Валентин Катасонов

Ангелы и демоны литературы

© Валентин Катасонов, 2019

© Издательский дом «Кислород», 2019

© Дизайн обложки – Петр Папихин, 2019

Введение

Предлагаемая книга представляет собой сборник статей и очерков, написанных автором в 2018–2019 годах. Сразу признаюсь, что никогда до этого почти ничего не писал по теме литературы, культуры и искусства. Именно поэтому в подзаголовке книги уточнено, что это «Полемические заметки “непрофессионала”».

Сфера моих первоначальных интересов достаточно прозаична и далека от художественного творчества – экономика. Но через постоянные размышления об экономике я неизбежно вышел в другие сферы человеческого бытия – политику, право, этику, науку, философию. Где-то в свое время прочитал афоризм: «Чтобы быть хорошим экономистом, надо хорошо знать экономику и всё остальное». Вот последние годы и занимаюсь «всем остальным», пытаясь ликвидировать пробелы своего узкопрофессионального образования.

Через какое-то время мне показалась убедительной и многообъясняющей формула: «Человек – мера всех вещей». Конечно, еще со студенческой скамьи я знал эту крылатую фразу, принадлежащую древнегреческому философу Протагору. Но одно дело – знать, другое дело – понимать. После Протагора многие философы и просто умные люди полагали, что именно человек определяет, что истинно, а что ложно. И в соответствии с этим видением истины и лжи, добра и зла, света и тьмы человек выстраивает свою собственную жизнь и пытается влиять на формирование правильного общества. Поэтому я для себя несколько расширил трактовку формулы Протагора: человек не только мера всех вещей, но он также причина всех вещей. Естественно, что под «вещами» понимаются не только физические объекты, но и человек сам, а также окружающая его социальная среда.

Постепенно пришло понимание, что состояние той же самой экономики зависит от человека, рассматриваемого во всей его многогранности – интеллектуальных способностей, привычек и отношения к труду, а главное – нравственного состояния. А от чего зависят эти свойства человека, почему человек не является некой константой, почему в одном и том же обществе (иногда даже в одной семье) сосуществуют добрые и злые, умные и глупые, желающие трудиться и уклоняющиеся от труда и т. п.? Протагор на эти вопросы ответа не дал. Уже вскоре после Протагора софисты поставили под сомнение формулу этого философа. Мол, человек не может даже определить, где правда и истина, а где кривда и ложь. Те же самые софисты, поднаторевшие в логических манипуляциях, могли тому самому человеку, которого Протагор называл «мерой всех вещей», доказать, что белое есть черное, а черное – белое.

Сократ, Платон, Аристотель и прочие философские гении античного времени ломали голову над формулой Протагора, пытаясь предложить свою, более совершенную и безупречную, но так и не сумели этого сделать. Лишь две тысячи лет назад всё встало на свои места. Появилось христианство. В христианском мировоззрении человек не является высшей инстанцией. Над ним есть Триипостасный Бог, являющийся мерой и причиной всех вещей. Человек создан по образу и подобию Бога. Человек, наделенный свободой, может приближаться к Богу (увеличивая свое подобие Богу) или удаляться от Него (теряя подобие). Изменение духовного состояния человека (т. е. его отношения к Богу) неизбежно отражается и на душевном состоянии человека (ум, чувства, воля), в конечном счете, и на его физическом состоянии. Изменения человека не могут не отражаться в разных областях социальной сферы и профессиональной деятельности людей.

Для начала я решил показать и объяснить этот тезис на примере экономики. В итоге родилась книга «Православное понимание экономики»[1]. Параллельно занимался изучением того, как духовное состояние человека влияет в целом на социальную сферу человеческой жизни. Причем старался ничего не «высасывать из пальца», а попытаться обобщить результаты поисков российских мыслителей (Константина Леонтьева, Льва Тихомирова, Владимира Соловьева и др.) в этой области. В результате родилась книга «Русская социологическая мысль на рубеже XIX–XX веков»[2].

В эпоху Нового времени на человека сильнейшее воздействие стали оказывать такие общественные институты, как наука (включая философию), образование, культура. Влияние почти исключительно негативное. Критерием оценки для меня является то, происходит ли приближение человека к Богу или, наоборот, удаление. Возрастает ли в человеке подобие Божие или, наоборот, умаляется. Изучению влияния на человека и общество науки я посвятил книгу «Лжепророки последних времен. Дарвинизм и наука как религия»[3]. Как можно догадаться из самого названия книги, наука стала постепенно и неумолимо заменять религию и Бога. А формула Протагора получила новое звучание: «Ученый – мера всех вещей».

Особое внимание я уделил такому институту, как философия, которая, казалось бы, должна доходить до самых высоких вершин и самых глубоких глубин метафизики. Но философия Нового времени, базирующаяся на догматах материализма, рационализма, позитивизма и, в конечном счете, атеизма, оказалась не способна ответить на вызовы Нового времени. Она всё более и более уводила человека и человечество от Бога, возрождая гуманизм, а вместе с тем и догмат Протагора «Человек – мера всех вещей». Только у профессиональных философов эта формула стала звучать еще более вульгарно: «Философ – мера всех вещей». Свои взгляды на философию Нового времени я изложил в книге «Философия и христианство»[4].

Размышлял я и о деструктивной роли образования в современном мире. Мысли на этот счет я изложил в книгах «О судьбах народов и человечества. Очерки, навеянные трудами святителя Николая Сербского»[5] (раздел IX «Об образовании и просвещении») и «Мир глазами святителя Николая Сербского»[6] (часть V «О науке и образовании»). И тут мы также видим, какую ужасную метаморфозу претерпевает формула Протагора. В школе она теперь звучит так: «Учитель – мера всех вещей». А в университете иная версия: «Профессор – мера всех вещей».

