Дмитрий Алексеевич Осин

Валить деревья

Венера

— слушай ну и какие планы?

— да я даже не знаю.

— совсем?

— совсем.

— а я думал, у тебя есть план.

— я тоже так думал, но знаешь, всегда так получается. Вроде идешь, себе идешь, а тут бац! И оступился.

— случается.

— в особенности со мной.

— ты же хотел уехать отсюда?

— хотел и хочу.

— и что тебя держит?

— долги.

— и много?

— достаточно. Там немного, тут немного и получится нормальная сумма.

— ну, ты ведь работаешь, можешь и всё раздать. Просто сократи расходы.

— я не умею. Когда деньги в руках, мне необходимо их потратить и чем быстрее, тем лучше.

— и как дальше?

— я думаю, научусь экономить. Я хочу поставить себя в рамки. Быть там, где я никого не знаю. Работать и получать ровно столько, сколько необходимо на жизнь. Чтобы не было варианта занять у кого-нибудь. Что бы всё делал я сам, настолько насколько у меня получится.

— это должно сработать.

— я так же думаю. Но если не сработает, это будет жопа.

Они посмотрели друг на друга, засмеялись и пошли дальше.

— слушай, ну а чем тебе не нравиться жить здесь?

— здесь нечего делать.

— совсем?

— совсем. Я не люблю ни этот город, ни людей живущих в нём. Тут скучно. И тут совсем нечего делать. Вот идём мы с тобой сейчас, шатаемся по улицам и что?

— ну а там? там ты, что будешь делать?

— не знаю. Работать и жить.

— но здесь всё то же самое.

— да то же самое. Но там это там, а здесь это здесь.

Они помолчали. Закурили по сигарете и свернули к храму. Луна висела высоко полным диском. Небо было чистым, облака уползали на запад. Купола блестели в холодном свете луны и бледных звёзд. Они шли по мостовой. По правую руку бежала речка в которой отражалось всё, что висело наверху. Мимо проезжали машины. Они сигналили друг другу, обгоняли. Водители ругались и нервно курили, вставая в очередь ожидания на светофоре. По реке поплыл черный маленький одинокий баркас, слабо жужжа своим двигателем. Они прошли ещё две улицы вниз и свернули в рощу. В глубине старых берез слабо горели фонари. Под фонарями стояли старые дома.

— а может рванем на Урал?

— можно.

— или на Алтай, прокатимся по Чуйскому тракту.

— там же горы?

— горы.

— там должно быть красиво.

— там чертовски красиво.

— пожалуй.

— ну как?

— деньги

— а… долги

— да

— ну тогда до завтра?

— до завтра.

Книга Вторая

Макс побрился и умыл глаза. Зашел на кухню и посмотрел в окно своей однокомнатной квартиры, которою он снимал. Там за стеклом серая масса облаков висела над шумным морем. Ветер поднимал на дороге пыль и нагонял волны, что с силой бились о камни, оставляя на них пену. Закрыв долги, он всё-таки уехал в С. Здесь ему нравилось всё. Даже непогода, нагоняющая скуку. Он дышал морским воздухом, смешанным с табачным дымом. Его тянуло сюда очень давно. Ни друзей, ни знакомых и ни каких далеких родственников здесь не было. Он был один на один с собой. Зная историю этого города, он с большим удовольствием прогуливался по его улицам. Утром он ходил на почту за письмами. Всем своим знакомым он сказал, что общаться будет только так, отключив телефон. Он стал ходить в городскую библиотеку и читать Чехова. Потом переключился на Толстого, Горького, Тургенева, Пушкина, Лермонтова. После почты он шёл и покупал свежий номер местной газеты, в которой прочитывал только заголовки и складывал её в угол прихожей рядом со второй парой ботинок. Так он поддерживал связь с цивилизацией и миром. Телевизора у него не было, поэтому это единственный выход для общения во время перерывов на работе. На выходные он уезжал в горы. Работал Макс на продуктовом складе кладовщиком и грузчиком. Делал, всё бережно никто не придирался. Склад был на другом конце города. Поэтому он шел до остановки и ждал 31 автобус. Иногда его подвозил обратно Михалыч, другой кладовщик на стареньком седане Форд. Михалыч уже рассказал Максу всю историю своей с десяти до сорока двух лет жизни и ждал рассказов от Макса, но тот либо молчал, либо спрашивал о городе и здешних историях. Не то чтобы не было что рассказывать, просто он не искал друзей и каких либо отношений, он занимал нейтралитет. Почта сначала приходила каждый день, но спустя неделю писать стали реже. Это было к лучшему. Ему порядком надоело отвечать на такое огромное количество писем с пустыми вопросами. Так кончилась осень и прошла зима. В апреле ему предложили НИВУ 89 года. Предложил Федя со склада. Веселый рыжий худощавый татарин грузчик. Немного поторговавшись, Макс забрал себе местами ржавую НИВУ. Теперь он колесил по побережью полуострова, обычно оставаясь на берегу с ночевкой. Он залезал в свой спальник и ложился спать. Он уже закончил читать Божественную комедию и решил начать Гёте. Иногда он думал о том, чтобы приехать на выходные обратно, к друзьям, к семье, но брал бутылку сухого красного и начинал пить. Так выпивая, иногда две бутылки за вечер он всё забывал и выходил на улицу и бродил по городу. Он рассматривал дома, людей все, что попадалось в глаза. После заходил в бар, брал виски, пил, разговаривал то с барменом, то с официантами и шёл домой.

Так одним вечером уже почти возле своего дома он наткнулся на маленького щенка. На вид месячного. Пушистого щенка с черно-белым окрасом. Макс собрался идти дальше, но увидел, что это маленькое создание не спеша идет за ним. Ну и что ты привязался а? или привязалась? Я не поклонник животных, ясно? Щенок подошёл вплотную и уткнулся ему носом в ботинок. Макс нагнулся и взял его на руки. Это была девочка. Только на одну ночь, ясно? Лады? Вот и отлично. И он понёс этот комок на руках домой.

Кончалось лето. Макс прочитал Записки охотника и вспомнил детство. Он вспомнил, как гулял по полям, в лесу, как ловил рыбу на реке. Внутри что-то защемило и ему мгновенно захотелось обратно. Рядом с ним лежала уже подросшая Венера махала хвостиком. Он распечатал письмо, которое забрал с почты сегодня утром.

«Привет дружище! Как ты? Давно не писал. У нас всё хорошо. Завтра уезжаем в деревню. Надеюсь, ты не забыл как там хорошо? Ну, я честно говоря, думаю что у тебя там конечно не хуже! В общем, мы все соскучились! Ты приезжай, поиграем на диторе, мне тут привезли. Ну, до встречи!»

15 августа. Город К.

Он захотел открыть новую бутылку, но посмотрел на собаку и сказал: «Пойдем, погуляем, Венера?» Та тут же спрыгнула с дивана и побежала к двери. Он встал, открыл дверь, пристегнул собаку к поводку, достал ключи и закрыл дверь. Лето выдалось жарким, он зашагал прочь от дома, рядом с ним бежала маленькая Венера с левым черным ухом и с белым правым. Я приеду в конце сентября. Он достал сигарету и зажёг. Там нечего делать, а тут у меня и море и Венера.

Валить деревья

1

Я брал палена из угла, где они были сложены и клал их в печь. Смотрел, как они загораются от тлевших там углей и чувствовал на лице жар. Положив под завязку, я закрыл дверцу и сел за стол. Налил себе в стакан красного, посмотрел на Лену. Она сидела напротив и что-то читала. Это был какой-то новый мировой бестселлер. На обратной стороне обложки, которого красовалась надпись вроде такой, что это уже шестая книга, этого авторитетного успешного и талантливого мастера слова и письма. Я открывал такие книги и после одной страницы закрывал. За окном была уже ночь. На часах девять вечера. Мы жили в деревенском русском доме в селе В… Собака, прижав уши, лежала возле печки, зевая и закрывая глаза. В доме было тепло, и я ходил в одной футболке. Шла вторая неделя октября, и на улице было холодно и свежо. Выпив стакан, я налил снова. Из комнаты доносились звуки телевизора. Я надел куртку и открыл дверь в террасу. Собака тут же проснулась и замахав хвостом выбежала в открытую дверь. Там я обулся и вышел на улицу. Небо было всё в облаках. Ни проблеска луны, ни звёздочки. Ночь. Темная черная пугающая и загадочная. Я видел, как вдалеке полосой чернеется лес. Как собака бегает в свете лампы, и не забегает за границу света в темноту. И больше не было видно ничего. Иногда в этой тишине кроме жужжания лампочки над моей головой, был слышен то лай то вой соседских собак и больше ничего. Я докурил и вернулся с собакой в дом. Она так же легла у печки и начала зевать. Я выпил стакан и снова его наполнил. Лена всё также сидела и читала.

— Ну как дорогая, ещё топить?

— нет, милый. Так очень хорошо. Разве что ещё две дровинки подложи и хватит.

— как скажешь.

Я немного отпил и встал из-за стола. Взял старую тряпку и открыл ею дверцу. Меня обдало жаром. Я видел как те дрова, которые я туда положил совсем недавно, охваченные огнём сгорали в печи. Я взял ещё два берёзовых и положил к остальным. Закрыл дверцу и сел за стол. Над столом висели иконы. Лена была верующая. Я тоже верил в Бога.

— ну как дорогая, интересная книга?

— да так ничего, почитать можно. Легко читается.

— ну, это главное.

— тебе она не понравится.

— с чего ты взяла?

— я знаю. Тебе такие книги не нравятся. Они слишком пустые.

— но тебе же они нравятся?

— мне да, а тебе на вряд ли.

— как знать.

— уж я то знаю.

Лена выпила чай, я допил бутылку и мы пошли в комнату лечь на диван. На следующее утро, позавтракав яичницей и бутербродами с сыром, мы собирались идти в лес.

2

Утро выдалось хорошим. Солнце уже стояло высоко и немного да грело. Я помнил, что сосед Николаич тоже собирался по грибы, но ему ехать было не на чем. Точнее было на чём. У него была старенькая Планета с коляской. Но в силу возраста, а Николаичу уже было под восемьдесят, он не мог даже вытащить его из гаража и тем более справится с ним на ходу.

Я оделся и вышел на улицу. Прошел мимо нашего дома и открыл соседскую калитку. Калитка, как и весь забор была зеленого цвета, да и дом из был зеленого цвета. По двору бегали курицы. Два петуха важно ходили и посматривали за своими дамами. Справа от меня тянулась дровница, хлев и старенькая русская баня. Я прошел под окнами и зашел в дом. Первая маленькая комнатка была типа прихожей, тут стояли сапоги. Дальше во второй комнате слева была кухня. Там в углу стояли кастрюли, банки, сковородки и маленькая газовая плита с газовым баллоном. Справа была дверь в кладовую. Перед дверью в сам дом лежал старый чистый ковер. Я постучал и открыл. В самом конце комнаты стоял диван, на котором и сидел Николаич. Там где стоял, была русская печь и небольшой столик. А рядом с диваном стоял большой круглый стол. Я начал невольно вспоминать, как прибегал сюда юнцом, молодого Николаича…

— здорово дед!

— а Паша это ты. Ну проходи, чего встал.

— да нет Николаич, я спросить пришёл. За грибами поедешь с нами?

— поеду. А когда?

— ну как соберешься?

— так я собран.

— тогда через десять минут подходи к нам, и поедем.

— хорошо.

Я вышел, закрыл все двери, калитку. Лена была собрана. Я завел Фокус, Тайга бегала рядом со мной, пока я относил в машину корзины с ножами. Закрыв дом и запустив собаку в машину, куда она легко запрыгнула, как только я открыл заднюю дверь, я выехал. Пока Лена закрывала ворота, подошёл Николаич. Я показал ему чтобы он сел рядом со мной, а Лена села назад к Тайге.

— ну, дед, куда поедем?

— я недавно, дня три назад был в Боровском, там были грибы, может и сейчас есть.

— То есть в Боровское?

— да, давай туда. А ты дорогу то знаешь Пашка?

— конечно, знаю, я же там был.

— ну и славно, поехали.

Мы тронулись, я включил вторую, и машина не спеша покатилась. Дорога была неплохой. Местами попадались ямы или большие камни, которые приходилось объезжать. По левую руку тянулось поле, которое ещё в середине лета было полно полевых цветов. По правую лес стоял стеной. В не чередовались елки сосны и ели. Проглядывались золотистые березы, одинокие осины и тополя. Ветер гулял в высоте, задевая и раскачивая только макушки деревьев. Минут через десять езды по сухой и пыльной дороге, мы свернули в лес. Там я ехал предельно осторожно и медленно, потому что лесная дорога была больше похожа не на дорогу, а на испытательный полигон для джипов. Постоянные подъемы и спуски, из одного оврага в другой. Я ехал и думал о том, что было бы неплохо, если у меня был бы джип, потом думал о том, какой это может быть джип. Когда мы проезжали очередной ручей, я сказал деду, что дальше идем пешком, на что он засмеялся и сказал — не бойся, проедем, мы, мол, с Вовой проехали два дня назад, а с тобой точно проедем. Так мы доехали до пологого места похожего на земляничную поляну и оставили машину там.

3

Солнце уже висело высоко и грело, пока не поднимался холодный осенний ветер. Мы прошли по дороге ещё метров сто и взяли влево в поле. Пробираясь через высокую траву я видел, как поле тянулось во все стороны окруженное лесом. Впереди шел Николаич за ним я а за мной Лена. Мы поднялись на холм и начали спускаться. Дед ловко достал из левого сапога нож и с красной рукояткой и стал пристально высматривать грибы. Высокая трава кончилась и сменилась, смешиваясь то мхом усеянным мертвыми иглами ёлок, то низкой травой. Трава была похожа на полынь. В низине, куда мы спускались, редко росли молодые ёлки. Я останавливался и рассматривал их почки. Они были больше похожи на соль, крупную соль, которая блестела на солнце. Впереди возвышался лес. По левую руку тянулись высокие и стройные березы. Когда я на них смотрел, то возникало чувство, будто они все деревья-близнецы. Их золотые листья сияли, когда на них падал луч солнца. И это сияние смешивалось с блеском, их белоснежных стволов и когда я смотрел на них в тот момент, я думал только о том, как прекрасна природа, сколько красок и света в этом мгновенье. Какая-то птичка сорвалась с ветки, солнце, загородила вереница облаков, и сияние сменилось слегка грустным, но теплым светом, что играл на листьях и стволах берез.

Я взял у Лены корзину что больше и мы разошлись. Дед уже ушёл далеко вперед и только окрикивал нас. Мы ходили по полянкам и между ёлок, срезая грибы. Половина из них была съедена червяками, их мы оставляли там же где и брали. (они же только для нас растут, так что на здоровье червячки). Собрав уже по половине корзины, мы с Леной решили зайти в лес и посмотреть грибы там. дед держался от нас в метрах пятнадцати и постоянно что-то бормотал. Что именно я разобрать не мог, но его бормотание помогало мне определить его местонахождение. Граница к лесу напоминала маленькое плато что возвышалось метров на шесть-восемь. Я поднялся наверх, а Лена шла по низу, высматривая грибы.

— а тут хорошо дорогой.

— ещё бы. Такой лес и такая удачная погода.

— да, в Петербурге дожди.

— там всегда дожди.

— ну не всегда.

— всегда. Если не дождь, значит снег.

— вот ты дурак! Солнечно там тоже бывает.

— ага, бывает. После бутылки там всегда солнечно.

— ну, всё, хватит.

— правильно, лучше ищи грибы.

— дорогой, а где дед?

— вон там (я указал рукой) дед!

— а!

— вот видишь. Он здесь.

Я спустился вниз, и мы пошли к Николаичу. Бродили мы уже около двух часов, мы были голодны, но дед собравший целый пакет, останавливаться не хотел. Пока мы все вместе шли обратно, он то и дело да срезал гриб за грибом и клал их в пакет. Посмотрев, мою половину корзины он покачал головой и посмеялся. Лена к концу собрала ещё грибов, её результат старого устроил. Мы шагали обратно, по высокой траве оставив лес позади, хотя он был кругом. По правую руку остались, себе стоять золотистые березы. Я с Леной взял левее, и мы взобрались ну бугор. Дед шёл понизу и изредка на нас поглядывал. Я постоял и скурил сигарету. Осмотрелся кругом. Вспомнил пару строк.

