Акбузат

Башкирский народный эпос в прозаическом переложении Айдара Хусаинова

Как Хаубан пел песню

— Ай, Урал, ты мой Урал, великан седой Урал! Высоки твои кручи, глубоки твои ущелья, широки степи! Зелены твои леса, прозрачны твои реки, что текут без шума и вздоха. Родники твои глубоки, бездонны твои озера, малые лягушки кричат так, словно весь народ твой собрался на свадьбу, дикий твой лук и щавель сладки, как самое дорогое праздничное угощение!

— Так пела душа мальчишки, который шел по дороге в летний день — один-одинешенек, без товарищей-спутников. Вот он показался на гребне высокой горы, перевалил хребет и пошел в долину, оглядывая ее с высоты своих пяти лет. Немало горя вместили они, эти годы — погиб отец, пропала мать, и начался тогда долгий путь от жилища к жилищу в поисках куска хлеба, и каждый был омыт горькими сиротскими слезами.

Да, вот как начинается рассказ о жизни и славных подвигах батыра, имя которому Хаубан.

Как Хаубан встретил старика Тараула

С гребня горы увидел Хаубан красавицу Агидель. Плавно несла река свои воды по пути, что когда-то прорубил славный воин Идель, сын Урал-батыра. В тот год разлилась она широко, низкий берег ее превратился в болото. Подойдя ближе, с той стороны услышал Хаубан жалобную песнь курая.

Пошел он по болоту в сторону Идели и вскоре увидел стадо коров, которое пас старик по имени Тараул. Он-то и играл на курае, извлекая из него звуки один другого горше.

— Здравствуй, дедушка! — поздоровался с ним Хаубан.

— Здравствуй, сынок, — приветливо откликнулся старик. — Как твое здоровье? Все ли благополучно в твоих краях?

— Спасибо, дедушка, — отвечал ему Хаубан. И таким добрым и ласковым показался ему тот старик, что сам не заметил, как рассказал Тараулу всю свою, пока небольшую, но такую горькую.

Тяжко вздохнул старик, услыхав этот рассказ.

— И самому-то живется несладко, — проговорил он печально. — Но когда слышу и вижу таких, как ты, сердце мое ноет и болит как от самого нестерпимого горя.

Умолк Тараул, задумался. И Хаубан молчит, тишины не прервет.

Вздохнул старик еще раз и принялся собирать свои снасти для охоты.

— Пойдем, сынок, к воде, — сказал он Хаубану. — Может, щуку поймаем, будет чем поддержать голодное брюхо.

Взял он в левую руку петлю для ловли рыб, в другую — хызма[1], с которой никогда не расставался, и пошли они вместе к реке.

По дороге старик Тараул рассказал о своем житье-бытье.

— Пасу я скот у бая Иргиза. Эй, жадная жена у того бая! На целый день дает она миску кислого молока да головку курута. С такой еды не разжиреешь, как бы ноги не протянуть. Вот и хожу в лес, из своей хызма птиц постреливаю, петлей щук полавливаю. Под вечер ставлю снасти на сома — здорово берут они на лягушек. Ежели не промышлять таким вот образом, трудно прожить, сынок.

А Хаубан по дороге с большим любопытством разглядывал хызма. Наконец он вздохнул и сказал простодушно:

— Эх, дедушка, если бы у меня была такая хызма, я бы тоже научился стрелять птиц и не ходил голодный.

Не ожидал таких слов Тараул, только и пробурчал, мол, так бы оно и было, да замолчал надолго. А у самого закралось в душу сомнение — вдруг узнал мальчишка эту самую хызма, ведь досталась она старику от отца Хаубана!

Наконец, чтобы доподлинно удостовериться, решил он задать такой вопрос мальчику:

— Твой отец покойный был хорошим охотником, стрелком, метким стрелком, сынок. Помню, была у него хызма. Теперь ее, наверное, уж нет.

— Ах, дедушка, — простодушно отвечал Хаубан. — Люди говорили мне, что когда отец умер, у матери моей ничего не было. Вот она и отдала хызма, выменяла его на холст для савана.

Убедился Тараул, что безгрешен мальчик, нет у него на сердце никаких камней, что скрываются под водой, еще раз проронил слезу.

— Можно было, конечно, и в старой одежде похоронить твоего отца, — сказал он наконец, качая головой. — Да видно, мать твоя решила проститься с ним, как подобает. Что же, понять можно. Ведь был он спутником ее жизни, вместе с ним прожила она долгие счастливые годы.

— Эх, дедушка, что говорить, что было, то было, — горько улыбнулся Хаубан, но слезы и ему навернулись на глаза.

— Сказывали мне люди, что у матери моей после смерти отца ничего не осталось, не могла она провести поминки, как положено, — на третий, седьмой и сороковой дни. — Вздохнул Хаубан и продолжил свой горестный рассказ:

— Ушла мать в слезах из дома, хотела выпросить что-нибудь у людей. Ушла и пропала, с тех пор я ее не видел. Я тогда был совсем маленьким, даже не помню, как это было.

Долго молчали мальчик и старик, шли и шли к реке. Только когда осталось до нее совсем немного, вздрогнул Хаубан и почти шепотом проговорил:

— Раз уж мать пропала, хоть бы хызма осталась! Не ходил бы я, не зная, что делать, как медведь шатун, хоть бы охоте выучился.

И так горько прозвучали эти слова, что старик глубоко задумался и долго-долго молчал.

Вдруг он, решившись, остановился. Остановился за ним и Хаубан.

— Сынок, сынок! Хватит тебе маяться! — с мукой сердечной в голосе выговорил старик Тараул. — Я уже стар, мне шестьдесят лет. Еще столько же я не проживу. А ты пока еще малое дитя, у тебя все впереди. Вот, возьми эту хызма, такой хызма ни у кого на всем Урале нет! Храни ее как память, никому не говори, где взял, береги от злых людей!

Сказал так Тараул и протянул хызма Хаубану. От радости мальчик не знал, что делать, что сказать, крепко обнял хызма, прижал к груди. Наконец он пришел в себя и от всей души поблагодарил старика.

Весело стало обоим, быстро навострили они петлю и поймали большую щуку. Сварили ее, утолили голод и прилегли отдохнуть.

Наконец день стал клониться к закату, настал вечер. Попрощались тогда старик и мальчик и пошли в разные стороны, куда вела их судьба, которой они не знали.

Как Хаубан подстрелил золотую утку

День ото дня, год от году рос Хаубан. Теперь, когда у него была хызма, он не знал голода — жил охотой, так добывал себе пищу. Не хватало ему сноровки, и потому попадалась в руки только мелкая дичь.

Прошли годы. Однажды, когда ему исполнилось семнадцать лет, шел Хаубан по берегу лесного озера и вдруг увидел — плывет по воде золотая утка! Быстро прицелился егет, выстрелил, попал!

Бросился он в воду, чтобы достать свою добычу, уже начал было подгонять ее к берегу, как утка заговорила с ним человеческим голосом.

— Знай, егет, — не утку ты подстрелил, а любимую дочь падишаха Шульгена! — сказала она человеческим голосом.

Удивился Хаубан таким речам, даже перестал руками грести. Тут его ноги достали дна, и он поднялся в полном недоумении.

Сказала ему тогда утка такие слова:

— Не вытаскивай меня из озера, не разлучай с родным домом! Отблагодарю тебя стадами большими, все, что захочешь, дам тебе!

— Ну что же, раз такое дело, — из воды я тебя не вытащу, да только вот ты — моя первая большая удача. Не пытайся нырнуть, я тебя из рук не выпущу, — сказал тогда Хаубан. — И сам я, и отец мой, и мать выросли в голоде, знали нужду и лишения. С малых лет остался я сиротой, рос в унижении, не знал, куда себя деть, куда приткнуться. И потому теперь, когда пришла ко мне удача, я тебя из рук не выпущу.

Отвечала ему утка:

— Зачем тебе я? У моего отца во дворце столько богатств, хватит тебе до конца жизни, его дворец высотой с Иремель полон золота и драгоценных каменьев. А уж коней самых разных мастей в несметных табунах собрал мой отец видимо-невидимо, проси, сколько хочешь, уноси, сколько сможешь, только отпусти меня, егет!

Крепко держал ее Хаубан, не смогла его разжалобить утка. И тогда она ему сказала так:

— Послушай, егет, самое драгоценное, что есть у моего отца, самое драгоценное, что есть на всей земле — это его конь Акбузат. Он — предводитель всех табунов, на него можно положиться в трудный час. Нет огня — он его добудет, нет воды — достанет. Через бескрайние моря перелетит он, словно птица. Когда увидишь ты его, егет, поймешь, что нет на свете коня прекрасней — грива его белая, как шелк, сам он светло-серой масти, уши торчат, словно камыши, глаза отливают бронзой…

— Сладкие у тебя речи, — прервал ее Хаубан. — Да только нет у тебя ничего. Не обманывай меня, я не хочу остаться с пустыми руками.

Рассердилась тогда золотая утка, сказала она Хаубану:

— Я дочь падишаха, зачем мне тебя обманывать? Чтобы умереть на суше, пожалев богатства, которых у меня много, и которые, коли буду жива, добуду еще? Озеро это — мой дворец, каждый день, обернувшись золотой уткой, я здесь купаюсь. Если возьмешь меня на сушу, я стану всего лишь куском мяса, который даже съесть нельзя, потому что я — дочь воды. Выбирай, егет, два выхода есть у тебя. Если же ничего не выберешь — останешься ни с чем.

Увидела утка, что Хаубан все еще пребывает в нерешительности, закричала громким голосом:

— Егет, отпусти меня, а сам иди вперед, не оборачиваясь! Подожди немного, и тогда из воды выйдут табунами лошади, стадами — коровы, чье вымя полно молока, но телят у них нет, отарами выйдут овцы, да без ягнят. А последним выйдет к тебе Акбузат, покровитель всего скота. Поднимет он бурю на земле, с шумом рассечет озерную гладь. Если будешь терпелив — дождешься его, по лбу его погладишь — и тогда он с тобой заговорит. Будет он другом тебе, не покинет ни в пути, ни в бою. А теперь отпусти меня, егет! Пора мне уйти к себе, на дно озера! Там место мне! Подводной страны я красавица! Только в ней я могу жить!

Призадумался тут Хаубан. Заманчиво было стать обладателем неслыханного богатства, да вот беда — если уйдет чудо-утка, с чем он тогда останется?

Потому и сказал просто:

— Хочу испытать тебя, красавица! Коли не можешь ты жить без воды — наберу ее в сарык[2] свой, посажу тебя. Начнут выходить стада — отпущу, живи тогда привольно, на просторе своего озера!

Покачала головой утка, нахмурилась:

— Как же выйдет скот из воды, если я не расскажу отцу, что со мной приключилось? Ведь это он — хозяин всему подводному царству. Не отпустишь меня, егет, пользы от меня тебе не будет — на суше я поблекну. Водяная дева, создана я из лучей и пламени. Солнце тебя греет, а меня растопит, словно масло в жаркий день. Одна только капля от тела моего, упавшая на землю, отравит, высушит ее, словно самый сильный яд!