И вот, наконец, я добрался до культуры. Думаю, читателю не надо доказывать, насколько велико влияние на человека и общество культуры и таких ее сфер, как театр, кинематограф, изобразительное искусство, музыка и художественная литература. Для России художественная литература по сравнению с другими странами особенно значима. В СССР при любом удобном случае партийно-государственные деятели страны и советские СМИ любили напоминать о том, что мы – самая читающая в мире страна. Может быть, это действительно было так. Но возникает вопрос: что читала страна? Была ли это по-настоящему художественная литература или народ читал партийную пропаганду, облаченную в художественные формы? Почему чтение книги советскими людьми не приводило к сколь-нибудь заметному нравственному возрастанию народа? И уж совсем крамольный вопрос: не стало ли чрезмерное чтение художественной литературы советским человеком причиной гибели СССР и последующих трагических и кризисных явлений в нашей жизни?

Мне могут возразить, что читали ведь не только советскую художественную литературу, которая за редкими исключениями действительно выглядела как агитационно-пропагандистская. Читали ведь и русских писателей дореволюционного времени, которые творили без «социального заказа» от Союза писателей СССР и ЦК КПСС. Сколько было сказано и написано о «великой русской литературе XIX века»! Да, у России в позапрошлом веке было много болячек и хворей в социально-экономической сфере, но вот культура, особенно художественная литература, была на недосягаемой высоте. В XIX веке Запад Россию (впрочем, как и в предыдущие века) сильно не любил. Но, тем не менее, русской культурой и литературой восхищался. А почему восхищался? Может быть, ненавистники России были заинтересованы именно в такой литературе? Невольно на память приходит крылатая фраза: «Если тебя хвалит враг – подумай, какую глупость ты совершил» (Август Бебель). Нет, я не хочу огульно хаять русскую литературу позапрошлого века. Но от опасного самодовольства хочу перейти к серьезному, нелицеприятному рассмотрению русской литературной «классики», которое может очень сильно отличаться от того подхода, какой практиковался и практикуется в наших школах и университетах.

Святитель Василий, епископ Кинешемский (Преображенский):

«Вряд ли мы оцениваем как должно то влияние, какое имели любимые нами герои литературных произведений на склад нашей психологии, на наши вкусы, стремления, на всё наше мировоззрение. Наша беда состоит в том, что в русской литературе мало положительных типов, заслуживающих подражания. Особенно это плохо для молодежи, которая всегда склонна к увлечению литературными героями и для которой воспитание больше чем наполовину состоит в подражании. В самом деле, вот перед нами галерея литературных типов: Онегин, Печорин, Рудин, Чичиков и т. д. Кто из них может служить образцом для подражания? А между тем за отсутствием положительных типов молодежь в свое время копировала в жизни даже этих духовно изуродованных людей. В результате среди русского общества само понятие об идеальном нравственном типе стало весьма смутным и редко кто может сказать о себе, что у него есть ясное представление о том идеальном образе человека, воплотить который он хотел бы в себе»[7].

Увы, по отношению к художественной литературе Нового времени можно применить формулу Протагора, немного ее скорректировав: «Писатель – мера всех вещей». Нет ничего более опасного, когда в обществе писатель заменяет Бога. И это одна из причин того, что художественная литература действительно несет серьезную ответственность за революции, мировые войны, кризисы и всеобщее одичание людей. Россия в этом отношении не представляет собой исключения. Мир разделился на две неравные части: те, кто пишет книги, и те, кто книги читает. Человек пишущий (homo scribens – лат.) начинает властвовать над человеком читающим (homo legens – лат.).

Впрочем, не стоит думать, что человек пишущий – существо свободное и абсолютный властитель мира. Над ним есть руководящая инстанция – Бог или дьявол. Эта невидимая «руководящая инстанция», выражаясь современным языком, выступает «заказчиком», а литератор – лишь «исполнителем». При необходимости такая «инстанция» может оказывать литератору помощь в его творческом процессе, исполнении «заказа». Для того писателя или поэта, который не очень понимает или совсем не понимает духовную природу литературного творчества, скорее всего, заказчиком и помощником будет персонаж с рогами и копытами. К сожалению, эта сторона литературы не очень понятна или совсем не понятна и той части человечества, которую называют homo legens. В предлагаемой книге я акцентирую внимание читателей не на привычных литературно-филологических аспектах писательской деятельности, а именно на духовной стороне, на взаимоотношениях homo scribens с «руководящими инстанциями».

Только основываясь на фундаменте православного понимания мира, можно в полной мере оценить влияние художественной литературы на общество и человека. Тут нам могут очень помочь христианские святые, особенно те, которые жили в Новое время, когда началось быстрое распространение в мире художественной литературы. В книге я не раз буду, например, ссылаться на святителя Игнатия (Брянчанинова), жившего в XIX веке. Так, в своей известной работе «Слово о человеке» святитель писал, что человек «изобрел различные науки и искусства, которые точно способствовали и способствуют к умножению и развитию этих вещественных удобств, но вместе способствуют и к сильнейшему развитию греховной жизни, к запечатлению и утверждению падения украшением падения многоразличными призраками благосостояния и торжества».