Где рожь куда не киньте вы глазами

Струиться тихо мягкими волнами

И падает тяжелый жёлтый луч

Из-за прозрачный белых круглых туч

Там хорошо…

4

Вернувшись, я затопил дом и баню. Стоял посреди двора пил бутылку светлого пива и смотрел на вьющийся дым, который вылетал из труб, поднимаясь всё выше и выше растворяясь. Ближе к вечеру я пожарил на костре мясо. Лена перебрала, помыла, сварила и пожарила грибы. Перед тем как сесть за стол и начать есть, мы сходили помыться в баню. Как же хорошо выходить, оттуда укутавшись в халат, ступая по росистой траве, вдыхать холодный вечерний воздух. А какое там небо! Поднимешь голову вверх, а там только звёзды. И они так близко висят, на этом черном полотне. А как они сияют своим серебром. И холодом от них не веет, а каким-то загадочным теплом и покоем. Лай собак разносится эхом. После заходишь в тёплый дом. На столе лежит всё что нужно. Я наполняю стакан. Мы приступаем к еде. Тайга моментально съедает свою порцию. Я слегка откидываюсь на стул и попиваю вино. Лена берет в руки тот новенький бестселлер и продолжает читать. Я вспоминаю сегодняшнюю прогулку. Вспоминаю Николаича, как это старик, по — другому, его и не назовешь. Ведь ему уже за семьдесят, ловко бродит по полям и лесам, и с большим азартом собирает и ягоды и грибы. Его голубые глаза до сих пор сияют искрой, как у мальчонки, добротой и желанием к приключениям. В городе таких стариков не встретишь. Они вяло живут, доживая свой век. И не только одни старики, но и молодые, находящие радость и смысл жизни в деньгах и карьере. Та цивилизация, которую мы видим, сделал из людей паразитов. Вместо того чтобы жить в гармонии с природой, мы её просто уничтожаем, разменивая её на богатства, которые как бы мы не хотели, в гробу никому не пригодятся. Ещё я подумал о христианстве, о православии. О современных войнах и о политике. Так пока я обо всё этом думал, я выпил бутылку и достал себе коньяк.

— дорогой, может, мы останемся здесь?

— ты готова жить в деревне?

— да, тут так хорошо.

— это да.

— мы можем завести ещё собаку и кошку.

— это можно.

— а как тут будет хорошо малышу?

— рожать будешь здесь в Т.?

— ну да. Почему нет? Тут же рожают.

— рожают.

Я открыл коньяк и налил себе.

— дорогой?

— да дорогая?

— а ты не сопьешься?

— я думаю, нет.

— а что ты будешь делать, если мы останемся здесь жить?

— я буду писать книги.

— а их будут покупать?

— думаю да. Ведь ты же покупаешь то, что читаешь.

— но это же бестселлер, это роман.

— мои рассказы хуже этих романов?

— нет. Но они совсем другие.

— но ведь не хуже?

— не хуже.

— или я мог бы писать стихи.

— каким-нибудь музыкантам в качестве песен?

— нет. Они не поют таких вещей.

— это да. А что же тогда остается делать?

— ну я могу поехать в город и найти там работу.

— а я чем буду заниматься?

— чем угодно.

— Может ничем?

— можешь и ничем.

— а как же наши родные?

— мы будем к ним приезжать.

— на выходных?

— через выходные

— и кем ты будешь работать?

— лесорубом.

— это интересно.

— не очень

— почему?

— мне будет жаль деревья.

— но ты будешь получать деньги

— и валить деревья.

Я встал и отрыл печку. Меня обдало теплом. Я смотрел как угли будто звёзды, лежат себе и мерцают теплом. На улице уже стояла ночь и только лай собак эхом разносился по деревне.

Среди ёлок, елей и сосен

20 сентября.

Пишу вам из города Н… Никогда прежде не писал записей и не вел дневников, но вот к сорока годам, видимо от полного безделья, решил начать. Погода за окном так себе. Дождь за дождем. Облака перемешиваются с тучами. Иногда вылезет солнце и бросит свой косой луч в окно моей квартиры. В жизни моей мало было интересного. Никаких громких взлетов и падений не было. Всё знаете как у всех. Всю свою жизнь я прожил в этом маленьком городке. Пару раз бывал в Москве. Был и на море однажды. Работа у меня тоже простая. В шесть утра я обычно сижу за рулем своей желтой шестерки и жду клиентов. Заканчивается мой извоз часа в четыре. Как обычно, как и каждый день, проезжая площадь Ленина, я сворачиваю на улицу Ленина, торможу у винной лавки. Беру у немолодой Татьяны две бутылки красного и пачку Camel. Расплачиваюсь, прощаюсь и приезжаю к себе. Живу я на втором этаже, двухэтажного дома. Две комнаты, кухня, туалет с ванной. Есть телевизор, старый компьютер весь в пыли стоящий в углу, кровать, два окна. Тумбочка у кровати, два стула, стол у окна, а над столом у потолка, приклеена икона. Вторая комната больше, но там ничего нет кроме старой шестиструнной гитары, стеллажа с книгами и магнитофона. Знаете, если вы когда-нибудь бывали в маленьких городах или сами оттуда, то можете представить, как выглядит мой дом снаружи и соответственно убранство моей квартиры. Я бедно не жил и не живу, по своим конечно меркам. Иногда бывало, я чувствовал себя в большем достатке, чем нуждаюсь, когда целый день колесил по городу из-за обилия людей нуждающихся во мне. И тогда в конце рабочего дня я ехал к Татьяне брал больше вина, шампанского ещё всякой гадости. Звал своих друзей или свою подругу Свету, и мы весело всё выпивали и съедали. Друзья уходили. Света оставалась. Она любила меня. Я любил её как друга. Она всегда была очень красивая, особенно сейчас в свои тридцать три. Мы знали друг друга ещё со школы. Теперь немного о ней. Но это завтра.

21 сентября.

Так. Я уже начал вторую красного и продолжаю начатое. Света — это высокая блондинка где-то метр восемьдесят пять, стройная, разведенная, сероглазая красавица. Закончив, медицинский техникум она устроилась в городскую больницу медсестрой. Там у неё было парочка романов, один из которых и закончился браком. Вышла замуж она в двадцать пять лет, за высокого и крепкого брюнета Андрея. Прожили они счастливо три года и Андрей от неё ушёл. Детей, к сожалению, она иметь не могла, как выяснилось позже, видимо, поэтому здоровяк и ушёл. Она часто сама без звонка и без стука вваливалась ко мне с бутылкой плача. Ругала его, себя, Бога, нашу страну, меня. Мы с ней напивались, целовались и ложились спать. Вот такие отношения у нас с ней были два года после её развода. После она завязала так пить. Приходила ко мне по три раза в неделю и оставалась у меня. Теперь то мы живём вместе. Вместе пьем, едим и спим. Она не говорит о браке, да и мне он не нужен, так нам живется очень даже хорошо. Со своим другом Сергеем Михайловичем, для меня Сережей, мы каждые выходные ходим на рыбалку. Я оставляю свою бричку во дворе и мы идем до конца нашей улицы. Там начинается лес. Полный ёлок, елей и сосен, кое-где проглядывающихся берез и осин, он поднимается с холмом вверх, расширяясь и удлиняясь на километры. Кругом огромные муравейники, ястребы в небе кружат паря в воздушных потоках. Легкие наполняет свежий лесной воздух. И мы поднимаемся выше на холм. По другую сторону крутой берег, а внизу бежит речушка. Кладешь на землю удочку, садок, пакет со всякой всячиной и бутылкой красного. Смотришь на всё кругом и крикнешь. Эге-гей! Хорошо! Эхо уносит твой крик куда-то в чащу. И раз! всё затихло. Только слышишь позади шарканье зажигалки и Сережино ворчанье.

— чего кричишь?

— так ведь хорошо!

— ну и что ж с того что хорошо?

— а ну тебя, пошли дед.

— кто дед? Какой я тебе к черту дед?

— всё, всё успокойся, на лучше выпей.

Я протянул ему бутылку вина. Михалыч выпил, вытер рот рукавом свитера и затянулся сигаретой.

— вот теперь хорошо! Крикнув протянул он.

— вот теперь хорошо Пашка. Ну, пойдем к реке.

И мы начали спускаться вниз по крутому берегу. Было около восьми утра. Небо было чистым, ни облачка. Солнце грело по-осеннему и бросало на поверхность реки свои желтые лучи. Та бежала себе, изгибаясь, прячась в тени ракит. Солнечный свет дробился среди деревьев и пожелтевших листьев. День начинался. Мы спустились к берегу и взяли вправо. Нам нужно было дойти до нашего места, которое было в трехстах метрах от того где мы спустились. Вы подумаете о том, почему бы сразу туда не прийти поверху? Да, но там обрыв ещё круче и не упасть при спуске дело непростое. А так мы спокойно дойдём туда понизу, как обычно это делаем.

В тот день мы наловили много рыбы и довольные вернулись домой.

25 сентября.

Я не писал по причине того, что Света не работала, и мы с ней целыми днями лежали в кровати. Но это опустим. Я вас познакомил уже немного с Сережей. Теперь немного о нём.

Сергею Михайловичу идет уж пятьдесят седьмой год. Голова коротко стрижена, седая, глаза голубые. Ростом немного ниже меня, плечист. Бывший маляр. Сережа в отличии от меня человек женатый на статной женщине Марии Ивановне. У них есть дочь двадцати шести лет Татьяна Сергеевна. Красивая, круглолицая, чуть в теле, но до безумия милая девушка. Познакомился я с ним чуть больше десяти лет назад. Я пьяный шел к себе домой, его пьяного жена из дома выгоняла. Живет кстати он в доме напротив. Сережа вышел из калитки, плюнул, махнул рукой и пошел мне на встречу. Попросил сигарету, предложил выпить и в итоге спали мы с ним на лавочке через два дома от моего. После я узнал, что он был маляром и красил вагоны. Познакомился с его семьей и дружба завязалась. Я приучил его к рыбалке и походам в лес по выходным. Ещё ему очень понравилась группа Pink Floyd, и я ему подарил два их диска. Он пытался приучить меня ходить в церковь, но я не ходил. Так мы и дружили. Бывало, напьемся, и он мне начнёт.

— паша! Ну как это так! Ты что не веришь в бога?

— верю.

— а почему ты тогда в церковь не ходишь? Креста не носишь? А молитвы ты знаешь? Молитвы?

— нет, не знаю. Неужели я прям таки, должен туда ходить?

— конечно, нет! Ну хотя бы иногда. Постоишь, послушаешь, помолишься.

— нет Сереж, ты извини, но не моё это правда. Ты уж извини.

— ну и осёл! Ладно, ты это наливай, давай, а там уж не мне судить.

Я разливал по стаканам водку, и мы продолжали пить. Вот такая у нас с ним дружба. Но я бы вам хотел рассказать одну историю, произошедшую со мной в Москве. Но это завтра.

26 сентября. Холодает.

История моя самая наверное обычная. Было мне тогда чуть за двадцать. Не так давно пришел из армии. Молодой красивый дурной как все. Позвал меня с собой мой знакомый Валера. У него там были какие-то родственники и дела. Он предложил составить ему компанию и заодно повидать столицу. Я помню приезд на вокзал. Куча народу и куча машин. Все бегут или идут, но слишком быстро. У нас такого вы не встретите никогда. Валера уже не в первый раз приезжал сюда, поэтому он точно так же как и все влился в бегущую толпу, и я за ним еле поспевал. Потом помню, как спустились в метро. Зашли в вагон, поехали. Вышли, куда-то перешли и опять вагон. И вот мы уже шли по улице мимо здоровенных домов. Уже тогда я чувствовал, что жутко устал, только от чего понять не мог. Наконец мы подошли к дому, постояли скурив по сигарете. Валера позвонил. Зашли. Поднялись на лифте на восьмой этаж и очутились в квартире его родственников. Всю семью честно говоря я не помню, потому что не обращал на них никакого внимания, кроме одного члена того семейства. Звали её Машей. Не подумайте, она жива. Вот её то я помню как тогда. Маленькие черты лица, черные кудри волос и огромные волшебные зеленые глаза. Они светились казалось мне любовью, добротой, всем самым светлым и лучшим, что может быть на свете. Увидев её, я не мог оторвать взгляда. Не видал прежде никогда я более таких глаз и такой красоты. Я был влюблён. Влюблён и пленён, с первого взгляда. Мне ничего не было нужно, я забыл про всех и вся. Мне нужна была она, и она могла бы ничего не говорить и не делать, просто стоять или сидеть рядом. Да, это была любовь.

Знаете, такое мне кажется, бывает со всеми. Первая настоящая любовь. Духовный порыв и подъём. Когда ни тело тобой движет, а душа. Вот в таком состоянии я пребывал следующие три дня, пока мы гостили у них. Валера уезжал по своим делам, а я оставался с Машей. Но это ничего не значило ровным счетом. Она была чуть младше меня, правильно говорила, хорошо училась в университете и хорошо одевалась. То лето выдалось сухим и жарким. Маша надевала белые платья и брала меня с собой на прогулки по парку рядом с их домом. Я помню, что она сначала стеснялась меня. Но длилось это не долго. На следующий день после нашего приезда мы пошли как раз на прогулку и там то идя совсем рядом иногда расходясь мы разговорились и она. Как я мог понять, ко мне потеплела. Маша помню, много рассказывала про университет, очень много. Про друзей студентов, преподавателей, да и жизнь студенческую в целом. Я ей рассказывал про армию, про свой город, про лес и рыбалку. Помню в воскресенье они со своей матерью ходили рано утром в церковь. А в понедельник вечером мы должны были уехать.

Устал я писать. Все-таки я не писатель, да и даже дневника никогда не писал. До завтра.

28 сентября.

Вчера вечером мы с Сережей выпили больше обычного, поэтому сил сесть, и что-то написать у меня не было. Он что-то рассказывал о своём здоровье, мол, стар и всё болит. Мы выпили за его здоровье. Я вдавался в воспоминания молодости и Маши. Вот парочка примеров нашего разговора.

— старый я Пашка совсем становлюсь. Тяжело уже мне и жить как прежде и пить. Того глядишь и помру.

— вот ты начал. Старый, старый. Ты то пободрее многих молодых будешь.

— вот ещё! Пободрее! Я уже ни на что не годен, а ты пободрее. Тоже чёрт скажешь!

— ладно, ладно не ругайся. Как Маша с Таней?

— да что им будет? Всё в порядке. Живут себе, да и мне жить не мешают.

— вот и хорошо.

— Пашка, а вино то ещё есть?

— а как же Сергей Михайлович! Для вас всё что угодно.

Я пошел на кухню за бутылкой. Достал из холодильника одну красного и вернулся за стол в комнату.

— Пашка, а включи мою любимую а?

— сейчас.

Я включил магнитофон, достал диск, вставил. Выбрал шестую песню и включил. Вот так мы провели вчерашний вечер. Я доставал бутылки и включал песни. Пили. Пели. Вспоминали старые попойки и смеялись. Света была на дежурстве, поэтому засиделись мы так до трёх ночи.

Москва. Воскресенье. Вечер. Мы с Машей идём по аллее. С моих губ не сходит идиотская улыбка вызванная любовью и счастьем. Маша что-то рассказывает и иногда, поглядывая на меня, сама да улыбнется.

— Паша, а вы завтра вечером уедите?

— да завтра вечером.

— и мы с вами больше не увидимся?

— почему же? Я обязательно к вам ещё приеду.

— это было бы хорошо. А когда?

— пока не знаю.

— жаль. А я бы хотела, что бы вы ещё побыли с нами.

— я тоже с удовольствием.

— а пока тебя не будет, как мы сможем общаться? (мобильные только входили в обиход и стоили денег) я бы хотела знать, как у вас там дела.

— мы можем писать друг другу.

— о! прекрасная идея! Так и поступим!

Маша засмеялась, и на её щеках выступил румянец.

— ну что, домой?

— домой.

В квартире я записал их московский адрес, Маша записала мой. Пообещав написать на той же неделе, как я уеду. Следующий день мы с Валерой собирались в дорогу. Маша ходила по комнатам, и заглядывая ко мне помогала с вещами. Я не мог насмотреться на неё в тот день. Всё во мне так и трепетало. Я боялся, что больше могу её не увидеть. И тогда я решил, что должен признаться. Будь что будет! Эх! Да и что будет? Все равно уеду. Маша подсела ко мне и молча смотрела на меня. Потом сказала.

— вам пора. Валера готов. Он ждёт тебя.

— я знаю.

Я замолчал. Она смотрела на меня, а в глазах её были застывшие прозрачные слёзы.

— Маша обязательно пиши. А я обязательно отвечу.

— хорошо.

— и ещё Маша.

Я хотел взять её за руку, но не смог. Меня всего затрясло.

— я тебя люблю.

Поцеловал её в щеку, встал и собрался идти. Но она схватила меня за руку прижалась и всхлипывая сказала что тоже любит.

