, тёмно— зелёная водолазка, пусть и обтягивающая, но не подчёркивающая грудь.

Она смотрела в окно и ковыряла не накрашенным ноготком деревянный подоконник.

— Привет, — Я подошёл и поздоровался первым.

— Привет, — без особого энтузиазма ответила она.

— Помнишь меня? — спросил Я. — Меня зовут Миру.

— Угу, Анка, — она протянула руку.

Я аккуратно принял рукопожатие и присел рядом. Ужасно хотелось с кем-то поговорить. Двухнедельный провал в обмене информации пытался заполнить себя с лихвой, задавая вопросы и получая ответы на них ото всех, кого мог найти рядом.

Анка отвернулась от окна и спустила ноги с подоконника.

— А что ты видел? — спросила она первая.

— Когда? Сейчас? — не понял Я вопроса.

— Когда спал, под дурью.

— Ну, сон, наверное. Не знаю точно, как это передать. Знаешь, это, наверное, самые необычные галлюцинации, которые бывают. Я имею в виду, что обычно если люди чем-нибудь обдолбаются, то они видят реализацию своих мечтаний, насколько Я понимаю. Им должны мерещатся, наверное, идеальные миры, где у них есть всё, что им нужно. Возможно, путешествия или волшебные силы… не знаю. А мне снилась то, что Я видел всегда: квартира, город, дебильная обыденность. Как-то так.

— Ясно… — протянула она задумчиво.

— А тебе? — спросил Я, как будто от меня ожидали этого вопроса.

— Много чего. Но всё было страшно, очень страшно, — она немного помолчала, потом как будто встряхнулась внутри, слегка улыбнулась, и её личико приобрело розоватой оттенок. — А ты узнал что-нибудь интересное?

— Узнал, — улыбнулся Я, — ещё как узнал. Только не всё запомнил, — постучал Я слегка кулаком себе по черепушке.

Анка широко улыбнулась и полностью развернулась телом ко мне.

— А что запомнил? — настроение Анки резко изменилась, и детское любопытство окончательно выбило из неё прежнюю задумчивость.

— Запомнил, как лучше понимать себя. Это мелочь конечно, но жить помогает. Вот, например, слова, одно и то же слово для нас обоих означает разное, так? Я говорю тебе «папа», ты при этом представляешь своего папу, а Я своего. Обычная субъективность. Но точно такой же диссонанс есть и внутри меня. Я говорю, например, «папа», моя одна часть, например, разум, представляет одно, а моя вторая часть, назовём её абстрактно — «душа», представляет совсем другое. Вследствие рождается внутренний конфликт, который ведёт за собой загрязнение картинки восприятия мира. Вот.

— И что дальше?

— И всё, — улыбнулся Я.

— Как всё? А выход из этой ситуации какой? — по-детски возмущённо спросила Анка.

— Ну, так вход и есть выход. Как зашёл туда, так спиной и вышел.

— Пф, умник блин.

Я засмеялся, больно уж забавно она обижалась.

— Вот что для тебя пошлость? — спросил Я.

— Будешь пошлить, буду называть тебя уродом.

— Согласен. Но, тем не менее, что же это такое?

— Например, барышни с излишне оголённым телом, — выдавила она из себя определение.

— Мой разум говорил мне тоже самое. Потому что всё, что было вокруг, сводило к тому, что слово «пошлость» употреблялось только касательно секса и всего, что с ним связано. Но внутри Я продолжал называть пошлой, например, книгу с заурядным сюжетом, песню с изъезженными рифмами, речь с излишним пафосом — перенасыщенный мейнстрим одним словом. В этом не было секса, но в этом была затхлость. И как бы, касательно меня, слово «пошлость» несло гораздо белее широкое значение, нежели есть в ближайшем обществе. Выход из ситуации, конечно же, простой — открыть толковый словарь да посмотреть определение слову. Но даже если определение будет: «Пошлость — это барышни с излишне оголённым телом», то какое определение слову «Пошлость» будет верным для меня?

— Пошлость — это грубый намёк, а когда пошлость везде, это весна, наверное. Не?

Анка улыбнулась, а Я засмеялся.

— Да, так будет вернее для тебя.

* * *

На чердаке Дома, где сушились и складировались специи, Светлый нашёл практически все виды трав, пряностей, зерен и корешков, которые знал воочию и по картинкам, но найти кофе ему так и не удалось. Посовещавшись с Ладой, Светлый спустил с чердака маленькую деревянную коробочку с бадан-травой.

— Вот такие дела, приколись… — сказал он удивлённо, найдя меня в коридоре, сидящим на подоконнике в компании Анки.

— Что случилось? — спросил Я.

— Всё есть, а кофе нет. Я даже мухоморы нашёл.

— Это что, мухоморы? — спросил Я, указывая на деревянную коробочку в руках Светлого.

— Не, это бадан. Анка, любишь бадан-чай? — спросил он девушку.

Тому, что Светлый знал Анку, Я не удивился. Его целенаправленная общительность, как невесомый ветер, незаметным тихим шагом мгновенно проникала во все щели окружения, добывая информацию о людях и распространяя информацию о себе за считанные мгновения. Проще говоря, болтуном он был тем ещё, как попадёт в незнакомую компашку, первым делом, как ураган, проносится по ушам всех присутствующих, а уж потом делает дела.

— Не пробовала, — заинтересовалась Анка.

— Вот и попробуешь, а ты, Миру? — обратился он ко мне.

— И Я туда же, — ответил Я, слезая с подоконника.

На кухне наблюдая за кипящим чайником, сидел Артур. Его мутный взгляд и блаженная улыбка неподвижно замерли в пространстве.

— Ё! Мы тебе не помешаем? — спросил Светлый, когда мы втроём вошли на кухню.

— Не, — протянул он своим высоким расслабленным голосом. — Вас жду, вот и чайник поставил.

— Вот и классно.

Светлый достал заварочный чайник, четыре чашки и принялся за разлив. Мы с Анкой уселись за стол напротив Артура и молча ждали, когда Светлый подаст нам отвар на бадан-траве.

Чай оказался терпким, немного вяжущим, с отчётливым земляным привкусом и запахом осеннего леса.

— Вкусно? — спросил Артур, отпивая напитка из своей чашки.

— Очень! — честно ответил Я, не совсем понимая, за что мне так понравился этот отвар.

Я заметил за собой, что ко мне снова вернулась оценочная система восприятия. Я мог сказать, что мне нравится, а что нет. Пару недель назад под воздействием Духа, сказать этого Я не мог. Всё было равным. Вкусность продукта казалось столь размытым понятием, что давать ему значения в своей голове было и скучно, и глупо. Что такое «вкусно»? Как это определяется? По количеству эндорфина, выделяемого мозгом при употреблении пищи? Тогда при чём тут вкус? Всё это было слишком сложно и субъективно. Но сейчас Я не разбивал своё состояние на такие мелкие детали, Я снова сразу воспринимал картину в её конечном виде. Возможно, это есть одна из форм человечности.

— А мне не очень… — скуксилась Анка.

— А почему тогда пьёшь? — спросил Светлый.

— Ну, так трава ведь, а вдруг полезно.

Я улыбнулся и сказал:

— Полезно, но не тебе видно.

С моим мнением все согласились, но Анка всё равно продолжила пить чай из бадана, наверное, это ещё одна человечная форма.

Какое-то время мы сидели молча, слушая отхлёбывающие звуки друг друга.

— Артур, — начал Я разговор, чтобы немного заполнить нависшую тишину.

— Да? — со вниманием отозвался он.

— Почему ты такой? — задал Я вопрос, не сразу поняв его абстрактность.

— Какой такой?

— Ну не такой, как, например, основная масса людей, которых Я знаю. Тебе сколько сейчас лет? Двадцать пять, двадцать шесть?

— Тридцать пять, — честно ответил он с улыбкой.

Я даже не стал скрывать удивление. Выглядел Артур явно не на свой возраст. Пусть худощавый и смуглый, но молодой, наполненный силами и юношеским максимализмом. Подумать, что этот человек старше меня, по меньшей мере, лет на пятнадцать, Я ну никак не мог.

— Надо же… — только и сказал Я. — Но, тем более, почему ты другой? Я не хочу сказать, что что-то в тебе не так. Напротив, мне очень приятно с тобой общаться, и Я рад, что мне удалось с тобой познакомиться. Но почему ты другой? Я не знаю, как это передать своими словами, Я просто это воспринимаю. Даже то, что ты сейчас находишься тут, в этом Доме, а не в офисе, делает тебя другим. Так почему?

— Тогда уж «Почему Мы другие», — ответил Артур. — Ты ведь тоже находишься сейчас здесь, со мной. Почему ты тут?

— Меня Светлый привёз, — честно ответил Я.

— О, так значит Светлый тоже другой! — засмеялся Артур. — Анка, и ты тоже тут! А ты случайна не «другая»? — продолжил отшучивается Артур.

— Да Я не про это… Я вообще… — почти обиделся Я, восприняв слова Артура как насмешку.

— Не обижайся, Я понял, о чём ты, просто хочу сказать, что ты не многим отличаешься от меня, даже потому, что сейчас сидишь напротив меня. А Анка не сильно отличается от тебя, а Светлый от Анки. Другой вопрос, почему мы отличаемся от тех, кто скажет, что мы от них отличаемся. Не думаю, что Вселенная родила такие слова, чтобы Я мог тебе ими ответить, почему мы такие, какие есть. Но по этому поводу Я всегда вспоминаю историю про одну самурайскую школу…

— Да-да, и Я знаю её, — перебил Артура Светлый.

— Да, и Светлый знает эту историю, — добро сказал Артур. — Притча такова: В средневековой Японии существовало множество разных додзё, обучающих самураев искусству меча. Как ты, наверное, знаешь, японцы очень щепетильный народ, если дело касается традиций. Вот и искусству меча в той школе обучали строго в своём традиционном виде. Удар «маки-ути» наносится строго с правой стороны, передняя нага в стойке строго правая, и блоки от ударов в этой школе отрабатывали строго так, как это было заведено учителями с древних времён. Если ученик что-то путал в приёмах или менял на свой лад, его жестоко наказывали и силой переучивали на традиционный лад. Даже если в додзё попадал левша, его всё равно заставляли биться правой рукой, так как все приёмы были заточены под правшей. Всё было замечательно в этой школе, и сенсей этого додзё славился как великий и непобедимый мастер кендзюцу (искусство меча). Но однажды в эту школу пришёл самурай-левша из далёкой деревни и перерезал всех учеников дадзё и самого учителя. Деревня была шокирована таким свершением, ведь многие пытались это сделать, а удалось какому-то одинокому левше. И всё просто из-за того, что он был не переученным левшой, который не затачивал своё тело под праворукие приёмы, он просто выполнял их так, как мог, нанося удары с левой руки. Самурай-левша из далёкой деревни не обманывал свою природу и не заучивал приёмы для правшей, как это делали все левши той школы. Он просто ставил в стойке левую ногу вперёд, как просило его тело, и наносил удар «маки-ути» слева, а не справа. И никто, даже учитель не мог сблокировать эти удары, так как все блоки, которые он преподавал, были заточены против удара от правши. И целую школу самураев погубила традиционность, нежелание меняться, идти по пути своего естества, невозможность видеть того, что есть за окружающим их обществом, а за окружающим их обществом правшей был одинокий левша.

— Это наша причина? — спросил Я.

— Нет, это история про консервативного учителя, и в ней нет причины, в ней есть последствие того, что может быть, если не быть «другим».

«Пожалуйста, останься…»

В домах-срубах, где стены, потолок, пол сложены из цельных стволов деревьев, воздух, по своей природе пахнет лесом. Я не знаю всегда ли так, этот Дом-сруб был первым, в котором мне посчастливилось пожить, но толи из-за влажного отопления, или может из-за особой обработки стен, в Доме всегда веял мягкий запах смолы. Аромат этот был ненавязчивым, и обоняние с ним быстро свыкалось, но стоило выйти на улицу и зайти обратно, как смолистый тягучий дух снова напоминал о себе.

Запах леса, это не единственное, чем радовал меня этот Дом. Всего букета чувств, вызываемого этим местом у меня, сложно передать пусть даже и самым богатым языком мира. Родное тепло, безмятежное спокойствие, гармонию существования, любовь к жизни и всем обитателям своей жизни, с этим Я просыпался каждое утро и ложился спать каждый вечер. Это… Я не думаю, что что-то подобное Я испытывал где-либо ещё. Даже после того, как Дух оставил моё тело, и Я снова стал думать, беспокоится, злиться и смеяться, Я всё равно чувствовал себя иначе, чем в жизни, которая существовала месяц назад. Возможно благодаря совершенному окружению, Я сам стал немного совершеннее.

Наверное, это даже аморально и идёт в разрыв с общественными устоями, но такая коммунная жизнь была лучшим из вариантов существования на земле. Смотря на ситуацию со стороны, Я, конечно, понимал, что всё это смахивало на секту. Группа молодых людей живут за городом в лесу, в комнатах по пять человек, вместе едят, медитируют, проводят странные обряды с психотропными веществами и радуются этому. Тем не менее, это был лучший месяц, который Я прожил в своей жизни.