Очевидно, что, упоминая «искусства», святитель имел в виду и художественную литературу. Святитель Игнатий не делал принципиального различия между учеными, философами и людьми искусства, куда он включал и литераторов. Всех их он именовал «книжниками», имея в виду, что они духовные последователи тех ветхозаветных книжников, которые убили Христа. Читаем: «Философы и художники были величайшими поборниками идолопоклонства и врагами истинного Богопознания. По водворении христианской веры в мире ученость родила бесчисленные ереси и ими старалась ниспровергнуть Святую Веру. Величайшее злодеяние – убийство Богочеловека – совершено учеными во имя их мудрости и во имя их закона (Ин. 11:49–50). В наше время ученость возвращает язычников, принявших христианство, к язычеству и, отвергая христианство, вводит снова идолопоклонство и служение сатане, изменив формы для удобнейшего обольщения человечества. Редкий, весьма редкий книжник научается Царствию Небесному и износит новое учение Духа пред общество собратий своих, облекая это учение в ветхие рубища учености человеческой для того, чтоб оно было удобнее принято любящими более ветхое, нежели новое (Мф. 13:52; Лк. 5:39)»[8].

Сборник очерков я назвал полушутливым выражением «Литературный цех». Здесь есть некая аналогия с названиями нескольких поэтических объединений, которые существовали у нас в эпоху «серебряного века», т. е. в начале ХХ века, они назывались «поэтическими цехами»[9]. Но слово «цех» я еще употребил потому, что у меня до этого были работы, в которых я разбирал творческую деятельность таких профессиональных сообществ, как экономисты, ученые, философы, юристы. По отношению к указанным сообществам я уже применял выражения «профессиональные корпорации» и «цеха». Так что разговор о литературе я стараюсь вести с использованием привычной мне терминологии.

К литературе можно применить метафору о «цикуте» (известный в древности сильный яд, которым был отравлен Сократ) и «меде» в философии, примененную византийским богословом святителем Григорием Паламой (1296–1359).

В своих работах и проповедях он призывал христиан воздерживаться от излишнего увлечения философией и не отрицал того, что философы иногда говорят очень правильные вещи. Но правда философии, этого человеческого мудрования, всегда перемешана с кривдой – откровенной ложью, искажениями или заблуждениями «любителей мудрости». Поэтому Григорий Палама и говорил, что философия производит напиток, состоящий из меда и цикуты, т. е. правды и кривды. Первую он называл медом. Вторую он называл цикутой – сильнодействующим ядом. Святитель писал: «Итак, у светских философов есть и кое-что полезное, также как в смеси меда и цикуты; однако можно сильно опасаться, что те, кто хочет выделить из смеси мед, выпьют нечаянно и остаток смертоносный»[10].

Художественная литература напоминает мне именно такую смесь «меда» и «цикуты». Чтобы прикасаться к художественной литературе, надо уметь отделять «мед» от «цикуты». А также при необходимости вообще воздерживаться от этого опасного, но очень соблазнительного напитка. Чем-то мне этот напиток напоминает тот плод, висевший на древе познания добра и зла в раю, который первые люди вкусили, несмотря на запрет Бога. Сравнения тем более напрашиваются, если речь идет о литературе сегодняшнего дня. Это (за редкими исключениями) уже напиток из чистейшей цикуты. Или плод, в котором не осталось даже примесей добра. Напиток смерти. Плод убийства и самоубийства.

Но мы не должны отчаиваться. С нами всегда напиток из чистейшего и целительного меда. Напиток Жизни. И называется он Священное Писание. Я и сам не заметил, как уже раскрыл основные тезисы своей книги. Впрочем, наиболее любознательные могут найти подкрепление этих тезисов в следующем ниже тексте, оснащенном ссылками на многочисленных мудрых людей. Выражаясь экономическим языком, «добавленная стоимость» автора в предлагаемом «продукте» весьма скромная. Моя задача заключалась не в том, чтобы что-то придумывать и изобретать новое и «гениальное», а в том, чтобы донести до читателя без искажения мысли других авторов.

Литературное творчество как воображение

Воображение – способность формировать и удерживать образы – есть способность чернорабочая… самая низшая.

Святитель Феофан Затворник

О воображении и фантазиях

Нередко воображение играет странную игру с человеком, которому кажется, что он и выше нравственности, и разумнее разума.

Иоганн Кристоф Фридрих фон Шиллер, немецкий философ, поэт, драматург и искусствовед

Воображение и фантазии – сегодня в почете эти качества и способности человека. В наше время эталоном считается так называемый «креативный человек» – тот, кто умеет что-то создавать, творить (от лат. creatio – «сотворение», «создание» и англ. creative – «творческий»). Почти аксиомой считается, что креативный человек – тот, у кого развиты воображение и фантазия. Это и мне внушали, когда я учился в школе и вузе, в том числе цитируя великих людей. Так, Альберту Эйнштейну принадлежит «крылатая фраза»: «Воображение важнее знания». А вождь мирового пролетариата Владимир Ленин весной 1922 года в своем заключительном слове по докладу ЦК на XI съезде РКП (б) сказал, что «фантазия есть качество величайшей ценности».

Фантазия и воображение считаются почти синонимами. В учебнике по психологии воображение определяется как способность человека к спонтанному возникновению или преднамеренному построению в сознании образов, представлений, идей объектов, которые в опыте в целостном виде не воспринимались или не могут восприниматься посредством органов чувств (как, например, события истории, предполагаемого будущего, явления не воспринимаемого или мира, не существующего вообще – сверхъестественные персонажи сказок, мифов и пр.)[11].

В учебниках по психологии и педагогике важнейшей задачей воспитания ребенка считается развитие у него воображения, что почти идентично развитию творческих способностей. В Философской энциклопедии фантазия прямо называется важнейшей «творческой силой»[12].