Сказал так утка и замолчала, ни слова от нее больше не добился Хаубан. Подумал он и решился сделать так, как она просила — отпустил ее в воду, а сам пошел от озера, не оборачиваясь.

Не успел он отойти шагов на двадцать, как за его спиной послышалось ржание лошадей, блеяние овец, мычание коров. Возрадовался Хаубан, понял он, что не обманула его водяная дева.

Но радость его была недолгой, потому что вдруг поднялся страшный ветер, началась буря, стало трудно дышать и идти, даже на ногах теперь егет держался еле-еле. Куда идти, что делать, что подумать — не знал Хаубан, и потому не нашел он ничего лучшего, оглянулся посмотреть, что же это творится у него за спиной…

И увидел он тогда небывалое — из воды бесчисленными волнами выходили табуны лошадей, стада коров, отары овец… Словно волны ступали они на берег, теснились, затопляли словно наводнение.

Вдруг посередине озера появилась голова прекрасного коня. Мощным рывком двинулась она к берегу. Это был Акбузат!

Хаубан смотрел на него, не спуская глаз, и взгляды их встретились…

…Задрал тогда Акбузат морду к небу, испустил громкий крик и… нырнул в озеро. Увидев это, вслед за ним хлынули обратно все бесчисленные табуны лошадей, отары овец, стада коров. В тот миг, когда мелькнул хвост последнего животного, буря утихла. Ошеломленный, вернулся Хаубан на берег, но он был уже пуст…

Долго сидел на берегу Хаубан, но из воды так никто и не появился. Опечаленный, отправился он домой.

Как Хаубан убедился, что утка говорила ему правду

Вернулся Хаубан на яйляу[3] и видит — разметало буря кибитки и юрты в разные стороны, люди становища собрались одной толпой, растерянно переговариваются, понять не могут, что за беда с ними приключилась. Выделялся среди них незнакомый старик, громким голосом рассказывал он о своей беде. Опирался тот старик на длинную палку, в руках держал пастушеский кнут, говорил так:

— Неподалеку от ваших мест смотрел я за стадом. Вдруг началась страшная буря. Разметала она мое стадо в разные стороны, как ветер осенней порой разбрасывает в разные стороны опавшие листья. Разбежались мы кто куда, и сам я не помню уже, где был, обо что ударился. Знаю только, что попал к вам. Ищу теперь своих пропавших коров.

— А что это за буря такая была, невиданная да неслыханная в наших краях? Случалось ли такое прежде? — спросил его Хаубан.

— Эх, сынок, много в жизни тайны, — отвечал ему старик. — На моем веку такой бури тоже не бывало. А вот в молодости моей старики рассказывали, что когда-то, давным-давно весь мир был затоплен водой. Было это в то время, когда и наших предков еще на свете не было, и Урал-гора еще не поднялась из пучины на белый свет, и в этих краях не было ни одного живого существа о четырех ногах — что диких зверей, что домашнего скота.

Жили здесь тогда только дивы, а правил им водяной падишах. Вот в те времена и явился сюда батыр по имени Урал, войной он пошел на дивов. Там, где ступал конь его по имени Акбузат, встали из воды Уральские горы, высохла вода.

Когда водяной падишах понял, что проиграл войну, отыскал он бездонный омут и нырнул в него. Нет дна у этого озера, потому что сливается оно с большой подземной рекой. Потому Урал-батыр и не смог одолеть водного падишаха. Звали его Шульген, потому и озеро это называется в народе Шульген.

Прошли годы. Умер Урал-батыр, умерли и его сыновья. Подводный падишах приказал похитить Акбузата, привести его к себе. Стал он время от времени появляться на Урал горе верхом на Акбузате — крылатом коне. Старики и рассказывали, что Акбузат, выходя из воды, вспоминал своих погибших батыров. Тогда он рвался вперед, бил крыльями, и тогда и поднималась на земле невиданная буря, от которой рушились горы, разлетались в разные стороны скалы, все на свете летело вверх тормашками.

Вот что рассказывали в старину бывалые люди. И я тогда подумал — уж не такая ли буря приключилась сегодня?

Тут Хаубан понял, что подводная девушка говорила ему правду. Однако знание свое он решил придержать при себе. «Мало ли что может случиться, — подумал он. — Еще скажут, мол, ходишь тут, вызываешь бури ни с того, ни с сего».

Тем временем старик вызнал все, что мог, и решил отправиться дальше, искать пропавшее стадо. Остановил его Хаубан, пригласил в свою юрту, предложил ему передохнуть, чтобы потом отправится на поиски вместе. Не хотелось ему расспрашивать старика принародно, лучше было бы поговорить с глазу на глаз.

С радостью согласился старик, буря его порядком потрепала, ему нужен был отдых.

Пришли они в юрту. Хаубан усадил старика на почетное место, заварил ему чаю и потом только приступил к расспросам.

Отвечал старик, что зовут его Тараул, много лет уже пасет он стадо у бая по имени Иргиз.

Вспомнил тут Хаубан старого пастуха, который подарил ему хызма, обратился к нему.

— Дедушка, а меня ты не узнаешь? — спросил он ласковым голосом, засветившись всем лицом.

Оглядел старик Тараул Хаубана с головы до ног, вздохнул:

— Нет, сынок, никак не припомню. Стар ведь я, глаза мои помутились, а ведь какими были зоркими они когда-то!

Тут он пожевал губами, словно что-то припоминая и наконец спросил:

— Так может, сам скажешь, кто ты. По виду вроде бы храбрый молодец. Уж не из потомков ли ты Сура-батыра?

— Из них дедушка, сын его, — радостно воскликнул Хаубан и рассказал старику о себе, и о том, как получил от него в подарок волшебную хызма, не забыл поведать.

Обрадовался Тараул, прослезился, обнял Хаубана.

— Сынок, сынок, — горячо зашептал он. — Сура-батыр, отец твой, был храбрец из храбрецов, в битве лев, как их мало. При нем подводный падишах не смел показаться на землю, не то что ступить по ней.

Тут память его встрепенулась, он весь подобрался и спросил Хаубана:

— Да, сынок, а сохранилась ли та хызма, которую я тебе дал?

— Конечно, дедушка, — с восторгом отвечал Хаубан. — Я берегу ее пуще своей души, она дороже мне всех богатств земли. Вот она!

И он вытащил хызма из своего колчана.

Дрожащими руками принял ее Тараул, долго рассматривал, но сил у него справиться с таким оружием уже не было. Поцеловал его старик и медленно, с неохотой вернул его Хаубану.

— Сынок, не простая это хызма, знай это, — сказал он сквозь слезы и даже как-то нехотя. — Когда я подарил ее тебе, ты был еще мал, я не мог открыть ее тайны. А теперь скажу — это хызма твоего отца, она осталась от сыновей Урал-батыра! Только ее и боится подводный падишах! Крепко храни ее, никому о ней не говори!

Сказал так старик Тараул и заплакал горькими слезами, потому что дни его молодости остались у него далеко в прошлом, за его спиной, и он не мог больше держать в руках богатырское оружие.

Как Хаубан искал золотую утку

С той поры Хаубан и старик Тараул стали неразлучны, поселились рядом друг с другом, часто говорили о минувших днях. Жили они охотой, и Хаубан никогда не обижал старика, щедрой рукой выделяя ему долю из добычи.

Но была теперь у Хаубана своя тайна, которой он не делился ни с кем, даже с мудрым Тараулом. Хотел он отыскать золотую утку, хотел до конца проникнуть в тайны подземного царства, надеялся увидеть красавицу в ее настоящем облике.

Дни проходили, месяцы пролетали, год промелькнул, словно стрелу кто-то выпустил, а Хаубану никак не удавалось напасть на след золотой утки. Не раз ночевал он на берегу озера, но даже отблеска не увидел, не то что с ней самой повстречаться.

Измученный, возвращался он на яйляу, где вел долгие беседы со стариком Тараулом.

И вот однажды, когда к слову пришлось, спросил он, выходит ли теперь водяный падишах на берег озера, может быть, его кто-то видел…

— С таким человеком я не встречался, — ответил ему Тараул. — Однажды только увидел на берегу женщину, которая вдруг закричала: «Смотрите, смотрите, золотая утка!» Я обернулся, но утка уже исчезла. Ее увидеть так и не довелось. А та женщина сказала мне, что в четырнадцатую ночь каждого месяца выходят из озера голубки, они купаются, смеются, а вот золотая утка больше не появляется. Но об этом люди и раньше рассказывали.

— А что это за женщина была? — удивился Хаубан. — Что она делала на берегу озера?

— Рассказал она, что присматривала за детьми хана Масема, — ответил старик Тараул. — Как-то раз его дочь купалась в озере и исчезла в мгновение ока. Разгневанный хан повелел кормилице не возвращаться, пока не отыщет дочь. С тех пор она и бродит вокруг озера, в голоде и холоде. Давным-давно это было, много лет с тех прошло, — прибавил старик. — Что с ней стало — я не знаю.

Как Хаубан встретил дочь водяного падишаха

Виду не подал Хаубан, что рассказ старика взволновал его. Дождался он четырнадцатой ночи и отправился на берег озера. На небе ни облачка, тишина. Спрятался в кустах Хаубан, но долго хорониться ему не пришлось — вдруг с берега озера послышался плеск и крики купальщиц, не раз и не два что-то блеснуло в лунном свете.

Подкрался Хаубан поближе, но золотой утки он не увидел. Вместо нее на золотом троне сидит прекрасная девушка! Расчесывает она свои золотые волосы, а вокруг нее вьются сизые голуби.

Подкрался ближе Хаубан, выскочил из кустов и схватил девушку за волосы, намотал их себе на руку! Вздрогнула в испуге девушка, бросились врассыпную голуби.

Улыбнулся своей удаче Хаубан, сказал с улыбкой на устах:

— Красавица облик свой изменила — оказывается, она не утка, а девушка…

Глянула на него девушка, узнала тотчас же, удивилась, спросила:

— Как ты смог отыскать меня в эту пору? Как смог пробраться сквозь охрану мою? Отпусти мои волосы, егет, не вмешивайся в эти дела! Голубки мои улетели, весточку с собой унесли. Узнает мой отец — тебе несдобровать! Побереги свою жизнь, егет!

Усмехнулся Хаубан, посмотрел в глаза девушке:

— Скажи свое имя, красавица, — будет о чем рассказать при случае. Или, может, отправимся домой — будем жить-поживать, ночи провожать, дни встречать!

— Не шуми, егет, имени моего не спрашивай, — отвечала ему девушка. — Даже того, что видел меня, никому не говори! Парой тебе не стану — не думай даже на мне жениться! Создана я из лучей и пламени, не тебе унижать меня земною жизнью! Девушка из лучей и пламени не ровня сыну земли! Выросшей во дворце не пристало жить в степи! Нечего тебе тут попусту молоть языком! Если мой отец начнет битву, всю твою страну он повергнет в прах, уничтожит твое племя до последнего человека!