— Как ты думаешь, тебя не отчислят за столько прогулов? — Спросил Светлый, когда по дому разнёсся слух, что сессия подошла к концу, все её участники пришли в норму и нужно возвращаться в обычную жизнь.

— За прогулы не отчислят, а вот за проваленную сессию могут.

— За эту?! — не понял меня Светлый.

— Нет, Я про учебную, в универе. Эту Я вроде не провалил.

Светлый утвердительно кивнул головой.

Уезжать из Дома в Москву нужно было, как мы со Светлым предполагали, завтра или послезавтра, поэтому мы понемногу начали упаковывать вещи в сумки. Как будто заметив это, Вселенная решила подтвердить наши догадки. В комнату зашла Алава и сказал:

— Вы уже складываетесь? Вот молодцы! Там это… Артур всех сзывает в центральную комнату.

Поднявшись, мы пошли за Алавой. В центральной комнате уже сидело несколько человек. Поздоровавшись, мы сели на подушки возле северной стены. Немного погодя в комнату подтянулись все остальные, и Артур начал речь.

— Ребята… — его голос, как всегда, был тягучим, спокойным и высоким. — Вы и так уже поняли, что нужно возвращаться, у всех есть незаконченные дела в Миру. Мы не просто так здесь побывали и не просто так вернёмся. Пусть Я и верю в то, что никто ничего никому не должен, но у каждого из нас есть потенциал, который после этой сессии стал ещё шире, и который мы можем явить миру. Конечно, смысл пути не в том, чтобы оставить след, но к той цели, к которой мы идём, а каждый идёт, конечно же, к своей особенной цели, но которая, как ни странно, оказывается потом общей, к той цели после нас пойдут и другие, и мы по своей глупости или мудрости можем им протоптать дорожку. Это Я про то, почему в Мир возвращаюсь Я, а вам, возможно, просто нужно кому-то на учёбу или проведать бабушку, — все в комнате искренне улыбнулись последним словам Артура, приняв их как шутку, которые шуткой, как мне показалось, не являлись. — В Доме останутся Анка и Степан, ну вы это, Я думаю, тоже знаете, — кто-то из ребят сказал «да», кто-то просто понимающе кивнул, Я же ни о чём подобном не ведал, и вообще то, что кто-то может остаться в Доме, для меня было новой новостью.

— Ты об этом знал? — спросил Я у Светлого.

— Ну да, — ответил он мне.

— И насколько они ещё остаются здесь?

— Навсегда, насколько Я знаю.

— Подожди, а зачем навсегда? — не понял Я. — Как это вообще навсегда?

— Ну, вот так вот, будут здесь жить, просветляться. Время от времени проводить сессии, для таких как мы, чтобы мы могли понимать и это понимание нести за грани этого Дома. Ты вот многое понял?

— Ну да, очень Я бы даже сказал.

— А тебя этому кто-нибудь учил?

— Ну, нет, если подумать.

— Это и есть «Понимание», которое передаётся в этих стенах от человека к человеку, начиная от Еремея и заканчивая тобой, сейчас и здесь.

— Хех, так это и правда как секта получается… — усмехнулся Я. — Только вот то, что тут мне что-то дали и то «что-то» идёт от «Еремея» первый раз слышу.

— Правильно, тебе это и не нужно. Знаешь, возможно, то к чему ты прикоснулся, есть та самая новая религия, о которой все говорят. Все говорят, что она должна появиться, вот-вот, сейчас, в ближайшее будущее, но она есть и живёт в обществе. Религоведы говорили, что новая религия придёт вместе с Эпохой Водолея и объединит все мировые религии. Но всё получилось гораздо ловчее, она пришла и обошла само понятие «религия» стороной. Новой религии нет, есть просто «Понимание», которое пришло когда-то Еремею от Духа, а теперь пришло к тебе. «Пониманию» не нужно учить в храмах, о нём не нужно писать в священных книгах. Оно приходит другим образом, и его не нужно распространять. Когда ты вернёшься в Москву, то обязательно осмотрись вокруг, и ты поймёшь, что новая так называемая «религия» процветает в разуме каждого сообразительного человека. Потому что «Понимание», это религия именно сообразительных людей. Эти люди не видят разницу между именем Аллах, Саваоф или, например, Вышну, они не делят понятие Бог и Вселенная, они не придираются к мелочам писаний, они воспринимают всю благодетель как один общий положительный поток. Они понимают разницу между личностным и социальным, сами создают концепции Своего учения по Пути. Их не нужно учить, они учатся у мира, постигая всё созерцанием, а не зубрением. Всё это произошло стихийно! Посмотри, как много людей полезли изучать Дхарму, эзотерику, какие-то языческие практики, но при этом все выносили из этих учений только одни общие знания, которые двигали их к «Пониманию». И спроси у них, у всех и у каждого: «Ты какой религии? Или ты какой Веры?», — они не сразу поймут твой вопрос, полчаса будут подбирать слова, но так и не найдут ответа. И Я не скажу, что это всё из-за Еремея, точно так же, как не скажу, что основные заповеди Христианства явились миру из-за Христа. Но когда-то этот Дом построил Еремей, и уже много лет сюда волей случая попадают, как ты назвал, «другие» люди, они обретают «Понимание» и идут дальше по своей жизни. Рассказывают о своих духовных опытах друзьям, пишут об этом в фанфиках на сайтах, просто наполняют Мир пониманием чего-то нового. Анка и Степан останутся здесь и будут искать более глубокого понимания, а когда они его найдут, придут такие как мы, для них Анка и Стёпа проведут сессию, и те, приобретя тень понимания, уйдут в мир, чтобы жить. Как-то вот так.

Сказать, что Я был шокирован такому резкому, и, возможно, неуместному откровению из уст Светлого, это ничего не сказать. Что-то в голове встало на свои места, а что-то наоборот рухнуло с полки. Но Светлый был спокоен и весел как всегда.

— Почему ты мне раньше это не рассказывал? — задал Я дурацкий вопрос.

— Ты же мне не рассказывал, почему ты, когда живот чешешь, всегда брови приподнимаешь.

— Ну, это рефлекторно получается, с детства, да ты меня и не спрашивал об этом.

— Вот и ты меня не спрашивал о том, о чём Я тебе рассказал сейчас.

— Но ведь Я тебя сейчас не спрашивал о «Понимании», а ты мне о нём рассказал.

— Но и Я тебя не спрашивал, почему ты брови поднимаешь, когда живот чешешь, но при этом и ты мне об этом сейчас рассказал.

Светлый рассмеялся, Я тоже улыбнулся.

— А ты сам не хочешь остаться здесь? — решил Я вернуть разговор в сторону Анки и Степана.

— Знаешь, Я думал это сделать, когда мы только приехали сюда. Но после того, как ты мне сказал насчёт писательства, когда мы сидели вечером на сарае, Я серьёзно задумался об этом. А вдруг у меня серьёзно есть потенциал в этой сфере, и мне есть о чём рассказать людям через чёрную краску на белой бумаге. О тебе вот расскажу, например. Хочешь, чтобы люди узнали, что жил был вот такой узкоглазик, как Миру Накаяма?

— Эй… — Я по-дружески стукнул Светлого в плечо. — Конечно хочу.

* * *

Степана, парня который оставался в Доме вместе с Анкой, Я тоже неплохо знал. Улыбчивый симпатичный черноволосый парень, немного заикающийся, но при этом очень общительный. Что подвигло его на то, чтобы навсегда остаться здесь Я не знал. С Анкой было всё понятнее, общаясь с ней долгое время, можно было прочувствовать усталость и отсутствие интереса ко всему тому, что было за гранью этого леса. Она могла спокойно поддерживать разговор о современной и классической литературе, о музыке, политике, заработке денег, но всё в конечном итоге сводилось к тому, что это ей не особо интересно. Думаю, она не пожалеет о том, что осталась. А Я? А могу ли остаться Я?

Размышлять об этом долго в одиночку мне не пришлось. Вселенная нашла человека, которому ответ на этот вопрос был так же важен, как и мне, а может ещё важнее. Когда после собрания народ начал расходиться по своим комнатам, чтобы начать собирать вещи, ко мне подошла Лада, взяла за руку и повела за собой на кухню. Был вечер, но электричество Лада включать не стала, полная луна бросала из большого окна жемчужное сияние, и этого света было вполне достаточно, чтобы свободно ориентироваться на кухне. Зайдя, Лада плотно прикрыла за нами дверь. На кухне стало тихо и уютно.

— Миру, ты уезжаешь? — спросила она сразу, но не навязчиво.

— Д-да.. — не уверенно ответил Я.

Лада смотрела в окно, на лунный свет играющий блёстками в пышном белом снегу.

— Ты, наверное, слышал про Рашида, который должен был вести сессию, но которого не было, — говорила Лада, не отворачиваясь от окна.

— Угу, — кивнул Я.

— Это был мой дядя, неродной, правда, но Я его знаю с рождения. Сколько себя помню, он всегда был в этом Доме, и пока Я была совсем маленькой, по сути это он меня воспитывал. Он стремился к всеобщему пониманию, и ещё в подростковом возрасте остался жить в этом Доме с моей матерью. Они вдвоём проводили сессии для прихожан и следили за хозяйством. Когда мама умерла, всё перешло в руки Рашида. Он достойно вёл все дела, которые завещала ему моя мама, но недавно он исчез.

— Как это так? — перебил Я Ладу, за что мне тут же стало стыдно.

— Ты не переживай, это нормально, он стремился к этому. Он постигал «понимание» всю жизнь, и под конец, Я уже совсем его не понимала. Он не мог выразить свои мысли словами, так как они были слишком тяжелы. Тогда он уже почти всё понял, и единственное, что его держало здесь, это физический труд и сессии, так как Я сама не могла это взять на свои плечи по причине возраста. Но он всё равно начал пропадать, просто пропадать из мира. Вот он сидит за столом, ест суп, и в тоже мгновение его нет, проходит несколько секунд и он снова появляется на том же месте и продолжает есть. Он говорил, что сейчас на равных может говорить только с «небесными учителями», и если он заговаривается с ними, то пропадает, но потом снова вспоминает о том, что есть Я и возвращается обратно. Он говорил, что общаться с людьми ему становится всё сложнее и сложнее. Когда он говорит со мной или с прихожанами, то это было похоже на разговор человека с кошкой, где он это кошка. Потом Рашид стал пропадать на более долгое время, сначала на часы, потом на дни. Он мог идти в комнату и пропасть, а через неделю снова появится в том же месте и продолжить путь до комнаты. Время перестало для него существовать. И недавно он пропал совсем.

— Поэтому тут остаются Анка со Степаном? — спросил Я.

— Да, — ответила Лада, отворачиваясь от окна и присаживаясь на подоконник. — Видишь ли, потомки Еремея не могут постичь понимания, так как это постигают все остальные. Мы просто показываем сторону, в которую можно пойти, но сами туда не идём. И не потому, что не хотим, мы этого не можем, Я не знаю почему, не получается. Среди всех присутствующих в этом доме, наиболее обычная для городского общества буду только Я. Я могу ходить в школу, не задавая неудобных вопросов, потом стать работником муниципалитета и не вызывать агрессии со стороны коллег. Но своим присутствием Я буду наталкивать людей на понимание сначала ситуаций, а потом и моментов. Но, как ты понимаешь, уходить в Мир мне нельзя, Я должна присутствовать здесь, Я и хочу присутствовать здесь, таково моё желание.

— Понимаю…

— И доля эта тяжёлая. Рашида Я перестала понимать лет в десять. И тому есть моя вина, ведь именно моё присутствие направляло его на «понимание». Он только смотрел на меня и улыбался, иногда гладил по голове, а взгляд его уходил куда-то далеко, дальше этого леса. И можно сказать, что Я росла одна, только под покровительством сильного духа во плоти Рашида. Будут идти годы и Анка со Степаном будут так же всё глубже понимать наш мир, и Я буду с каждым днём всё хуже понимать их, пока в один момент они просто не перестанут говорить, и будут лишь, добро улыбаясь, гладить меня по голове.

Можно было представить какова истинная грусть Лады, ребёнка по вине крови обречённого на одиночество во имя понимания мира. Я не верю в то, что она и вправду всем сердцем хотела этой участи для себя, но другого выхода продолжить тихий шаг «понимания» возможно не было.

— И даже если ты уйдёшь в город, то всё равно все вокруг будут так… тупеть, в смысле просветляться, то есть… или начинать понимать суть вещей?

— Да, но не все! Ты не будешь! — с улыбкой ответила Лада, как будто ждала похожего вопроса.

— В смысле? — не понял Я.

— Есть люди, которые не будут стремиться к пониманию, они могут, но не будут. Они боятся его, боятся оставить все те понимания о мире, которые имеют сейчас. Такие люди никогда сами не придут сюда, они попадают в этот Дом по случайности. И они никогда не останутся в этом Доме, потому что боятся. Трусы, это те единственные кто не способны понять мир, но встречи с ними в моей жизни так редки, что для меня, существование таких людей как ты почти миф.

— Обожди, ты говоришь, что Я «трус»? — немного возмутился Я, потому что возмутится серьёзно, посчитал неудобным, и тут же понял что Лада права.