В вагоне я уже пил водку и думал о том, какой я всё таки дурак и как хорошо у меня сейчас на душе.

2 октября.

Сережа умер.

10 октября.

Он где то там. среди ёлок, елей и сосен.

15 ноября.

Знаете, я писал Маше. И она мне писала, как обещала и в ту же неделю. Но в свой следующий приезд почти через год, она изменилась. Тогда спустя год я уговаривал Валеру поехать в Москву и через месяц уговоров он согласился. Но когда я увидел Машу, я не увидел в её глазах, то, что видел год назад. Наши с ней встречи были холодны и пусты. Разговор не клеился. Я и не знал тогда, что она была влюблена в своего друга. А я был совсем не к месту. Когда мы уехали, больше я не получал от неё писем, да и сам ничего ей не писал.

Через день после Сережиной смерти я пьяный пошел в церковь. Подошел к главным воротам, посмотрел на купола и ушёл. На следующее утро трезвый я зашёл внутрь. Посмотрел на иконы святых, на кресты, послушал молитвы. Кругом было темно, горели свечки. Прихожане то стояли молча, то читали молитвы. Тогда я казал себе. Ну, вот Сергей Михайлович я и пришел. Поздно, наверное, да? Но все равно Сереж это не то понимаешь? Ты умер, а я живой стою здесь среди свечей и икон и тоже будто умер. Выйдя из церкви, я зашел в церковную лавку. Купил за сто пятьдесят рублей Святое Евангелие и пошел домой. Но и дома мне не сиделось. Пить я не хотел, Света работала, а сидеть в четырех стенах не было сил. Но решение я нашел. Собрал рюкзак, взял бутылку водки, две котлеты, удочку и садок. Зачем взял удочку, и садок не знаю, по привычке, особо не соображал что беру, главное взять. Закрыл дверь и пошел до конца улицы. Вошел в лес. Поднялся на холм и сел на упавшую ель. Посмотрел на небо. Было морозно и солнечно. Небо было чистым. Я хотел было открыть бутылку, но не решился. Вдруг перед лицом встал образ Сережи и воспоминания хлынули потоком, глаза заволокли слезы, и я просто начал орать Ааааа! Ааааа! Ничего другого я из себя выдавить не смог. Но вдруг с последним моим криком всё стихло и воспоминания отступили. Я открыл водку и сделал два глотка. Достал сигарету и затянулся.

— ну что Сережа? Как ты там? твоя церковь мне не помогла. Тоска. На похоронах я не был, знаешь,… что тебе говорить, ты и так всё знаешь, а что не знал, думаю, сейчас точно уяснил.

Я отпил ещё, подумал о Боге, подумал о Сереже и нащупал во внутреннем кармане куртки Евангелие. Начал листать.

Сберегший душу свою потеряет её; а потерявший душу свою ради меня сбережет её.

Не то что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст, оскверняет человека.

Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою

Пожары

Мы приходим в этот мир одинокими и одинокими уходим из него. И в труду своем, мы тоже одиноки, будь ты рыбаком, писателем, ученым или инженером. Каждый из нас, кто увлечен своей профессией; своим трудом занимается в одиночестве. Но это одиночество не принимается на суд. Когда ты один на один сам с собой, можно хорошенько что-нибудь обдумать, придумать; сделать что-то. Ты сам себе хозяин и можешь вслух поразмышлять о том, что тебя тревожит, если тебя что-то тревожит. Мы одиноки, когда мы читаем или спим или когда думаем, и это нас не беспокоит. Зато когда люди узнают от человека, что тот одинок, в своей жизни; они его либо бояться; либо пытаются, чем ни будь помочь. Наверное, пытаются спасти.

Было три часа ночи. Я стоял в своём дворе укутанный в халат. Тёплая июньская ночь. Бледное чистое небо. На границе поля впереди оградой темнеет лес. Моя полугодовая собака бегает по вчера скошенной траве, с языком наперевес. В доме все спят. В поле в высокой траве крякают две утки, сова ухает в лесу. Соседские собаки спят. Кругом царит тишина и покой. Их нарушают разве что, проснувшиеся птицы, и те иногда замолкают на мгновенье, будто сами прислушиваются к тишине. В этот день, уже после обеда произошло моё знакомство с оставшимся безымянным для меня мужичком. Это произошло по моей вине, но былого не вернуть. Я буду звать его читатель — Фомой. С Фомой я познакомился в соседней деревне, куда поехал в магазин, так как наш был закрыт по причине выходного дня в среду. Вообще — то я хотел посидеть у озера и перечитать Севастопольские рассказы Толстого, но не сложилось. Жена моя с нашей собакой и моими родными остались у озера. Я поехал с младшей сестрой. Машина подпрыгивала на кочках, салон гремел, играла музыка.

Добравшись, я остановился напротив магазина. На входной двери висел замок, видимо продавщица ушла на обед, подумал я. Когда она ушла? Скоро ли придет? Я не знал. Через дорогу чуть позади нас, у забора стоял мужичек. Сестра предложила спросить у него, не знает ли он когда откроется магазин? Я вышел из машины. Незнакомец, увидев меня, перешел дорогу и встал рядом со мной. Немного о незнакомце, точнее о Фоме.

Он был невысокого роста, быть может, метр шестьдесят. В синей старой кепке. Уши были оттопырены и больши. Почти лыс. Волосы виднелись только на затылке. Он был выбрит, кроме усов. Они кончались, свисая на уголках его губ. Губы тонкие. Нос не большой. Голова маленькая приплюснутая. Правый глаз постоянно прищурен, почти закрыт. Глаза были серыми. Одет он был в старую рубаху, давно потерявшую свой цвет. Синие штаны на резинке, которые он частенько подтягивал. Новые синие кеды. Поверх рубахи был пиджак серого цвета. Я думаю, пиджак тот был явно старше меня. У него были красивые будто позолоченные пуговицы, с какой — то гравировкой. Правда, с какой я не разглядел. Он говорил достаточно громко и с выражением и чувством каждое слово. Иногда причмокивал и облизывал сухие губы. Вот каким я встретил Фому. Поначалу его лицо было серьезным, но потом видно, что то, вспомнив он улыбнулся, и глаза его заблестели как у мальчонки.

— не знаете, скоро ли откроется магазин?

Спросил я Фому.

— а да должно скоро. Она, видать, корову доить пошла, скоро придет. Видите! Замок то один висит, это значит, она придет ещё. А когда два замка, это когда товара нет.

— вот как, ну тогда подождём.

Я достал сигарету и закурил. Было солнечно. Теплый ветерок слегка покачивал макушки деревьев, маленькая пчёлка перелетала от цветка к цветку шиповника, что рос справа от меня. Его розовые распустившиеся бутоны прятали в себе маленькую труженицу. Я повернулся к Фоме. Он посмотрел вверх, прищурил левый глаз, глянул на меня. Правой рукой почти коснулся меня, как бы требуя моего внимания и заговорил.

Слушайте ка! А с вами бывало?

— что?

— А вот что! Я раньше — то жил в Андриаполе, ну и вот. А у нас там рынок есть знаете?

— Знаю.

— Ну и вот. Там ещё две остановки есть, знаете?

— Да, припоминаю.

— Так ну и вот. У вас то наверное такого не случалося, а там значит на этом рынке палатка с рыбой. И вот тогда она загорелась! Ух! Горит всё! полыхает! Ну слава богу пожарных вызвали. А пожарные то приехали, и знаете что? (я отрицательно помахал головой)

Пожарные то приехали, а проехать туда не могут! Там то всё огорожено, а огораживать нельзя то. А палатка то горит. Ну и поломали они там всё, потушили. Потом сильно ругались, что всё было огорожено. Вот как. А с вами случалось такое?

— Нет. (ответил я)

— А вот у нас случалось, да. Вот как. Фома опять нахмурился, прищурился и посмотрел вверх. Повторил свой жест рукой и глянул на меня.

— Слушайте ка! А у вас бывало, пожар в доме?

— Нет.

— А вот у меня случалось однажды такое! Я был маленьким совсем, у нас тогда дом чуть не сгорел! Представляете! Дом! Так я нас спас! (Фома улыбнулся и выпрямился горделиво как ребенок) Я тогда хожу по дому, печь мы только затопили. Чую! Запах какой — то. Матушке говорю: «сейчас сгорим!». А она мне всё отстань да отстань. И вот представляете, чуть не сгорел! Как повалил дым из печки обратно! Я матушку за руку и бегом из дома. Но обошлось. Приехали тогда эти и разобрались. (Фома засмеялся.) А ведь как оказалось. Труба то вся в саже этой была, вот дым и обратно пошел. Но как нам потом сказали, что не правильно топим мы. Надо бы мешать сосну с березой, а не отдельно. Тогда и сажи меньше будет. Вот как. У вас то, бывало такое? А у нас да, бывало.

Я уже давно докурил и смотрел на этого мужичка. Он стоял и своим прищуром поглядывал то под ноги, то на меня, то по сторонам. Иногда переминаясь с ноги на ноги, он что-то ещё бормотал, но что разобрать я не мог. Я смотрел на дверь магазина и думал о том, как скоро придет продавщица. Тут мои мысли прервал мой новый знакомый.

— слушайте ка! А случалось ли с вами вот какое дело? Жил я значит тогда в квартирном доме в два этажа. И представляете, он чуть не сгорел! Из — за проводки! Раз! И чуть не сгорел. Цельный дом квартирный! Вот смеху то было! И так быстро всё загорелось! Ковры стены, всё вспыхнуло! Но хорошо пожарные приехали вовремя. Во как у меня бывало. А у вас бывало? Ха! Из — за проводки! Фома опять засмеялся. Я, честно говоря, не мог понять причин для смеха, но он явно видел в этом что-то смешное. Я огляделся и увидел женщину, смотрящую на нас. Точнее насколько я понял на Фому. Женщина та стояла у ворот дома престарелых. Я спросил его.

— давно ли вы здесь живете?

Он посмотрел на меня, потом на землю.

— давно.

И Фома на пару шагов отступил от меня. Он отвернулся и посмотрел на полуразвалившуюся трубу печки на соседнем доме, старом магазине. Фома снова улыбнулся и повернулся ко мне. Я закурил новую, готовый к новым историям.

— скоро совсем развалиться. (заметил Фома)

— это точно.

— А знаете, у нас в озере водится рыба морская.

— правда?

— а вы не слыхали? Она ещё в красной книге записана, во как! Такая небольшая. (он показал руками размеры рыбы). Я однажды знаете, плыл по озеру, удочку закидывал, спиннинг! Вот так (и он стал показывать руками как). Тяну, тяну и что! Представляете, забыли сетку! Вся сетка в рыбе морской. Сетка сгнила и рыба сгнила! Забыли. Как так? Ладно сетка, рыба то тоже. (он вздохнул). И рыба сгнила и сетка (Фома замолчал). А с вами такое бывало?

— нет, не бывало. И что, правда, морская?

— самая настоящая.

Я потушил сигарету. Фома подошел ко мне, почти вплотную.

— слушайте ка, а грозу вы видали?

— конечно, видал.

— а я знаете было дело, такую видал эту грозу. Деревья знаете, как в поле растут? Вот по одному? Так вот шел я по полю, небо то всё черное, а впереди дерево одинокое стоит. И тут на тебе! Гроза прям в дерево! Да как расколет надвое! Знаете такое? Видали как гроза в дерево? И так прямо надвое! Уууу страшно тогда мне стало (И Фома по новой рассмеялся).

— больше я знаете, в грозу не ходил в поле, страшно. А то ж знаете, как оно бывает, она в человека попадет и всё! Нет человека!

На третьем доме от нас крыша выстланная листами железа засияла на солнце. Мимо проехала машина Фома, что-то пробормотал ей вслед и уставился на свои новенькие кеды. Я смотрел на него и мне он казался тем стариком, в котором куча энергии и сил, которых точно должно хватить на одно или два, важных последних дел. Я думаю он мог бы встать ещё до рассвета. Взять удочку сети и веревку и уплыть в море. Быть невероятно далеко от берега уже тогда, когда люди из его деревни только начинали просыпаться. Фома поднял свои прищуренные глаза и посмотрел на меня.

— слушайте ка, а вы видали когда-нибудь, как человек всмятку падает?

— честно говоря, нет.

— а я вот видал. Было это знаете как? Стройка у нас была. Дом квартирный мужики строили. И вот значит бригадир дурак! Дождь то только прошел, а он мужика погнал на крышу! А мужик то пьяный был. Там трезвому то нечего делать, а он пьяного погнал. Так тот и полез на крышу. Все мокрое же было. Залез он на верх и всё. Нет мужика — смятка. Он — то с этой крыши вниз и всмятку! Вот так вот. Был человек и не стало человека. Вот вы видали такое? А я видал (Фома вздохнул и замолчал).

Я закурил. Мы ещё немного постояли. Фома глядел по сторонам и что-то бормотал. Продавщица не приходила и я решил прокатиться по окрестностям. Попрощавшись с Фомой, я пошел к машине, он пошел в сторону дома престарелых. Я знал, что этому человеку давно не кому было выговориться и что я как раз, кстати, приехал в тот час в ту минуту к магазину. Я знал, что Фома уже наверняка наскучил своими историями всем обитателям своего дома. Где он быть может, чувствовал себя одиноким, а может быть и нет. Я завел машину и поехал в соседнюю деревню, где бывал последний раз лет десять назад. Там я не увидел никого и поехал дальше, куда меня ещё не заводили мои ноги. Дорога петляла, и всё время то поднималась, то опускалась, будто я ехал по холмам. С обеих сторон меня окружал лес, но вот он начал редеть и по левую руку перед глазами протянулось некошеное поле. Это был большой холм, который тянулся и возвышался от дороги, так что его край кончался макушками деревьев. По правую руку холм сбегал далеко вниз и там упирался в речку. По крайней мере, мне так казалось. И я это обязательно проверю в свой следующий приезд. Доехав до деревни, я развернулся назад к магазину. Приехав обратно, я увидел, что дверь была открыта, а значит, обед кончился. Я не встретил Фомы, когда шел в магазин и когда выходил из него. Полуденное солнце блестело, отражаясь от воды озера, которое осталось позади. Дорога змейкой уходила все дальше в лес, и через полчаса я был дома. Кончился тот день красивейшим закатом. Такие закаты бывают только здесь. Горизонт окрасился в бледно розовый, разделенный на ровные полосы вереницей облаков.

Из города

1

Недели две назад я был с другом на реке. А за месяц до этого мы были на пруду. Это был ранний по вечерам прохладный апрель. Мы шли вдоль берега. Вечерело. По правую руку было небольшое поле, за которым возвышался лес. Было немного ветрено и от воды веяло холодом. Это было тихое место. Позади нас остались дачи. Откуда изредка доносился собачий лай. Небо было полно перистых облаков. Солнце катилось вниз, бросая свои последние лучи. Закат был нежно красного цвета, переходящий в фиолетовую пелену. Ветер гнал волны в нашем направлении. Мы плелись вдоль берега. Преодолев поле, мы вышли к лесу. Пройдя две глубокие ямы, осторожно ступая, потому что по бокам была талая вода, мы вошли в лес. Осмотревшись, мы решили идти дальше также вдоль берега, поэтому взяв левее, зашагали по березовой роще. Местами еще лежал снег, но он был тверд как лёд, от того что солнечным днём он оттаивал превращаясь в кашу, а вечером застывал от последних холодов. Сам же лес был преимущественно сосновым, так кое — где виднелись елки да березы. Берег, по которому мы шли, резко преобразился. Он не был более пологим как в поле. Теперь он стал полон оврагов, молодых берез и красивейших ив, что стояли, наклонив свои головы к пруду. Это не могло нас не радовать. Мой собеседник шел не умолкая. Он рассказывал и о себе и о вселенной и о буднях. Я же молча глядел на дивную природу и наслаждался отсутствием городского шума. Вновь преодолев очередной овраг, мы увидели перед собой низкий и грязный берег полный луж. Мы взяли вправо и вошли в лес. В лесу повисла ещё более сладкая тишина. Не углубляясь в чащу, мы пошли вдоль пруда. Впереди был бурелом, и мы, обходя и облезая сухие поваленные деревья, вышли из леса. Пред нами был уже самый что ни на есть овраг. Не те, что мы обходили у берега — большие ямы. Этот тянулся вправо в двести аршин, а в ширину аршин пятьдесят. Дальше он возвышался и ровнялся с лесом. На той стороне оврага деревья стояли как зубчатый забор, охраняя свой дом. Спустившись вниз, среди обмерзшей травы, которая спрятала под собой всё дно оврага, мы увидели, что там бежит ручей. Переступив его, мы поднялись. Солнце тем временем почти скрылось. Мы вышли к пруду, стоя на вершине оврага. Поле видно не было. Вдали загорелись фонари, и из той дали доносился эхом лай. Ветер стих. Пруд замер. Он был одним большим зеркалом, которое отражало в себе темно-синее небо и ломающиеся облака. Я хотел остаться там. Набрать сухих веток, разжечь костер. Сесть на упавшую березу и смотреть то на пруд то на огонь, который потрескивал и сыпал искры. А дым его возвышался бы над лесом, растворяясь в облаках. Постояв там минут двадцать и выкурив по сигарете, мы договорились вернуться сюда летом и двинулись назад. Небо затянуло облаками, луны и звезд не было видно и мы почти вслепую, по крайней мере, я, брели обратно. Глаза мои, честно говоря, долго не могли привыкнуть к темноте. По этой причине, я изрядно промочил ноги.