Нахмурился Хаубан, услыхав такие слова.

— Долго я тебя искал, ждал каждого полнолуния, — сказал он гордо. — Теперь не отпущу тебя, как бы горько ты не плакала-рыдала, будто огня хлебнула. Егет я, и потому не устрашится моя душа никого и ничего! Сердце батыра не испугаешь пустыми угрозами. Пусть отец твой битву начинает! Есть у меня дума сразиться с ним, есть отчизна у меня — мой Урал, что в беде одного не оставит!

Услыхала эти слова девушка, стала думать: «Что же это за егет такой? Отца моего не боится!»

Стала она говорить Хаубану:

— Егет, ты себя батыром называешь, так говоришь, словно горы можешь перерубать одним ударом! Не видал ты еще дивов, что стерегут владения моего отца! А когда в тот раз я табуны коней гнала для тебя, когда Акбузат — их предводитель — готов был с ними выйти, когда кони, выходя из воды, ржали, когда овцы блеяли, коровы мычали, устилая степь, словно ханские стада — как ты себя повел?

Когда вслед за ними появился Акбузат, что жаждал тебя увидеть, когда он грозно застучал копытами, когда рванулся вперед, рассекая озерную гладь, когда крылья его подняли такой ветер, что весь Урал содрогнулся, ты ведь на спину упал, кубарем покатился, словно перекати-поле!

Стыдно стало тогда Акбузату, вернулся он домой и стада увел за собой.

И вот теперь ты смеешь угрожать моему отцу, тому, кто Акбузата оседлал, кто дивов и пяриев[4] и всех существ подводных покорил? Кто ты такой, что ты можешь после этого?

Не дрогнул Хаубан, смело ответил он девушке такими словами:

— Что с того, что отец твой хан в этих краях? Пусть он выйдет мне навстречу на Акбузате верхом, подняв бурю и ветер, не устрашусь его силы, и сердце мое как лист на осине, не затрепещет от страха!

Пусть даже двенадцатиголовый див огнем дохнет на мою страну, пусть начнет битву, проливая кровь обильно, пусть даже пустит мне в сердце стрелу — и тогда не устрашусь я твоего отца!

Сын я Сура-батыра, от него моя сила, богатырского я рода-племени, и потому поклялся — никому не позволю обижать сирот и несчастных, обездоленных людей!

Красавица моя, как бы ты не гордилась, что озеро Шульген глубоко, что отец твой — сильный владыка, что дивов собрал вокруг себя, — если слезы плачущих на Урале сирот соберутся в одном месте — будет озеро поболее твоего, если этот поток размоет могилы батыров, разнесет повсюду их прах — вся земля станет пустыней, вся вода будет отравленной! Где же ты тогда найдешь чистую воду, девушка, что живет в воде, если обмелеет озеро Шульген, в каком таком месте найдут себе глубокий омут твои двухголовые дивы?

Не дадут им приюта горем людским опечаленные Урал, раскинувшийся широко, стремительная Идель, прозрачный Яик!

Испугалась этой угрозы девушка, согласилась взять Хаубана с собой, в свою страну.

— Егет, пусть будет по-твоему, клянусь тебе в этом, — сказала она, обратив к нему взволнованное лицо. — Не будем разжигать войны между нами! Во дворце золотом постелю тебе постель пуховую, отдам тебе все, что пожелаешь. Осмотришь дворец, увидишь всю страну, если меня полюбишь, если назовешь меня Наркас — останешься со мною…

Если ж тебе не понравится у нас, если мало тебе будет страны Шульгена, его дворца, девушки-гурии по имени Наркас — тогда сядешь верхом на тулпара Акбузата, вернешься тогда на свой Урал. Счастье твое — в твоих руках.

Так Хаубан узнал, что девушку зовут Наркас. Чтобы убедиться в ее искренности, потребовал он, что поклялась еще раз. Не стала противиться ему Наркас, произнесла слова клятвы. Настало время отправиться к падишаху озера.

— Закрой глаза, егет! — прошептала тогда Наркас. И Хаубан закрыл глаза.

Когда Хаубан открыл глаза, он стоял посередине золотого дворца. С пением подошли к нему прекрасные девушки в невиданных нарядах, угощали егета водными кушаньями и питьем. Не смог Хаубан съесть ни кусочка, выпить ни глоточка, загрустил и все же остался погостить на несколько дней.

Как Наркас говорила со своим отцом

А Наркас тем временем отправилась к отцу. Знала она, что ничто не укроется от его глаз, вот и поспешила сама рассказать, что с нею случилось, пока это не сделали другие. Послушаем и мы ее рассказ.

…Озеро твое, что называется Шульген, всегда было моим домом, — говорила Наркас. — Здесь я не знала слез, жила беззаботно, весело играла, резвилась на его просторах. Сколько охотников пыталось подстрелить меня, думая, что видят золотую утку — никогда не давалась я в руки, отводила их стрелы. Даже сокол земной не мог меня высмотреть на водной глади, даже ветерок вечерний не мог коснуться моих волос — не мог он отыскать себе дороги в черноголовых камышах, дружно сомкнувших свои ряды, даже выдра, для которых они словно родные братья, и то не могла почуять меня, когда я плескалась ночной порой.

Но в последний раз случилось такое, что поймали меня! Обернувшись уткой, укрывшись лунными лучами, плавала я в озере, и вдруг подстрелили меня! Если б я вышла на берег, я бы погибла. Вот почему твоим именем поклялась я батыру, что меня подстрелил — не разжигать между нами огня войны, то, что ему понравится в твоих владениях — отдать, не жалея, не оплакивая. Великой клятвой я поклялась, вот почему тот батыр ныне гостит в моих покоях, гостит без твоего на то согласия, безвестно для тебя.

Отец, скажи свое слово, пусть оно будет достойным клятвы моей. Меткий стрелок-батыр перед тобой, ради меня подари ему из своих сокровищ то, что придется ему по душе, не жалей своих богатств. Иначе придется самой идти за него, отец!

Удивился падишах таким словам, никак не ожидал он подобного рода вестей. Стал он думать, как справиться с напастью, поделился своими мыслями с Наркас.

— Дочь моя, не к добру оказались твои похождения. Еще не рождался в моей стране мужчина, чтобы посмел стрелять в твой утиный наряд, существа, настолько зоркого, чтобы разглядеть твои золотые волосы в сумерках ночных, не было еще на земле. Думаю, что надо нам избавиться от него, иначе не будем мы ведать покоя ни ночью, ни днем. А если мы его изведем, тогда на берегах озера Шульген не будет для нас угрозы никакой, никто не сможет тебе надоедать.

Услышав такие жесткие слова, Наркас опечалилась — ведь понравился ей тот батыр-егет! Стараясь смягчить уготованную ему участь, сказала она такие слова:

— Отец мой, этот юноша явился сюда, доверившись мне. Он не знал, кто я, он думал, что стреляет всего лишь утку! Когда он взял меня в руки, отец мой, услышь меня, тепло его рук передалось мне, оно до сих пор в моей груди! Если кровь его прольется, тело мое судорога сведет, знай это! От ласковых слов, что он мне говорил, сердце мое разорвется, знай это!

Отец, оставь его в живых, не проливай его крови! Весь Урал будет за него мстить! А ведь он не требует от тебя многого — ни трона твоего, ни всех богатств!

Отец, собой заклинаю тебя, младенческими моими годами, не проливай его крови! Не наживай славы дурной, губя беззащитного, доверившегося тебе! Покажи ему Акбузата — коня, испытай удаль его! Если сумеет он поймать Акбузата, пусть на Урале славу себе найдет.

Задумался падишах от таких слов своей дочери, погрузился в молчание. Ушла Наркас, а Шульген еще долго сидел недвижим.

Как Шульген держал совет

Наконец решил водяной падишах Шульген собрать своих везиров[5], вместе с ними пригласил и двенадцатиголового дива, что звался именем Кахкаха, и попросил у них совета.

Тогда и сказал падишаху Кахкаха, так присоветовал ему:

— Если отдашь егету Буза-коня, силу свою упустишь из рук. Уйдет конь из твоих рук — и сам собьешься со пути. Тогда одноголовый аждаха[6] покажется егету бусинкой, двухголовый аждаха — с мешочек станет, трехголовый аждаха — не больше бурдюка окажется. Я, Кахкаха, что страну твою держит в своих руках для тебя, — и я с барсука для него стану.

Вот тебе совет, мой падишах: дворец твой полон девушек земных, одна из них, что дочери твоей собственной прекрасней — дочь Масем-хана! Увидит ее тот егет, забудет о коне Акбузате, девушку выберет, не задумываясь, к ней душой устремится!

Принял тот совет падишах, позвал к себе Наркас, сказал:

— Дитя мое, душа твоя да успокоится! Дам я тому егету, что он пожелает! Когда увидит он наши сокровища, еще больше станет тебя уважать! Проведи его во дворцы, пусть увидит он наших девушек, пусть поговорит с ними, не стесняясь.

Как Хаубан встретил Акбузата

Услышала Наркас повеление отца, поняла, что задумал он хитрость, что решил завлечь Хаубана земными красавицами, тогда забудет егет о ней. Повела она батыра через большой сад, за оградой которого высился золотой дворец красоты невиданной. И когда достигли они его, сказала Наркас Хаубану:

— В этом дворце живет славный тулпар, имя которому — Акбузат! Я говорила тебе о нем, помнишь? Сейчас войдешь ты к нему, увидишь его.

Если втянет воздух ноздрями, заржет громко — смело смотри ему прямо в глаза, если близко к тебе скакнет, встанет на дыбы — стой спокойно, не двигайся. Захочет тебя лягнуть — по крупу его погладь. Уши прижмет к голове — засмейся, скажи: «Я — батыр земли».

Потом, когда он к тебе подойдет, погладь его по спине ласково, вырви два волоса из гривы, на руку себе намотай, два волоса из его хвоста — на ногу повяжи. Тогда он будет твой! Иди же!

Сказала она так и открыла дворец, впустила батыра к Акбузату.

Увидал Акбузат чужака, встал на дыбы, воздух ноздрями втянул, заржал свирепо. Не испугался его Хаубан, пристально взглянул в горящие бронзой глаза Акбузата. Мотнул головою тулпар, попятился и стал бить передними ногами о землю.

От грома копыт проснулись дивы, охранявшие его, стали спускаться с крыши. Увидал это Акбузат, яростно прыгнул к Хаубану, мотая головой. Хотел он ударить егета ногами, затоптать копытами.