Многие частные школы, рекламируя свои «образовательные услуги», в первую очередь обещают, что сумеют развить в детях эти самые способности воображения и фантазии. Наверное, какие-то элементы воображения человеку в его практической деятельности действительно нужны. Скажем, прежде чем построить дом, он его проектирует, а проект предполагает мысленное представление будущего дома. Затем это мысленное представление фиксируется в чертежах. Назовем такое воображение конкретно-практическим, нацеленным на создание или преобразование чего-то материального, воспринимаемого нашими органами чувств.

По поводу фантазии и воображения размышлял Федор Михайлович Достоевский. Будучи писателем, он не мог обходиться без воображения. Вот его слова: «Фантазия есть природная сила в человеке… Не давая ей утоления, или умертвишь ее, или, обратно, – дашь ей развиться, именно чрезмерно (что и вредно)»[13]. Фантазия в ее конкретно-практическом варианте не является, по мнению некоторых авторов, какой-то высшей способностью. Вот слова святителя Феофана Затворника, который вообще относил фантазию к низшим способностям: «Воображение – способность формировать и удерживать образы – есть способность чернорабочая… самая низшая»[14].

Но, увы, такое конкретно-практическое воображение, называемое проектированием, планированием, конструированием или моделированием, ушло на второй и даже третий план. На первое место вышли «фантазии», понимаемые как некие умственные построения, оторванные от реальной почвы нашей жизни. Такие фантазии можно назвать «мечтаниями», «утопиями», «парением ума», «иллюзорным миром» и даже «галлюцинациями». Все это в совокупности можно назвать «праздномыслием». Произошло уклонение фантазии в сторону чрезмерного ее развития, что Достоевский назвал «вредным».

Непомерно развитую фантазию человека можно сравнить с крючком, на который бесы цепляют свою жертву и затягивают в свои сети: «Бесы искушают мысленными мечтаниями и образами, проникают в сокровенную душу человека через фантазию и воображение, поэтому богоумудренные святые отцы Православия называли фантазию демоническим местом в душе человека. Фантазия есть извращенное внутреннее чувство, явившееся результатом грехопадения, и в восстановленном, очищенном человеке, в Царстве Божием ей не должно быть места. У Адама до грехопадения ум не имел фантазии, Адам видел и знал Бога; фантазия появилась только после преступления человека в раю»[15].

Чрезмерный интерес к фантазиям характерен для западноевропейской мистики. Такое увлечение культивировали в католицизме Франциск Ассизский и Игнатий Лойола. С помощи фантазии они стремились постичь тайны Бога и духовного мира. А большинство святых отцов Восточной Церкви (Григорий Синаит, Григорий Палама, Симеон Новый Богослов и др.) предупреждали, что мистические фантазии могут вводить человека в прелесть.

Так, преподобный Григорий Синаит писал: «Приступающий к созерцанию без света Благодати да ведает, что он строит фантазии, а не созерцания имеет, в мечтательном духе, будучи опутываем фантазиями и сам себя обманывая»[16]. Еще: «Чувственный и многоречивый дух мудрости века сего, богатящий словами, призрачно лишь являющими многоведение, и наполняющий помыслами наидичайшими, творит в них себе обитель, лишив существенной премудрости, истинного созерцания и ведения нераздельного и единичного»[17].

Обратим внимание на замечание преподобного Григория Синаита: «Чувственный и многоречивый дух мудрости века сего, богатящий словами» (курсив мой – В. К.). Многословие и многоречивость становятся признаком мудрости века сего. Но обилие слов и речей лишь иллюзия обширного знания (многоведения). Премудрость подменяется «помыслами наидичайшими».

Человек отрывается от Слова Бога. И тут возникает два тяжелейших последствия. Во-первых, изначальные слова, полученные человеком от Бога, начинают подвергаться в человечестве порче. С течением времени меняется их внутренний смысл, они становятся лукавыми. Во-вторых, человек с помощью этих испорченных, или ложных слов начинает конструировать свой мир. И этот мир оказывается иллюзорным. А в иллюзорном мире человека подкарауливает дьявол.

Приведу еще ряд высказываний святых отцов Русской Православной Церкви по поводу мечтательности, фантазий и праздномыслия. Святитель Игнатий (Брянчанинов): «Духи злобы с такой хитростью ведут брань против человека, что приносимые ими помыслы и мечтания душе представляются как бы рождающимися в ней самой, а не от чуждого ей злого духа, действующего и вместе старающегося укрыться… (Бесы) невидимо приближаются к душе, стараются подействовать на нее помыслами и мечтаниями. Желая склонить человека к сладострастию, они представляют ему в воображении животные соблазнительные образы и многочисленные средства к удовлетворению плотского вожделения. Желая обольстить тщеславием, представляют в обольстительной картине земное преуспеяние. Желая оковать сребролюбием, представляют продолжительную и тягостную старость, также предлоги, на которых зиждется этот порок. Словом сказать: они обольщают и угрожают – всеми средствами стараются окрасть веру в Бога, отвлечь под свое водительство»[18].

Святитель Феофан Затворник: «Как орган заведут – и он играет уже заведенную песню сам, так враг заведет мечтание в душе – и отходит, наблюдая. Мечтание уж само тянется и тянется. Когда кончится мечтание, враг подбегает и ухитряется завести другое мечтание – и опять отбегает и смотрит. Когда кончится это мечтание, подбегает и заводит третье и так далее. Если отобьют его, решительно отсекая всякое мечтание, он не спесив – отстраняется немного и всё смотрит, как бы опять с другой какой стороны завести свое мечтание. И не отходит, пока не успеет в сем. В этом всё его занятие. Когда в мечтании появится движение страсти, он подбегает и действует, чтоб увлечь и выманить сочувствие или даже согласие, полное или неполное. Если успеет в этом, учит далее, как привести задуманное в дело. И момента нет, чтоб он спустил с глаз душу и пресек свои против нее злоумышления»[19].