— Да! Но это замечательно! — Лада подошла и взяла меня за ладони. — Ты не будешь понимать этот мир, ты побоишься этого, а Я просто не смогу его понять. Ты сможешь жить здесь, со мной и ты не изменишься, ты будешь понимать меня, а Я тебя. Ты увидишь, как Я быстро повзрослею, из ребёнка стану красивой девушкой, а Я стану, моя мама была очень красивой. Я выросту у тебя на глазах, распущусь, как цветок, Я тебе обещаю. Я стану тебе самой лучшей женой, и мне ничего от тебя не будет нужно, кроме твоей люби и твоего страха перед глубоким пониманием мира! Тебе же здесь было хорошо? Хорошо?! — Лада стояла на цыпочках, крепко сжимая мои ладони и заглядывая своими небесным зеркальным взглядом в мои глаза.

Эта девочка воплощала в себе всё это места. Красоту и неприкосновенность холодного зимнего леса, укутанного в пышные былые снега под высоким нежно голубым небом, со всей своей кроткой тишиной и диким страстным нравом. И теплоту, и уют этого Дома, находящегося в сердце леса, дарящего покой и заботу каждому, кто примет его объятья. Лада была центром этой местной реальности, и она предлагала мне забрать себя.

Я медлил с ответом, блуждая по собственному пустому сознанию, и это напугало девочку. Свет полной луны блеснул в её чистом мокром взгляде, она вытянулась на носочках, насколько ей позволял рост, и мягкими дрожащими девичьим губами, неумело, немного забавно, но почти как взрослая поцеловала меня в губы. Моё сердце задрожало, никогда ещё меня не целовала целая Вселенная.

Лада опустилась на пятки и замолчала, ожидая ответа. Кровь пульсировала по всему телу, неприятное щекотливое чувство в груди призывало свернуться в позу эмбриона и забиться в угол. Телом владел страх.

— Я боюсь… — только и вымолвил Я.

Она продолжала смотреть мне в глаза, ожидая ещё каких-нибудь слов. То, что Я боюсь, то, что Я трус, Лада и так знала, это было то, что и должно стать основой нашей с ней общей жизни.

— У меня мама, — продолжил Я, — бабушка во Владивостоке. Я на втором курсе МИПа, ещё всего два осталось, — говорил Я не моргая, пустым мёртвым голосом, как будто читал с бумажки текст. — Я хотел во Францию съездить, в Лувр сходить… Я не могу остаться навсегда…

— Останься, пожалуйста… — промолвила Лада, на последних силах сдерживая слёзы.

— Я не могу навсегда…

— Останься, пожалуйста… — по щекам девочки потекли ровные струйки слёз. — Пожалуйста, останься! Пожалуйста! Пожалуйста! — Она начала рыдать и в крике маленькими кулаками бить меня в грудь, совсем не больно, просто чтобы попытаться что-то изменить силой. — Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!

Я стоял и ничего не чувствовал кроме страха. Я вспоминал, что совсем недавно испытывал неудержимое влечение к этой девочке и был готов отдать всё за неё, вспоминал как восхищался этим Домом и этим местом, всеми людьми, которые сейчас находились неподалёку, вспоминал чувство Духа внутри себя, вспоминал как нужно понимать мир, чтобы испытывать счастье всю жизнь, но страх сковывал все чувство. Страх перед тем, что ради Лады нужно отпустить всё, что Я имел ранее, блокировал мой разум и заставлял тело застыть, точно так же, как тот раз в парке, с теми кавказцами. Сейчас нужно было просто шевельнуться, поднять руки и прижать Ладу к себе, успокоить её истерику, спокойно ещё раз поговорить с ней и всё здраво взвесить. Но Я не мог этого сделать. Я развернулся и вышел из кухни. Уже у входа мне в спину донеслись слова:

— Я не хочу вырасти одна…

* * *

Скрип лесного снега изгонял из тела последний сон. Уходили из Дома мы рано утром, девятнадцать человек, с сумками и рюкзаками через плечо, каждый со своими мыслями и своим новым пониманием об этом и другом мире. Восемнадцать человек, несущих «Понимание» в общество, и Я, человек, испугавшийся Его и отвергнувший новое во имя старого.

После нашего вечернего разговора, Лада больше не показывалась мне на глаза. Ну и хорошо, иначе моё положение перед ней было бы ещё более неудобное.

По дороге через лес Я рассказал всё Светлому, он внимательно выслушал не перебивая.

— Что с ней теперь будет? — спросил Я у него.

— Вырастит в одиночестве, как она и сказала. Ведь в её присутствие, в этом Доме все прихожане будут обретать понимание с завидной лёгкостью. И Анка, и Степан вскоре станут молодыми стариками, и с ними уже не о чем будет поговорить. Потом, когда она немного подрастёт, то забеременеет от какого-нибудь прихожанина, чтобы продолжить род Еремея, и вырастит ребёнка одна. В этом, конечно, вся беспонтовость удела женщин рода Еремея. Мужикам всё-таки как-то попроще в этом деле, они от природы более далеки от семейных отношений. Пустят семя в какую-нибудь оставшуюся в Доме прихожанку и добро. А женщинам приходится лишать себя радости мужского тепла, заботы, ибо видеть, как любимый человек, отец твоего ребёнка, с каждым днём становится всё дальше от твоего понимания, очень сложно. Насколько Я знаю, мать Лады родила её точно так же, от какого-то захожатого. Но это норма у них, так принято. Те парни, которые остаются в Доме, обычно не хотят иметь детей, со временем просто начинают понимать, что не хотят обрекать своё потомство на жизнь, не в Доме, не в Миру. Вот кстати, ты сам должен был это заметить. Тебе пока мы жили там часто мысли о сексе приходили в голову?

Я подумал, попытался вспомнить.

— Пару раз кажется, вначале.

— Чувак, пару раз за месяц! В обществе толпы вполне привлекательных девушек, да плюс в месте, где можно заняться этим за любым углом и против, тебе никто ничего не скажет. А если ты там насовсем останешься, то и вовсе забудешь для чего писюлька Богом дана. Так что забеременеет Лада от того, кто приедет на одиночную сессию, и всё. Была бы она постарше сейчас, то возможно забеременела от тебя. Но чтобы ты не слишком сильно переживал по этому поводу, — Светлый положил мне руку на плечо, — Я скажу, что ещё ни один трус, случайно попавший в этот Дом, не оставался в нём.

— Ни один? — уточнил Я вопросом, чувствуя, как душа ещё больше проваливается в тоску.

— Ни один.

Когда мы подходили к выходу из леса, со мной стало происходить что-то не то. Сначала еле заметно стали путаться мысли, Я забывал имена ребят из группы, путался в словах. Потом, как будто кто-то отключил из реальности звук скрипящего снега. Были все звуки, кроме снежного скрипа. Я не сразу это заметил, но когда заметил, звук снова включился. У самого входа, Я почувствовал сначала лёгкое пощипывание, а потом и острую тугую боль в носу.

— Светлый, посмотри, что у меня с носом, — обратился Я к другу.

Светлый же невозмутимо продолжал движение дальше, как будто не слыша и не видя меня.

— Светлый! — ещё раз обратился Я к нему.

Реакции опять не было никакой. Я обернулся, мы выходили из леса. Свет солнца, отражаемый от снега, на ровной площадке оказался столь непривычным, настолько ярким, что Я зажмурился что было сил, но белый свет никуда не пропал, продолжая светить через веки.

4

Яркий свет сменился глубокой тьмой. Запах крови застрял где-то в переносице, дышать неудобно. Боль, пришедшая совсем недавно, многократно усилилась и растеклась по всему лицу.

— Ой… бля… — простонал Я, утирая с лица что-то мокрое и липкое.

— Миру, Миру! — голос Светлого звучал как-то раздражающе звонка. — Фух, Я думал ты на последнем дыхании. Как голова?

— Голова? — Я не совсем понимал, о чём идёт речь.

— Как нос? Болит? Блин, Я думал ты и вправду помрёшь. Тебя тут так трясло, пена изо рта. Ещё б чуть-чуть и точно с того света не вернулся бы. Присядь.

Светлый помог мне привстать, и Я спиной ощутил холодное касание бетонной стены. Я задрожал. Моё тело в мгновение ощутило всеобъемлющий холод, мёртвый и сухой. Осторожно Я постарался открыть глаза. Взгляд заплыл, и комнату, в которой мы находились, было видно размыто. Темно, обшарпанные бетонные стены, выкрашенные в синюю краску, две узкие лавки, решётчатая дверь из толстых прутьев.

— Где мы? — проговорил Я сквозь боль и бред.

— В КПЗ, нас таки закрыли.

— Что? — ещё раз переспросил Я, стараясь полностью понять всю ситуацию.

— В изоляторе мы! Вчера только вышли, пошли на метро, а тебя блевать приспичило. К нам мент подошёл, а ты от него как давай драпать, ну он за нами и побежал. Потом ещё один взялся откуда-то, Я умный сразу сдался, а тебе ещё наваляли, пока ты отбиться пытался.

— Бля-я… — Я сел и обхватил голову руками. Помимо физической боли в моё существование пришло ещё паническое переживание. — Ты мою квартиру сжёг, дибил! — начало прояснятся в моей голове. — Аа-а… чёрт! Блять! Светлый! Ты конченый отморозок!

Я потянул руку, чтобы дать Светлому подзатыльник, он не стал уклоняться или сопротивляться и спокойно принял наказание. Все мои мышцы болели, и удар получился очень слабым, почти старческим.

— Да нормально всё с твоей квартирой, Я все ценные вещи на лоджии спрятал, а горела только прихожая, Я уверен, её быстро потушили. Самая главная проблема сейчас это то, что мы здесь. Анализы у нас ещё не брали, но по-любому возьмут. Глаза у нас у обоих краснющие были. Если сейчас не отмажемся, то пятнадцать суток как нефиг делать впаяют. У тебя сколько денег в доме есть?

— Какие деньги?! Ты дибил, Светлый! Ты мой дом сжёг, все деньги в прах! Ты понял? В прах! Откуда ты вообще такой взялся… блин… — Я сидел на лавке, упёршись локтями в колени и обхватив руками голову. На пол, стекая с кончика носа, падали редкие капли крови. Я дрожал от холода, изо рта шёл пар, а Я только в тонком свитере, под свитером футболка.

— Да успокойся ты! — сказал Светлый, строго, но в тоже время с осознанием собственной вины в этой ситуации. — Знаешь такую поговорку, «Всё, что не делается, всё к лучшему»? А если ты не веришь в опыт древних, то есть даже такой закон физио-философии, называется «закон Расширения Вселенной», он гласит, что любое действие, свершаемое нами, ими, муравьями или планетами, ведёт к Расширению Вселенной, то бишь к какому-то прогрессу. Если бы мы совершили с тобой какое-либо иное действие, то с точки зрения квантовой механики Вселенная не смогла бы расширяться дальше. Мы сделали то, что должны были сделать, для того, чтобы Вселенная существовала и развивалась дальше.

— Что ты несёшь, Светлый? — не выдержал Я. Меня, конечно, всегда прикалывали разговоры Светлого обо всей его физио-философии, но в настоящий момент, все эти слова выглядели как оправдания его глупости.

— Миру, Я всё понимаю. Мы сейчас в жопе, но это не повод терять голову. Вот сейчас пройдёт год, ты окажешься в другом месте, и ты поймёшь что то место, лучшее из всего того, что было в твоей жизни. И если бы не этот случай с молоком, КПЗ и сгоревшей квартирой, то ты сроду бы не попал в то место. Просто поверь мне, что Вселенная Расширяется…

— Да пошёл ты! Никогда Я тебе больше верить не буду! Ты вообще больной… рубашка на рубашку блин, косичка с пером, епона мать!

— Сыч… — протянул Светлый.

— Сам сыч! — огрызнулся Я.

— Знаешь, есть такая птичка «Сыч», из семейства совиных, кажется. Живёт в основном на открытой местности, на полях, в степях. Питается грызунами. И знаешь, так природой заложено, что эта птичка сама по себе не очень умная, ну не умнее человека это уж точно, но при этом она никогда не подымается в небо над полем, если в этом поле не водятся мыши. Вот никогда такого не бывает, не знаю научное это наблюдение или поговорка, но это факт. Сидишь один в поле, смотришь, сыч летит и понимаешь, что в поле мыши завелись. Иначе, зачем сычу над полем летать? И нет ни капли сомнения в этой истине, разум даже не подразумевает других вариантов. Хотя с другой стороны почему? Ведь сыч может и просто так летать, а вот и нет! Сычи не летают над полями, где нету мышей, и точка. Такова природа.

— И что?

— Почему мы верим в то, что глупая птичка не совершает действий, которые не несут ей блага, а в то, что мы сами всегда творим только те дела, которые ведут нас к прогрессу, поверить не можем?

Я долго молчал, тишина помогла мне успокоиться и всё взвесить. Я глубоко вздохнул и спокойно сказал:

— Я верю… Я верю, что все мои поступки ведут меня к благу. Мои поступки, но не твои. Если нам удастся выбраться отсюда, то ты соберёшь свои вещи и уйдёшь из моего дома. Это моё решение, моё действие, которое ведёт меня к благу. Всё как ты говорил, так что воспринимай это как хочешь.

— Хорошо, договорились, — спокойно сказал Светлый, не расстроившись и не обрадовавшись моему решению.