Не испугался Хаубан, встал ему навстречу стеной. Закружил тогда Акбузат, повернулся к егету спиной, хотел было лягнуть, но тут Хаубан ласково потрепал его по крупу, снял нервную дрожь. Прижал тогда уши Акбузат, хотел было прыгнуть на егета, но тут, глядя в упор на тулпара, сказал Хаубан такие слова:

— Объездил не одного жеребца я, покорю и тебя, я — батыр с Урала, имя мне Хаубан. Коней, что не любят лихих наездников, я резал своею рукою, и мясо их съедал. Неуязвимую для стрелы Наркас я — меткий стрелок — подстрелил, страну, имя которой Урал, от врагов охраняю я, имя которому Хаубан.

Услышал эти слова Акбузат, присмирел. И тогда дивы один за другим начали выползать из дворца.

Увидел тут Хаубан, что волшебный тулпар Акбузат подошел к нему и голову свою склонил. Поверил он тогда словам Наркас, выдернул волоски из гривы и хвоста Акбузата.

Сказал ему волшебный тулпар:

— Если ты батыр земли, если имя тебе Хаубан-батыр, то я тот самый конь-тулпар. Грива моя силу тебе даст, коли меч ты в руки свои возьмешь, коли волос мой подпалишь, что из хвоста моего выдернул, мигом появлюсь, в бою опорой буду тебе!

Сказал эти слова Акбузат, признал он Хаубана своим батыром и стал ласкаться к нему, прядая ушами. Тогда потрепал его по спине егет и вышел от него.

Увидала Наркас, что Хаубан вышел из дворца, жив и невредим, улыбнулась ему радостно и только потом повела за собой.

Как Хаубан встретил Айхылу, дочь Масем-хана

Когда Наркас привела Хаубана к воротам серебряного дворца, она сказала ему так:

— В этом дворец живет много девушек, все они — красавицы, одна другой краше. Но среди них увидишь ты одну, что ликом светлее луны… Ямочки у на обеих щеках, черные брови у нее вразлет, увидишь сам — сквозь длинные ресницы будут смотреть на тебя улыбающиеся глаза…

Талия ее тонка, словно у пчелы, высока ее грудь, как у сокола, волосы в косы заплетены, сверкает она перламутром зубов. Нежно тебе улыбнется, придется тебе по сердцу тебе она…

Зовут ту девушку Айхылу, дочь Масем-хана, похищенная, отцом потерянная. Если полюбишь девушку — у отца ее спросишь, он ее отдаст тебе. На Урал ее увезешь, к отцу приведешь, хану зятем станешь…

Помолчала Наркас, призадумалась, подняла лицо к Хаубану:

— Егет, не забудь, есть тайна одна, о которой ты должен узнать. Как только выйдешь из этого дворца, старуха встретится тебе навстречу. Станет она тебя увещевать тебя речью льстивой да лаской своей.

Не дай ей дотронуться до своей руки, не дай ноги твои обнять, полотенцем вытереть. Если сделаешь так, как я тебе велю — выйдешь на берег озера, подпалишь волос из хвоста коня — тогда без ветра и бури пред тобой встанет сам Акбузат.

Услышал эти слова Хаубан, спросил изумленно:

— Скажи, отчего ты, красавица, тайну, что не доверишь и отцу, мне открываешь? Отчего тайну, что не доверишь стране своей, ты, красавица, доверила мне? По дружбе ли ты так поступаешь? Или ты полюбила меня, близким себе человеком считаешь теперь? Или решила меня испытать? Скажи мне слово свое, ответь без утайки! Что, если я тебя полюблю? Если никому другому сердце свое не отдам?

Прекрасна на небе луна лишь потому, что солнце ласкает ее лик! Оттого, что лучами солнца освещен, и цветок не дает себя целовать. Что с того, если лицо Айхылу улыбкой освещено, а душа лишена тепла? Тогда она будет похожа на луну…

Услыхав эти слова, задумалась Наркас, не зная, что сказать егету. Потом промолвила она такие слова:

— Егет, вот тебе мое последнее слово: я твоей не стану, ты это знай. Батыру, что живет на земле, отец мой не отдаст меня. Прощай!

Скажу еще так — у меня есть любимый, я считаю его равным себе. Он на деле доказал, что, как мужчина, умеет хранить тайну. Никогда я не покину его, никому другому его не уступлю. Имени его тебе не назову — к сердцу моему они привязано.

Услышал эти слова Хаубан, не стал спорить с девушкой.

Тогда ввела Наркас Хаубана во дворец. Множество прекрасных девушек обитало в нем. Все они когда-то были похищены на Урале.

Вошел егет, только раз посмотрел на девичью красоту, стал расспрашивать о житье-бытье.

Выделялась там одна среди всех — статью своей, красотою необыкновенной. Это была дочь Масем-хана, Айхылу. Подошла она к Хаубану, сказала:

— Егет, видом своим напоминаешь ты обитателей земли. Как сумел ты одолеть колдовство этого озера? Как нашел дорогу сюда? Нежных девушек, что привольно живут на Урале, бросил ты одних. Неужто пришел ты сюда искать девушку с поблекшим в заточении лицом? Разве высохло озеро Шульген? Умер его падишах? Или от слез людских, что пролиты от горя, на земле образовались моря и никто теперь не живет на суше? Или перевелись нынче на Урале батыры, что могут сесть на коня, что любят свою страну, как собственную жизнь? Неужто они превратились нынче в рыб?

Или, может быть, обрели сердце льва новые батыры, что искупались в реках крови, пролитой на Урале, в реках молока, сцеженного плачущими от горя матерями, потерявшими своих сыновей? Может быть, дивов они не страшатся, в озере Шульген не тонут, падишаха этих мест не боятся? Может быть, есть в их руках сила, что может Уралу, что потонул в слезах, принести радость?

Всколыхнулось сердце батыра от этих слов, от горя и надежды, что жили в них, и тогда он ответил девушке:

— Неужто батыр тот, кто утонет в озере, полном лягушек? Тот ли батыр, кто с вечера брюхо свое набивает, кто засыпает, поддавшись сну? Тот ли батыр, кто смешит и без того готовых смеяться девушек? Тот ли батыр, кто, подстрелив безобидную утку, всех угощает ее мясом? Кто садится на коня, который покорен даже малому ребенку? Кто ночами срезает веревку у коновязи и уводит насильно девушек, чтобы ласкать их против воли? Кто в темном лесу нелюдимом поет скорбную песню и плачет? Нет, не назовут сыном отчизны того, кто оков не разобьет, когда дочери Урала в подводном дворец льют кровавые слезы в неволе!

Услыхали девушки эти слова Хаубана, окружили его, залились слезами горькими. От жалости к ним у самого егета выступили слезы на глазах. Сдержался батыр, не стал показывать своих чувств, попрощался с девушками и вышел из дворца.

Как Хаубан встретил старуху

Вышел из дворца Хаубана, осмотрелся, но нигде не увидел Наркас. Тут подошла к нему какая-то древняя старуха, стала ему говорить такие слова:

— Егет, оказался ты батыром, на озере Шульген золотую утку подстрелил, к самому хану во дворец явился, дочери его — писаной красавице — пришелся по душе. Любит она тебя, да только смущена оттого, что есть у нее другой.

Научу тебя хитрости одной! Дай мне руку — тогда одним ударом развалишь его дворец, а девушка будет твоей! Дай мне ногу тебе поцеловать — силы в тебя волью.

Не дал Хаубан руки своей старухе, задумался надолго. Не знал он, в чьих словах правда, кто не лжет — Наркас или старуха. Хотел он было вернуться к Айхылу, порасспросить ее о старухе, но ворот дворца открыть уже не смог. И тогда решил он поступить так, как советовала ему Наркас — ни руки своей не дал он старухе, ни позволили ногу поцеловать.

Увидала та старуха, что собрался егет уходить, сказала ему горестно:

— Храбрый ты егет, да только оказывается, есть в тебе загадка — не знаешь ты, кому верить, сравниваешь меня с той, что ходит вся в шелках, золотом увешанная, жемчугами украшенная.

Не касались ее ни ветер, ни дождь, слеза на ресницах не показывалась, с солнцем равняет она себя, с черной землей — тебя. Разве сердце ее ведало печаль? Разве считается она с честью других людей? Разве из-за нее не пролиты озера слез? Разве она не находит в этом радость? С той, что из золотой ложки ест, в пуховой постели спит, среди цветов резвится — стоит ли с ней меня сравнивать?

Подумай, ведь румяные щеки мои иссохли неспроста. Глаза на лице у тебя есть, да только нет глаз у твоей души. Не поверишь моим словам — тогда только половина счастья будет твоей.

Долго думал над этими словами Хаубан, потом шагнул к старухе, наклонился к ней:

— Мать, и лицо, и облик твой говорят о твоих мучительных страданиях. В словах твоих, идущих из глубины сердца, слышна горькая печаль. Одинок я в этой стране, не знаю, кому верить. Открой мне тайну свою, просвети меня, покажи мне путь верный.

Сжала губы старуха, сказала она Хаубану:

— С недоверчивым тайной делиться — все равно что грех на душу брать. С трусливым тайной делиться — свою голову под обух подставлять! За руку возьму — сердце правду тебе расскажет, коснусь твоих ног — путь сам собой для тебя откроется. Если же словами обо всем тебе поведаю — падишах водный язык мне язык.

Задумался тогда Хаубан, так и стоял, не ведая, что делать. Тут вдалеке показалась Наркас. Увидав ее, старуха скрылась из глаз.

Как Хаубан говорил с Наркас

Взволнованно подошла Наркас к Хаубану, обратила к нему свое прекрасное лицо, глянула прямо в глаза:

— Идем со мной, егет, отец мой ждет тебя в гости — один, в своем дворце.

Когда он место тебе предложит, сядь справа от него, когда питье предложит — прими левой рукой. Когда отец тебе еду поднесет — возьми двумя руками, когда отец нож тебе подаст, возьми в правую руку. Улыбнется он, взглянув на тебя, — сощурь правый глаз, вытянет ногу — сиди, руки на груди скрестив. Когда отец с места встанет — приляг на правый бок, когда за меч возьмется — ковыряй у себя в зубах. Когда отец руки протянет к тебе — откинься назад. Тогда дворец задрожит, но ты не бойся, улыбайся, словно ничего не случилось.

Если все это исполнишь, и ты, и Айхылу — окажетесь на родной земле.

Не дослушал ее Хаубан, перебил Наркас, стал спрашивать:

— Что все это значит? В чем тут секрет? Можно ли его узнать у тебя? Или в этом дворце таков издревле обычай?

Услышала этот вопрос Наркас, изменилась в лице, пристально посмотрела на Хаубана. Из глаз ее полились слезы. Обняла она Хаубана, поцеловала. И нашел тогда на него крепкий сон.

Как Хаубан проснулся на берегу озера Шульген

Встало ранним утром солнце, осветило берег озера Шульген. Упали его лучи на батыр, что спал на траве. Проснулся Хаубан, вскочил на ноги, стал протирать глаза. Что такое? Нет ни дворца, ни Наркас, он один на берегу озера. Может быть, все было только сном? Посмотрел тут Хаубан по сторонам и увидел Акбузата, что стоял на берегу озера, прядая ушами, а рядом с ним сидела на траве Айхылу.