А вот еще мысль святителя Феофана Затворника о том, что мечтания происходят от страстей грешного человека: «Человек-мечтатель живет как в какой атмосфере страстной, составленной из внутренних образов и внешнего призрачного вида вещей… Главная, можно сказать, немощь фантазии у грешников есть склонность мечтать. Это не случайное нечто, а неизбежное, как бы сроднившееся с душою их, такое, что беспрерывно и почти у всех. Свойства сей мечтательности, именно: удаление от действительного, развлечение, смятение, непостоянство мыслей»[20].

Мечтательность и праздность

Строительство воздушных замков ничего не стоит, но их разрушение обходится очень дорого.

Франсуа Мориак, французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1952)

Святые отцы говорят, что мечтания особенно «сказочные» происходят от праздности, т. е. состояния, когда человек или ничего не делает, или если и делает что-то руками, то в это время его ум не занят никаким необходимым или полезным для души размышлением или молитвой. Мечтания – пустые, бесполезные и даже вредные мысли. То, что святые отцы называют «праздномыслием».

Вот высказывания святых отцов раннего христианства о связи праздности и мечтательности.

Святитель Василий Великий: «Праздной и беспечной душе свойствен этот недуг – в бодрственном состоянии тела видеть сны»[21].

Преподобный Исаак Сирин: «Уныние – от парения ума, а парение ума – от праздности, чтения и суетных бесед или от пресыщения чрева»[22].

Преподобный Нил Синайский: «…мысль о странствовании увлекает предавшегося унынию»[23].

Преподобный Никодим Святогорец, живший в XVIII веке, отмечает, что праздность порождает нечистые мысли: «Алчба ленивца убьет его, потому что руки его отказываются работать» (Притч. 21:25). Весь день он желает зла. Часто ленивый на деле не совершает ничего плохого, потому что он вообще ничего не хочет делать, но, несмотря на это, он ежедневно погружается мыслями в нечистоту»[24].

А вот ряд высказываний на эту тему наших (российских) святых отцов, иерархов Русской Православной Церкви и богословов XVIII–XIX веков.

Святитель Тихон Задонский: «Не только в праздности (и лености) быть и жизнь без добрых трудов проводить грешно, как сказано, но это и многих зол причиной бывает. Ибо сердце человеческое праздно быть не может, но какими-нибудь мыслями занято бывает. А поскольку оно склонно ко всякому злу, то к праздному сердцу, которое никакими полезными трудами не занято, не иначе как к дому праздному, выметенному и украшенному, удобно приступает душевный враг дьявол, и мыслями злыми, как вредными плевелами, наполняет его, и в самое действие злые похоти производить поучает: оттуда бывает, что праздность много беззаконий рождает и ко всякому добру бесплодна бывает»[25].

Архиепископ Херсонский и Таврический Иннокентий: «…известно, что праздность порождает еще более рассеяние и земные помыслы. Среди труда, если мысль и обращается в земном, то, по крайней мере, около предметов труда, всё еще довольно чистых и невинных, а там, у праздности, мысль любит парить и извиваться около предметов самых чувственных и нечистых. Это рассеяние мыслей, на которое в вашем состоянии так часто жалуются, вообще сродно нашей падшей и нечистой природе»[26]. А вот еще одно высказывание Иннокентия Херсонского на эту тему: «Никто так не обуревается множеством нечистых помыслов и желаний греховных, как человек праздный: мысль его, не утвержденная ни на каком предмете, носится всюду и подобно ворону Ноеву, всегда останавливается на том, что манит чувственность; воображение в таком случае обыкновенно рисует пред собою образы обольстительные, кои случалось когда-либо видеть; память представляет случаи, когда страсти находили себе преступное удовлетворение; ум плодит – то разные замыслы житейские, то сомнения о предметах священных; сердце располагает к разным страстным движениям»[27].

Архиепископ Черниговский Филарет: «Есть насекомые, которые охотно держатся в грязи. Такова душа праздная.

Воображение ее наполнено нечистыми картинами, от которых воспламеняются грязные страсти. Пиры, гулянье, забавы, дела гнусные – вот что на уме ее!»[28]

Известный русский психолог, философ и богослов Вениамин Алексеевич Снегирев (1841–1889) писал: «… люди… с прекращением действительной умственной деятельности, в часы вольного или невольного досуга, при ослаблении сношения с миром действительным, весьма часто предаются творческому процессу построения образов, так называемому “мечтанию” или построению “воздушных замков”»[29].

Литература как мир мечтаний и фантазий

Литература – это управляемое сновидение.

Хорхе Луис Борхес, аргентинский прозаик и поэт

Я уже писал в книге «Лжепророки последних времен» о том, какие искажения и извращения в понимание мира может вносить современная наука (под современной понимаю ту науку, которая возникла на рубеже Средних веков и Нового времени)[30]. В науке (как и в художественной литературе) хватает своих фантазий, а фантастические картины строятся с помощью должных слов.