* * *

Моей обиде на Светлого не было конца. Злость тонким обжигающим потоком струилась из самых недр сердца, не желая не то что прощать, а даже думать о прощении. Предпринимать какие-либо попытки помочь Светлому вызволить нас из КПЗ, мне было также не интересно. Думаю, он понимал мою позицию и не противился ей. Возможно, он даже в полной мере чувствовал свою вину, в том, что с нами случилось, и обязательство, за то, чтобы нас вызволить.

После непродолжительной борьбы со своей гордостью, Светлый позвонил родителям Егора и попросил помощи. Основной легендой для родственников была версия, что решив отметить хорошо сданную сессию, мы пошли в клуб, напились, поехали гулять и подрались с сотрудниками полиции, когда те пытались забрать нас в отрезвитель. Родители Егора оплатили негласный штраф на руки сотрудникам правоохранительных органов и забрали Светлого к себе домой. Меня же отпустили на все четыре стороны.

Когда Я подходил к дому, у подъезда уже вовсю шло судачество о ночном пожаре. Поднимаясь по лестнице, Я чувствовал, как запах гари становился всё сильнее, а страх внутри грудной клетки всё ощутимее. Обугленная дверь квартиры раскрыта настежь, хлюпая в сапогах по добро-залитому пожарной пеной полу, шагает участковый.

— Здравствуйте! — не представившись, сразу начал тараторить участковый. — Это вы владелец квартиры?

— Нет, — спокойно, а точнее даже обречённо ответил Я. — Я здесь проживаю, снимаю квартиру.

— Что-то вы не больно увидены случившемуся.

— Я… мне… мне позвонила соседка, рассказала всё. Так что Я морально подготовился немного.

Поначалу Я растерялся. Пока мы сидели в КПЗ, до меня дошло, что признавать свою вину или уличать Светлого в поджоге никак нельзя. В первом случае меня сразу обвинят в порче частного имущества, а во втором случае появится много вопросов: «Почему дал Светлому поджечь квартиру?», «А если это была случайность, то почему сразу не вызвал пожарных?», а после начнутся экспертизы, анализы, всплывёт то, что мы были под Кабой, и это будет уже совсем друга статья, плюс учёт в наркологии. Ведь даже пьяный может сообразить, что при пожаре нужно вызвать пожарных. Опять же сто пудов найдутся свидетели, и про наше задержание им тоже будет всё известно. В общем жопа полная, и всё это из-за Светлого.

— А где вы вчера находились в промежутке между дестью вечера и пятью часами утра? — ненавязчиво начал заваливать меня вопросами участковый.

Сил на мысли высшего пилотажа, чтобы смочь отболтаться от весомой вины, у меня на тот момент не было. Я скуксил очень усталую мину и попросил оставить меня в покое.

— Извините, Я очень сильно устал и эта новость про пожар. В общем, Я просто не в состояние сейчас стоять на ногах, не то что говорить. Мы можем перенести наш разговор на завтра.

— Да, конечно, — ответил участковый без лишних колебаний. — Вы же не москвич, да? Тогда подпишите это, — он мне вручил бланк с печатью.

— Что это?

— Подписка о невыезде из города. Я не думаю, что она вам как-то затруднит жизнь в Москве.

Я подписал бумагу и закрыл за участковым выбитую дверь.

«Хороший мужик, понимающий» — подумал Я.

Проходя по квартире, Я оценивал ущерб. До голых чёрных стен сгорел полностью коридорчик, ведущий к ванне, и прихожая. До углей также прогорели дверь в ванну, кладовка, шкаф и дверь в комнату Светлого. Благо тому, что Светлый додумался закрыть все двери, и внутри комнат ничего практически не пострадало.

Примерно подсчитывая в уме ущерб, Я вернул с балкона документы с деньгами, подсчитал всё, что у меня есть, плюс на карточке, всё равно не хватило бы даже на треть.

— Блин… — обречённо выдохнул Я.

Присев на диван, Я почувствовал, как тягучая усталость сковывает мои движения. Я рухнул на правый бок и практически сразу отключился.

* * *

Проснулся Я глубокой ночью от невероятной сухости во рту, более сильного сушняка у меня в жизни не было. В квартире сильно пахло гарью, до такой степени, что всё казалось не моим: не мой диван, не мои чашки, не моя вода в графине. Вещей Светлого в доме не было, наверное, он вернулся и забрал их, когда Я спал. Ну и хорошо, не хочу с ним видеться. По-хорошему весь ущерб за квартиру нужно было бы на него списать, ведь только он, так или иначе, устроил пожар. Хотя, с другой стороны, откуда у него деньги.

Напившись воды, Я опёрся на столешницу и уткнул взгляд в стену. По закону жанра сейчас, зевая и почёсывая между ног, в одних трусах должен зайти Светлый, открыть дверь холодильника и спросить, почему Я не сплю. Я поднял глаза на дверь, за ней никого не было.

— Ладно, — сказал Я сам себе и рывком встал на ноги.

Утро вечера мудренее. Без хозяйки дома, навряд-ли участковый будет активно копошиться, а когда она приедет, мы как-нибудь сами всё уладим.

Я посмотрел на время. 02:09. Значит, во Владивостоке примерно девять часов. Так-то в принципе сейчас самое время решать проблему. Вернувшись в зал, Я открыл ноут, яркое голубоватое сияние тут же режуще ударило в глаза. Разбудив в себе все скрытые писательские таланты, Я начал сочинять для мамы оправдательно-просительное письмо. Мол так и так, глупые юнцы выпили со счастья, решили погадать на будущий год, гадали на свече и воде, а когда вышло приятное пророчество, по пьяни и по счастью побежали его исполнять и совсем забыли про свечу, которая каким-то злым чудом подожгла рядом лежащий в кладовке пуховик, а тот устроил пожар во всём доме. А когда вернулся на утро обратно, узнал, что огонь испепелил коридорчик и прихожую. Кратко изложил ущерб в приблизительных суммах и ненавязчиво и кротко в конце письма спросил, «Мам, что же мне делать теперь?».

Ответ не заставил себя долго ждать. Через минут тридцать раздался звонок. Разговор по телефону начался с фразы: — Сына, ты охренел?!

После череды браней и упрёков, которые с моей стороны требовали только редких поддакиваний, типа «Да, мама, извини, понимаю, виноват», начался процесс решения проблемы.

— И что теперь делать будем? — спросила она меня, причём сама уже зная все шаги выхода из ситуации.

— Не знаю… — печально протянул Я.

— Ладно, не хнычь. Ты кашу заварил, мамка всё разрулит. Тётя Неля сейчас в Москве? — сменила она гнев на милость.

— Не знаю, Я её давно не видел, — продолжал Я играть убитого горем и собственной беспомощностью сына.

— В общем, Я с ней сама свяжусь, всё объясню. Она придёт, оценит ущерб. Пусть закупит стройматериалы, Я всё оплачу. Но ремонт, — она сделала явный угрожающий акцент на этом слове, — будешь сам делать, и обои клеить, и ламинит стелить. Всё сам! Ты понял меня?!

— Да, мам.

— Вот так. Я побежала. Созвонимся.

Я положил трубку. «Ну вот, вроде как одна проблема с плеч свалилась, а насчёт ремонта тоже можно не париться, будут деньги найму таджика».

Впервые за сутки Я отчистил разум от гнетущего волнения, и у меня появилось время для того, чтобы проанализировать всё то, что со мной случилось.

Будет Истина

— …слов моих сухие листья ли заставят остановиться жадно дыша? Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг.

— Ум, Саша Васильев?

— Нет, Маяковский Вова.

— Серьёзно? Блин, даже как-то стыдно немного, — Ася утрированно состроила смущённое выражение лица и ещё крепче прижалась к моей руке.

Всю неделю стояла безветренная погода, и сползал с неба пушистый ленивый снег. На квартире трудился одинокий таджик Галумбек, — отличный парень, отец большого семейства, человек проживший месяц у подножья Пика Исмоила Сомони, ибо это было когда-то условием девушки Хатии, первой красавицы на деревне, а в нынешнем жены Галумбека и матери его двоих детей. Галумбек второй раз приезжал в Россию на заработки и запросил небольшую сумму за ремонт моей квартиры. Я же сразу как-то просиял к нему сыновьими чувствами и предложил на время ремонта поселиться в комнате Светлого. Когда Я вечером возвращаюсь с учёбы, Галумбек встречает меня ужином и новой историей о горах Памира. Опять же пока Галумбек живёт в квартире, ремонт продвигается гораздо быстрее, если так пойдёт и дальше, то, думаю, к концу недели он закончит. А что будет дальше… Я не знаю, пока что у меня есть сон и пища, а всё остальное, думаю, придёт, когда ему будет нужно.

Отношение с Асей тоже пошли в гору. Почти каждый день Я провожаю её после работы в общежитие, а в выходные мы ходим с ней то в кино, то на каток, в общем, всячески развиваемся развлекаясь. Заходил даже разговор о том, что у меня есть лишняя комната в квартире, а жить в общаге Асе уже весьма поднадоело. Прямого предложения съехаться Я, конечно же, не делал, но намёк Ася поняла и вроде как даже одобрила. Я же сам торопить в этом вопросе её не смею, да и в любом случае в комнате пока что живёт Галумбек. А ещё Ася перестала продавать видео, на которых она мастурбирует, основная причина «просто надоело», но Я на самом деле этому рад, даже в какие-то моменты очень. Кто Я, в принципе, такой, чтобы судить людей, но непонимание самой ситуации иногда сводило меня с ума. С одной стороны Ася всегда плакалась мне о своей асексуальности, с другой стороны дрочила на камеру и продавала видео, хотя в деньгах как таковых она не больно нуждалась, официанты в московских кафе поднимают кругленькие суммы на чаевых, а продажа этих видео приносило ей совсем копейки. Тем не менее, с этим она завязала и Я счастлив. В сексе у нас с ней по-прежнему тишь да гладь, и Я на другом не настаиваю. Я скажу даже больше, к Асе у меня проснулась даже вроде как здоровая родительская любовь. Мне очень нравится видеть её, быть рядом, оберегать, дарить свою заботу, целовать её руки, розовые от мороза щёчки, и всё подобное мили-пусюлешное. И в тоже время, Я, может быть, с полной душой хотел бы от неё ребёнка. И вроде как «секс», как промежуточная часть между одним и другим, не становится целью, а лишь приятным средством её достижения. Наверное, это то самое «родное», как говорят люди. Разговор о её прошлых сексуальных оптах мы не заводим, как и не говорим о моих похождениях, и это тоже замечательно. На самом деле, если посмотреть на меня такого, какой Я есть сейчас, и сравнить с прошлым, наверное, и вправду что-то изменилось, что-то стало более лёгким, наверное, сама жизнь. Жалко, конечно, что сейчас меня не видит Светлый, он бы точно смекнул, что со мной стало. Но Светлый канул, куда точно не знаю. Было даже дело, хотел извиниться перед ним, раскаяться, так сказать, в грубости, но найти этого хмыря так и не получилось. Может домой вернулся, а может и умер, кто его знает. А, да, кстати, на занятия в универ Я так и не выходил, не потому что хочу отчисляться, а просто всё ноги не доводили до его дверей. Каждый день находятся дела поинтереснее. Записался на курсы изучения японского языка, решил, что хочу посмотреть отцу в глаза, не потому чтобы узнать, почему он бросил нас, а посмотреть, такого же ли у него цвета радужная оболочка как у меня или нет. Посмотреть каков мой японский дед, японская бабка, есть ли у меня браться или сёстры. Думаю, когда с языком немного получше будет, мы вместе с Асей съездим к отцу на Хакаидо. И ещё что-то было вроде… ах, да! В «Теме» моя нога тоже не бывала, опять же, как-то всё не было времени. Просто если думать о том, чем лучше заняться, сидением на кожаном диване, питьём кофе и созерцанием гостей заведения или, например, освоением искусства каллиграфии, то тут уже не до «Темы» выходит. И да, каллиграфия и вообще кисть пришлась мне по душе. Я купил себе мольберт, краски и теперь осваиваю новое ремесло. Я хочу придумать новый цвет, думаю, это будет там самым «достойным», что Я могу принести за свою жизнь в Мир. Ну, так как практически все цвета уже есть вокруг меня, новый цвет Я ищу в себе. Я закрываю глаза и акцентирую внимание на точке в самом центре головы, там, где находится мозжечок, тогда появляются радужные картинки, похожие на калейдоскоп. Я верю что, зарисовывая нечто подобное, мне удастся открыть ту новую грань для человечества, которая ещё не была открыта.

В чём Я не изменился, так это в отношении к работе. Искать среднестатистическую должность Я не хочу, и хотеть надеюсь не стану. Пока что всё так же живу на мамкином иждивении, но свято верю, что по закону физио-философии, то над чем Я тружусь, если это и вправду нечто новое, не даст мне умереть с голоду и холоду. Так что так-то вот так.

— А вообще двадцатый век был богат на гениев. Ты не находишь? — продолжила разговор Ася.

— Нахожу. Нахожу, что двадцать первый век на них ещё богаче, — ответил Я.

— Почему же?

— Сладкого люди едят ещё больше, — серьёзно ответил Я.

— В смысле? — с насмешкой и непониманием продолжала Ася.