Удивился тогда Хаубан, подумал: «Наркас, видимо, обиделась на меня, не повела к своему отцу. Но как тут появилась эта девушка? А Акбузат, я ведь не вызывал его, подпалив волос!»

Пока стоял растерянно Хаубан, к нему подошел Акбузат и сказал сурово:

— Если бы ты не расспрашивал Наркас, открыл бы главный дворец, с престола свергнул падишаха и сам бы стал владыкой озера, с красавицей Наркас свадьбу сыграл.

А если бы руку старухе подал, опознал бы родную мать. Разрешил бы ей ногу поцеловать — узнал бы тайну гибели своего отца, но с красавицей Айхылу разлучился бы навеки.

Удивился этим словам Хаубан, так и не поняв, в чем тут дело, стал расспрашивать Акбузата. Сказал ему тогда великий тулпар, раздувая ноздри:

— Если ты муж, способный сесть на меня, рот не разевай на всякую диковину, чтобы ветер не забрался тебе за пазуху! Бдительным будь, внимательным, не будь разиней, что смотрит по сторонам, раскрыв рот! Не думай, что у милой, которую любишь, душа открыта перед тобой. Обидится — станет тебе чужой, ввергнет тебя в огонь.

Услышала эти слова Айхылу, опечалилась сильно, однако не подала виду. Тут Хаубан поправил поводья, вскочил на Акбузата, уселся поудобнее и подозвал к себе Айхылу. Взял он ее к себе в седло, и вот так все трое они отправились во дворец Масем-хана.

Как Хаубан и Айхылу достигли дворца Масем-хана

Ехали они через горы и леса, страшные реки и озера миновали. Когда невдалеке показался дворец Масем-хана, остановил Хаубан своего волшебного тулпара, спросил Айхылу:

— Вместе войдем во дворец твоего отца или поврозь?

Ответила ему Айхылу:

— Егет, растеряна я, до сих пор не могу поверить своим глазам. Неужели я спасена? Это не укладывается у меня в голове, даже не знаю, как тебе ответить. Если отойду в сторону от тебя хотя на вершок, думая, что враг снова захватит меня, буду снова бояться за себя. А если скажу: «Пойдем вместе», боюсь, подумают, что ты и есть мой похититель…

Ответил ей тогда Хаубан:

— Пока цела моя голова, враг тебя не захватит снова. Если вместе пойдем к твоему отцу, он не посмеет нас обвинить.

И все же ты вернись к отцу одна. Расскажи обо всем, пусть он тебя выслушает, пусть узнает, кто его враг. Если хватит у него смелости, пусть призовет страну пойти войной на Шульгена, отмстить за все беды и обиды. Когда узнаю, на что решился твой отец, если батыров он в поход соберет, чтобы свершить месть, я в стороне не останусь.

Отправилась Айхылу во дворец своего отца, Масем-хана, а Хаубан остался с Акбузатом. Едва он хотел сказать ему, когда они встретятся снова, как тулпар сразу же понял мысли Хаубана и тут же исчез.

Удивился Хаубан, хотел было вызвать Акбузата, подпалив его волос, как тулпар явился откуда-то. Но на этот раз к его седлу была приторочена старая одежда.

Надел ее Хаубан, отпустил Акбузата и отправился вслед за Айхылу в страну Масем-хана.

Как Хаубан пришел в страну Масем-хана

Пришел Хаубан на яйляу Масем-хана, а там народ суетится, валом валит, словно в муравейнике. То там, то сям стоят люди, сгрудились в кучки, взволнованно говорят о чем-то, руками размахивают.

Подошел тут Хаубан к людям, справился о здоровье, о себе рассказал, путником назвался. Стал он слушать, о чем говорят, и узнал, что возвращение дочери хана стало самой большой новостью, всех она поразила, у всех нынче на устах она.

Отправился Хаубан к толпе, что стояла у ханского дворца. В то время вышла из него какая-то женщина средних лет. Увидели ее люди, бросились к ней, стали расспрашивать о ханской дочери. Ничего не ответила им та женщина, только рукой махнул: «Потом услышите, не буду рассказывать!» Растолкала она людей и ушла домой.

Проследил Хаубан, в какую юрту вошла та женщина, последовал за ней, вошел, поздоровался. Стала та женщина расспрашивать его, кто он такой, откуда. Назвался Хаубан путником, идущим издалека, попросился на ночлег. «Раз уж пришел сюда, переночуешь, — отвечала женщина. — Куда же идти чужому человеку на ночь глядя?»

Только успел снять верхнюю одежду Хаубан, как в юрту вошли какие-то девушки и женщины, старухи и старики. То были соседи хозяйки. Увидали, что она вернулась домой, пришли, засыпали ее вопросами: «Видела Айхылу? Сильно ли похудела? Где она была?»

Отвечала им хозяйка та на расспросы:

— Видать видала, да только поздоровалась, а расспросить обо всем не успела.

Стали девушки допытываться:

— Почему же ты не расспросила ее? Надо было узнать, что же с ней случилось.

Отвечала хозяйка:

— Да начала было спрашивать, она и сказала: «Оставь меня, енге[7]! Самой не верится, что вернулась… Пока не пройдет два дня, ничего не смогу рассказать». Ну, я и не стала настаивать. Только слышала, как хан говорил своим визирям: «Слава Богу! Благодаря молитвам и жертвоприношениям, которые я сотворил, с помощью неведомых сил спаслось мое дитя. Оказывается, украл ее падишах Шульген!»

Тут один старик, который сидел, понурив голову, сказал:

— Это ничего, я, было, уж подумал: не остался ли какой-то сын от Сура-батыра, не взял ли ее себе, не отомстил ли за убийство отца. Коли спаслась, коли вернулась без войны и крови, радоваться надо. А то ведь Масем-хан клялся когда-то уничтожить до седьмого колена род Сура-батыра.

Услыхала эти слова хозяйка, и сама прибавила возмущенно:

— Кто еще нужен Масем-хану из рода Сура-батыра? Ведь он даже его жену схватил, что в лесу скиталась в поисках еды, связал и в озере Шульгена утопил. Чего еще ему нужно?

— И не говорите! — подхватила разговор одна из женщин. — Ничего бы с ней не случилось, если бы при встрече с ханом, не сказала она, что приходится Сура-батыру женой.

— Вы не знаете, а говорите. — поднял голову тот старик. — А я, когда в воду ее бросили, стоял недалеко, все видел. Я-то знаю, как дело было.

— Нам-то что? — накинулись на него женщины. — Мы говорим то, что сами слышали и знаем.

На то разговор и кончился.

Услыхав эти слова, Хаубан задумался: «Неужели это Масем-хан убил моих отца и мать?»

Заметив, что при имени Сура-батыра все притихли, он, говорят, негромко спросил того старика:

— Дедушка, а в этих краях был один Сура-батыр или был еще кто-то с этим именем?

Отвечал ему старик:

— Эх, сынок, Сура-батыр, что славен и почитаем был в народе, что честь народную берег, был один. Ни на самом Урале, ни вдалеке от Урала не слыхал я о другом человеке по имени Сура, чтобы о нем можно было что-то рассказать.

Когда топили жену Сура-батыра, слышал я, как она, бедняжка, причитала: «Сердце мое, дитя мое остается! Из-за него душа моя изнывает. Знала я, что вы убили мужа, поклялась не говорить об этом никому, пустила по стране слух, будто умер он от болезни. Хотя было мне тяжко, все я вытерпела, не убивайте меня!» Не послушался ее хан, велел бросить ее в озеро. Велел он разыскать того ребенка, но как раз тогда ее яйляу откочевал куда-то от наших мест. Не смог хан отыскать того ребенка. А кто он был — может, мальчик, а может, и девочка — того я не знаю, — сказал старик.

Поражен был этими словами Хаубан, захотел он узнать всю тайну, до конца.

— Дедушка, а мне приходилось слышать, — сказал он, — будто батыров по имени Сура было двое. Рассказывают, что, когда умер один из них, его жена, не имея савана для него, обменяла оружие на полотно. А когда на седьмой день нужно было справлять поминки, в юрте у нее было пусто, вот она и ушла поискать чего-либо съестного у соседей, да так и пропала.

— Эх, сынок, — отвечал ему старик. — Жена Сура-батыра исчезла так, как я рассказал. И сам он умер так, как я говорил. Только слух, будто его оружие на саван поменяли — пустая болтовня. Никто ничего не продавал. Так сказали, чтобы хан с нее ничего не потребовал. А жена батыра знала, у кого это оружие хранилось.

Спросил тогда Хаубан:

— А что же хан не взял то оружие, когда убил батыра?

— Взял бы, да не нашел — не знал, где его оставил батыр, — ответил старик. — Хан-то знает, что это оружие осталось еще от самого Урал-батыра. А Сура-батыр тогда вернулся с охоты очень уставший, а сам то оружие отдал Тараулу, с которым всегда вместе ходил на охоту. Его он послал поохотиться, а сам решил отдохнуть, пока тот не вернется.

Тараула я встретил по дороге. Потом завернул было к Сура-батыру, проведать его, вижу: Масем-хан со своим верным визирем Акбулатом радуются тому, что бог дал им на земле то, что надо было ждать с неба. Смотрю — они убили спящего Сура-батыра. Оказалось, они тоже вышли на охоту и наткнулись на него в лесу.

Потом слышу, вроде договариваются, как быть: если, говорят, бросим в воду, народ не узнает, жив Сура-батыр или мертв. Тогда, полагаясь на него, по-прежнему будет идти против нас. Так пусть люди узнают о его гибели — позовем его жену, возьмем с нее клятву, что расскажет, будто Сура умер от болезни.

Услышав такие слова, отправился я опять к Тараулу, да только не нашел его. Пришлось мне обратно домой поворачивать.

Потом только узнал я, как было дело с женой Сура-батыра. Что она могла поделать, бедняжка? Поступила, как было велено.

Ох, Сура-батыр, Сура-батыр! Каким он был человеком! Долгие годы воевал он с Масем-ханом и с его визирем Акбулатом, не отдавал им Урала! Когда он был жив, мужчины на Урале жили, словно рыбы в воде, словно птицы, пели в лесах. Погубили такого батыра!

Задумался тогда Хаубан: «Неужто и вправду старуха, что встретилась мне на дне озера Шульген, — моя мать?»

Поблагодарил он старика, переночевал в той юрте, а наутро отправился по соседним аулам, стал расспрашивать об отце своем и матери. Все говорили ему об одном и том же. Долго бы он так ходил, но тут донеслась до него весточка — Масем-хан устраивает большой туй[8]. Тогда решил Хаубан вернуться на яйляу хана.

Как Масем-хан устроил большой туй

Вернулся Хаубан на ханское яйляу, смотрит — со всех окрестных аулов пришло народу видимо-невидимо. В праздничных одеждах, нарядные прогуливаются аксакалы[9], тарханы[10] и бии[11], их сыновья гарцуют на аргамаках, скачут мурзы на резвых рысаках, прогуливают своих скакунов под уздцы. Нет свободного места на ханском яйляу!