Ученые начинают придумывать свой мир, создавать бесчисленное количество гипотез о происхождении Вселенной и человека, рисовать будущее космоса, нашей планеты, рассказывать о кардинальных перестройках человека и человечества. При этом гипотезы-фантазии постепенно превращаются в теории, а теории со временем возводятся в ранг учений и аксиом. Особенно опасными становятся учения об идеальном обществе. Человек забывает, что в истории был уже рай, из которого он был изгнан, и начинает фантазировать о том, что своими силами сумеет построить рай на Земле.

На помощь ученой братии приходят писатели и поэты, которые заняты созданием литературных фантазий – как социальных, так и связанных с личными желаниями человека.

Социальные фантазии – утопии (типа «Города Солнца» Томмазо Кампанеллы или «Утопии» Томаса Мора) или антиутопии (типа романов «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли, «1984» Джорджа Оруэлла, «451 градус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери).

Фантазии, связанные с личными желаниями человека, – мечтания, которые за редкими исключениями носят греховный плотский характер. Половина всей мировой художественной литературы – о любви. Но не о той высокой бескорыстной и жертвенной любви, которая является чуть ли не главной темой Нового Завета, а о плотской любви. Такая литература порождает греховные фантазии, нередко заканчивающиеся реальными греховными поступками, и рано или поздно перерастает во всеобщий Содом.

Своеобразным катализатором, усиливающим действие фантазий, выступают наркотики. Литература может подталкивать человека к тому, чтобы эффект продуцированных книгами или произведениями искусства фантазий был искусственно усилен. Здесь особое место занимает книга Олдоса Хаксли «О дивный новый мир», рисующая будущее человечества, которое будет сидеть на наркотической игле. И, что примечательно, не будет при этом испытывать каких-то нравственных переживаний, ибо вся жизнь будет сводиться к чувственным удовольствиям. С другой стороны, наркотики стали рассматриваться как мощный стимулятор литературного творчества. Если половина «литературных гениев» получала «вдохновение» с помощью вина и других крепких напитков, то другая половина – с помощью наркотиков. Тот же самый Олдос Хаксли постоянно прибегал к наркотическому «допингу». Фактически он своим образом жизни и своей литературой пропагандировал это зелье. Им была даже написана книга под названием «Наркотики, которые формируют умы людей»[31].

Писатель (или поэт) не только затягивает в иллюзорный мир своих читателей (иногда их число измеряется миллионами), но зачастую он сам также оказывается на крючке у дьявола. Причем литератор это сам начинает чувствовать и понимать, но сил и воли сорваться с крючка уже нет. Он раб своего «начальника» и вынужден ему служить. Вот, например, известный французский писатель Виктор Гюго, попал на крючок дьявола в ранние годы, вероятно, свою роль сыграла наследственность. Как пишет Ю. Воробьевский, в роду этого писателя «было полно сумасшедших», а сам он был «визионером и считал себя пророком новой религии, обладающим «волшебной силой», избранником, призванным вести человечество вперед»[32].

Виктор Гюго сам находился на грани сумасшествия и в моменты «прозрения» понимал и описывал свое состояние, называя его сомнамбулизмом: «Этот сомнамбулизм свойствен человеку. Некоторое предрасположение ума к безумию, недолгое или частичное, совсем не редкое явление… Это вторжение в царство мрака не лишено опасности. У мечтательности есть жертвы – сумасшедшие. В глубинах души случаются катастрофы. Взрывы рудничного газа… Не забывайте правила: надо, чтобы мечтатель был сильнее мечты. Иначе ему грозит опасность… Химера может подточить человеческий мозг…»[33] Итак, где грезы, мечтания, там рядом и безумие.

Один из биографов Виктора Гюго французский писатель Андре Моруа пишет о своем герое: «Он знает о таком соседстве. Всякий мечтатель (а Виктор Гюго любит называть себя Мечтателем) носит в себе воображаемый мир: у одних это грезы, у других – безумие… В Викторе Гюго Мечтатель всегда был сильнее мечты. Его спасло то, что он сублимировал в стихах свою тоску и галлюцинации»[34]. Но дело в том, что эта тоска и эти галлюцинации через растиражированные стихи поэта заразили миллионы и миллионы читателей, не только во Франции, но и в других странах, в том числе в России. И многих из них они довели до сумасшествия. «Начальник» и «художественный руководитель» Виктора Гюго, должно быть, с удовлетворением потирал и потирает руки (вернее – лапы), видя результаты работы, проделанной его подопечным.

Об истоках русской литературы XIX века

Я в литературе не мастер, но и русская литература, по-моему, вся не русская, кроме разве Ломоносова, Пушкина и Гоголя.

Федор Михайлович Достоевский «Идиот» (слова Евгения Павловича Радомского)

Русская праздность и литература

Красавец, в полном цвете лет,

Поклонник Канта и поэт.

Александр Сергеевич Пушкин, роман в стихах «Евгений Онегин» (о Владимире Ленском)

Если говорить о России, то праздность стала настоящей болезнью русского общества со второй половины XVIII века. Толчком для распространения праздности в обществе стал подписанный императором Петром III в 1862 году «Манифест о вольности дворянства». Историки говорят, что фактически указ был инициирован и подложен на подпись будущей императрицей Екатериной II, бывшей на тот момент супругой императора. Основные положения Манифеста были подтверждены в Жалованной грамоте дворянству в 1785 году. Согласно Манифесту, все дворяне освобождались от обязательной гражданской и военной службы; состоявшие на государственной службе могли выходить в отставку. Дворяне получили право беспрепятственно выезжать за границу, но обязаны были по требованию правительства, «когда нужда востребует», возвращаться в Россию. Манифест объявлял службу почетным долгом дворянства и призывал ее продолжать. Однако, воспользовавшись разрешением, многие дворяне сразу после обнародования документа подали прошения об отставке. Так началось сначала не очень видимое, но впоследствии (уже в XIX веке) стремительное разложение элиты общества. Как отмечает А. С. Пушкин в «Заметках по русской истории», этим указом «Екатерина унизила дух дворянства». Кроме того, при Екатерине II началась активная раздача дворянских званий (потомственное дворянство было отменено еще Петром I, для искателей «фортуны» появился непреодолимый соблазн добиваться дворянства и соответствующих привилегий интригами и обманом). И Пушкин продолжает: «Отселе произошли сии огромные имения вовсе неизвестных фамилий и совершенное отсутствие чести и честности в высшем классе народа. Все было продажно. Таким образом, развратная государыня развратила свое государство»[35].