— Ну, это у Светлого была такая теория, что, мол, скачок развития человечества напрямую связан с сахаром. Суть в том, что с девятнадцатого века развитие шло как-то туго равномерно. Потихонечку, помаленечку человечество что-то придумывало и медленно-медленно выползало к свету, а потом в промежуток с девятнадцатого по двадцать первый век «бац» и взлетело! И всё это Светлый объяснял доступностью сахара. Первая часть теории состоит в том, что сахар прямым образом влияет на развитость мозга. Доказано, что мозг питается одной глюкозой, и, соответственно, чем больше у него питания, тем работает он активнее. Когда в рационе человека нет сахара, организм выделяет глюкозу из белков, но этого очень мало чтобы «разогнать» мозг до такого состояния, чтобы что-то изобрести, много и быстро. То бишь, для того чтобы думать нужен сахар, поэтому сладкое так любят дети, потому что они быстро развиваются и им многое чего нужно запоминать. И люди, занимающиеся малоподвижным интеллектуальным трудом, тоже сладкого много едят, так как белка для роста физической силы им много не нужно, всё равно на жопе сидят постоянно, а вот мозг питания требует. Так вот, и до начала производственного бума, когда начали открываться первые крупные предприятия, и началось масштабное производство сладкого, сахар был очень редким и дорогим товаром, и был доступен только богачам. И если вспомнить, то все знаменитые учёные, писатели, и философы старого времени были и вправду в основном из обеспеченных семей. Ну, а когда сахар стал более доступным, то и мозг стал работать лучше всё у большего количества людей. И в двадцатом веке, когда каждая семья могла уже себе позволить килограмм сахара в неделю. Начали появляться учёные, которые изобрели атомную энергию, ракеты, постмодернизм и электронику. Сейчас же сахар пичкают везде, где нужно и ненужно, так что Светлый предполагал, что в двадцать первом веке гением должен быть каждый десятый. В принципе Я с ним согласен, при правильном подходе к вопросу, принести в мир нечто новое может почти каждый. Возможно, и рост оригинальной неклассической духовности среди масс связан с сахарным разгоном мозга, хотя тут нужно ещё подумать.

— Ничего себе. Да ты у меня прям умный такой, аж завидно, — с сарказмом и ноткой чистого удивления, сказала Ася.

— Нет, нечего подобного. Это Я просто слова Светлого передал, он и вправду был умным.

— Сахара, наверное, много ел.

— Вот-вот!

Мы оба улыбнулись такому предположению.

— Просто кому-то дано всю жизнь искать новый цвет, а кому-то выдвигать такие вот концепции.

— А кому-то свою письку на камеру снимать, — вставила своё слова Ася, и мы снова рассмеялись.

Было уже поздно для метро, и мы договорились, что Ася пойдёт ночевать ко мне. Снег жалобно скрипел под подошвами наших сапогов, приминаясь к промёрзлой земле. Мы шли по парку, через самую его глубь, где не было и не могло быть лишних глаз. Минуя пышные ели и спящие под инеем лысые листовые деревья, можно было хоть немного окунуться в крошечный уголок природы, вспоминая старые сны.

— Миру… — сказала Ася после продолжительного молчания.

— Да? — тихо откликнулся Я.

— Мне не страшно с тобой. Как бы это банально, и по девчачьи сопливо не звучало, но Я верю, что ты мне всегда поможешь, всегда меня спасёшь. Это ведь так?

— Конечно так.

Я крепко прижал Асю к себе, так чтобы она почувствовала моё тепло и мою силу. Я был уверен, что чтобы не случилось, у меня всегда хватит сил защитить её, сделать всё, чтобы Ася никогда не плакала.

Проходя через «дикий» участок парка, где большинство фонарей не горело, а деревья были менее ухоженными, густую тьму рассеивал лишь свет моего телефона. На его экране мерцало «02:46». Как будто отозвавшись на мой сверкающий в темноте «маячок» в метрах двухсот от нас, под ветвистой сосной также замерцал экран другого телефона. Свет из-под сосны, как будто специально мигал для нас, привлекая к себе внимание. Он то загорался, то затухал в темноте, как будто посылая послание на языке Морзе. Свет из-под сосны совсем погас, и с той же стороны послышался гулкий смех толпы. Облики людей под сосной стояли и смотрели в нашу сторону, кто-то указывал на нас рукой, кто-то просто говорил о нас, Я не слышал этого, но чувствовал. Мне стало немного не по себе. Человек в толпе было пять, может быть, четыре, женских голосов слышно не было, что настораживало ещё сильнее. Зачем толпе молодых людей глубокой ночью, в тёмной стороне парка проявлять к нам внимание? Надеюсь, Я просто параноик.

Не показывая тревожности, Я предложил Асе выйти на более освещённый участок парка, на дорожку покрытой тротуарной плиткой. Она согласилась. Мы шли под фонарями, но меня всё равно не покидало чувство смятения, чувство «перед прыжком», почти такое же, как когда-то в этом же парке, в день нашей второй встречи со Светлым. Почти такое же чувство страха, но теперь сильнее. В голове пронеслась череда мыслей предполагаемых вероятностей: «А если подойдут сзади? Варианта с бегством уже нет. А если их будет много? Кирпич? Где взять кирпич?». Я осмотрелся вокруг в поиске кирпича.

— Что-то не так? — спросила Ася.

— Нет, всё хорошо. Просто показалось, — ответил Я, понимая, что возможно у меня начала развиваться необусловленная паранойя.

Конечно показалось. Я глубоко набрал в лёгкие воздуха и выдохнул всё напряжение, скопившееся в теле.

— Всё хорошо, — повторил Я, но уже с искренней улыбкой, отпустив тугой гнёт натянутых мыслей.

— Эй! — раздался грубый крик сзади. — Тормози! Слышь?

Критическое напряжение вернулось в разум с троекратной силой, не осознавая того, Я крепко до боли сжал руку Аси, та пискнула, и Я быстро расслабил её. Мы остановились и обернулись. По парковой дорожке бежал невысокий коренастый парень с копной чёрных волос на голове и густой щетиной. Туго натянутая от крика «Эй» внутренняя нить немного расслабилась. «Он один, это не так страшно. Даже если будет конфликт, Я скажу Асе, чтобы она шла вперёд, а сам останусь и постараюсь уладить дело миром».

— Эй, брат! — крикнул незнакомец.

«Брат, уже хорошо, может он хочет что-то спросить».

Подойдя ближе, он спросил:

— Огонь есть?

— Нет, извини, нету, — честно ответил Я.

Получив отрицательный ответ, парень немного постоял на месте. Смотря по сторонам и не желая уходить ни с чем, он спросил у меня с грубым восточным акцентом, нет ли у меня «что по мелочи», «полтинника», например, или может «сотни». Не желая задерживаться в такой компании, Я ответил ему что «да», и без возмущений полез в кошелёк. Гораздо легче, когда знаешь что человеку нужно от тебя, страшнее неведомое, поэтому Я даже обрадовался такому стечению обстоятельств. На моё несчастье кошелёк у меня на тот момент был увесистым. Перед встречей с Асей, Я снял пять тысяч мелкими купюрами, чтобы сходить в кофе и в кино. Пока Я доставал из кошелька купюру в сто рублей, незнакомец остановил мою руку.

— Э, брат, подожди. У меня друзья есть, им тоже деньги нужны, на такси не хватает, понимаешь, — он саркастически улыбнулся. — Сотни мало будет.

Меня передёрнуло, хотелось нагрубить, сказать много лишних слов вымогателю, но со мной была Ася, и продолжать этот диалог было ей в ущерб.

— Хорошо, — спокойно согласился Я. — Такси в Москве дорогое, сами вон пешком ходим, — решил Я смягчить разговор шуткой, но незнакомец не улыбнулся.

Я достал из кошелька купюру в пятьсот рублей и протянул её парню. Он принял купюру и довольно улыбнулся лёгкой добыче, обнажив в кривой улыбке на удивление ровные и здоровые зубы. Но уходить он не спешил, парень продолжал стоять на месте, подёргиваясь и смотря по сторонам. Впервые за весь диалог Я решился посмотреть ему в глаза. Карие, с желтоватыми белками, въедающиеся во всё, на что падёт взгляд. Наверное, он тоже впервые в подробностях рассмотрел моё лицо. Улыбка незнакомца сменилась расплывчатым выражением копания в собственной памяти, затем лёгким прояснением.

— Ну-ка, ну-ка, подожди. Сними шапку! — приказал он, нарывистым тоном.

Не понимая в чём дело, Я стянул с головы убор.

— Вот же сука! — выругался парень, рассматривая меня с ног до головы. — Е бля! Вот ты попал пацан.

Незнакомец схватил меня за грудки, Я рефлекторно вырвался из его хвата и рукой отодвинул Асю назад, за себя.

— Э! Мага! Иди сюда! — крикнул парень в неосвещённую сторону парка.

Из-за деревьев, не ведомые ранее моему взгляду, не спеша вышли три парня. Меня окатило ледяной водой, челюсть онемела в невозможности сказать что либо. Наверное, Я тогда побледней, как снег, ибо Я узнал одного из группы, на нём был такой же спортивный костюм, та же причёска, та же походка. Это был тот парень, который остановил меня, когда-то в парке, и которому Светлый бил по кадыку, желая посмотреть что произойдёт. Мой взгляд тут же перешёл обратно на низкорослого незнакомца, и тут меня прошибло второй молнией. Точно! Это был тот самый «Тот, что пониже», которому достался кирпич. Я тогда почти не запомнил его лица, а из-за копны волос на голове вовсе не узнал. «Тот, что пониже» пылал гневом, Я чувствовал в его сердце чёрный огонь обиды, за унижение, за боль, и источником всей вины в данный момент в этой Вселенной был Я, потому что только меня он запомнил перед отлучкой, Светлого он увидеть так и не успел.

Может быть, Я бы и хотел тогда помолиться, но заставить свой разум издать хотя бы одну здравую мысль Я не мог. Дрожащей рукой Я толкнул Асю в плечо и крикнул: — Беги домой!

Не понимая в чём дело, она отшатнулась и посмотрела на меня, и только когда, поддавшись моему крику, группа молодых людей сорвалась с места и побежала в нашу сторону, Ася, благодаря, наверное, только древним звериным инстинктом медленно набирая скорость, побежала в сторону выхода.

Я так хотел, чтобы Ася могла бежать быстрее, выход из барка оказался ближе, а тому амбалу из группы парней не пришла в голову мысль рвануть за слабой девушкой. Но бежала Ася медленно, до выхода из парка было далеко, а коренастый кавказец, что был на пару голов выше меня, а в мышечной массе на килограмм пятьдесят тяжелее, побежал за Асей. Ночной парк наполнился оглушительным девичьим криком.

Неподалёку проходящие люди, услышав крик, подумают, что это буянит пьяная молодёжь, кто-то скажет «понарожали уродов», кто-то подумает «обколются, обкурются и шастают по ночам», но как только в голову придёт шальная мысль «а может что-то случилось?», на интуитивном уровне её тут же заменит привычная «да нет, напились и дебоширят, вандалы».

Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, горячая кровь пробила невидимую пробку. По всему телу заполыхал жар, руки наполнились гневом, и страх на несколько мгновений сменился яростью. Взорвавшись на месте, Я помчался в сторону Аси. Несколько быстрых шагов, и на бегу мой кулак врезается в лицо незнакомца. Это был самый сильный удар, который моё тело могло выдать в том возрасте, скорость движения, ярость, сила всего тела была заключена в нём. Кулак попал ровно в скулу. Парень отшатнулся назад и приложил руку к щеке, второй он продолжал держать Асю. Всё внутри оборвалось, надежда на собственные силы канула наземь. Их было четверо, Я один. Хотелось закричать, зарыдать от собственной беспомощности, но сделать этого мне не дали. Резкая боль справа и тонкий металлический свист. Всё точно так же, как тогда в квартире, только бил не Светлый, никто не жалел, и удар намного тяжелее, направленный не на то, чтобы вырубить, а чтобы дать понять собственную слабость. Я упал, но успел подставить руки, чтобы не ударится о тротуарную плитку головой.

— Мага, ты понял кто это? — сквозь свист и боль донёсся приглушённый голос.

— Пиздец… — откликнулся знакомый голос.

— Я сам в ахуел! Я пока в больничке валялся, всё думал, как этого шакала из-под земли достать, а тут он сам пришёл.

— Аллах велик, брат.

— А то!

Кто-то подхватил меня под руки и поставил на ноги, слух понемногу возвращался в прежнее состояние.

— Ну что, «Увася»? — спросил меня «Тот, что пониже», заглядывая мне в глаза. — Что делать будем?

— Стой-стой, — остановил своего брата, тот, что повыше. — Где тот, что с кирпичом был? — спросил он меня.

— Не знаю, — честно ответил Я. — Уехал наверное.

Следом за ответом последовала череда ударов, по корпусу и ногам, очень болезненных и обидных ударов. Я закричал от боли, но тут же стиснул зубы. Остановившись на время, мне дали немного отдышаться. Я осмотрелся. Заломив руки за спину, меня держал какой-то русский парень, в меру высокий, в меру широкий. Я постарался выдернуть руки из хватки, но это принесло мне лишь боль. Я посмотрел на Асю, видно ещё не успев понять, что если дёргаться будет только хуже, она продолжала вырываться из мёртвой хватки амбала. Одной рукой он заломил ей руки за спину, другой крепко зажимал рот, прижимая голову к своей широкой груди.