2

На реке я оказался в Псковской области, а может быть и Тверской. В компании двух друзей. Как обычно мы выехали из Москвы ранним утром, когда солнце и не думало всходить. Это была последняя неделя ноября, которая выдалась морозной. Кое — где выпал снег. Дорога в деревню выдалась на славу. Движения практически не было, и мы спокойно ехали на моем опеле. По обочинам расстилались поля и леса. Елки и ели стояли уже укутанные в первый снег, будто в шубках. Свет фар поблескивал и отражался на снежных ветках. И вот спустя пять часов пути, мы бросили якорь. Быстренько переодевшись, я вычистил печки. Никита приносил дрова, Саша разбирал продукты. Спустя минут сорок, дом стал наполняться теплом. Печки горели, дрова потрескивали их как будто нехотя, обволакивал огонь. Ну по крайней мере мне так казалось из — за их сырости. Газета вспыхивала и тут же превращалась в пепел. После мы занялись разжиганием бани. Натаскав с колонки воды, и охапок пять дров, я так же как в доме вычистил печку от золы и заложил первую партию. В доме мы сели за стол и открыли по бутылке пива. Выпив и перекусив, мы стали обдумывать наши планы на предстоящие три дня. Моим собеседникам хотелось в первую очередь поплавать по Вельме (озеро в селе) я был не против. И остановившись на сегодняшний день, и не уходя мыслями дальше, мы решили, что когда прогорят заложенные дрова, мы сходим к озеру. Вечер. В деревне было тихо. Только иногда был слышен лай собак. Мы прошли мимо фермы и свернули вправо к озеру. Ещё не начав спускаться к воде, мы издали увидели, что на поверхности Вельмы блестит лед. С обеих сторон её окружал лес. Старые могучие деревья возвышались над ним. Мы спустились к плотине. Единственное открытое от леса место, соединяющее две половины деревни. Плотиной же, как таковой место то не являлось. Это был тот край озера, в котором оно сужалось да маленькой речушки, шириной не более 10 аршин и соединялось с другим, а то ещё с одним, и через которую, построили мост. Мост тот имел в своем основании 5 бетонных плит, несколько железяк, а сверху были настланы доски. Вот что было той плотиной. Я с детства любил этот мостик. Сидя на нем перед тобой открывается чудесный вид озера и таинственный особенно весной вид речки. А платиной то место называют местные, поэтому и я называю его также. Как было видно, лед только встал от первых морозов, и мы решили, что он был не крепок. Но убедиться решено было на практике. Наш Геракл — Никита, был крупней нас обоих и весил около 90 килограмм, поэтому решено было, что ломать лед будет он. К тому же он единственный из нас троих был в сапогах. Встав уверенно на лед, он дошел до места, где глубина достигала колена. Лёд не трещал. Тут он начал прыгать. Лёд хрустел, расходился паутинкой и вдалеке на середине озера отзывался от ударов в ответ. Никита прыгал и с силой обрушивался всем весом на лёд. Но тому было нипочём. Долго он с ним бился. Один раз он даже упал, поскользнувшись. Не одержав победу, но изрядно позабавив нас и самого себя, наш герой отступил. Мы вернулись в дом. Тем же вечером мы пожарили на костре мясо, выпили изрядное количество вина и улеглись спать.

3

На следующее утро, проснувшись, мы сели за стол. Разлив по чашкам чай перед нами встал вопрос, что же мы будем делать? Поплавать на лодке не удалось, значит остаётся пешая прогулка, чего я сам очень хотел.

— ну что? Куда поедем?

Начал Саша.

— я предлагаю обойти вчерашнее озеро.

Ответил я.

— мм… еще варианты?

— предлагай!

— Никита ты как?

— да мне всё равно.

— слушай, а может туда! К дому на холме?

— ну да, почему бы и нет.

И так, допив чай и перекусив, мы собрались. День только начинался. На улице было ясно и морозно. Я завел машину, и мы поехали. В той области верхний слой почвы был песчаный. Дорога, которую часто выравнивал трактор, была не плохой, по меркам сельских дорог в России. Обочина была выше дорожного полотна, и почти везде был лес. Иногда по правую руку появлялись поля, но все они заканчивались лесом, и порой казалось, что ему нет конца и нет начала. Но я то эти места знал давно. Ещё в юности я изъездил здесь всё вдоль и поперек на своем мопеде, как мне казалось. На самом деле спустя несколько лет, я стал натыкаться на те места о существовании которых, я даже не подозревал. И вот мы едем в тот дом. Дом, о котором идет речь, находится в живописном месте. Дорога, по которой мы ехали, была единственной в том направлении. Она постоянно петляла и то и дело поднималась и опускалась, будто мы ехали по холмам. Вообще здесь вся местность холмистая, отсюда верно и такие красивые пейзажи. Наконец дорога стала уходить вниз. Справа от нас возвышался лес, слева виднелось озеро, которое лежало там внизу будто когда — то туда упал метеорит не особо большой, но его хватило чтобы оставить после себя такой кратер. Всё оно было покрыто таким же льдом, что и Вельма. А справа лес поредел и на том холме показался одиноко стоящий дом. Тот дом. Уже весь почерневший и совсем неприглядный, даже отталкивающий. Мы проехали до моста, который возвышался над речушкой, которая вытекала из одного озера и впадала в другое, что осталось левее. Оставив машину на обочине, мы пошли было к дому, но решили взобраться на другой противоположный обрывистый холм, тем самым сделав крюк и после выйти к дому. И вот мы пошли по дороге, поднимаясь в горку. Взяв чуть вправо, мы взобрались по крутому склону и огляделись. Теперь то озеро, как огромное зеркало отражало в себе свет солнца, было справа от нас. Мы пошли поверху. Аршин через сто уткнулись в здешнее кладбище. Недолго думая начали спускаться вниз. Впереди шел Саша, за ним ломая и разбрасывая ветки деревьев, пробирался Никита, я же шел следом. Мы огибая деревья, цепляясь за их сухие стволы, спускались все ниже. Вот выйдя на полянку и осмотревшись, наш верный следопыт отыскал подземный ключ, превратившийся в ручей, и повел нас по нему. Мы шли от истока. Ручей тот завел нас в болото. Благо нам повезло, что были морозы, и лёд не встал разве, что на здешних реках. Осторожно и не спеша, ступая, мы перешли и его. Это стало походить на Илиаду. Со мной в компании был грозный и могучий Аякс и хитроумный Одиссей. Только у тех не было в руках айфонов, вместо этого они держали мечи или луки или копья. Современные герои зависли от социальных сетей, интернета и встроенной камеры. На тот момент, честно говоря, я мало чем отличался от них в этом плане, но вскоре я покончил с этим так же равнодушно, как когда то начал. Вместо того, чтобы растрачивать своё время на вымышленный интерес к сети интернет, я принялся читать литературу. Классическую прозу и поэтов старого времени. Нашлось время для игры на гитаре и сочинения собственных стихов. Единственное за что я себя корил, так это за свою работу. Быть продавцом или как сейчас модно заменять русское на английское — менеджером. Не лучшая работа из всех трудов. Ну, может и не из всех, но я быть им не желал. Но сейчас в нашей стране новый экономический кризис, новая война, новая земля, новые похвалы и старый президент. Можно много говорить о политике и о жизни в матушке России, да всё это — впустую. Я хочу говорить о её природе. Мало того, что сейчас большинство людей безграмотны, так мы вконец уничтожаем и извращаем красивейший, богатейший русский язык! Мы вышли к реке. Так же как и прежде впереди был Саша, за ним Никита, я замыкал. Наш берег был пологим, лишь иногда встречались небольшие овраги. Тот был достаточно крутым, но возвышался он в шагах двух от реки, поэтому по нему можно было спокойно идти. Остановившись покурить, Саша предложил найти место перейти на тот берег. И докурив, мы неспешно двинулись дальше, в поисках подходящего места. Пару раз оставили позади упавшие в воду стволы старых берёз, не найдя в них то что мы искали. А искали мы более или менее на взгляд надёжное и подходящее по нашим параметрам дерево. И наткнувшись на такое, мы осторожно перебрались на тот берег. Дальше, как оказалось было много таких не рукотворных мостиков. И мы раз за разом переходили то на один, то на другой берег. Итак, мы добрались до истока. До очередного озера, чьи воды, вытекая, образовали эту речушку, которая впадала в другое озеро. В этом месте открывался потрясающий вид. Мы стояли на том берегу, с которого начался наш поход. Впереди было большое, казалось круглое как блюдце озеро окруженное лесом. В реке перед нами лежали большие камни, словно маленькие валуны, видимо оказавшиеся там, когда земля расступилась, уставшая препятствовать, вечно ищущей проход воде этого волшебного озера. Противоположный берег круто возвышался уже у самой реки аршин на 15 точно. Нам ничего не оставалось, к тому же это обстоятельство нас сильно подстёгивало, кроме того как преодолеть оставшийся участок реки по большим камням. Никита отказался, но он мог это себе позволить, ведь на его ногах были сапоги! Под риском упасть в холодную воду, мы все таки добрались до берега, перепрыгивая с камня на камень. Вскарабкавшись наверх крутого склона, хватаясь за деревья и кусты, потому что обувь проскальзывала, мы встали и осмотрелись. Я безумно любил, будучи ребенком, всю эту русскую бытность деревни и здешние места. Я помню летние дни, когда солнце пробивается в окно и светит в глаза. Когда соседские петухи по очереди кричат и всё просыпается. С домов сгоняют коров с овцами пастись на поля. Помню лошадей со связанными передними копытами, пасущихся прямо перед окном. И ты встаешь, идешь, умываешься прохладной водой. У соседской старушки берёшь банку парного молока, и придя домой, выпиваешь половину. Теплого живого и по — настоящему вкусного. Потом собираешься и идешь с другом Витей то на рыбалку, то по ягоды, то по грибы. А иногда и ничего не делаешь. Гуляешь себе кругом и никуда не спешишь. Теперь же повзрослев, я влюблялся ещё сильнее в каждую травинку, жучка, бабочку, паука, листик и рыбу, что плавает, ползает или летает в этих дорогих мне лесах, полях, озерах и реках. Теперь я стоял и смотрел на всю эту красоту и не мог насмотреться. Не мог надышаться этим прохладным воздухом. Мы стали возвращаться по тому берегу. Шагая по верху и находясь в лесу, мы то натыкались на поваленные деревья, то выходили на полянку. Иногда приходилось спускаться вниз, иногда кругом обходили завалы. Там же была расщелина, которую надо было либо обойти, сделав крюк, а этот крюк мы делать не хотели, либо идти по бревну, что соединяло тот край с этим. Только внизу была уже твердая холодная земля, а не холодная вода. Под ногами высота полета аршина три с половиной. Но преодолев это препятствие, мы побрели дальше. Солнце уже катилось за горизонт. Лес стал темнеть. Оставшийся путь мы шли по лесу. Овраги закончились и к реке мы больше не спускались. Наконец впереди показался одинокий дом. Мы вышли из зарослей, и подошли к серому старому с заколоченными железными листами окнами, дому. Отсюда с холма, который возвышался ещё немного за нашими спинами, открывался живописный вид. Там внизу темнела речка, берега которой мы недавно истоптали, петляла как змея. За голыми березами и осинами меж сосен и ёлок виднелось то озеро, к которому мы вышли полчаса назад. По левую руку, куда текла и впадала эта речушка, лежало второе озеро. Они были как брат и сестра, соединенные между собой кровной (водной) связью. Мы скурили по сигарете, и пошли к машине.

С севера

С севера подул теплый зефир. Моя лодка скользит по Вельме. Я налегаю на вёсла и оглядываюсь по сторонам. На озере штиль. Гелиос, не спеша скачет, по небу на своей огненной колеснице освещая, теплым светом этот день. Лес, стоящий оградой вокруг как щитовой забор отражается в прозрачных глубоких водах будто бы в зеркале. Кругом царит тишина. Я убрал весла в лодку и поддался течению. В небе закружил ястреб, высматривая на земле свою добычу. Чаек здесь нет, они не тревожат этот уголок. Рядом со мной из воды выпрыгивает рыба, подгоняемая другой, хищной. Это быть может окунь или щука гонит плотву или уклейку. Голавль важно плавает по реке, в которой местами по дну раскиданы маленькие обрезки старых труб, в которых прячутся налимы и раки. Вон утки из-за поворота взлетают вверх и выстраиваются клином. По берегам виднеются заостренные колья стволов деревьев, оставленные бобрами до следующего их визита. Я прислушиваюсь к мелодии природы, что гармонично собирает воедино все звуки и разносит эхом по здешним местам. Я свешиваюсь за борт и всматриваюсь в воду. Сначала я вижу лишь свое отражение и небо над головой. Но спустя мгновение я вижу дно, песчаное местами илистое. Там же я замечаю почерневший ствол дерева, упавшего в озеро, толи стараниями ветра, толи стараниями бобров. Откинувшись назад, я ложусь в лодку. Больше не буду грести, рано или поздно меня прибьет к берегу, может скалистой Итаки, может к берегам Скифов. Облака словно большие ленивые киты, плывут подгоняемые, как и я, ветром, по ясному голубому небу. День только набирает силы. Природа всем своим видом показывает, что она жива, и что только одна она хозяйка всему живому. И что всё живое разумно.

Душа

Было теплое майское утро. Трава вся мокрая от росы блестела на первых лучах солнца. Паша шёл со спиннингом по берегу и закидывал крючок с живцом в речку. Та тянулась, извиваясь далеко за лес. Но он никуда не торопился. Он шёл по берегу, который то поднимался в лес, то спускался в поле. Он осторожно обходил бобровые ямы у самого берега. Когда-то провалившись туда раза два, Паша стал внимательней. Вся природа дышала. Лесные птички уже запели. Солнце поднималось всё выше. Он надвинул козырек кепки на глаза и продолжал идти. Ласточки кружили высоко в небе, а это значило, что дождя пока что не будет. Небо было чистым, только вдалеке неторопливо плыли караваном облака. Сейчас было самое время для ловли щуки. Она должна идти на нерест, и он будет её ждать. Местные мужики обычно за день ловят минимум штук по двадцать. Но ему их столько не нужно. Они — то везут рыбу в город, на рынок. Ему же она нужна только на ужин. Пройдя поле, он собрал удочку и стал подниматься в лес. Солнечный свет лучами пронизывал тени деревьев. Кругом всё было в паутине. Было видно, как капли росы собираются на ней, как она блестит ещё в прохладном свежем утре. Под ногами мох, заваленный елочными иголками, проминался словно ковёр. Здесь ему нравилось всё. Кругом всё дышит и живёт. Слева папоротник прячется в тени. Справа здоровенный муравейник, в котором с сумасшедшей скоростью бежит жизнь. За муравейником и высокой ёлкой обрыв, а там река. Паша достал сигарету и закурил. Он снял с плеча сумку и рядом положил удочку. Сам сел на пень. Всё что охватывал глазами, было чудесно. В воздухе висела тишина. Не натянутая не беспокойная. А совершенно мирная неторопливая тишина. На воде появлялись круги. Это рыба ловила насекомых. Или она просто выпрыгивала, шлепая по воде хвостом. Паша видел поле, с которого пришел оно было справа от него. Слева лес кончался опушкой, где он сидел и опять сменялся полем. Дальше снова начинался лес и уходил вправо так, что реки видно не было. Здесь где он неторопливо затягивался сигаретой, река делала поворот полукругом. На том берегу росли маленькие редкие березы и осины, удалялись от берега рощей. За той рощей как он видел ещё с поля, были невысокие холмы. Которые тянулись, куда то к горизонту.