Дворяне военной и иной «государевой» службе стали предпочитать удовольствия и праздность: сибаритство, игры в карты, балы, пиры, наряды, поездки за границу и длительное пребывание в Европе.

Всё это прекрасно показано в романе «Евгений Онегин» А. С. Пушкина. Главный герой романа Евгений Онегин, дожив «без службы, без жены, без дел» до 26 лет, не знает, чем заняться. Он живет в шумном Петербурге, предаваясь всевозможным столичным утехам. Пресытившись столичной жизнью, уезжает в деревню. Однако и сельская жизнь ему быстро надоедает. Иногда совершает далекие путешествия, время от времени ездит в гости к соседним помещикам, но и это не спасает от скуки. Опять уезжает из деревни в Петербург, и. т. д.

Вот как А. С. Пушкин в стихотворении «Добрый совет» выражает этот modus vivendi (образ жизни) дворянства:

Давайте пить и веселиться,

Давайте жизнию играть,

Пусть чернь слепая суетится,

Не нам безумной подражать.

Но помимо грубого гедонизма (получение плотских удовольствий и наслаждений), часть дворянства стала предаваться утонченному гедонизму – удовлетворению так называемых культурных и «духовных» потребностей.

В качестве последних – увлечение европейскими философиями (сначала философами французского «Просвещения», затем немецкой классической философией). Более массовым явлением среди дворянской верхушки было приобщение к европейской художественной литературе. Тот же Евгений Онегин спасается от скуки чтением романов.

Читали романы и поэмы европейских авторов не только мужчины, но и представительницы «слабого пола». Путешествовавший по России в первой половине XIX века Теофиль Готье отмечал, что женщины очень развиты: «…с легкостью они читают и говорят на разных языках. Многие читали в подлиннике Байрона, Гёте, Гейне…»[36] Удивление Готье оправдано. С. И. Лякишева в своей статье «Женское чтение в России в конце XVIII – начале XIX века» отмечает быстрое приобщение женской половины дворянского сословия к чтению, которое воспринималось как источник не только знаний, но и удовольствий: «Если в допетровские времена книга в России была предметом роскоши, при Петре I, преимущественно, – учебным пособием, то с конца XVIII – начала XIX века она, благодаря безупречному полиграфическому исполнению, стала восприниматься как источник знания и удовольствия»[37].

Всё это блестяще отразил в своем романе в стихах «Евгений Онегин» Александр Сергеевич Пушкин на примере Татьяны Лариной: ее главным занятием было чтение европейских романов:

Ей рано нравились романы;

Они ей заменяли всё;

Она влюблялася в обманы

И Ричардсона и Руссо.

Известный литературовед Юрий Лотман следующим образом комментирует увлеченность Татьяны Лариной зарубежными романами: «Текст письма Татьяны представляет собой цепь реминисценций в первую очередь из текстов французской литературы… Ее собственная личность – жизненный эквивалент условной романтической героини, в качестве которой она сама себя воспринимает»[38].

А что мужчины? Они в перерывах между кутежами, карточными играми и балами пытаются «убить время» чтением европейских книг.

Если обратиться еще раз к роману, то можно на примере главного героя увидеть, что для молодых помещиков чтение было отнюдь не чуждым занятием:

Стал вновь читать он без разбора.

Прочел он Гиббона, Руссо,

Манзони, Гердера, Шамфора,

Madame de Staёl, Биша, Тиссо,

Прочел скептического Беля,

Прочел творенья Фонтенеля,

Прочел из наших кой-кого,

Не отвергая ничего:

И альманахи, и журналы,

Где поученья нам твердят,

Где нынче так меня бранят…

Судя по контексту восьмой главы, герой романа читает более для отвлечения, чем из интереса. Список довольно большой, почти все авторы современные (для Онегина), преобладают французские писатели, причем ярко революционной окраски.

Судя по всему, привычка читать европейские романы сложилась и у другого героя – Владимира Ленского. Удивительно, но в ночь перед дуэлью Ленский читает Шиллера. Возникает ощущение, что герои романа «Евгений Онегин» не живут, а играют свои роли, которые они подсмотрели (прочитали) в различных литературных произведениях. Можно вспомнить, например, эпизод из второй главы «Евгения Онегина», когда Ленский над могилой Ларина-старшего повторяет слова Гамлета рооr Yorick! из пьесы Шекспира.

То же самое мы находим в любовном сюжете Ленского. Пушкинист А. Н. Архангельский пишет о Ленском: «Он влюбляется в соседку, Ольгу Ларину, как герой романа – в героиню романа; видит в ней только поэтические черты, словно вычитал свою Ольгу в любовной лирике К. Н. Батюшкова:

Всегда скромна, всегда послушна

<…>

Как поцелуй любви мила;

Глаза, как небо, голубые,

Улыбка, локоны льняные,

Движенья, голос, легкий стан,

Всё в Ольге… но любой роман

Возьмите и найдете верно

Ее портрет <…>.