— Какая рыпкая сучка… — говорил тот парень, что держал Асю, — у меня аж встал.

— Кстати да, — отозвался тот «брат» что повыше.

Он подошёл к Асе и рукой схватил её через куртку за грудь.

— Нет! — выкрикнул Я.

Чувствуя, как новая волна ярости охватила моё тело, и дало ещё немного сил, Я рванулся вперёд. Не ожидая рывка, русский парень немного ослабил хватку, что позволило мне выскользнуть из его рук и накинутся на шею тому, что был повыше. Тут же меня кто-то броском через бедро кинул на тротуарную плитку. Но на секунду Я дотронулся до шеи этого ублюдка, ещё бы мгновение и Я сжал свои пальцы на его кадыке, ещё бы только мгновение.

Тот, что русский с разлёта ударил меня ногой по лицу, удар пришёлся на скулу, больно, но без серьёзных увечий.

— Держи лучше! — крикнул тот, что пониже с копной чёрных волос на голове.

Теперь меня держали двое. Придавливая коленом мою голову к тротуару, мне заломили обе руки до характерного хруста. Другой парень упёрся коленями на икры моих ног. Я снова постарался закричать от боли, но кто-то засунул мне в рот мою шапку.

Я лежал щекой прижатый к плитке, без возможности пошевелится и закричать. Я мог лишь лежать на земле и смотреть, что эти выродки творят с мой Асей, с моей милой любимой Асей.

В голове крутилось только «суки, суки, суки, умрите!», но никто не умирал, и, скорее всего, они даже не догадывались какие они на самом деле «суки». Понимая, что теперь Я могу что-либо понимать, Я решил сделать то, что, по-моему, на тот момент, должно было помочь нам точно, на все сто процентов. Я никогда не попадал в такие безвыходные ситуации, где помочь мне могла бы лишь сверхъестественная сила, но Я всегда верил, что если настанет тот момент, Бог обязательно должен помочь мне, ведь Я никогда не просил его ни о чём таком, и никогда не сомневался в его существовании. Во всеуслышание своих мыслей Я прокричал про себя: «— Боже! Помоги мне! Пожалуйста, Господи, дай мне сил встать, вырвать Асю из лап зверя и убежать! Дай сил Боже, пожалуйста!». С полной верой в успех, Я подбросил своё тело вверх, не смотря ни на заломленные руки, ни на вес двух людей прижимающий меня к земле. Я рванул вверх, но встретил лишь адскую, нестерпимую боль и ещё более грубое прижатие к тротуарной плитке. Обида достигла своей апогеи, то во что Я верил всегда, тот момент помощи не настал. Сдерживать слёзы уже не было сил, они каскадом потекли наземь.

Насколько Я ограничен и беспомощен, стоит лишь зажать меня в угол.

Тот, что повыше продолжал глумление. Расстегнув длинный пуховик Аси, эта мразь, после нескольких неудачных попыток расстегнуть блузку, резким движением разорвал её, обнажив февральскому морозу молодое тело моей милой Аси. Она сделала несколько последних попыток вырваться, но тот гад, что держал её, сдавил ей руки до такой боли, что она перестала рыпаться. Тяжёлые струйки слёз пролились по лицу девушки. Она смотрела на меня, прямо мне в глаза! Крика и рыданий Я не слышал, тот амбал слишком сильно зажал ей рот, только гулкий стон. Как хорошо, что Я не слышал криков, иначе бы Я постарался проглотить свою шапку и задохнуться. Хотя, Я думаю, они бы не дали мне этого сделать, заставили бы смотреть всё до конца.

Пока тот, что повыше что-нибудь вытворял с Асей, внимание всей группы переходило на него. Они смеялись, присвистывали, подшучивали и забывали про меня. Их хват становился слабее, боль в суставах понемногу уходила, и Я мог свободно дышать. Стоило же мне начать сопротивляться, все вспоминали про моё существование, группа отвлекалась от Аси, и наносила мне череду успокаивающих ударов по лицу и бокам. Так и продолжалось, если больно мне, то Асю не трогают, если больно Асе, то не трогают меня. По началу, пока разум ещё сохранял здравое восприятие мира, в голове то и дело крутилась чёрная мысль «Миру, успокойся и лежи, тебе не будет больно, про тебя забудут, притворись мёртвым». Но, как только телу возвращалась подвижность, Я снова взлетал вверх и получал порцию боли, чтобы эти уроды хоть ненадолго, хоть на мгновение отстали от моей Аси. Но больно только по началу, пока тело не заплывёт гематомами. Гематомы как естественный щит от постоянных ударов, они немеют и не чувствуют резкой боли, так-то боль есть, но она скорее фоновая, ноющая, к ней быстро привыкаешь и практически не замечаешь в процессе. Но когда боли уже не чувствуешь, появляется новая проблема, ты ничего не чувствуешь, ни рук, ни ног, просто лежишь как колбаса на тротуаре, как кусок мяса, который отбили и готовятся приготовить под сливочным соусом. Да тебе в принципе и пофиг как тебя приготовят, тело всё равно ничего не чувствует, только вот голова повёрнута в ту сторону где насилуют мою милую Асю, и даже отвернуться не могу, потому что шея тоже опухла.

Лижу на боку и хнычу, хочется кричать, вылить наружу всю ту чёрную, как смола, обиду, гнев, тьму, но рот заткнут шапкой (нахер Я её сегодня надел, нахер Я её вообще купил), и наружу выходят только хрипы.

Эта сволочь сорвала с неё бюстгальтер и трогает своими грязными руками её белую грудь. Урод! Тварь! Он касается своим слюнявым ртом её сосков. Убью! Убью! А они смотрят и смеются, подстёгивают его, подбодряют. Звери! Больше всего на свете хочу убить их, их всех!

Через спортивные штаны видно, как у всех них встал на неё, но каждый ждёт своей очереди. Не будь Я таким слабым, Я бы выдрал у них всех их члены с корнем и спас свою милую Асю, но Я не могу. Господи, пусть они все сдохнут!!!

Он начал стаскивать с Аси джинсы вместе с сапогами и колготками. Она сопротивлялась, дёргая ногами. Её нежная кожа на бёдрах покрылась мурашками, ей холодно, очень холодно. Да, он насилует её, но почему он об этом не думает, почему он не думает о том, что она может замёрзнуть, что она может заболеть, ведь сейчас зима. Сейчас зима, Я это запомню, Я навсегда это запомню.

Я же понимал, что случится, всё понимал. Несколько раз дёрнулся, приложив все усилия онемевшего и опухшего от увечий тела, что-то прохрипел. На меня даже не обратили внимания. Какая разница, какой огонь ненависти плескался у меня внутри, если Я всё равно не мог убить их. Моя милая, любимая Ася, как ей, наверное, было больно тогда, намного больнее, чем мне. Сквозь прижатый рукою рот доносились удавленные всхлипы, крики. Из-за своей беспомощности, Я уже перестал думать о том, что хочу разорвать на части этих ничтожных тварей, этих отпрысков шакальего помёта, этих… тех, кто не должен ходить по земле. Я просто начал жалеть мою милую Асю, представлять, что она слышит мои мысли, и думать: «Извини, что Я ничего не могу, ты не терпи, ты кричи если больно. Кричи если холодно, и если обидно тоже кричи. Всё пройдёт, всё забудется, Я помогу тебе, и забудется, всё, всё, всё, всё, правда. А если можешь, ты потеряй сознание, или усни. Точно! Ты усни, а когда пробудишься, всё будет уже по-другому…».

— Смотри-ка, а сиськи знакомые какие-то, — сказал тот, что заламывал мне руки, прижимая меня к тротуару.

— В смысле? — спросил тот урод повыше, который стягивал с Аси колготки.

— Да родинки, вот видишь, три на правой, забавные такие. Вроде в фильме, или на пабликах видал где-то. Или, кажется в журнале, хрен знает Я сам то….

— Хорош! — огрызнулся тот, что повыше, — Базаришь много.

Тот мигом замолчал и крепче сжал мои руки. Хотя даже если бы он меня полностью отпустил, не думаю, что Я бы смог встать.

Этот чурка сорвал в Аси трусы, и вся группа нелюдей дружно радостно зашумела, кто-то присвистнул, кто-то загудел, как обезьяна.

— Да точно говорю знакомое! — снова воскликнул русский, который держал меня.

— Заткнись, блять! — уже с явной угрозой обрубил парню слова тот, что был с копной волос на голове.

Тот, что повыше отпустил голые разутые ноги Аси на заснеженную тротуарную плитку. От холода она невольно встала на цыпочки, прогнув свою ровную изящную спину. Маленькие белые пальчики в пушистом снегу. Через боль и обиду, Я всё равно пытался восхищается красотой тела моей волшебной, невесомой Арсении. Пусть даже и под грязными ладонями насильника её грудь всё равно оставалась такой же прекрасной, приподнимающейся от глубокого дыхания, и выпускающей наружу облако белого пара, побывавшего внутри, у самого её сердца. Миллионы крошечных мурашек, окутавшие её белую кожу, тонкую, как пергаментная бумага, пропускающую через себя вид бледных вен, Я пытался разглядеть в свете ярких парковых фонарей. Мурашки, как след мороза, пробегали от груди вниз, до линии роста лобковых волос. Маленькая впадинка на лобке и выступы тазобедренной кости по бокам. Ася бы была ещё красивее, если бы половина её лица не скрывала огромная тяжёлая ладонь изверга, а кисти рук, не были бы с силой сдавлены за спиной.

Насильник немного стянул свои спортивные штаны. Я не видел что у него там, ибо он стоял ко мне спиной, но Я отчётливо лицезрел взгляд Аси. Её глаза наполнились безумием, диким, неописуемым моими словами страхом. Она забилась в судорогах, и чтобы успокоить её, насильник, тот кавказец что повыше, ударил её ладонью по голове в район виска. Я стиснул зубы на шапке. Потом ещё один удар и ещё один. Я знал, что такие оплеухи не способны сильно навредить телу, да и не очень болезненные, но всё равно «Как так?», бить её. Потом Я понадеялся было, что ему придёт в голову мысль ударить посильнее, и Ася потеряет сознание. Тогда всё будет намного проще, тогда она никогда не узнает, что с ней произошло. Я сделаю всё, чтобы после пробуждения она верила, что это был только сон, просто страшный сон. Но нет, он бил слабо, и Ася после очередной оплеухи перестала дёргаться, и как будто обвисла в объятиях амбала. Тот, что повыше взял не трепыхающиеся ноги Аси. Я не знаю, почему тогда она так успокоилась, и уже не пыталась сопротивляться, может и вправду смирилась с происходящим и старалась уснуть, чтобы забыться в собственных мыслях. Но то, что она была в сознании, это Я знал наверняка. Её пустой, но живой взгляд рассматривал снег под ногами насильника, грязный снег. Насильник обхватил Асины ноги и вплотную прижался к её телу. Слава духам Я не видел, как он входит в её тело, Я только смотрел на лицо своей неземной Арсении, как в одно мгновение все мышцы на её лице напряглись от боли, она стиснула зубы и тихо простонала.

— О, да… — омерзительно запыхтел тот урод, грубо двигаясь вперёд и назад. — Расул, бля буду, охрененно. Так узко, Я прям вообще кайфую.

Послышался громкий смех Расула, того что был с большой копной чёрных волос на голове. Теперь Я знал его имя, имя на которое мог в своих мыслях изречь весь гнев. Ещё Я думал, что кого-то из них должны били звать «Мага», но кого точно Я пока не знал. Но, наверное, точно не русского, хотя Бог его знает.

Насильник немного отодвинулся назад, и Я увидел, как к его ногам капают несколько жидких капель крови. Поначалу Я не сразу понял в чём дело и обрадовался, посчитав что это кровь того чурки. Мало ли, вдруг Вселенная всё-таки справедлива, и у него оторвало член ко всем чертям.

— Э, брат! — воскликнул насильник. — Да она целка приколись! — радостно завизжал он.

В толпе снова раздался чёрный смех и присвисты.

— Бля, Я тоже хочу! — закричал Расул.

— Тормози, брат, сейчас кончу потом ты.

— Хорошо, только это… внутрь не кончай, не хочу потом в твоей конче ковыряться.

Жидкое раскалённое железо облило мою грудь. Оно прошлось по коже, рёбрам, сердцу и, оставив уродливые ожоги, застыло внутри тяжёлым холодным грузом. Это хорошо, очень хорошо. Почему? Не знаю, но тогда мне так казалось. Казалось, как будто в этот момент Я обрёл какую-то сверхъестественную силу, как у супер героев. Как будто Я стал металлическим, только изнутри. Снаружи, конечно, мне было больно, когда мне давили на суставы или придавливали лицом к ледяному тротуару, но внутри всё стало спокойным. Можно было сказать, конечно, что Я просто замкнул всю обиду и внутренние терзания в себе, и это было бы замечательным оправданием моего состояния перед людьми и собственной совестью, но нет, всё было иначе. Меня наоборот, как будто вывернуло наизнанку, хорошенечко тряхануло, побило о снег, о плитку, просушило на февральском ветру и вернуло на прежнее место. Всё изнутри пропало, и поэтому Я обрёл спокойствие. А хорошо это, потому что иначе бы Я свихнулся.