Докурив и оставив, бычок в земле, Паша спустился вниз. Разложил удочку, насадил на крючок нового живца, так что крючок вышел наружу и начал закидывать. Становилось теплее. Он снял старую кожаную куртку и положил её поверх сумки. Он забрасывал к тому берегу, к высокой траве. Насколько он знал, там были ямы, а в ямах рыба. Паша достал бутылку ещё холодного пива из сумки и немного отпил.

— да, в этот гребанный город я точно не вернусь. К черту! И его и всех живущих в нём.

Он поставил бутылку на землю и закурил. Снова закинул спиннинг начал сматывать катушкой леску. Тут он почувствовал толчок. Леска натянулась. Это был не сильный удар. Паша стал сматывать быстрей. Спиннинг чуть согнулся на самом конце.

— а вот и ты моя хорошая!

Он всё крутил и крутил, когда на поверхности показалась щука. Она билась в разные стороны словно сумасшедшая. Того и гляди сорвется. Она явно не хотела попасться. Но Паша ещё немного смотал леску и резким движением взял влево и выбросил её на берег. Положил спиннинг и подошёл к ней. Она изгибалась и хватала воздух ртом. Он знал, что ей надо сломать хребет. Она была не особо большая грамм четыреста. Взяв рыбу в руки, он посмотрел на неё.

— а говорят у вас души нет. Как же нет, когда ты жить так хочешь. Ну, это не мне решать, у кого она есть, у кого нет. Я знаешь, видел таких людей…

Паша бросил щуку на траву и, взяв бутылку с сигаретой сел рядом.

Солнце уже маячило высоко. Всё кругом было залито его светом. Река блестела будто зеркало. Только в лесу оставалась тень. Он поправил кепку, всё собрал и пошёл дальше с сумкой на плече. В которой лежала пачка сигарет, спички, нож и щука.

Тополь

Меня мало интересует рассмотреть хорошенько этот дом и крепость: мне, главное, хочется опять видеть белый коридор, по которому я бежал, слышать звон церковного колокола ….

Я снова закрываю глаза и засыпаю

(Л. Толстой)

1

Я надеваю белую майку, поверх неё клетчатую рубашку, в крупную клетку, сине-красную, чёрные брюки. Расчесываю волосы и укладываю их на бок. На часах уже восемь утра, я обуваю свои кеды, накидываю пиджак, обычный черного цвета. Открываю два дверных замка, беру рядом стоящий на комоде рюкзак с тетрадями, кричу бабуле, что сидит в комнате и смотрит телевизор.

— пока!

Открываю дверь и слышу в ответ.

— пока дорогой! С Богом.

Закрываю дверь на оба замка. Спускаюсь по лестнице с четвертого этажа, нащупав в кармане сигареты с зажигалкой, открываю дверь. Закурил. Пиликает телефон, и я вижу, как к моему подъезду подъезжает новенький чёрный форд. За рулем которого сидит моя подруга Люся, с которой мы просто дружим, и которая мне давно нравится. Я делаю ещё две затяжки, бросаю в урну половину сигареты и сажусь в машину.

— Паша привет!

— привет.

— как тебе моя новенькая тачка?

— прикольная

— мне тоже нравится, всё как я хотела.

— здорово. Мои поздравления.

— спасибо.

— да, не за что.

— кстати, ты готов к зачёту?

— к какому?

— как к какому? По экономике.

Тут я посмотрел в её удивительные зеленые глаза и в ответ пробормотал, что да, готов. Совсем забыл сказать, что я будущий экономист, только вот именно сейчас, к концу первого курса, начинаю понимать, что экономист я никакой. Как то не нравятся мне все эти счёты, расчёты и подсчёты. По мне уж лучше чем-то полезным заниматься, только вот чем, я пока не знаю. Знаете, мне вот нравится студенческая жизнь, всё в ней нравится. И сессии и лекции и Люся. С ней мы знакомы не так давно, только с начала этого учебного года и так уж совпало, что живет она в трёх домах от меня. И так как её отец был каким-то там полковником, я честно не силен в этом, да и не помню деталей рассказов Люси. Знаю, что они могли себе позволить купить ей новенькую иномарку, что они и сделали на смену первой старенькой. Вот она и ездила в университет на машине, а меня брали в придачу, чтобы не скучно. И так мы отъездили уже почти целый год. На дворе май, Люся носит приталенное бежевое лёгкое пальто, и маленькие сапожки на каблуках. Её золотистые волосы и зеленые глаза заставляют меня влюбляться в неё раз за разом, как я её вижу. Первое время я пытался, как-нибудь расположить её к себе, понравится. Но всё бесполезно, я ей не был симпатичен, ни на грамм. Я часто подходил к зеркалу и думал. Неужели я так некрасив? Нос вроде так себе, но глаза хороши, да и губы вон какие. Может просто не в её вкусе? Но почему? Это было отвратительно. И я поняв обреченность ситуации, больше ничего не делал. Наше общение было минимальным. Только поездки в институт в Москву и обратно домой. Конечно, мне это не нравилось, но что я мог поделать? Вот именно, ничего. Поэтому я просто лёг на воду и поддался течению. Ещё со мной учится отличный парень Игорь. С ним то мы обычно и общаемся в стенах института. Он был клубным парнем, всегда в моде, в курсе и при деле. Но общение с ним было очень простым. Пары кончились, и мы с Игорем решили пойти в парк, рядом с институтом. Зашли в ларёк по пути и купили пива. Двинулись дальше. Идти было совсем близко, что нам и нравилось. Небо было чистым, воздух теплым, конец мая, конец учебного года, всё было просто прекрасно. Я любил все времена года. Зиму не меньше лета, особенно где-нибудь подальше от города. Где нет этих огромных серых блоков. Так через десять минут, мы были уже на месте. Расположившись на лавочке под тополем, я открыл бутылку и хлебнул холодного темного пива.

— Слушай, ведь если задуматься, лень это мать изобретательства.

Начал я.

— а кто тогда отец?

— об этом я не думал.

— ведь если есть мать, должен быть и отец.

— это верно.

— может труд.

— нет. Вряд ли.

— ну кто тогда?

— наверное, это интерес. Потому что интерес, он ни к чему не обязывает. Появился, как мгновение и точно также прошел. А труд это труд.

— труд сделал из обезьяны человека.

— какая чушь.

— это точно.

Я открыл новую бутылку пива и уставился на цветущий тополь. Я подумал о том, как мало нужно ему для своей цикличной жизни, и как много он дает человеку. Ведь это и, правда, интересно. Он ничего не требует и не просит взамен. А человек, в первую очередь, неосознанно потребляет его плоды и во вторую, осознанно наплевательски пользуется его плодами, пользуется им всем. Человек как яд, как вирус, как болезнь — всё уничтожает вокруг. Взамен ничего не давая этому всему.

Так мы просидели, наверное, чуть больше часа, после пошли на вокзал и разошлись по своим направлениям. Я зашел в поезд и сел к окну. Напротив села милая девушка. С длинными чуть ниже плеч темными волосами. Глаза её были серо-зеленого цвета. У неё была скромная улыбка. Она читала Достоевского и иногда смотрела в окно. А я иногда смотрел на неё и иногда в окно. Она была в одной белой блузке и темных брюках. Так мы вдвоем и ехали, до моей остановки и как оказалось её тоже. Она вышла первой и ушла влево. Я вышел следом и ушел направо и не увидел её больше никогда. Всё, то время, что я шел домой, мои мысли были заняты ей. Я думал о том, кто она такая? Почему прежде я её не видел? Увижу ли ещё её раз? В конце концов, я уперся в дверь.

2

Сегодня был неплохой день. Я сдал зачёт, везде успел, даже пообщался с каким-то писателем детективов или что-то вроде того, когда я просто стоял и курил на перроне. А этот парень просто попросил сигарету и загрузил меня своей проблемой. Так что я был доволен собой. Минут сорок назад только пришел домой, а времени сейчас я вам скажу уже почти восемь вечера. Сходил в душ, как полагается, поужинал и теперь сидел с бабулей перед телевизором.

— Бабуль я сегодня общался с писателем. И знаешь, он сегодня рассказывал постоянно о том, что он хочет, что-то раздуть. Точнее не что-то, а свои произведения. Мол, он их мастерски раздувает. Я все слушал и не как не мог понять, зачем и что это вообще значит?

— не знаю Павлик.

— может он дурак?

— а может ты дурак?

— а я то что?

— не суди Паша, и не судим, будешь. Если ты чего-то не знаешь, что знают другие, это не значит что все кругом дураки.

— но я не в том смысле.

— в том в том.

Я помолчал, подумал, посмотрел на бабулю. Она сидела в своем креслице и улыбалась.

— ну да ты права.

— подумал?

— подумал.

— вот видишь, как полезно думать, прежде чем сказать.

— вижу.

— вот и молодец. Иди кстати поставь чай.

Я ушел на кухню и включил чайник. Достал кружки, насыпал сахар, налил заварки, кинул по два листка мяты и залил всё кипятком. Размешал и принёс в комнату. Бабушка переключала каналы.

— ой, Павлик, как тебе будет тяжело жить. Ладно, я старая. А ты — то совсем юнец, а в стране такое творится. Раньше хоть что-то стоили, а сейчас? Этот Лупин Антон Антонович только и обещает, только обещает. Пенсии нам урезал, войны всякие. Да… Подай-ка кружку.

Я подал бабуле её кружку.

— так вот мой дорогой. Никогда не обещай и не клянись, слышишь? Это не хорошо. Мы не когда не можем знать, что будет с нами через час, полчаса, не говоря уже о следующем дне. Поэтому сынок будь умнее и честнее с самим собой и с окружающими.

— как скажешь.

— так-то лучше. Кстати к завтрашнему дню готов?

— а что завтра?

— институт.

— ну да.

— не ну да, а иди и посмотри ещё разок, всё ли собрано и сделано.

— ага.

Я как раз допил чай и ушёл к себе в комнату. Тетради, лежавшие на столе, я кинул к учебникам в рюкзак, вышел на балкон и достал сигарету. А отсюда неплохой вид всё-таки открывается. Двор, в котором я вырос. Первый раз упал и первый раз влюбился. Да, это хорошее место. Все мои друзья умещались в соседних подъездах, а не на страницах в интернете. Много времени прошло. Хорошего времени. Я закрыл балконное окно, затем дверь. Вернулся в комнату, допил остатки чая, что остались на донышке. Тааак бабуля мне говорила Чехова почитать, сейчас и начнем. Я нашел, какой-то сборник, уселся на диван и стал читать. Знаете, я часто вспоминаю деда. Он был знатным дедом. Иван Михайловичем его звали. Родителей не помню, да и как помнить, когда они разбились на машине, когда мне было два года. С того то момента и растили меня бабуля с дедом. Помню вечера, такие знаете уютные и спокойные с ними двумя. Они постоянно подшучивали друг над другом. Родителей не вспоминали. Старались не вспоминать. Бабушка всегда плакала, когда я вдруг заводил разговор или сама ненароком заговаривалась. На праздниках за обедом и ужином мы читали молитву, вставая из-за стола и держась за руки. С бабулей, каждое воскресное утро мы шли в храм на утреннюю службу. Шли рано, рано. Ещё обычно темно было, разве что летом, солнце уже освещало все наши улочки, и мы одинокие, но не заблудшие путешественники, но как будто одни во всём городе идём с ней в храм. Они у меня по профессии инженеры. И поэтому яростно хотели и меня туда отправить, но увидев мои успехи в этом деле, от затеи, конечно с сожалением, но отказались. Дед мне всегда говорил:

— Павлик не будь дураком.

— не буду дед.

— ой, боюсь, будешь.

— да нет дед. Честное слово.

— слово мне даешь?

— слово даю!

— ну и дурак, ты Пашка!

— нет, не дурак.

— дурак. Не надо Паша никому и мне, в том числе давать слов своих и обещаний. Ты делай. Поступками мне своими покажи, что ты не дурак, тогда и поверю.

— хорошо. Я докажу. Вот увидишь.

— вот и хорошо. А теперь иди бабушке помоги.

И я убегал из комнаты на кухню на помощь к бабуле. А та меня гладила по голове и только лишь говорила:

— иди отдохни сынок, или погуляй сходи. Вон все ребята на дворе.

А я ей отвечал, с деловым видом.

— нет. Я пришел тебе помочь. Давай помогу. Что сделать?

— я уже всё сделала. Иди, иди погуляй.

Улыбаясь, говорила она.

И конечно я долго не сопротивлялся, а собирался и бежал на двор. Вот так лежу сейчас вспоминаю и так хорошо и горько. Деда нет. И я как то даже привык, что его нет. Привык, как привык курить. Как привык умываться по утрам. Как привык надевать штаны и рубашку. А как вспомню, то так и жду, когда он зайдет ко мне в комнату или крикнет мне что-нибудь своим хриплым басом. Но он не зайдет и не крикнет. И я это знаю. И от этого очень не по себе.

3

На следующий день бабули не стало. Она просто шла домой, и у неё остановилось сердце. Она упала, и кто-то из прохожих вызвал скорую. Я был в институте. Мне позвонили, сообщили новость. А дальше… Я не хочу об этом рассказывать.

Дальше я вернулся домой. В пустой, холодный дом. Бросил в прихожей рюкзак и уехал в Москву к Игорю. После мы пошли в бар. Потом мы пошли ещё в один. Напившись почти до отключки, поехали в его любимый клуб. Игорь ушёл внутрь, а я остался один. Пьяный, непонятный. Стоять на улице, в руках с его или не его, но с тем, который он мне дал пистолетом в руке. В трех метрах от меня стояло четверо ребят и трое девчонок не менее пьяные, чем я. Один из них очень много говорил, видимо шутил и кричал. Кричал он наверняка еще и потому, что из клуба доносилась эта сумасшедшая музыка и говорящего спокойным голосом вряд ли кто-нибудь услышал. Он был заводилой и забиякой, как говорила моя бабуля. Я достал сигарету из-за уха и поджёг её. Тут этот веселый парень, как я заметил, повернулся в мою сторону и что-то начал кричать. Я его не слышал. Только рот его безобразно открывался и закрывался бесконечно быстро и руки помогали ему говорить. Он их поднимал и опускал. Разводил по сторонам и махал ими, но всё бесполезно. Тогда этот парень подошёл ко мне и в шаге от меня остановился. И я наконец услышал, что же он мне говорил.

— эй! Эй, дурачек! Что это?

Кричал он, мне показывая на руку.

— пистолет.

— ты что дебил? Зачем тебе пистолет? Где твоя мама дурачек?

Я стоял, молча, не потому что мне нечего было ответить, а просто потому что он говорил и не мог остановиться, видимо он под наркотой. Он продолжал.

— слушай, эй? Паренек! Где родители то твои а? Знаешь кто хуже дурака? А? Дурак с инициативой! Ха-ха-ха! Это про тебя, понял? Че молчишь? Эй, мудачек! Где папа то с мамой твои? Они штуку то эту видели?!

И он всё продолжал и продолжал. Игорь не возвращался. Я начал думать о том, как же Павлик тебе повезло. Все как обычно Павлик. Сходил пива попить. Музыка всё также громко играла. Компания начала курить косяк по кругу, а этот заводной стоял и дергался передо мной. И всё орал и орал. И неожиданно в моей голове на долю секунды, на одну тысячную одну миллионную, пронеслась картина могильного памятника моих родителей. Злость или даже не она, ни ненависть, ни бешенство, а какая-то обида свела меня с ума и обуяла мой разум. В глаза хлынули слёзы, дыхание сдавило, в ушах застыл гул. Я поднял правую руку. Посмотрел на этого шута, сквозь водную пелену глаз. Он был размыт. Он был уродлив. И я нажал на курок. Выстрел! Грохот! Крик! Он пятится назад и падает. Из клуба выбегает Игорь и подбегает ко мне, я отталкиваю его, бросая в него пистолет. Закрываю глаза, открываю. И бегу оттуда что есть сил.