Собрались на одной стороне майдана батыры, что не имеют ни коня, ни шубы. Встали рядом с ними и старики. Другую сторону заняли девушки, женщины, старухи и дети. Посередине майдана стояли, жены Масем-хана, три его дочери и зятья. Аксакалы, тарханы и бии, тем временем ждали начала празднества. Шумной толпой окружили они хана.

А возле майдана готовились к состязаниям участники туя — борцы, ловко накрутив кушаки на руку, волнуясь, ходили взад и вперед; певцы пили десятками сырые яйца, чтобы лучше звучал их голос, кураисты брызгали водой на кураи, всадники друг за другом, в одном строю, водили рысаков вокруг майдана.

Подошел тогда Хаубан к майдану, внимательно осмотрелся. Но девушки, что была бы похожа на Айхылу, не нашел он возле хана.

Прошло время, пока народ не спеша собрался, заполнил собой весь майдан. Только тогда, в окружении множества дворцовых девушек появилась и Айхылу. Увидев ее прекрасное лицо, все юноши изумленно, не в силах что-то сказать, уставились на нее.

Но пора было начинать праздник. Вышел тогда на середину майдана Масем-хан, возвысил свой голос, сказал:

— Во славу страны всех вас позвал я на майдан! Радость большая согрела мне душу — дивом похищенная моя дочь милостью божьей стала свободна! Вернулась она живой-здоровой, и потому сердце мое радуется, словно в ночь перед праздником святым! Дал я Богу обет — тот, кто мой трон защитит, кто счастье мое отстоит, отомстит Шульгену, дива убьет, отсечет ему голову и мне принесет — тому батыру отдам я свою дочь в жены, того назову я своим зятем!

Услыхали эти слова батыры, задумались, не смея произнести ни одного слова. Сказал тогда Акбулат-бий, везир Масем-хана, глядя на Айхылу:

— Расскажи нам, что приключилось с тобой? Пусть узнают батыры, как ты осталась в живых.

Что рассказала людям дочь Масем-хана

Встала рядом с отцом Айхылу, рассказала она о том, что с ней случилось:

— Однажды выехала я в поле на резвом караковом рысаке. Со мною были все девушки из дворца. И вот когда веселились мы на том лугу, что возле озера Шульген раскинулся, когда собирали букеты цветов, вдруг увидела я возле себя такое чудище — медведем его назвать, да вот только шерсть на нем стоит дыбом, волком бы назвать, да только крупнее он. Без страха кинулось чудище, схватило меня своей страшной лапой. От ужаса я растерялась, не знала, как быть, чувств лишилась, а тело мое словно мертвым стало.

Когда я открыла глаза, увидела — девушки стоят возле меня, от страха остолбенев, безмолвные, перепуганные. Лица у них пожелтели, словно медными стали, радость исчезла с них исчезла. Все они были похищены, как и я, с родной землей разлучены. С ними познакомилась я, спросила, из каких они стран.

Потом вдруг подошла какая-то старуха — в морщинах у нее все лицо. Мы всей толпой вокруг нее собрались. Поначалу она у всех расспросила, из каких мы краев, какого рода-племени. Потом она сама поведала о себе:

«Муж мой — из славного на Урале рода богатырей. Кто он — это вам будет известно по имени его. (О том же, кто убил его не скажу — будет горько одной из вас).

Не уступавшим хану дорогу батыром был Сура-батыр. Прицелится, выстрелит — никогда не промахнется, никому не уступал он в меткости.

Однажды заснул он мертвым сном, и его застал враг, крови его жаждавший. В сердце вонзил ему враг стрелу, убил моего мужа.

Чтобы я не рассказала никому, чтобы не подняла шума на Урале, заставили меня клятву принести, а потом и вовсе в воду бросили.

Как только попала я в озеро, тут же проглотил меня какой-то зверь. Пасть его так велика, что он не задел меня ни единым зубом.

Приплыл он в свое логово, изрыгнул меня невредимой. „Выходи скорее, — сказал он, — ты попала туда, куда тебе было надо. Нет у тебя другого пути!“

Удивлена я была этому, пересилив страх, спросила, почему он оставил меня в живых.

— Когда был жив твой муж, он однажды стрелял в меня, — сказал тот зверь. — Выхватил он нож, сказал со смехом: „Шкуру с тебя сдеру“. Стал я его умолять, просил отпустить, кровавыми слезами заплакал. Сжалился он надо мной, убрал свой нож страшный, сказал мне тогда: „С детства живешь ты в рабстве, бросил ты отца с матерью, язык и обычаи свои позабыл… Как же ты жалок!“

Я — батыр падишаха Шульгена, зовут меня Кахкаха! Покорен я повелению своего владыки, день и ночь рыскаю по Уралу, пожираю всякого, кто попадется мне на пути. Но с того дня понял я: „Даже если душа моя от голода будет разрываться, не станет мне пищей человек несчастный и обездоленный!“

Ты спросишь, куда ты попала? Да, эта страна такая — слезы кровавые, что людьми проливались бессчетно, стекались в это место, и однажды озеро образовалось из этих слез! Вот в какую страну ты попала, вот где ты будешь жить долгие годы!

Владеющий троном этой страны падишах от рождения был бием. Его дворцы выстроены из костей зарезанных, замученных людей. Сады, что дворец окружают, цветы, что их украшают, кровью обильно политы».

Вот что сказал тот зверь, вот что поведала нам старуха. Поняла я тогда — тот, кто меня похитил, кто ее в живых оставил — одно и то же чудище!

А потом вдруг явился один егет. Сказал, что он с Урала. Осматривал он дворец и там встретил меня. Ушел он, и вскоре смежил мне веки сон. Очнулась я ото сна, почувствовала, что лежу на земле. Вздрогнула я, вскочила на ноги, огляделась по сторонам. Не верила я собственным глазам, Снова и снова смотрела вокруг, как, голубея в тумане, вздымаясь к облакам, передо мною лежал мой родной Урал.

А невдалеке, словно коварный глаз, улыбающийся сквозь ресницы, проглядывало сквозь камыши озеро Шульген!

Я смотрю, а луга утопают в цветах, по лесам и горам разливается пение птиц, проворный свежий ветерок растрепал мои волосы… Как только увидела я снова родные края, сердце мое переполнилось радостью!

Вскочила я проворно, хотела бежать, вижу — неподалеку от меня сидит какой-то егет… Сердце мое забилось сильнее, и я не смогла удержаться — подошла к нему… Пригляделась… Это был тот же самый егет!

А перед ним стоял тулпар, словно ждал, когда батыр поскачет в бой… Чудесен тот конь, изукрашен богато — седло его в золоте и серебре, лучшей кожи подпруга на нем, чепрак жемчугом украшен, с тисненой кожей по краям, с застежками из кожи оленьей. Стремена у него серебряные, лука седла — золотая, сердоликом увенчана, плеть змеится на ней, а к седлу хурджун приторочен.

Нагрудник на коне сафьян отделан, подхвостник на крупе лежит, недоуздок шелковый, уздечка — с удилами двойными, а поводья к луке прикреплены…

Грива крутая у того тулпара, шерсть жесткая, спина, как у щуки! Весь поджарый, ребра гладкие у него, а ноги, как у зайца. Круглы его копыта, морда заострена, уши торчат, словно камыши, ноздри широкие, грудь — высокая, как у сокола, медью отливают его глаза, шея петушиная, челка легла по обе стороны лба, нижняя челюсть заострена, губы сжаты.

Разговаривает он человеческим языком, тому егету советы дает. Таков этот небывалый, невиданный конь! И вот он слушается того егета, что вызволил меня из плена. Не сказал он, что в жены меня возьмет, на честь мою не посягнул, в путь меня проводил, а сам со мной не пошел, хотя и звала его я с собой!

Выслушал народ эту речь, подивился немало. Поднялся тут великий шум, все только и говорили, что, должно быть, это был тот самый бессмертный старик, потому простому человеку такое не под силу…

Поднял тогда руку Масем-хан, внимания к себе призвал. Успокоился постепенно майдан, стихли разговоры, тишина звенящая установилась. Медленно и торжественно сказал тогда владыка земли:

— Вот тебе яблоко, дочь моя! Одари им того батыра, что с условием моим согласен будет, кто старуху, что видела ты, доставит сюда из Шульген-озера!

Обошла тогда Айхылу батыров, что собрались на майдане. Ни один яблоко взять не осмелился. Разгневался тогда Масем-хан, но виду не подал. Отослал он батыров и народ, повелел собраться на следующий день.

Вместе со всеми ушел оттуда Хаубан. Неподалеку от яйляу призвал он Акбузата, подпалив его волос. Велел он волшебному коню привести ему к завтрашнему дню старуху, что живет в озере. Сказал тогда Акбузат:

— Без боя у Шульгена ничего не возьмешь…

Вскочил тогда егет на Акбузата, смело направился к озеру. Издалека услышали стук копыт волшебного коня подводные жители, перепугались, шум подняли.

Сказал тогда Акбузат своему батыру:

— Это дочь падишаха со своей охраной на поверхность озера поднялась. Нас почуяв, скрылась она в глубине подводной.

Я брошусь в воду, озеро переплыву — от этого берега до того, а ты — рассекай мечом воду. Там, где мы с тобой проскачем, образуется суша, она напополам разрежет озеро. Когда оно поделится на мелкие части, выйдет дочь падишаха. Что потребуешь — отдаст. Только смотри, сиди в седле крепко!

Бросился Акбузат в воду, великую бурю поднял. Крепко держался в седле батыр, яростно сверкал его меч, рассекая воду.

Вскоре оказалось озеро Шульген поделено на мелкие части. Вынурнула тогда из воды дочь падишаха Наркас, обратилась она с мольбой к Хаубану:

— О егет мой, зачем ты пришел воевать? Ведь я же тебе Акбузата отдала, не пожалела, а ты озеро мое нарезал, как лапшу своим мечом, островками его разделил, преградил мне путь-дорогу, отца моего разлучил с Кахкахой, в одиночестве его оставил. Озеро мое, сушей разделенное, погибнет — песком засыплет дно, илом затянет, на мелководье разведутся моллюски, ракушки привольно станут жить, решив, что они ничем не хуже лягушек… Что же я делать буду тогда? Проси, что хочешь, егет, только не губи меня!

Ответил тогда Хаубан деве водяной:

— Озеро твое слезами переполнено — не уйду, пока не обмелеет оно. Родникам, бьющим из земли, не позволю я в озеро течь. Отцу твоему, что чудовища страшного страшней, не дам себя одолеть! Кахкаха — сын земли, его я озеру не отдам! Тебя же, в воде рожденная красавица, не отлучу от воды! Иди домой, скажи отцу своему — пускай взвалит на себя свой венец, не теряя с него украшений, пускай прикроет им спину свою!