В то мгновение всё стало понятным, обычным. Ася оказалась девственницей, с серьёзным психическим расстройством на сексуальной почве. Возможно, это было связано как-то с её детством: домогательство в раннем возрасте, отец эксбиционист или в момент полового созревания увидела фотографии генитального сифилиса на последней стадии, как Сальвадор Дали. И на фоне этого, с одной стороны она убедила себя, что её тело вовсе не её, а с другой стороны стала не переносить мужские касания, что противоречило первому. Скорее всего, её убеждение «не моё тело» стало контро-психозом, по отношения к страху мужской близости. Она искусственно убедила себя, что её тело не её, чтобы по возможности жить обычной жизнью и не впадать в приступ андрофобии при малейшем касании мужчины. Но, тем не менее, когда дело доходило до секса, её настоящий психоз выходил наружу, и не давал ей сделать этого. Впоследствии, в связи со всеми психическими патологиями, Ася не могла заниматься сексом, компенсируя это упущение в зрелом возрасте мастурбацией на камеру, и реализацией видео в интернете среди мужской аудитории.

Потом в её жизни появился Я, тот, кто и вправду не посмел бы прибегнуть к насилию в отношении с ней. Ещё бы чуть-чуть, может быть максимум полгода, и моя Ася поняла бы, в чём все её проблемы, Я бы помог ей понять. Я бы не говорил ей это в лицо, но мягко навёл на эту мысль, и кто знает, может быть вместе, мы бы перешагнули через эту яму. Но случилось то, что случилось. Не будь того самого куска железа внутри меня, осознав что произошло на самом деле, Я бы свихнулся, слетел с катушек, шизиком остался бы на всю жизнь. В таком состоянии Я бы никогда не закончил свой Путь, Я бы ничего не принёс этому миру, впустую потратив свою и чужую жизнь. Что может сделать чокнутый в прямом смысле слова, влюблённый до неадекватности студент, положивший свою жизнь на уход за возлюбленной-овощем. Я уже тогда знал, что моя милая, любимая Ася, скорее всего и вправду останется «овощем», не способная ни разговаривать, ни самостоятельно двигаться. Не потому что у неё будет паралич, просто она сама не будет хотеть этого, ей будет всё равно. Как до этого ей было всё равно на касания до её тела, так ей будет всё равно на всё. Даже уже сейчас её практически нет. Эти уроды глумятся над нею, насилуют, кончают внутрь, а она — моя бедная прекрасная Арсения, как бездушная кукла, повисла на их грязных руках. Я смотрю в её великолепные зелёные глаза, но света жизни в них нет, они смотрят вниз, на истоптанный снег, в ту сторону, скорее всего, они будут направлены до конца её дней. И то же самое стало бы со мной, если бы моё сердце не обрело спокойствие. Сейчас Я ничего не чувствую, совсем ничего. Это похоже на то, как вы относитесь к случайным прохожим. Вот вы видите его на улице, какая-то доля секунды и его уже нет в вашей жизни. Вы же не переживаете, что он будет есть на ужин, как ему выплатить ипотеку, если его уволили с работы, или, например, что с ним будет, если у него на глазах изнасилуют его любимого человека? Вот точно так же Я отношусь к себе, ни больше, ни меньше. Забавно, да? Скажите «нет», а Я всё равно скажу «да». Почему? Потому что единственный смысл и цель всего человечества — это избавится от человечности. Почему? Не знаю, Я это понял, когда скурил той дряни на сессии, ну или когда мне приснилось, что Я скурил ту дрянь, сейчас Я уже не вижу разницы.

Вспоминаю, как меня поразило, когда Светлый рассказал мне, что Сиддхартха Гаутама спокойно смотрел, как истребляют его народ, убивают тех, кто недавно создавал его уют, тех, кому он был обязан своею жизнью. Вспоминаю и понимаю, что если мне чего-то непонятно, то нужно прожить ещё немного и понять это.

Я нем. Когда понимаешь столь многое, говорить больше нет смысла. Да и с кем? Моя милая Ася не услышит больше ни слова, а задавать вопросы людям, чтобы узнать ответ на что-либо… людей больше нет.

Я успокоился, теперь мне осталось только проснуться. Один маленький толчок и всё. Только проснуться, чтобы это всё кощунство прекратилось. Я же мог это сделать раньше, но не знал как, не понимал. Теперь могу, и нет вечного «наверное», «возможно», «скорее всего», есть только могу.

Нужно только проснуться…

Высокий из братьев продолжал телодвижения, утрированно охая и периодически посмеиваясь. Расул, тот, что был пониже и поволосатее неожиданно замер, его взгляд провалился сквозь меня.

— Э, ты чего брат! — насильник, не отрываясь от процесса, толкнул Расула в плечо.

* * *

Кто-то толкнул меня в плечо. Я сначала немного напугался, так бывает спросонья, но потом быстро оскалился, потому что помнил, что вроде был не один, а перед пацанами фашмануться, типа испугался нельзя. Потряс головой, волосы беспонтово ударили кудряшками по лицу. Нужно бы постричься, а то хожу как баран не стриженый, аж перед нохчами стыдно. А всё из-за того пидора с кирпичом, после него месяц в больнице провалялся и оброс, как чмо. Так-то все недельку полежат и их выписывают, а меня бля на месяц закрыли. Всё врачи-гандоны выискивали что-то в мозгах, у себя бы выискивали, а не у меня.

А что Я тут делаю?

Оглядываюсь, Мага жарит тёлку какую-то, Русик её держит. Странная какая-то тёлка, пьяная что ли. О, родинки на сиськах прикольные, где-то Я такие видел уже. Смотрю вперёд, сидит Миха на ногайце каком-то, руки ему синюшные заламывает. А рожа у этого ногайца как каша, смотреть аж противно. И самое главное понять ничего не могу, вроде как отрубился, а проснулся, ничего не помню, но помню сон какой-то длинный был, но вспоминать, честно говоря в падлу. У меня после того раза, как кирпичом по башу зарядили часто такое бывает. Вырубаюсь прямо на ходу, ненадолго, бывает на минуту, бывает на несколько секунд вообще, а потом, когда очухиваюсь, нихера не помню ничего. Хуёвое дело.

— Бля, где мы? — спрашиваю Я у брата, толкая его в спину пока он ту тёлку дрючит.

— Что, опять вылетел что ль? — спросил он в ответ и заржал как ишак.

Вот что Я не люблю в Маге, так это как он ржот. Бля буду, как ишак прям.

— Что за тёлка? — первым делам спрашиваю Я. Смотрю, чёткая вроде чикса, и сиськи, и жопа, всё при ней, аж член зачесался.

— Это вот этого, — кивнул Мага на полудохлого ногайца. — Это тот, с кем был тот гондон в парке, — и брат указал ладонью на свой кадык, намекая, как Я понял, на то, как тот хер, ему горло покоцал.

Честно, вот нихера Я не смог бы вспомнить рожу того пидара, тем более в таком изуродованном состоянии, тем не менее, Я кивнул Михе поднять голову этого пацана с земли, чтобы разглядеть его. Смотрю ускоглазый, но не ногаец, это точно, больше на китайца похож. Рожа вся в синяках, опухшая, то там, то сям кровь запеклась или замёрзла. Не уж-то это мы его так задрали? Хотя если он был с тем уродом, то это ему мало. Будь моя воля Я бы его как барана, горло ножиком «чик», и в лес. Хотя судя по всему, может так и будет, раз Мага девку его тут трахает. Так-то мы спокойные всегда были, разводили, конечно, лохов по мелочи, братьям помогали в разборках, если что, но до серьёзной чернухи не опускались никогда. Страшно, перед семьёй и перед Аллахом тоже. Человек то не баран, даже если русский. Хотя они сами вон друг друга режут каждый день, напьются, как свиньи, и отец сына ножом, сын мать. А ели какой-нибудь нохча по дурости в драку с русским полезет, сил не рассчитает да и прибьёт, так крику на всю страну будет, что мол «понаприехали и ребят наших режете». Ой, бля, да были бы поумнее, никто бы их и пальцем не трогал. Даже сейчас, если дело до ментов дойдёт, ведь скажут что толпа кавказцев (Миху тоже в нохчи запишут и не посмотрят что он самый русский среди русских) избили китайца и изнасиловали его девку, и никто не вспомнит, что это он мне баш кирпичом снёс и брата чуть не задушил. А сейчас, конечно, уже назад пятками не вариант, занесло малость. Китаёза полудохлый, тёлка его тоже какая-то непонятная. Извиняться уже поздно. А если оставить их тут, то… то пизда всем.

Начал Я в лицо этого китайца всматриваться и не пойму. Вроде всё избитое, но вроде и целое. Чувствую башку реально нужно лечить. Проморгался, ещё раз смотрю, а лицо мало того что целое, да ещё и как будто отшлифованное, всё аж блестит, и только снег на него падает и не тает. Он смотрит на меня и улыбается, а как улыбается не пойму, губы-то все разбитые, заплыли, перекосились. Я себя по щеке треснул, думаю, может реально, что привиделось, но ничего не меняется. Что-то стрёмно стало к нему рукой прикасаться, Я взял и с ноги ему по челюсти. Ну не со всего маху, а так, чисто проверить. Удар пришёлся прямо по щеке, и в тоже время прошёл мимо. Я его вроде ударил, был характерный звук, но нога прошла как будто сквозь его лицо. Не знаю, что за хрень, но так это и было, мамой клянусь! Я аж назад пошатнулся. Он вроде и есть, лежит передо мной, живой, настоящий, от боли корчится, а вроде его и нет. Что-то очково стало немного, но чтобы перед пацанами не опустится, Я виду этому не дал. Смотрю Я китайцу в глаза, а он в меня смотрит. Так-то глаз вроде не видно, все заплыли, опухли, но Я прямо вижу их, сквозь веки. Карие такие, яркие, но в тоже время тёмные-тёмные, аж светятся.

Есть момент, перед тем, когда ты всё забудешь. Ты этого момента не помнишь, ну это логично, это как будто концентрация всего того, что тебе суждено забыть. Этот момент самый пустой, момент отсутствия всего. А в противовес ему, есть момент, концентрированная точка, когда ты всё вспомнишь. Воспоминание, как яркий свет, приходят в голову и в первые секунды ослепляют тебя. Сначала ты немного шокирован ими, а потом радуешься. Так вот этот самый момент настал. В голову ударило всё, что Я забыл, всё то, что со мной случилось, когда на несколько секунд Я отключался, весь тот длинный сон. Я вспомнил и то, как в этом сне Я лежу на тротуаре и смотрю, как Мага трахает эту тёлку, Аню… не, Ася вроде. Помню, как шёл в этом сне с этой Асей к себе домой, вспомнил нашу с ней переписку, вспомнил Светлого, как он мне помог спастись от двух гопников в парке. А теми гопниками были мы… как так? Вспомнил лес, дом, Ладу, Кабу, людей в «Теме», свой мопед, то, что ему пора поменять масло. А самое главное, Я вспомнил чувство, с которым Я принимаю ту мысль, что Ася, моя милая добрая Ася никогда не сможет стать прежней, что из-за несдержанности Магомеда, она навсегда останется «овощем», а Я останусь немым, лишённым всего того, что делало меня человечным.

Магомед несколько раз дёрнулся в подобие судорог, и довольно прокряхтел, похлопывая Асю по бедру.

— Всё, брат, Я кончил. Извини, только Я внутрь, — Магомед засмеялся, своим противным ослиным смехом.

В голове нет мыслей, Я просто ощущаю всё то, что никогда не приходилось ощущать. Как Я живу, как Я существую на самом деле. Какова длина моей руки по отношению к расстоянию от Земли до Луны. Я знаю это точно, абсолютно точно, но не в метрах, не в дробях, а в чувственном эквиваленте. В тоже время Я перестаю ощущать всё, что ощущал ранее: желание, чувство возбуждения, чувство уважения, страха, гнева, нерешимости и в то же время решимости.

Я принял из рук Руслана в свои объятья мою милую Асю. Она безжизненна, как кукла, но сердце её бьётся. Кожа её гладка и холодна, но она не заболеет, Я знаю это, чувствую наперёд. Моя бедная любимая Ася, как же Я могу помочь тебе?

Руслан довольно улыбнулся, обнажив оскал зубов с жёлтым налётом от сигарет. Он подумал о том, что третьем заниматься сексом с Асей будет он. Я не думаю, что он так думал, Я знал, что он так думает. Почему? Объяснять совсем не хочется.

Я жестом показал Мише, чтобы он встал с Миру, и аккуратно уложил Асю рядом с ним. Все присутствующие недоумённо уставили на меня свой взор. Я же достал из кармана телефон, набрал «112», и поставил режим «громкая связь». Пошли гудки. Почти сразу трубку снял мужчина, его зовут Валентин, у него жена и ребёнок, нет двое, будет, скоро. Я это просто знаю, это следствие того состояние в которое я впал. Раздался голос Валентина: «Единая служба спасения».