4

Следующее я помню плохо. Помню, что пробежал пару районов на одном дыхании. За следующие два, у меня открылось второе дыхание раз семь, и я был уверен, что рухну под ближайшим забором, но я бежал. Выкинул телефон, потому что знал, что по симке найдут. Выкинул, еще, когда закончил с первыми двумя районами. Помню, увидел сообщения от Игоря (ну ты и мудак. Беги). Дальше помню, я поймал машину. В ней сидел какой-то таджик или узбек. Он повёз меня к соседнему дому от моего. Я заплатил ему пятьсот рублей. И ещё попросил выключить ту херню, что он назвал музыка, и включить, что-то нормальное или сидеть в тишине. Когда бежал я протрезвел, но спустя десять минут в машине, я снова был пьяный. Я не следил за временем. Оно неслось слишком быстро, и я знал, что я должен очень быстро валить отсюда куда подальше. В следующий момент я уже бежал по лестнице в квартиру. Дома не включая света, я вытряхнул рюкзак и запихнул туда джинсы, футболку и трусы. Достал заначку с подработок, заначку бабули, убрал в носок, носок в рюкзак. Закрыл дверь и побежал вниз, к машине. Мы поехали на остановку. Остановились, я дал ему ещё двести рублей. Он уехал, а я зашагал в другую сторону, к другой, нужной мне остановке. Когда я подходил, автобус уже стоял и слепил меня фарами. Он собирался трогаться. Я замахал руками и он остановился. Забежал и сел в самый конец. Ехать мне было, пять сотен километров. Народу внутри было немного. Человек десять. Одни старики. Я подошел к водителю назвал остановку, которая была конечной, расплатился и сел обратно. Он на меня слегка покосился, но ничего не сказал. Мне было всё равно. Автобус тронулся. Я закрыл глаза и уснул. Снов не было, ничего не было. Я спал, как убитый от выпитого. Проснулся я спустя пять часов, от того что у меня безумно свело ногу. Она онемела и стала совсем ватной. Внутри неё покалывало, и болели все мышцы. Ехать, как я понял, оставалось не больше часа. В автобусе было душно, но из десяти осталось всего двое людей. Это какая-то бабуля и дед. Остановок было всего две. На первой я выбежал и тут же побежал в кусты. Сделав дело, я достал помятую пачку сигарет и выудил от туда одну. С большим удовольствием я скурил эту дьявольскую штуку. И зашел обратно в автобус. Видов из окна особых не было. Я не думал о ночи. Не о чём не думал. Ковырялся в рюкзаке и посматривал в окно. Вот я вижу вдалеке знакомый с детства полу развалившийся храм, с зеленой, большими кусками, отпадающей краской. Речка впереди белеет. Кругом всё зелено, солнце высоко, высоко светит и греет. Автобус трещит, свистит и наконец, останавливается. Открываются двери. Бабуля с дедом выходят через переднюю дверь. Я вылезаю сзади, с рюкзаком за спиной. Приехал.

5

Расстегиваю рубашку на две пуговицы вниз, закатываю рукава по локти и иду по этому старому городу. Он кстати старше, чем Москва, но в нём до сих пор нет газа. Спасибо вам Лупин Антон Антонович. Наверное, никогда и не будет. Но самое лучшее, это здешние люди. Глаза раскрыты, на губах улыбка, конечно не у всех, но и у тех, у кого её нет, на лицах нет печали и печати смерти. Нету болезненной желтизны. В глазах ненависти нет. Они жизни рады, живут! А там… В шести часах отсюда, в огромном мертвом городе — маленькие мёртвые люди. С газом, светом, нефтью, золотом и дерьмом.

Но я иду. Мимо площади Лепина, где он бронзовый маленький до сих пор смотрит на всех сверху вниз. Почему кругом эти памятники? Непонятно. Не понимаю. А может и не нужно мне этого понимать а? Ведь кто я такой? А вон впереди моя остановка. Мне нужно доехать до конца города, а уж дальше пешком. Автобус как раз подъехал. Я зашел, заплатил и сел. Полупустой. Здесь, да ещё и летом, он мало, кому нужен. Спустя десять минут я выхожу и иду в магазин напротив остановки. Там я покупаю полтора литра простой воды, батон хлеба, кусок сыра, две банки мясных консервов, рис пачку, три пачки сигарет. Запихиваю кое-как это всё в рюкзак. Вешаю его обратно за спину и ощущаю прибавку в весе, но это ерунда. Деньги у меня еще есть, месяца на два точно хватит, а там посмотрим. Что-нибудь придумаем. Я ухожу с главной дороги и по обочине начинаю путь к цели. Идти совсем немного, около пятнадцати километров. Как раз разомну ноги, спину. Ходить это полезно, ещё бабуля говорила мне. Прохожу старую железнодорожную станцию, там стоят груженые товарные вагоны щебнем, углем. Людей нет. Сегодня выходной. Сегодня никто никому не нужен. Ни щебень, ни уголь, ни вагоны. Дальше по дороге возвышается старая водонапорная кирпичная башня. Она красива до безумия. Я бы там поселился. Да, она послужила бы отличным домом. Оттуда наверняка открывается отличный вид. Но я иду дальше и оставляю её позади. Там куда я иду, меня ждёт старенький дом. Тот дом, в котором меня никто не будет искать. Про него забыли все. Его строил ещё какой-то мой прадед. То есть было это давным-давно. Последний раз, я был здесь в шестнадцать лет, зимой. И то проездом на два дня. Мы с моим троюродным дядей, кому он и принадлежит, ехали в город Н. к его новой жене. Четвертой по счету. И как раз заехали проведать халупу, как он называл это место. Он тогда напился, а я ушёл гулять по берегу озера рядом с деревней. Вот я пересекаю старое железнодорожное полотно. Смотрю в обе стороны, но поезда нет, и не было давно. Иду всё также по обочине. Машин нет. Слева и справа лес и очень тихо и очень хорошо. Птички поют, цветы растут в оврагах и на полянках. Ёлки стоят высокие и пушистые, красуются друг перед другом. Над головой голубое небо, с легкими белыми облаками, быстро плывущими в моём направлении. Я всё иду и иду. В горле начинает пересыхать. Расстегиваю рюкзак и достаю бутылку воду. Делаю три глотка и кладу обратно. Из кармана рубашки вытягиваю пачку сигарет и закуриваю. Вешаю рюкзак обратно и продолжаю идти. Я наслаждаюсь видом. Постоянно кручу головой и не о чём не думаю. Я теперь один. Все близкие умерли и теперь я один. Такой мудак, ещё и человека убил. Наверняка убил. Сто процентов! Двести! Точно убил. А теперь убежал. И бегу от этого. Не по христиански оно Павлик. Под суд тебя! Но суд это тоже не по христиански. А кого это волнует, когда ты человека убил? Может, сжалятся? Я был пьяный. В состоянии аффекта. А да ладно может он живой? Может же быть? Я уже и не помню, как я стрелял. Но в тюрьму ни-ни. Лучше, пожалуй, убежать. К тому же может он живой. Может это был травматический пистолет. Может же быть? Крови не было. Вроде не было. Я не помню. Ах, чёрт побери! Всё! Перестань об этом думать! Глянь-ка мы уже пришли. За следующим поворотом, я уже всё знал. Спина болела. Ноги гудели. Эта ноющая боль в теле прервала мои мысли о ночи. Я свернул в лес, что бы сразу прийти к озеру. По старой тропинке, в тени старых деревьев я быстро добрался до него. Кинул рюкзак на траву, умылся и улегся на спину. Как же хорошо, я, наконец, добрался. Время еще есть, можно чуть подремать. Я гляжу вокруг и не верю глазам. Солнечный свет дробится сквозь зеленые листья деревьев. Повсюду россыпь полевых цветов. До дома рукой подать. Надо поспать.

Я закрываю глаза и вспоминаю. Как я иду по заснеженному лесу. Морозно. Я выдыхаю прозрачные клубы дыма, но мне не холодно. И дышится так легко и приятно. Под ногами хрустит наст и сучья. Кругом ёлки, ели, сосны, березки и кустики. Справа заячий след, петляет от дерева к дереву. Я поднимаюсь по берегу всё выше и выше. Вокруг тишина. И только дятел постукивает на верхушке. Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук. Замирает. И продолжает снова. Я останавливаюсь, гляжу сквозь заснеженные шапки елок, сквозь деревья. Там позади озеро белым пятном выделяется среди пейзажа черных стволов деревьев. Начинается снег. Неспешно, большими хлопьями, сыпется с неба. Как будто его кто крошит и разбрасывает во все стороны. Я слышу, слышу, как он падает мне на плечо. Дятла слышу. И больше ничего. Я дома.

Костёр

Я спускался вниз по крутому склону к берегу речки. Деревья все позеленели, дышится легко, гулять в такую пору одну удовольствие. Начало июня. Солнце уже по-настоящему греет, даже печёт немного затылок. Я был в кожаной куртке поверх футболки, джинсах и кедах. Травка молодая, застелила ковром землю и тропинку, по которой я шел. По этой тропинке, каждый день кто-то да ходит. Из дома на работу. С работы домой. Просто прогуливаются или с собакой или с собаками. А так если честно я не особо смотрел по сторонам. Крапива везде растет, и пахнет крапивой да яблоней, что растёт по соседству. И вот я спустился по склону, расправил кусты, что аркой нависли над проходом и вышел к берегу речки. Она была широкой, но не особо глубокой. Про глубину я знал недостоверно, потому что сам не проверял, а говорю лишь с услышанных мною слов. Вот впереди в углублении с правой стороны от тропинки я вижу своего старого знакомого, ещё с далекого детства, доброго друга. Он сидел на бревне, ко мне спиной и раздувал костер. Во рту у него торчала самокрутка, на голове чёрные густые волосы, перевязаны резинкой в хвост. Вишнёвый вкус табака расходился вокруг него. Я подошёл и сел рядом.

— ну как, всё так же одной спичкой?

— да. По-другому нельзя.

— бродяга.

— нет. Просто это принцип. И я это умею. Я не понимаю тех, кто пользуется этой дрянью для розжига. Это же гадость.

— точно. Ни какой эстетики.

— ага.

— как день?

— да как обычно.

— понятно.

Я посмотрел на разгорающийся костер. Паша отвернулся и с улыбкой повернулся ко мне.

— у меня кое-что есть. Твоё любимое.

— красное?

— ага.

— доставай.

И он, опять отвернувшись, достал бутылку.

— маловато. До вечера не хватит.

— хватит. У меня ещё две.

— вот это другое дело.

Я открыл бутылку, и мы по очереди стали пить сухое красное из Грузии.

Я пришёл где-то часа в три. Было самое пекло. Я снял куртку и положил её на траву. Мы сидели, курили самокрутки, и пили вино. Ходили за сухими ветками, спускались к реке. Пару раз залезали на старые ракиты и смотрели на тот берег. Потом возвращались к костру и подкидывали туда хворост. Мы снова были детьми. Лет по тринадцать. Потом мы представляли, как здорово было бы, если бы у нас сейчас была бы парусная лодка. Мы были бы пьяные, сейчас спустили её на воду и поплыли по реке, распевая громко песни. Но пока что наша лодка стояла в магазине и ждала нас. Поэтому мы возвращаемся к костру и начатой бутылке. Паша скрутил новую самокрутку и прикурил.

— слушай Саш. Я так устал от такой жизни. Я вот знаешь не у дел. Всё не так и всё ни этак. Я не многого прошу, да и не надо мне ничего. Девушку бы рядом. Но нет. Я всё какой-то не такой. Вроде не дурак. Не урод. В чём же дело? Люди кругом ужасные, всем не довольные. Как жить то?

— ты поменьше себя жалей. И на других не смотри.

— тебе-то легко говорить.

— не особо. Просто попробуй. Жизнь хорошая штука.

— ты говоришь, что жить хорошо. А что в ней хорошего? Всю, всю, всю свою грёбаную жизнь, ты тратишь на заработок грёбаных денег. Всё ради них! А они что? Бумага! Ничего! Деревья губим ради них! Деревья это кислород! Самая необходимая вещь в этом мире для нас, а всем пофигу.

— не работай. Живи бродягой.

— ты хотел сказать бомжом? Потому что в этой стране, только эти ребята бродяги.

— пожалуй ты прав. Но может не стоит, просто так заострять на них внимание.

— может. Но жизнь это бабки.

— я думаю нет.

— а что есть жизнь?

— жизнь? Жизнь это костёр.

— то есть мы смотрим на жизнь?

— да.

— но скоро мы уйдём, и от него ничего не останется кроме пепла.

— да. Точно так же, как и от нас рано или поздно.

— это скверно.

— это жизнь. И конечно скверно, но с другой стороны. Посмотри, как ярко он горит? Как ветер его бросает из стороны в сторону. Как он то затухает, то разгорается с новой силой. Ведь это прекрасно.

— но жизнь не такая. Вот мы с тобой. Сидим, вина напились, и смотрим на костер. А кругом уже темень, глаз коли. И ничего не происходит. Ничего прекрасного.

— так может это передышка. Как у него. Смотри. Ветер стих, и он спокойный обжигает себе ветки, да траву возле себя, и никуда не рвется. Но ведь горит.

— горит. Да, как то скучно.

— ну, тут знаешь, всё зависит от тебя. Для меня он горит прекрасно.

— везёт тебе.

— нет. Просто мне этого достаточно. Достаточно того, что он просто горит, вот и всё.

— дай-ка сигаретку.

— держи.

Я достал пачку и выудил оттуда штуку Паше и штуку себе. Он достал из костра ветку и прикурил. Передал её мне, и я последовал его примеру.

— ну а вино то ещё осталось?

— осталось.

— давай сюда.

Луна отражалась серебром в речке. Было тихо. Я взял полупустую бутылку красного и передал Паше. Ветки потрескивали в огне. Искры разлетались в стороны и гасли, как звезды, падающие с неба. Языки пламени, горящего костра, танцевали свой языческий танец, и это было прекрасно.

Запах солнца

Окно было открыто. В него бился ветер. Он размахивал шторами и посвистывал. Было солнечно. Солнце обливалось золотом, играя своим желтым брюхом. В комнате было светло. Паша открыл глаза. Протер их руками и встал с кровати. Пошел в ванную. Сбросил балласт и помылся. Почистил зубы. В белой раковине ползла жуткая штуковина. Называли их сороконожками. Он включил воду и смыл её. Надел синего цвета рубашку, джинсы. Взял пачку сигарет и деньги. Открыл дверь и начал спускаться по лестнице вниз. Было жарко, но терпимо. Из верхнего кармана рубашки он извлек солнечные очки и надел. Лестница кончилась. Началась тропа, по сторонам рос виноград и акация. Паша шел, часто перебирая ногами и смотря вперед. Небо было чистым. Ни облачка. Все было под стать настроению. Красивое на красивом. Природа складывалась как картинки, одна на другую. Сойдя с тропинки, он вышел на дорогу с остатками асфальта по краям. Мимо домов, мимо столбов. Паша достал пачку сигарет, открыл. В ней был косяк. Не долго думая, он зажег зажигалку и затянулся. Он стоял и курил, разглядывая дом напротив. Тот был зеленого цвета в один этаж. Ничего особенного и привлекательного. Дом как дом. Но за белым забором гуляла девушка. Светлые волосы. В желтом платье и босоножках. Ноги. Паша влюбился в них с первого взгляда. Они были стройны и великолепны. Она ходила взад и вперед что-то держа в руках. Отправив бычок в урну, он ушел. Но решил, что сегодня вечером или завтра вечером обязательно зайдёт к этой милой даме. Вышел на набережную. Которая вся была выложена камнем. Справа море. Слева кафе. Море билось о берег, выкидывая из себя людей. Те же вставали и опять бежали в него. Дети, старики, молодые. Паша шел дальше. Кто — то метрах в сорока от берега, разложился на надувных матрасах и грел свое тело на солнце. Волны были то больше то меньше, мешая с собой песок, камни и ракушки. И людей в придачу. Он зашел в магазин слева, сразу после кафе «Жажда». Там играло местное радио. За прилавком сидел жирный мужик. Паша купил литр холодной воды. Вышел. Достал пачку красного мальборо и закурил. Двинул дальше. Пляж кончался. Ему навстречу шли толпы людей, желающих опустить себя в море. Семьи, пары, дети. С пакетами, с матрасами. Они казалось брали с собой все, что у них было. И несли это в море. Кто курил на пляже, незаметно для себя прятали бычки в песок. Зарывая их ладонями. Пляж кончился. Море пенилось и разбивалось о стену пирса. Паша почти пришел. Здесь стояли небольшие моторные лодки и старенькие катера. Никого не было. Было тихо. Открыв бутылку, и сделав пять больших глотков, Паша выпил больше половины. Впереди был только холм. Не то что бы большой но метров шестьсот был точно. На взгляд было не просто определить. Он пошел вверх. Уклон был приличный, градусов семьдесят. Подъем занял минут пятнадцать. Когда он подходил к вершине холма, то сукин камень врезался в ногу, Паша оступился и упал. Пролетел метра два и встал. Отряхнулся и пошел опять. Обступив чертов камень, он выпрямился и встал на ровную поверхность. Перед ним было небольшое возвышение, по пояс. Там были записи типа: Саша две тысячи пятый год, был здесь, или Маша и Даша две тысячи второй были здесь. Он обошел памятник записей и облокотился на него спиной с другой стороны. А впереди было только море. На километры, на сотни, тысячи. Влево и вперед. Справа был пляж. Было видно, как море набирало сил и выбрасывало людишек из себя. Дальше за пляжем был такой же отвесный холм, как и этот. Это была бухта. Безмятежно красивая и давно им любимая. Здесь наверху обдувало соленным воздухом. Небо казалось ниже. Облака переваливались друг через друга и плыли вперед, прямо в бухту, прямо на него.