Кахкахе передай мой приказ — не след ему в озере жиреть, кровавых слез людских ожидая! Хватит держать ему девушек в плену, людей пугать на Урале славой своей страшной! Хватит ему угрожать, пускай выведет за собой дивов, что бежали с земли, пусть стойло большое в скале выдолбит он для Акбузата! Потом пускай проложит подземное русло для озера своего, а сам превратится в крылатую птицу с ногами, как у мышей, с душой, боящейся солнца, людям ненавистную!

Дивы, что пьют кровь людскую, останутся без рук и без ног, будут жить в камышах, станут с палец величиной. Плавая, словно змеи, будут они извиваться. Тогда озеро покой обретет, станет жилищем для многих!

Девушки, что во дворце живут, должны получить свободу, пора им привольным жизнью насладиться! И старуха с морщинистым лицом пускай обретет свободу, пускай последние дни свои подышит воздухом родной земли!

Выслушала эти слова Наркас, ничего не сказала, скрылась в толще подводной. Сошел тогда с коня, стал ждать. Вдруг видит — перед ним та самая старуха! Обрадовался Хаубан, хотел было расспросить ее обо всем, да только остановил его Акбузат.

Тогда Хаубан во мгновение ока перенес старуху в ханский аул, и отпустил своего коня. Устроив ее ночевать, он и сам отправился на ночлег.

Что сказала старуха на майдане

Встали наутро люди рано, как всегда, за свои дела принялись. Женщины подоили коров, проводили скот на пастбище.

Когда солнце поднялось на длину копья, вернулся табун лошадей. Привязали женщины жеребят, подоили кобылиц. А в скором времени весь народ снова собрался на майдан.

И вновь поднял руку Масем-хан, вновь тишины потребовал, вновь батырам напомнил о своем наказе вернуть старуху из озера Шульген. Молчали батыры, никто из них не смел и слова сказать.

Вдруг зашевелился народ, и из самой его толщи вышла вперед старуха. Сказала она такие слова:

— Мой хан, не мучай ты батыров, не заставляй их искать меня. Сам бог меня вызволил!

Удивился народ, шум поднялся сильнее прежнего. Стали спрашивать Айхылу, и девушка признала старуху.

Тем временем хан быстро понял, что могут вскрыться его черные дела, подозвал к себе палача и тихо, чтобы не слышал народ, приказал увести старуху и отрубить ей голову.

Увидели люди, что палач уводит старуху, не дав ей и слова молвить, стали просить хана, чтобы разрешил он рассказать все, что она знает. Не дал такого приказа хан.

Тогда встал перед ним Хаубан, одетый в ветхое старье. Сказал он такие слова при этом:

— О, великий хан, великий хан! Выслушаем, что скажет нам старуха! А потом и я расскажу, кто был тот егет, что спас ее!

Сказал тогда Масем-хан, возвысив голос, чтобы всем было слышно:

— Прошлой ночью созвал я шейхов святых со всей страны, просили мы Бога, чтобы вызволил он старуху. И просьба наша была услышана — повелел Бог бессмертному старику исполнить мое желание, потому что если моя мысль праведна, кто может ей противиться?

Сказали тогда шейхи: «Не бывать старуху на пиру и перед народом не раскрывать того, как вызволили ее. Поведут ее в юрту отдельную, угостят особо, а потом вернут обратно в озеро Шульген».

Успокоился тогда народ, а старуха безропотно повиновалась словам хана, пошла за палачом. Остановил ее Хаубан, а потом обратился к хану с такими словами:

— Был на Урале батыр по имени Сура, так говорят в народе. Воле ханов и биев не повиновался он, говорят в народе. Однажды пошел Сура-батыр на охоту, не смог вернуться в свой дом на ночлег — мертвый сон одолел его в дороге. Прилег он поспать, а тут подвернулся хан-злодей, в сердце ему стрелу вонзил. А время спустя и жена его исчезла куда-то.

Сын их, по имени Хаубан, остался на свете один-одинешенек, никого не было у него в родном краю, кто бы его приютил. Хотя и пас он телят у разных людей, да только ни с кем не сроднился.

Долго скитался Хаубан, много дорог исходил, говорят в народе. Повстречал он в том пути одного старика. Расспросил его тот старик, судьбу его вызнал и пожалел. Хызму, что держал в руках, отдал ему. Имя того старика Тараул, пас он скотину у Иргиз-бая, бедняк из бедняков.

А Хаубан с той хызмой стал охотиться, меткостью своей прославился, а отвагой и силой своей превзошел он Яика и Сура-батыра, Туклэса и Алмаса. Непобедимого Шульгена в первом же бою он победил, коня его — резвого Акбузата, девушек, похищенных им, — всех до единой освободил. И спасителем этой старухи был он, а не бессмертный старик-волшебник!

Прошлой ночью вел он бой против хана озера Шульген. Теперь стало это озеро с конский глаз, поделено оно теперь на мелкие доли! Заставил он дивов выдолбить скалу, для коня своего дворец выстроить. Падишаха он в черепаху превратил, дивов — в летучих мышей!

Сегодня верхом на коне разыскивает он отца и мать, чтобы месть свершить за отца, отплатить кровью за кровь, против хана-убийцы войну начинает!

Обернулся Хаубан к народу, сказал им так:

— Похоже, что старуха эта — мать Хаубана. Если усомнитесь в этом, не дадите ей сказать свое слово, значит, вы все ротозеи, и старухи этой больше никогда не увидите!

Растерялись люди, не знают, что делать, что и думать. как быть. Не знали люди, что и делать.

Стал Масем-хан советоваться со своими биями, а потом велел своим людям на коней садиться, к бою готовиться. А Хаубан тем временем скрылся из глаз, незаметно для всех.

Как Хаубан отомстил Масем-хану

Все батыры Масем-хана сели на коней, ждали только приказа, куда направиться. Волновались люди, не зная, что и думать, о каком таком новом батыре шла речь на майдане.

Вдруг неизвестно откуда появился всадник верхом на волшебном коне, в боевых доспехах, с белым мечом в руках. Увидал его народ, еще сильнее удивился, люди стали спрашивать друг у друга: «Кто это? Что это за человек?»

Как только всадник подъехал ближе, Айхылу со старухой узнали Акбузата, а потом признали и егета, который их спас. Обняли они его ноги в стременах, заплакали со словами: «Это наш спаситель!»

Сошел Хаубан с коня и обнял старуху, потом снова вскочил на Акбузата и подъехал к хану.

— Обращаюсь к тебе, Масем-хан, — грозно крикнул он. — Есть у меня к тебе вопрос — за что ты мстил Сура-батыру? Почему не пытался отомстить Шульгену, который украл твою дочь? Если ответишь мне, не тая своих мыслей, то и я расскажу тебе о своих помыслах.

Ответил тогда Масем-хан:

— Не было у меня причин для карымты[12] — кровной мести, ничего не сделал мне Сура. И скота моего он не угонял — не было у меня причин для барымты[13]. А Шульген на меня зол, потому что я озеро его ядом отравил, камыши его подпалил, на страну его посягнул.

Сказал тогда Хаубан:

— С детства остался я без матери и отца, испытал я сполна горечь слез, я — батыр, повидавший все, что есть на земле, и даже то, что под водой.

Не мстил я диким зверям, если даже ульи разобьют, задерут корову и съедят, передушат стада овец, истребят уток и гусей. Щадил я и медведя косолапого, и волка остроглазого, и лисицу с пушистым хвостом, не пронзал их своею острой стрелой.

По Уралу я странствовал, все думал — кто же подлинный враг? И понял я — тот, кто кровь проливает без причины, кто убивает батыров страны, оставляя вдовами их жен, кто детей их не жалеет, оставляет их горькими сиротами, кто слабых девушек и жен связывает веревками и в воду бросает, кто затевает на пустом месте войну, кто честь страны позорит честь страны, кто отнял добро у народа, кто заставил его молчать — это и есть мой враг, двуногий, с круглой головой! Его пронзит моя меткая стрела, его я считаю своим кровным врагом.

Это ты, Масем-хан, стоящий сейчас передо мной, ты бросил яд в озеро Шульген — и всех, кто живет поблизости, жизни лишил, без скотины оставил, словно остроглазый волк! Ты — косолапый медведь, что без причины пролил кровь Суры-батыра, ты — див, держащий в руках батыра Идели Кыпсака, батыра с Иремели Катая, батыра с Яика Туклэса, батыра Тамьяна из Туры, из степей Ирендыка, Юрматы с Нугуша, батыра Табына с Узена!

На Акбузата я сел верхом не даром — за кровь этих батыров пришел я отомстить. Тому, кто в рабов мужей страны обратил, кто вдовами сделал их жен, — злодею по имени Масем в память о них я пришел отомстить!

Сказал так Хаубан и пронзил хана стрелой. Всех людей, чтобы были у него рабами, сделал он свободными.

Увидел народ силу и отвагу Хаубана, собрался вокруг него. Стали люди делиться своими горестями. Сказали они так, радуясь своему освобождению:

— Ты — лев нашей страны! Освободил ты нас от хана-злодея, что держал нас в рабстве столько лет, что силой заставлял себе повиноваться!

Были когда-то мужчины у нас, что достойны тебе соратниками быть, встать с тобой плечом к плечу, — всех их коварный Масем-хан разлучил со страной, вдовами их жен оставил. Если их возвратишь, станешь отцом для сирот, что плачут кровавыми слезами, станешь ты первым человеком в стране!

И тогда Хаубан дал слово людям разыскать и вернуть батыров. Расспросил он людей и отправился, не медля, на поиски.

Как Хаубан встретил волшебную птицу

Ехал Хаубан дни и ночи, леса одолевал, реки и степи миновал. Добрался он до большой горы, возле которой на скале сидела большая, невиданная птица. Приблизился к ней Хаубан. Видит — птица летать не может. Удивился батыр, а птица увидела его и заговорила человеческим голосом:

— Егет, ты, наверное, удивлен, отчего птица, как я, не летает. А случилось со мной вот что — однажды сидела я на горе. Увидели меня кони Масем-хана, испугались и понесли. Тогда хан велел своим воинам стрелять в меня. Когда я обессилела от ран, он изрезал мои крылья и сбросил со скалы.

Думал он, что я умерла. Но я долго лежала в ущелье, не в силах даже пошевелиться. Год прошел, пока зажили мои раны. Но крылья мои перестали меня слушаться, не могу я теперь летать, как прежде.

Сижу я теперь на этой скале и горюю. Птенцы-то мои от голода мучаются. Помоги мне, егет! Смажь мои раны пеной изо рта своего коня, тогда оживут мои крылья!

Не стал перечить ей Хаубан, смазал крылья пеной изо рта Акбузата, и снова ожили крылья у птицы. Сказала она егету:

— Батыр, чем отплатить тебе за помощь твою? Всю жизнь я горе мыкаю, муки терплю что от Масем-хана, что от дивов Шульгена. Вот и не смогла птенцов своих вырастить.