— Здравствуйте, Я, к сожалению, не знаю, как с мобильного телефона позвонить в милицию. Я надеюсь, вы мне поможете. Записывайте сначала имена. Магомед Хадзаев, Руслан Самиров, Михаил Степанов причастны к совершению нападения на гражданина Миру Накаяма и изнасилованию Арсении…

Мой разговор прервал Магомед. Он вырвал у меня из рук телефон и разбил его о тротуар.

— Ты что творишь, брат!? — закричал он не своим испуганным голосом, хватая меня за грудки.

— Место положения вычислят по телефону. Даже если вы их убьёте, к вам всё равно придут, Я вас сдам…

— Что с тобой!? — прошипел Магомед, перебивая меня.

— … без сомнения, — продолжаю Я. — Единственный выход для вас сейчас — уехать. Прямо сейчас. Уезжай домой, расскажи всё отцу как есть. И… извинись перед семьёй за себя, за меня.

Руслан, первым поняв в чём дело, сразу побежал из парка, за ним не мешкая убежал Миша. Мой брат же схватился за голову и какое-то время дёргался на месте пытаясь понять, что происходит.

— Что с тобой, Расул?! — кричит он мне в лицо. — Это всё из-за того, что тебе кирпичом двинул тот гандон? Блять… блять!

Я стою молча, Магомед не самый глупый человек, и проведя немного времени в тишине, сам может всё понять.

— Что ты натворил… — продолжал он. — Так, ладно, Расул, пошли, — брат схватил меня за плечо. — Всё правильно, мы уедем домой вдвоём. Родители скажут, что с тобой делать. Тебя вылечат. Пошли, ну пошли же брат.

Он тянет меня за собой, а Я смотрю на Миру и Асю, милую моему взору. Я обманул брата, сюда никто не приедет. Валентин посчитал этот звонок розыгрышем, но на всякий случай переслал запись в РУВД, но там ей займутся только утром. Миру зашевелился. Он привстал на четвереньки, пытается потеплее укутать Асю в пуховик. Хорошо. На сердце как-то отлегло. Оставлять Миру и Асю одних в парке нельзя. Сейчас Миру был мною, мною несколько мгновений назад, со всеми моими нынешними мыслями и эмоциями. Оставить себя и мою милую Асю в таком состоянии на морозе Я не могу. Оставалось только понять, насколько логичен мой брат, останется ли он со мной или уйдёт. В глубине мыслей, в отражении моего воспитания ещё оставалась какая-то доля человечности. Я помню, как с детства играл с братом в родном селе, как он спас меня от собаки пастуха, подставив под укус собственную руку, как мама звала нас на обед со двора, а мы прятались от неё в сарае. Я люблю брата и хочу, всем сердцем хочу наградить его «Пониманием». Но также, Я понимаю, что будет лучше, если он уйдёт, прямо сейчас.

— Магомед, Я пострадал от сексуального насилия и Я не хочу, чтобы такое повторялась, где-либо и когда-либо, — начал Я говорить, стараясь как можно понятнее разжёвывать свои мысли.

— Что ты говоришь, Расул!? — продолжал паниковать Магомед. — Когда это ты подвергался насилию?

— Сейчас. Видя всё это, Я страдаю. Мучения этой девушки кончались, а мои только начинаются, твои же, если ты не поймёшь всего этого, никогда не кончатся. Ты понимаешь меня?

Брат слушает меня, а в его глазах играет только страх. Страх, как вечно пляшущий холст, не даст на себе начертить ровную полосу понимания. Страх перед тарикатом не даст Магомеду возможности понять меня, понять всё, что есть кроме меня.

Мимо парка с включённой сиреной пронеслась машина полиции. Она не имела никакого отношения к моему звонку, тем не менее, глаза моего брата расширились, и Я понял, что он ещё слишком подвержен Лукавому. Магомед колеблясь, несколько раз дёрнулся то ко мне, то от меня, потом неосознанно махнул рукой и побежал к выходу. Хорошо, это очень хорошо. Мне не пришлось за него делать его выбор.

Я повернулся. Ася лежит на тротуаре, её взгляд отчуждён, а тело как будто не её. Миру, сняв с себя где-то подранную, в каких-то местах окровавленную куртку укутывает ею ноги девушки. Подбегаю к Асе, снимаю куртку и подкладываю её ей под голову.

— Миру, дай телефон, пожалуйста, — обращаюсь Я к нему.

Тот медленно, из-за боли в суставах шарит по карманам джинсов, находит телефон и даёт его мне. Помню этот мобильник сразу с двух пар глаз, тем днём, когда мы впервые повстречались в парке с Миру. Я вынимал его из кармана и передавал себе. Помню одновременное чувство страха в теле Миру и чувство власти в теле Расула, то есть в моём теле. Сложно, но очень интересно. Как так это случилось? Пока что не понятно, но Я пойму, со временем.

Набираю «112».

— Алё, Валентин? Я вам звонил недавно, можете вызвать скорую? Да, да, всё правильно.

Через 30 лет

— Учитель, что такое «Понимание»? — юноша в красном одеянии, состоящем лишь из большого куска ткани, обмотанного вокруг его тела, сидел перед человеком лет пятидесяти с сероватой местами от седины бородой и одетого точно в такой же, но более изношенный кусок ткани.

— Это не осуждение, — ответил учитель, водя пальцем по деревянному полу, на котором сидел. Уже год сын его брата, живя с ним, задавал каждый день эти вопросы и получал эти же ответы.

— Дядя, что такое «не осуждение»?

— Это третий Путь, — говоря это, учитель нарисовал пальцем на деревянном полу воображаемые две пересекающиеся линии, как координаты X, Y, и провёл третью линию в воздухе вверх — координату Z.

Молодой Ахмед ближе наклонился к учителю и спросил почти в самое лицо:

— Учитель, что такое «Третий Путь»?

Мужчина, который ещё каких-то несколько лет и станет стариком, поднял от пола глаза и, заглянув в лицо молодому Ахмеду, светло улыбнулся. Улыбнулся не от радости, не от смеха, не от наслаждения, не от иронии, так не улыбается невежество, так не улыбается страсть, и так не улыбается благость. Перед этой улыбкой рушатся все желания, рушатся желания получить наслаждения сейчас, в этой жизни, и рушатся желания получить их после, в другой. Улыбка, которая заставляет расступиться перед собой всех демонов и Богов, то, что и есть «Понимание Всего», то, что и есть «За грань».

Ахмед довольно улыбнулся, не так как это сделал учитель, его улыбка несла лишь удовольствие, удовольствие от ощущения благости исходящей от дяди, он не понимал пока что, что благость тоже будет сковывать его, что Аллах также будет что-то хотеть от него, так же, как хочет постоянно чего-то от него его отец. И только дядя, Понимающий Расул, ничего не просил, нечего не хотел, потому что Понимал.

Юноша кивнул учителю, встал с пола и побежал по своим делам. Расул тоже встал с пола и не спеша, перехватив руки за спиной, побрёл по дому. Этот большой дом в лесу он построил основываясь на снах, увиденных в воспоминаниях Миру Накаямы. Он не стал искать тот самый «Дом в Лесу» и Потомков Еремея, а построил просто такой-же в подобном месте. Расул понимал, что дом ему тот явился не для того, чтобы он его нашёл, а чтобы он его построил. И быть может Крещение Еремея ему явилось через сон Миру не для того, чтобы Расул его увидел, а для того, чтобы Расул сам крестил Еремея.

Мужчина подошёл к печке-буржуйке, что стояла в большой комнате и начал искать возле неё спички. С каждым днём становилось всё холоднее, и приходилось порою разжигать тепло в каждой комнате дома, чтобы община не мёрзла. Спичек нигде не было. Расул вздохнул и сел перед открытой дверцей печки. Он всё понимал, и был не против замёрзнуть, коль на то вышло, но огонь тоже был солидарен к пониманию, и понимал, что спичек в доме больше нет, а без его явления такие же понимающие, как он, перестанут существовать там, где существует он. И тогда всепонимающий огонь, из-за солидарности к понимающим решил явиться сам по себе.

Расул засунул в окошко печки-буржуйки руку и там, само по себе, вспыхнуло пламя. «Ну вот, хорошо, спасибо», — промыслил пожилой кавказец и поклонился огню.

Половицы дома скрипели под шаркающими шагами Понимающего Расула. Он шёл и тихо, привычным тоном бормотал себе под нос мантру «главное, чтобы ножки были в тепле, главное, чтобы ножки были в тепле, главное, чтобы ножки были в тепле…», время от времени, поднимая то одну, то другую ногу, растирая ладонями ступни.

Так не спеша мужчина прошёл в большую комнату, что находилась в центре деревянного дома. Помещение было всё устелено и увешено коврами, а у центральной стены, на которую выходила дверь, воздвигалось большое ложе. На ложе в полу-лежачем положении сидела женщина примерно одного возраста с Расулом. Тело её было всё уложено ветками хвои, да так, что из под иголок были видны только лицо и плечи восседающей. Выражение лица её было безжизненным, посунувшимся, уставшим. Рот её был слегка приоткрыт, так, что время от времени, когда в нём накапливалась слюна, она тонкой струйкой стекала из уголка рта на специально подготовленную для такого случая салфетку, лежащую у женщины на плече. Глаза всегда смотрели в правый верхний угол, пусто, мёртво, лишь изредка моргая.

Расул подошёл к ложу и привычно, аккуратно, чтобы не уколоться об иголки веток хвои, поменял пропитанную слюной салфетку с плеча женщины.

— Главное, чтобы ножки были в тепле, да? — спросил Расул и указал ладонью на скрытые где-то под ветками стопы восседающей.

Ответа не последовала. Женщина всё также сидела в полу лежачем положении и смотрела в правый верхний угол, лишь изредка моргая.

— Да-да… можешь не отвечать, я всё понимаю… — прошептал мужчина, улыбаясь и часто кивая сам себе.

Пробуждение

Мягким толчком нарастающий звук будильника выкинул меня из сна. Ноги, закутанные в пуховое одеяло, не умещаясь на кровати, немного свисают с края, — недостаток высокого роста. Я делаю два глубоких вдоха, так легче разбудить тело, осталось только два раза хлопнуть над головой в ладоши, чтобы проснуться окончательно. Обращаю внимание на свои руки, ладони подоткнуты под ягодицы, они остались в том же положении, в котором Я их оставил перед сном, соответственно, за всю ночь Я ни разу не перевернулся со спины на бок или на живот. Радуюсь достигнутому. Музыка будильника играет в полную силу, удивляюсь, что никто ещё не начал ворчать по этому поводу. Поворачиваю голову налево, соседа по комнате нет на своей кровати, наверное, ночует у соседки, это хорошо. Из дыры под окном, которое находится напротив моей постели, дует свежий морозный воздух, прямо в лицо, прямо в ноздри. Там, за стеной, январь, совсем не пушистый, южный, грязный. Но это хорошо, был бы он пушистым, северным и чистым, Я бы, наверное, замерзал по ночам. В общежитии плохо топят, старые трубы, слабая котельная. Вздрагиваю от мысли! Воспоминание из сна одним общим потоком разливаются по тыльной части моего мозга. Они такие свежие, такие реальные и чистые, до самой мелкой подробности, что Я почти кричу о них. Спрыгиваю с кровати, ищу блокнот. Ногам холодно, ледяной линолеум поверх бетонных полов. Ручкой, рваным подчерком записываю имена, название заведений, улиц, их сложнее всего будет вспомнить потом, знаю по долгому опыту. Следом какие-то крылатые фразы, короткие диалоги, всё то, что ещё не успело уйти. В общих чертах события, обстоятельства встреч, эмоции, какие-то моменты зарисовываю, чтобы в будущем описать поподробнее. Чувствую, как что-то уже проваливается в забвение, что-то большое и очень важное. Успокаиваюсь, пытаюсь вспомнить. Миновал первый, второй, третий десяток листков блокнота. Понимаю, что момент уже упущен, большего не вспомнить. Тем не менее, материал хороший, даже в каких-то местах отличный, есть с чем работать.

Открываю холодильник, смотрю, закрываю холодильник. Ладно, позавтракаю крепким кипятком. Включаю ноутбук. С чего начать? В этом может быть сюжет? «Смысл искусства передавать эмоции, всё остальное не важно. Сюжет в книги? Ой, да бросьте…» вспоминаю Я свой ответ на вопрос о сюжете, в разгар какой-то общажной полемики. Улыбаюсь.

Начну с Миру.

«Я хотел бы рассказать вам историю одного человека. Звали его Миру Накаяма…»

Книгу я закончил в 2015 году, когда мне самому едва перевалило за 20 лет.

Другие книги Алекши Новича:

— Она плавает в формалине

— Туда уходят умирать Коты

— SPFRCCFH

— Тихий Океан (запрещённая к публикации)

Content

Искусство жить (с)нами
Алекша Нович

Крещение Еремея 1919 г.

Введение

1

Отвращение, Жалость, Гордость

Не тревожа покой полыни

Рубашка на рубашку

Шахматы и лишнее слово

Кирпич и приятная встреча

Запоздалый свет

Соседи

Ася 1.1

2

Дом в Лесу, Лада, Ничего

Сессия 1.1

Ася 1.2 Две недели назад

Сессия 1.2

3

Сон, сон и ещё один сон

Каба

Местная реальность

«Пожалуйста, останься…»

4

Будет Истина

Через 30 лет

Пробуждение