Вечером, вернувшись с прогулки, Паша достал бутылку белого и открыл. Включил, что-то из классики. Прикурил сигарету. Написал, что-то одно из лучших. Глотнул из бутылки. В раковине побежала сороконожка. Солнце завалилась за правый холм. Луна показала свою морду из-за левого. Повеяло соленным воздухом. Он допил бутылку. Люди разбежались, с намерением прыгнуть и победить волны. Шторы замотало из стороны в сторону. На пирсе все так же тихо. А впереди на километры и мили бескрайняя даль моря.

Уходящих вперёд

Мы сидели на первой высоте, как сказал Паша и это было отличными местом для лагеря, как сказал он, потому что три года назад он тут разбивал свой первый лагерь. Мы грелись у костра, попивая его фирменный чай, по его, фирменно, заваренному. И этот чай был восхитителен. Скажу честно, здесь всё было восхитительно. И на вкус и на взгляд. Паша сказал, что сегодня мы больше никуда не пойдём и останемся здесь до рассвета. Нас с Максом это полностью устраивало, потому что ноги ныли от боли сегодняшнего восхождения, да и спина моя не была в восторге от того, что на ней всё это время висел этот здоровенный рюкзак. Но зато сейчас я поставил свою алюминиевую кружку на землю, положил рюкзак под голову и лёг, глядя на небо. Паша скрутил себе самокрутку, прикурил её от костра и куда-то ушёл. Я не видел куда, да это и было неважно. Я безразмерно ему благодарен. Ему, этому великому человеку, который выпихнул мою задницу из дома и притащил в это чудесное место. Я лежал и смотрел на сначала жёлтое, потом красное от заката небо. Оно было прекрасно чистым и прекрасно голубым, только красилось в оттенки заходящего солнца. И вот оно зашло. Я, оказалось, уснул на целый час. Когда открыл глаза, надо мной висели звёзды. Паша, что-то готовил. Что-то, чему он научился в своих походах, и это что-то пахло чертовски вкусно. Я встал и огляделся. Ничего не видно. Только огромный чёрный размытый силуэт вдалеке, вверху. Это были те самые горы, к которым, я подумал, лежит наш путь. Мне вдруг стало не по себе. Толи от темноты, толи от этого величия этих великанов, я так и не понял. Я сел обратно. Макс что-то с фонариком писал себе в блокнот, попивая кофе. Я протёр очки и посмотрел на Пашу. С его лица не слазила улыбка. На тот момент я думаю, он был самым счастливым человеком в мире. Он помешивал еду в сковороде и что-то напевал. Я взял у него набор для самокруток. Это были бумажки, табак и фильтры. Пока я скручивал себе одну, Паша поставил передо мной пакет, в котором лежали бычки от его прошлых самокруток, которые он курил пока мы шли сюда.

— всё уносим с собой ребята. Не будем осквернять столь прекрасное место.

Сказал он и посмотрел на меня.

— как скажешь капитан.

Ответил ему я и открыл пакет, чтобы не забыть про него, когда докурю. Макс закончил писать и сел рядом со мной. Он тоже взял табак и скрутил себе одну. Я же докурил и потушил остаток табака о ботинок. Фильтр, как положено, убрал в пакет, а пакет поставил в ноги Максу. Я протёр очки, той тряпочкой, что идёт с очечником, которую я носил в кармане рубашки. Становилось холоднее. Особенно в сравнении с днём, когда солнце пекло и идти было чертовски жарко.

— ужин готов. Доставайте ложки.

Сказал Паша. Макс расстегнул свой рюкзак и достал оттуда новенькие походные раскладные ложки. Я подставил маленький пенёк, который мы приметили ещё когда только решено было останавливаться, и поставил его рядом с Пашей, который снял сковороду с самодельной плиты над костром и поставил её на плиту. Пахло безумно вкусно. Там были мясные консервы вперемешку с кукурузой, фасолью, тремя яйцами, которые Паша каким-то чудом донёс с собой, и несколько маленьких помидоров.

— сегодня парни шикуем! Следующие дни будут попроще, так что наслаждайтесь.

Потирая руки, сказал Паша и, взяв ложку, начал есть. Мы с Максом тоже приступили к еде. Надо же, как чай, и вода обманывают голод. Мы не ели почти весь день, а только пили по немного воды и когда пришли, Паша сделал свой фирменный чай, а есть я не так уж и хотел. Но с первой же ложкой этой чудесной смеси продуктов я понял насколько я был голоден. Съели мы всё очень быстро. Минут десять не больше. Паша был в восторге от того с каким аппетитом мы съели всю еду.

— ну а теперь время чая.

Он взял чайник, бутылку воды из своего рюкзака, наполнил и поставил на ту же самодельную плиту.

— Паш, а на какой мы высоте?

Спросил я его, пока он доставал пакет с чаем из рюкзака.

— где-то метров восемьсот. Я точно не знаю. Крайняя точка нашего пути будет точно на двух с половиной тысячах.

— ого, это высоко.

— да нет, не особо. Кислорода там ещё полно. Виды там ребят, сумасшедшие. Два дня и мы там. Еды хватит точно. Да и табака хватит.

— ужин был великолепен.

— спасибо.

— как называется это место?

— я называю его — местом встреч. Остальные зовут — поляна пьянок.

— пьянок?

— да. В основном тут все пьют, прежде чем идти дальше.

— спортсмены-алкоголики.

— ага, напиваются и спать. Ты бы видел, сколько они выпивают, я бы тут и остался после такого, а они нет. Бодрые встают с первыми лучами, собираются и идут дальше.

— я бы никогда и не подумал.

— да я тоже, но тогда три года назад это была безумная пьянка! Кто-то бегал голым, кто-то ел лсд. Это было безумие, полное безумие.

— я бы съел лсд.

Сказал Макс, лежащий на земле уперевшись головой в рюкзак. Он опять что-то писал в свой блокнот.

— а может быть и не стал, есть, я пока не решил. Паш, а сколько раз ты тут был?

Всё так же что-то записывая, он говорил.

— три. Я был здесь три раза. Третий с вами.

— а во второй ты с кем ходил?

— один.

— один!? И как? Не страшно?

— страшно. Но когда я сидел здесь и пил чай, было уже не страшно. Я уже не думал об этом, было хорошо.

— да ты прям бродяга.

— нет. Я натуралист. Наверное. Это я сам себя так называю.

И Макс уткнулся обратно. Паша посмотрел на чайник и снял его со своей самодельной плиты.

— чай готов.

— уже иду.

Отозвался Макс.

Я посмотрел в его сторону. Он лежал и светил фонариком в блокнот. Потом я взял табак и скрутил себе самокрутку, Паша проделал тоже самое. Мы разлили кипяток по кружкам, отставили плиту и сели вокруг догорающего костра. В нём пылало всего то пара языков пламени и те совсем маленькие, не костер, а кучка тлевших углей. Но было красиво. Очень красиво. Чертовски красиво. Я наслаждался всем: чаем, табаком, углями, темнотой, звёздами. Тут конечно было прохладно, но мы были в теплых рубашках и к тому же пили горячий чай, поэтому на холод было плевать. Я вспомнил про чёрные силуэты вдалеке и решил спросить о них Пашу.

— Паш, а я сегодня видел чёрные горы вдалеке, это далеко?

— не особо.

— а что там? Тоже стоянка?

— мы туда как раз и идём. Дойдём и обратно.

— туда?

— да, туда. Не трусь, я ходил туда и без вас, нечего там бояться.

Я ему верил, но всё равно было не по себе. Хоть я был и уверен в своих силах, к такому я явно никогда не был готов. Ладно. Глаза боятся — руки делают. Или как там? Назвался груздем — полезай в корзину. Да. Мы уже здесь, не идти же обратно. Устал я наверное, спать пора готовится, к тому же вставать будем рано. Паша докурил самокрутку и поставил чайник на угли. Макс привстал и подполз на коленях к нам.

— слушайте. Я тут перед отъездом ещё прочитал. Вы знаете, что где-то метров пару тысяч вниз, под нами ничего нет — пустота.

Начал он.

— знаю.

Ответил Паша

— и объём этой пустоты километра три.

— да, да я знаю.

Макс начал скручивать самокрутку. Я взял чайник с углей и подлил к себе в кружку кипятка. Посмотрел на Пашу. Он отвернулся от нас и смотрел куда-то вперёд.

— А откуда там такая пустота?

Начал я, не знавший о чём идёт речь. Мне стало совсем страшно сидеть на своём месте. Почему то я решил, что сейчас всё обвалится, даже начал себе это представлять, и в целях быстрого спасения я встал, чтобы я был наготове бежать отсюда куда подальше. Он повернулся, посмотрел на меня и улыбнулся.

— садись, не провалимся.

Он достал сигареты, которые курил очень редко, практически никогда.

— это было давно. Нас ещё на свете не было. Эти гнилые идиоты взрывали под землёй ядерные бомбы. Не знаю зачем, и знать не хочу. Потому что если спросить у них зачем, они ответят какую-нибудь чушь, как всегда. Им плевать на всё. Они гнилые. Скажут правительство приказало. Скажут надо было. По другому нельзя было. Вы не поймёте. Вы не понимаете. Конечно, мы их не поймём, какой здравомыслящий человек будет взрывать под землёй ядерную бомбу? Только мудак какой-нибудь поехавший.

Он затянулся и выдохнул клуб дыма. Отвернулся обратно, затянулся ещё раз и выдохнул тонкую струйку дыма.

— и таких мест полным полно. Они наделали таких пустот кучу. Эти идиоты взрывали всё подряд. Ядерные бомбы, водородные бомбы. Мерились яйцами со всем миром. И весь мир мерился яйцами с ними. И тоже взрывал всё подряд.

— наверняка ради мира во всём мире.

— ради будущего…

И он затянулся ещё раз и потушил сигарету о кроссовок. Бычок выкинул в пакет, хлебнул чая и посмотрел на меня.

— пора спать. Завтра встаём с первыми лучами солнца.

— да, пожалуй, я был бы не против уже поспать.

Я достал спальник, залез в него и закрыл глаза.

— спокойной ночи ребят.

— спокойной ночи.

Макс уже спал. Он уснул ещё тогда, когда Паша достал сигарету. Я открыл глаза и увидел, как Паша отошёл от нас метров на десять, сел скрестив ноги, что-то проглотил и замер. Я посмотрел наверх, на небо. Оно было прекрасным. Таких звёзд я ещё не видел. Посмотрел на Пашу. Он лёг спиной на землю и смотрел на звёзды, что он видел? О чём думал? Я не знаю. Я этой штуки не ел. Я закрыл глаза и уснул.

Утро. Меня кто-то бьёт по плечу, это Паша.

— вставай! Собираемся, пора выходить.

Он уже был полностью готов. Его собраный рюкзак лежал на траве и ждал своей очереди. Он толкал меня и Макса. Мы встали и начали быстро, насколько могли, упаковывать рюкзаки.

— поедим по приходу на место.

Сказал Паша и взвалил на себя рюкзак. Я открыл бутылку воды, сделал два глотка, закрутил крышку и кинул в собраный рюкзак. С большим, нежели чем вчера, трудом я влез в петли рюкзака и надел его. Я посмотрел на кучку пепла вчерашнего костра. Оглянулся назад. Всё таки хорошо, что поехал. И спалось здесь хорошо. А воздух то какой. Я повернулся и увидел, как Паша с Максом быстро и легко идут впереди. Увидел чёрный силуэт гор. Мы идём к тебе. К тебе огромная молчаливая штука. И я поторопился догонять уходящих вперёд.

Скоро война

1

Солнце висело высоко и грело что было сил. Павел Петрович не спеша брёл по деревенской дороге, рассматривая камни на обочине. Он возвращался от дома Медведевых у которых всего каких-то минут двадцать назад кончил вспахивать землю за домом. Свой любимый трактор он оставил у них, так как завтра возвращаться и к тому же ему захотелось пройтись, а не пылить по дороге на тракторе. Павел Петрович носил поношенные джинсы, местами до белого протертые, когда-то белую но со временем пожелтевшую рубашку, легкий серый тканный пиджак. На ногах его были любимые новые ботинки подаренные внуками, а на голове чёрная кепка, с неизвестной ему надписью на передке, тоже подаренная любимыми внуками. Павел Петрович был худ и жилист. Последние десять лет он не выпил и капли спиртного, но покурить папиросу он никогда не был против. Вот и сейчас, он остановился, достал из заднего кармана джинс пачку сигарет, выудил от туда одну, зажёг спичку и прикурил. Ветер был совсем слабый, но легко поднимал пыль с сухой дороги, что не видела капли дождя уже чуть больше двух недель. Да, лето выдалось сухим. Каков же будет урожай? Грибов не будет. Быть может и москвичей не будет? Было бы хорошо. Подумал Павел Петрович и сощурившись посмотрел на солнце. И траву всю по жгло ты, чего ж скотине то есть? Жаль, конечно, что корову продали, но её кормить самим не есть. Старые стали. Ветер сдул пепел его сигареты и понёс к реке, вместе с пылью сухой дороги. К реке, что делила деревню на две части, к той самой, что обмелела из-за сухого июля. Павел Петрович пошёл дальше, убрав пачку сигарет с коробком спичек в задний карман джинс. По левую руку от него рос старый яблочный сад. Некогда красивый, каждый год цветущий и приносящий всем деревенским свои плоды. Он стоял теперь и увядал. Больше половины деревьев уже давно высохли, трава с крапивой ни кем, ни кошенная уже была ему выше пояса. Давненько туда никто не лазил. Подумал он. Вот мы в своё время, все яблоки не оборвём никто не уйдёт. Хорошее время было. Ещё он посмотрел на три старые огромные ёлки, что стояли, будто забор за садом. За ними когда-то пряталась школа. Она и сейчас там прячется, правда сгоревшая и никому к черту не нужная. Павел Петрович резко взял вправо и пошел через поле. Не захотел он идти мимо домов. Одиноких, серых домов своих друзей и близких. Ведь там никого не было. Он сам заколачивал в этих домах окна, после очередных похорон их хозяев. Но о них он не думал. Он шёл домой. Там дел было ещё не в про ворот. Ему должен был привезти машину дров, Васька из соседнего села. Договорились, они на два часа, а времени было уже почти час дня. По его точным, ежедневно подводимым наручным часам, в которых он был всегда уверен. На поле паслись две белые лошади и один чёрный конь. У белочки и звёздочки были связаны передние копыта, а у его любимого красавца Марса связаны были задние копыта, которые он то и связывал по утрам перед тем как отправить их пастись в поле. Так же он каждой из лошадей вешал на шею по маленькому колокольчику, чтобы их было слышно, хотя далеко от его дома они никогда не уходили. После своей основной работы трактористом, уход за лошадьми было его любимым занятием. Сельсовет давно хотел от них отказаться и пустить бедолаг на бойню, потому что с покупкой трактора, необходимость в них пропала. Но Павел Петрович на том собрании им сказал: «Ах вы, идиоты! А если трактор поломается? А? Что мы будем делать? Вот именно, ничего? Я сомневаюсь, что вы сами потащите плуг, поэтому лошадей оставьте, и займитесь своей работой уже наконец». Он тогда чертовски переживал, но его поддержала большая часть деревни, и было решено лошадей оставить. Он открыл калитку деревянного забора, который сам ещё сколотил четыре года назад, на смену отцовскому, крепкому, когда-то отлично выкрашенному, но со временем сгнившему и наклонившемуся в сторону двора. Он зашёл в дом, который был открытый, который никогда не запирался, как и каждый дом в деревне, потому что брать там было нечего, снял ботинки. Во дворе послышался шум грузовой машины. Это Васька из Малого дров привёз. Отлично, будет чем заняться дней пять, а то и неделю. Павел Петрович обулся и вышел во двор.

— сюда! Вась сюда!

Он замахал машине руками. Водитель увидел и повернул к дому. Паша вышел за двор к дровнице. Васька подъехал на своём старом ЗИЛе, в прицепе которого были наложены не колотые дрова. Васька выпрыгнул из кабины и подошёл.

— здорово Павел Петрович.

— здорово Васька.

— я быстро. Отгружусь и обратно, а то сегодня ещё надо в Озерки ехать.

— давай, давай.