Но я такая птица — у кого коня нет — конем стану, у кого спутника нет — спутником буду. А ведь должна я тебе помочь не только оттого, что ты мне помог — дал ты свободу соловьям, что были заперты во дворце Масема, освободил пленных девушек из дворца Шульгена и тем приумножил певчих птиц на Урале.

— Откуда узнала ты об этом? — удивился Хаубан.

Отвечала ему птица:

— Те девушки, что во дворце у Шульгена томились, — дети мои. Вернулись они на Урал, принесли мне весть радостную!

— Но ты же птица, — удивился Хаубан. — Почему же девушки имеют человеческий облик?

— Да, они — люди, — тихо молвила птица. — И я была когда-то человеком…

Еще больше удивился Хаубан, стал расспрашивать птицу, какая тайна кроется в ее словах.

— Раньше в этих местах жил только один водяной падишах, — сказала ему птица. — Урал-батыр пришел в эти места со своими сыновьями Иделем, Хакмаром, Нугушем и Яиком. Когда они пришли сюда, здесь повсюду плескалась голубая вода.

И вот они стали сражаться, пуская коней вплавь. Там, где проплыл на коне Урал-батыр, поднялись высокие горы. Они и есть первая дорога Урал-батыра. Когда они поднялись из воды, страна водяного падишаха поделилась пополам надвое.

Урал-батыр убивал дивов, и в тех местах поднимались скалы. Все меньше оставалось воды, редело войско водяного падишаха, все больше становилось сухой земли.

А потом остались у водяного падишаха одни озера да лужи. Лишился он сил, поселился в озере Шульген. Его питают подземные воды, и потому его нельзя осушить. Там он и живет до сих пор.

Я была женой Урал-батыра. Имя мое — Хумай. Когда ушел муж мой с сыновьями воевать, я с невестками оставалась в своей стране.

Муж мой решил добить водяного падишаха, посоветовался с сыновьями, и они решили выпить воду из озера — тогда оно обмелеет, и падишаху Шульгену будет некуда деться.

Но когда Урал-батыр начал пить, падишах Шульген узнал об этом и велел своим войскам войти в него и растерзать его сердце. Перед смертью муж завещал сыновьям: «Не пейте эту воду, там живет войско падишаха Шульгена. Найдите ее в другом месте». Сыновья рассекли землю, открыли родники, и так образовались четыре нынешние реки: Идель, Яик, Хакмар, Нугуш.

— Как же ты стала птицей? — спросил ее Хаубан.

Ответила ему Хумай:

— Когда мы, в моей стране, отправляемся в дальний путь, то становимся птицами. Потом мужья целуют своих жен, и мы снова обретаем прежний вид. А пока я летела на Урал, мой муж умер, и я не смогла вернуть своего прежнего облика.

Акбузат, на котором ты сидишь, был когда-то конем Урал-батыра. Он был похищен Шульгеном после смерти моего.

Один из сыновей Иделя хотел вернуть Акбузата. Пошел он войной против Шульгена, но влюбился в его дочь. Узнал об этом падишах, попросил его стать у него везиром, жить с ним во дворце. Согласился батыр, но падишах обманул его, не отдал ему своей дочери, а в насмешку назвал Кахкахой. Стал тогда Кахкаха похищать на Урале самых красивых девушек, украл и моих детей.

Замолчала Хумай, проронила слезу в память о страданиях. Что пришлось ей вытерпеть, а потом продолжила:

— От сыновей Иделя родились семь батыров, а от того сына, которого прозвали Кахкахой, появился на свет Масем. Стал он ханом — угнетателем рода людского. Не смирились его братья-батыры, что Масем не по праву захватил ханство, пошли на него войной.

А коварный Масем-хан предложил им мир, позвал их в гости. Когда они пришли к нему, он опоил их сонным зельем, связал по рукам и ногам и продал заморскому падишаху. Ты ведь за ними путь держишь? Мне рассказали об этом дочери мои, что принесли мне радостную весть о своей свободе.

Если хочешь, я тебе помогу — доставлю туда быстрее твоего коня. Если со мной отправишься, сможешь их без боя похитить. Только есть одно условие — в полете и ты, и батыры должны будете дать мне по куску мяса со своих бедер. Иначе я не долечу. Когда вернемся, вылечишь эти раны пеной изо рта своего коня. Если же верхом на коне поскачешь — придется их отвоевывать. Большая и страшная то будет битва! И все же, я знаю, ты победишь, вызволишь батыров.

Надолго задумался Хаубан после таких слов, а потом сказал такие слова:

— Возвращайся к своим детям. Ни тебя, ни твоих птенцов теперь никто не сможет обидеть. Вы будете жить счастливо!

Сказал так батыр и поехал своей дорогой верхом на волшебном тулпаре Акбузате.

Как Хаубан воевал с заморским падишахом

Долго ехал Хаубан, пока не добрался за море, в страну заморского падишаха. Начал он битву со стражами его. Долго бился Хаубан, пока не одолел их всех. Добрался он до дворца, а там его уже ждал падишах с войском, которое собрал он со всей своей страны.

Вихрем помчался Хаубан в бой верхом на Акбузате. Поднялась великая буря от крыльев крылатого коня. Меткой стрелой пронзил Хаубан заморского падишаха. Увидели воины силу батыра, побросали оружие на землю.

Не стал им мстить Хаубан, освободил семерых батыров и увез на Урал.

Как Хаубан вернулся на родину

Воротился Хаубан на родину, собрал народ и устроил большой туй. И состязались тогда батыры всей страны, и те семеро, кого освободил Хаубан, победили. И тогда Хаубан поставил их во главе семи родов и разослал во все стороны Урала. На празднике том разрешил он Айхылу, дочери Масема, самой избрать себе жениха. Стала она тогда женой Кыпсак-батыра. А еще запретил Хаубан стрелять лебедей — потомков птицы Хумай.

Весело и шумно праздновал народ возвращение семи батыров и победу над ненавистным Масем-ханом. Глубокая радость охватила каждого человека в те времена.

Как Хаубан встретил Наркас

Кончился праздник, отшумел майдан. Сел Хаубан на своего тулпара и отправился к озеру Шульген. Отпустил он Акубузата, вызвал Наркас.

Не стала противиться воле батыра водная дева, вышла из озера.

Увидел ее Хаубан и сказал ей такие слова:

— Когда я скитался один-одинешенек, безродным сиротой, тебя я встретил. Ты дала мне верный совет, дорогим подарком одарила. Приняв его, вместе с Акбузатом, освободил я свою страну, счастье свое нашел. Хочу теперь узнать, какое твое желание, хочу слово твое услышать, понять, что у тебя на душе.

Долго молчала Наркас, не знала она, что и сказать. Потом промолвила такое слово:

— Я — девушка, но матерью своей рождена смелой, как мужчина. Многих батыров я повидала на земле уральской, деда твоего, Яика, в единоборстве я одолела. С виду я кажусь юной, потому что я — дочь водного падишаха, по земле не ступала, пищи земной не ела, нескончаем мой век, старость меня не берет. Молодость сохранилась моя, красота моя не ушла. Если лицо открою лицо — солнце, устыдившись, скроется за тучами. А если кто из людей захочет со мною силой помериться — только гляну на него, как, сиянием моим ослеплен, предо мною он упадет, опозорится.

С тобою я не хотела воевать — не лежала к этому душа моя. Как только увидела, всем сердцем тебя полюбила, но только сказать не смела, этой встречи ждала. Если равной себе меня считаешь, покорюсь я воле твоей, с тобой на Урале вдвоём будем жить-поживать.

Сказала эти слова Наркас, открыла лицо, улыбнулась Хаубану. Подивился батыр ее красоте, согласился взять ее себе.

Повелела Наркас стадам своего отца выйти на землю. И вышли тогда из озера несметные табуны саврасых коней, покрывая они всю землю.

Раздал Хаубан коней беднякам безлошадным, а сам сел на Акбузата, и вместе с Наркас отправились в его страну.

Как Хаубан пел победную песнь

Ехал Хаубан на волшебном тулпаре Акбузате, с ним в седле была Наркас, в ножнах хранился волшебный меч, а за спиной висла хызма. Радостно было Хаубану, и запел он тогда песню:

— Ай, Урал ты мой, Урал, обращенный к небу Урал, оружие мое, хранящее мою страну! Ты — земля, где отец мой стал зятем, где мать моя стала невесткой, ты — земля, где перерезали мою пуповину, где пил я вкусную воду. Много волков на твоей земле, Урал, много зайцев короткохвостых на земле твоей, Урал, вперевалку бродящих медведей много, нарядных, как маленькие девочки, лисиц много, Урал!

На земле твой птиц полно, Урал, лошадей и коров полно! Борщевик твой растет толщиною в руку, саранка твоя что малина величиной, горох твой вкусен как нежный фрукт, реки твои текут словно серебро, Урал! Мой Урал!

Примечания

1

Хызма — оружие.

2

Сарык — мужская и женская обувь с головками из грубой, домашней выделки, кожи и длинным суконным верхом, закреплявшимся под коленками плетеными шерстяными шнурками… Надевали их на суконные чулки или портянки. У женщин они входили в состав свадебного и праздничного костюма, белые голенища украшали цветной аппликацией.

3

Яйляу — место летнего пребывания аула.

4

Див, пярий — злые существа.

5

Везир — советник.

6

Аждаха — персонаж башкирской мифологии, злой демон в форме чудовищного змея.

7

Енге — обращение к женщине — жене старшего брата и вообще старшего по возрасту.

8

Туй — праздник.

9

Аксакал — почтенный, уважаемый старик.

10

Тархан — человек, пользовавшийся социальными привилегиями, обладавший тарханной грамотой, освобождавшей его от всех или части налогов и повинностей.

11

Бий — предводитель племени или рода.

12

Карымта — кровная месть.

13

Барымта — угон скота из мести.

Content

Акбузат

Как Хаубан пел песню

Как Хаубан встретил старика Тараула

Как Хаубан подстрелил золотую утку

Как Хаубан убедился, что утка говорила ему правду

Как Хаубан искал золотую утку

Как Хаубан встретил дочь водяного падишаха

Как Наркас говорила со своим отцом

Как Шульген держал совет

Как Хаубан встретил Акбузата

Как Хаубан встретил Айхылу, дочь Масем-хана

Как Хаубан встретил старуху

Как Хаубан говорил с Наркас

Как Хаубан проснулся на берегу озера Шульген

Как Хаубан и Айхылу достигли дворца Масем-хана

Как Хаубан пришел в страну Масем-хана

Как Масем-хан устроил большой туй

Что рассказала людям дочь Масем-хана

Что сказала старуха на майдане

Как Хаубан отомстил Масем-хану

Как Хаубан встретил волшебную птицу

Как Хаубан воевал с заморским падишахом

Как Хаубан вернулся на родину

Как Хаубан встретил Наркас

Как Хаубан пел победную песнь

Примечания