Васька был молодым парнем двадцати семи лет. Светлый, кудрявый, синеглазый весельчак. Он в один момент залез в кузов прицепа и откинул борт. Пиленые кругляши молодых стволов сосен и берёз покатились на землю. Остальные он подгонял руками и ногами выбрасывая их следом. Покончив с дровами, он так же быстро спрыгнул на землю, взял деньги, пожал руку Паше и запрыгнул в кабину. Ветер стих, Павел Петрович проводил взглядом машину и достал сигареты. Закурил и пошёл в баню за топором.

Сейчас я всё разложу по порядку, ну а потом буду колоть, решил он. Положив топор в сторону, он взялся расставлять кругляши вдоль стенки дровницы. Так делал его дед, потом его отец, а теперь и он. Ставил он их не спеша, сначала два нижних ряда, следом также по два вверх. Сложив уже три уровня в длину по десять шириной по два, он присел на один и задумался. Впереди он увидел знакомый силуэт. Это был Ванька Лацис. Местный пьяница. Пил он постоянно. Павел Петрович и не помнил даже когда он этого бездаря видел трезвым. Жил Ванька один, на другом конце деревни, в доме оставленным ему родными. Он ни делал ничего. Шлялся, пил, любил приезжих за то, что те ему наливали, редко ходил на рыбалку, да и там пил. Одно ему название — пьяница. И вот он то и шёл прямо на Петровича, который сидел и смолил очередную сигарету.

— Павел Петрович здравствуй!

Он подошёл и пожал ему руку.

— здравствуй Ваня! Ты ко мне?

— ага. Вот мимо шёл, думаю давно не виделись, зайду, поздороваюсь.

— я не пью Ваня, ты не забыл?

— Павел Петрович, ну как же? Что ж ты меня сразу, как скотину. Я всё помню. Десять лет как не пьёшь ведь.

— это так. Ну ладно, чего хотел?

— да ничего. Просто так пришёл.

— ну коль просто так, то проходи.

Паша поднялся с пня, выбросил сигарету и пошёл в дом. Ваня шёл следом.

— я пока печь разожгу, а ты сядь посиди.

Иван кивнул и сел на диван, что стоял в углу комнаты.

2

Павел Петрович сидел на своём любимом стуле за столом со стаканом в руках и периодически вставал проверить огонь в печке. Ванька, выпивший уже второй стакан, всё говорил.

— Россия лучше

— чем же?

— Америка продажная

— ааа. А мы то — нет. Кругом честные все сидят да?

— и латыши эти, такие же.

— так у тебя отец латыш.

— а, да я перепутал. Хохлы! Хохлы! Вот кто во всем виноват!

— Ваня. Твоя ж матушка хохлушка. Ты чего Ваня? Ты что несёшь?

— да и не знаю. Перебрал видно.

— то-то видно.

— блин такая страшная эта штука рак. Кругом народ мрёт из-за него.

— из-за всего он мрёт.

— но рак это жуткая, страшная штука

— знаешь что страшная штука? Знаешь? Жизнь страшная штука! Бесконечные смерти, бесконечные войны, психи, маньяки, военные! А рак это болезнь! Хреновая конечно, но болезнь. И умирают рано или поздно все. И мы с тобой сдохнем.

— вот ты начал Паша. Я нормально поговорить с ним хотел, а ты… (он махнул рукой) может ещё винца?

— налевай уже, чего спрашиваешь? Десять лет не пил. Десять! А тут ты! Вань? Ты сам то — не устал?

— от чего же?

— от винца своего! Ты же каждый божий день его пьёшь.

— да я как-то уже и привык к нему.

— ещё бы. Не привыкнешь тут. Блин ты ведь просто так пришёл. Достал он свою бутылку. Ах, Ваня, Ваня, а я так себя хорошо чувствовал.

— кстати. Скоро война!

Радостно, громко сказал Иван. Он сидел всё там же на диване, как и когда он только зашёл в дом. Он был доволен собой, слегка пьян и весел. Большим умом он славился, зато язык развязывался сразу после первого стакана. И язык этот было порой не остановить. За что безобидный и добродушный пьяница Ванька иногда получал по голове, от тех с кем он пил своё любимое вино.

— что за чушь? Какая война?

— не знаю. По телевизору говорят, что мы и там и сям, вот думаю, скоро будем воевать. К тому же эти ввели, как их? Название ещё такое дурацкое, не нашенское. Не русское. Ну как же их?

— кого?

— санции, спанции, сканции. А вот вот, вспомнил! Санкции!

— чего?

— санкции. Это какой-то запрет. Американцы эти ввели и немцы проклятые.

— так и что?

— как что? Война будет.

— не дури.

— правда, правда. С нами воевать будут.

— не будут.

— а если и вправду война? Пойдёшь воевать?

— нет. Не пойду.

— так тебя ж убьют тогда.

— да пускай убивают. Я своё пожил.

— ну а за детей?

— дети сами справятся.

— не понимаю я тебя. Вот я пойду.

— ты? Куда ты пойдёшь? Самый первый в лес убежишь, не смеши меня. Что я, не знаю тебя что ли.

— ты как хочешь, а я пойду. Я буду сражаться.

— с кем? За что?

— да с кем угодно, за свободу.

— а если они придут тебя освобождать? Да и какие сражения? Ты водку победить не можешь.

— а я буду пить и стрелять.

— ага. Или просто, будешь пить. Да и не будет никакой войны. Кому мы нужны?

— американцам. Это всё они. Ты что, телевизор не включаешь?

— Ваня, я его, как три года выкинул. Выкинул и сжёг. Твой телевизор.

— ну тогда всё понятно. Ты просто не знаешь, что происходит в мире.

— Ваня, да мне плевать. Плевать, что происходит в мире, плевать что происходит в стране. А всё потому Ваня, что мы с тобой точно ничего не изменим. Мы с тобой сгнившие давно не нужные части, маленькие, еле видные части этого механизма, если конечно и механизм есть.

— нет ты не прав. Мы важны. Важны наши голоса, важны наши мнения.

— кому они важны Ваня? Правительству нашему? У нас президент двадцать лет один и тот же, а я все выборы голосовал за другого. И дети мои голосовали тоже за другого. Кому нужны то они? Вот ты за кого голосовал?

— я за Лупина. А чем он тебе не нравится?

— мне на него плевать на твоего Лупина. Не должно Ваня в демократичной стране, какой мы себя считаем, править, как в царское время по десять двадцать лет. Они должны меняться. Все. Абсолютно все, должны меняться.

— он защищает нас от американцев. Ты не прав. В конце концов, он один — лучший. Что без него наша страна? Где бы мы были?

— а сейчас, где мы Ваня? На три деревни один мой трактор. На три деревни одна ферма, на которой осталось то всего тридцать голов. Что он сделал то для нас? Для тебя Ваня?

— кстати Паш. Я тут хотел сказать.

Начал заминаться Ваня. И он глубже уселся в диван. На лице проявился его нервный тик, который он не мог заглушить даже алкоголем, его левый глаз быстро задергался.

— Павел Петрович, тут новость есть, какая.

Ваня уставился на стакан и замолчал.

— ну, говори уже. Чего молчишь? Какая новость?

— ферму… Павел Петрович закрывают. Мишка бригадир сказал, что в пятницу всех на бойню повезут.

Ваня тут же выпил целый стакан, но глаз дёргаться не перестал. Он встал, подошёл к столу и наполнил стакан.

— что ещё?

Спокойным голосом спросил Павел Петрович, не глядя на Ивана. У того затряслись руки, но стакан удержал.

— ещё… Ещё лошадей тоже на бойню.

Дрожащим голосом сказал он и выпил стакан.

— вот как. Хорошо… Очень хорошо… Ты молодец Ваня, что сказал. Следи за печкой, я сейчас. Не успел Ваня сказать и слова, как Павел Петрович надел пиджак и вышел из дому. Закат вдалеке горел красным. Солнце где-то там висело, но видно его уже не было. Облака плыли по небу, как ленивые огромные рыбы. Ветра не было. Он открыл калитку и вышел за двор. Он шёл быстрым, большим шагом тяжело дыша. Остановился у соседской берёзы. Из заднего кармана джинс он достал пачку сигарет. Новую красивую пачку с английским буквами, подаренную дочкой. Достал коробок спичек, зажёг одну и прикурил. Убрав всё обратно, он тем же шагом пошёл дальше. Минув шесть домов, он свернул вправо и пошёл в горку. До прикуренной сигареты он так и не дотронулся, она сама себе тлела в его большой руке. Дом бригадира был на самом отшибе деревни. Дом, который строил ещё его дед, достраивал отец, а переделывал бригадир. Его окружал красивый железный листовой забор. Во дворе бегали куры и гуси. Собаки, а тех было десять штук, забившись, кто в конуру, кто под дом, лежали, поглядывая за домашними птицами. Миша Семенов сидел на кухне и пил третью чашку кофе, погружённый в мысли о закрытии фермы. Как я всем об этом скажу? Как? А как Паша? А когда он узнает про лошадей? Он же может сорваться. Да и что будут делать все остальные. И я. Что? Этот гавнюк Павлов из администрации, ему ведь плевать. (ваше молоко никому не нужно. Вы кроме молока ничего делать не умеете. Сейчас порошок все пьют — и я кстати пью. Вот — что надо делать. Через месяц, кстати, запустим завод, сможете Михаил Степанович перейти туда работать. Инженером. И местных своих тоже подтяните, пять тысяч это знаете не три на ферме. Возить всех будут на автобусе. И на завод и домой. Так что Михаил не беспокойтесь. И вот что ещё, как с бойни расчёт получишь, ко мне. Я тебе премию выпишу). Ага, нужна мне твоя премия, рожа толстая. Ты бы за меня людям сказал, что они на завод идут работать. А Паше, как я это скажу? Ведь и лошадей то его любимых тоже на бойню. Засунул ты бы свою премию себе в жопу Павлов и катился бы к чертям. Да. Вот, что надо было ему сказать, а я не смог… А Паша смог бы. Надо выпить. Миша встал из-за стола, открыл холодильник и достал от туда бутылку водки. Взял чистый стакан, открутил крышку и налил половину.

Павел Петрович выкинул потухшую сигарету и открыл калитку. Ну, Миша, поддался на деньги. Сдался. Мой лучший друг. Муж моей младшей сестры Марины. Ведь мы с тобой не разлей вода, были, и что? Мне, мне не сказал, что ферму закрывают. Ну, погоди, сейчас поговорим.

Он прошёл двор, собаки лежали также молча. Они все его знали. Никто бы не посмел из них гавкнуть на него. Поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Послышались шаги. Тяжёлые и не быстрые. Он сразу понял, что идёт Миша. Заскрипев, открылась дверь. В проёме показался его друг. Павел Петрович шагнул назад, человек в проёме подался вперёд. Да, это был Миша. Он расставил руки и хотел обнять пришедшего гостя, как всегда это делал, когда Паша приходил к нему. Но в это же мгновение, Паша поднял левую руку и ударил его в лицо. С размаха, чуть ниже правого глаза.

— ну и сука ты Миша…

И тут же развернувшись, он зашагал прочь. А Михаил Степанович упал спиной на деревянный пол крыльца и заплакал.

11.12.13…

Я перебил его. Я надрался, как скотина. Язык не вяжет, еле сижу, но мысли не дают ему покоя, да ещё эта сумасшедшая музыка.

— нет, нет послушай. Всё самое лучшее уже сделали и сделали давно. Литература — стихи, проза, романы — это всё написано. Лучший рок-н-ролл сыгран и лучшие тачки сделаны — этого не исправить и слава богу! Послушай меня, то что делают сейчас это жалкое подобие и попытки взобраться на олимп. Но на олимпе нет мест. Да бывают проблески одних из миллионов, но они гаснут сразу после первого успеха, первого взлёта, альбома, книги. Мы деградировали. Мы не поколение Х. Поэтому давай послушаем, что-нибудь старое.

— ладно, включу. Но думаю, что всё-таки ты не прав. Ты рассуждаешь не правильно. Как старпёр единоличник. Или нет, как мудак.

— наверное, наверное, ты прав — я мудак. Но, наступит время, и ты всё поймёшь. Я не осуждаю, не навязываю, я просто перебрал. У всех свои вкусы, поэтому да ты — прав.

— может ещё выпьем?

— чего ж нет, наливай.

— кстати, как твоя книга?

— в смысле?

— продаётся?

— конечно, конечно-нет. Кто будет покупать это дерьмо? Поэтому-то я и торчу на этой дрянной работе.

— да, работа и впрямь дрянь.

— это точно.

— ну.

Человек напротив меня встал, взял со стола сигарету и поджёг её. Затянулся, его лицо растянула улыбка, он взял рюмку и поднял её.

— за работу!

— за отечество!

— за курс!

— за рок!

— выпьем же!

— так за что?

— за алкоголь

— за него любимого.

Мы чокнулись и сели по местам. Давно мы так не сидели. Лет шесть или семь, да давно. Шесть лет! Шесть лет — это срок, большой срок. Надо ещё выпить, побольше, за всё, за все шесть лет.

13.14.15…

— я же тебе говорил. Ну, зачем мы туда попёрлись? Зачем? Что мы там не видели? Дома бы посидели. Выспались бы, в конце концов. Нет, дёрнул тебя чёрт идти. Зачем? Скажи мне? Там будет интересно, посмотрим на людей, покричим, выскажемся! Кому надо то это? Митинги то твои а? Плохо живётся тебе?

— да нет, нормально живётся.

— ну а теперь то, поди, похуже будет а? Теперь минимум три годочка нам выпишут товарищи в форме и будем чётки да иконы делать, здорово? Здорово? Чё молчишь? Язык проглотил? Руки то не жмёт? Вот мне жмёт. Зачем господи я тебя послушал. Жил нормально. Работал, деньги на машину копил. Копил. Копил! Слышишь! Теперь то что мне копить? Плакаты эти сраные с Лупиным? В душ тёплый сходить — не схожу. Пожрать нормально не пожру. Господи ну за что?

— слушай ну мы же с тобой поэты. У таких как мы в крови бунт и революция. Мы для этого рождаемся.

— ага, как же. Плевать я хотел на твой бунт! Плевать я хотел на твою революцию! Я свободу люблю, понимаешь? Да, да свободу в четырёх стенах. Но это лучше чем в кандалах на параше! Я не убийца, не маньяк, не вор — что я там буду делать? Раскаиваться? За что? И кем я буду то потом? Куда я пойду? Работать, кем я буду? Дворы мести? Нет, господи ну зачем я попёрся с этим придурком на этот долбаный митинг. Да ещё и со своим везением. Поймали то из пяти тысяч! Из ПЯТИ ТЫСЯЧ! Сорок человек. Сорок. И меня. Меня — идиота. И тебя — идиота. Да я сейчас расплачусь…

— да может обойдётся. Может не посадят. Ты чего? Жизнь то не заканчивается, за то ты отстаивал свой голос, своё мнение. В конце концов ты же пишешь отличные вещи, а человек пишущий, там быть был обязан.

— пошёл ты. Ничего я не отстаивал. Просто так я всё это пишу. Ничего секретного, ничего вызывающего. Просто стихи… И вот те на — тюрьма. А я на море хотел поехать, летом этим. Вот ты был на море?

— был.

— был. А я не был! За двадцать три года ни разу не был!

Он опустил голову на руки. Потом поднял и посмотрел на противоположное окно, даже не окно, а форточку милицейской машины.

— там то наверное хорошо. Тепло. Пляж песчаный. Девушки красивые гуляют. Море пенится и шумит. Оно ведь большое?

— большое.

— да должно быть чертовски большое. Такое большое, что край там где закат. А закат должен стекать в него. Да… Я бы там смог кого-нибудь полюбить. Или меня кто-нибудь смог бы полюбить. Но нет. Я здесь и я с тобой, еду в кутузку на допрос или куда мы там едем? Не важно… Важно, что не на море.

Он опять опустил голову на руки и замолчал. Машина остановилась, открылись двери. За ними в серой форме стоял хмурый лейтенант лет тридцати и смотрел на нас.

— на выход.

Мы вылезли и встали рядом с ним. Он достал ключи и расстегнул нам наручники.

— валите отсюда и что бы я вас больше здесь не видел, — хрипло сказал лейтенант и захлопнув двери, сел за руль. Машина тронулась. Я достал пачку сигарет и одну протянул Паше. Мы стояли на том же месте, где нас и забрали. Он посмотрел на меня и взял сигарету.

— море?

— море!

Content

Дмитрий Алексеевич Осин
Валить деревья

Венера

Валить деревья

Среди ёлок, елей и сосен

Пожары

Из города

С севера

Душа

Тополь

Костёр

Запах солнца

Уходящих вперёд

Скоро война

11.12.13…

13.14.15…