(Гл. 2, строфа XXIII)

Ленский воспринимает возлюбленную так же, как Татьяна воспринимает Онегина: сквозь призму литературы»[39].

Но для образованного русского дворянина намного интереснее самому писать романы и сочинять стихи. Пробует это делать и Евгений Онегин, но неудачно: «ничего не вышло из пера его». А вот другой герой – Владимир Ленский – находит в литературе и поэзии отдохновение, регулярно берется за перо:

Красавец, в полном цвете лет,

Поклонник Канта и поэт.

Он жил и учился в Германии, «под небом Шиллера и Гёте», где «их поэтическим огнем душа воспламенилась в нем». Ленский – поэт романтического толка, «он пел поблеклый жизни цвет / Без малого в осьмнадцать лет». Ленский живет в мире поэтических иллюзий и мечтаний: «…Поэт, задумчивый мечтатель…». «…Он забавлял мечтою сладкой / Сомненья сердца своего…». А. С. Пушкин достаточно иронично оценивает литературные достоинства поэтического творчества Ленского: «…Берёт перо; его стихи, / Полны любовной чепухи…»

И многие молодые дворяне начала XIX века, подобно Ленскому, погружаются в литературное творчество, при этом осознанно или неосознанно подражая таким кумирам, как Руссо, Байрон, Шиллер, Гёте и другие. Но об этом разговор ниже.

Русская литература – творчество «избранных»

Роман – дворянское дело.

Антон Павлович Чехов русский писатель, драматург

Иван Лукьянович Солоневич в «Народной монархии» полагает, что художественная литература родилась в России во времена реформы Петра I, разделившей народ на две части: первая – дворянство и вторая – всё остальное. И отпечаток этого разделения, раздвоения лежит на всей русской литературе, делая ее не вполне русской.

Иван Лукьянович пишет[40]: «Укрепив свой правящий центр в далеком нерусском Петербурге, устранив на сто лет русскую монархию, превратив себя – в шляхту, а крестьянство – в быдло, согнув в бараний рог духовенство, купечество и посадских людей, – дворянство оказалось в некоем не очень блистательном одиночестве. Общий язык со страной был потерян – и в переносном, и в самом прямом смысле этого слова: дворянство стало говорить по-французски, и русский язык, по Тургеневу “великий, свободный и могучий”, остался языком плебса, черни, “подлых людей” по терминологии того времени. Одиночество не было ни блестящим, ни длительным. С одной стороны – мужик резал, с другой стороны, и совесть все-таки заедала, с третьей – грозила монархия. И как ни глубока была измена русскому народу – русское дворянство все-таки оставалось русским – и его психологический склад не был все-таки изуродован до конца: та совестливость, которая свойственна русскому народу вообще – оставалась и в дворянстве. Отсюда тип “кающегося дворянина”. Это покаяние не было только предчувствием гибели – польскому шляхтичу тоже было что предчувствовать, однако ни покаяниями, ни хождением в народ он не занимался никогда. Не каялись также ни прусский юнкер, ни французский виконт. Это было явлением чисто морального порядка, явлением чисто национальным: ни в какой иной стране мира кающихся дворян не существовало. Сейчас, после революции, мы можем сказать, что это дворянство каялось не совсем по настоящему адресу и что именно из него выросли наши дворянские революционеры – начиная от Новикова и кончая Лениным. Но в прошлом столетии этого было еще не видно.

Русская дворянская литература родилась в век нашего национального раздвоения. Она, говоря грубо, началась Карамзиным и кончилась Буниным. Пропасть между пописывающим барином и попахивающим мужиком оказалась непереходимой: общий язык был потерян, и найти его не удалось. Барин мог каяться и мог не каяться. Мог “ходить в народ” и мог кататься на “теплые воды” – от этого не менялось уже ничто. Граф Лев Толстой мог гримироваться под мужичка и щеголять босыми своими ногами – но ничего, кроме дешевой театральщины, из этого получиться не могло: мужик Толстому всё равно не верил: блажит барин, с жиру бесится».

Священник Геннадий Беловолов следующим образом комментирует мысли Ивана Солоневича по поводу русской литературы[41]: «Иван Солоневич сделал горький упрек русской литературе в том, что она просмотрела Россию. Если бы кто решил узнать Россию по русской литературе и для того перечитал бы всех тех писателей, кого принято называть классиками, его усердие, конечно же, было бы вознаграждено многими вдохновенными страницами. Но что же бы узнал сей читатель о сей стране?! Он узнал бы о “лишних людях”, о “мертвых душах”, о “героях нашего времени”, о “темном царстве”. Но где же “живые души”, где “не лишние” люди? Кто строил это великое государство, кто защищал его, кто молился за него? Кто полагал душу свою за Веру, Царя и Отечество? Как это ни печально, но из русской литературы мы не узнаем православной России, не узнаем ее сокровенных молитв, ее “жизни во Христе”, ее духовных подвигов, ее праведников. Русская литература не воспела осанну Богу за все Его милости и щедроты, ниспосланные нашему возлюбленному Отечеству. (Конечно, были Достоевский, поздний Гоголь, Лесков, Аксаков. Но они оставались отдельными голосами. Хор пел другую партию.) Сколько страниц потрачено на упражнения в социальной критике, сколько сил положено на обличение пороков и вскрытие язв, сколько желчи и претензий к родной земле. “Ты и могучая, ты и бессильная”. Но писали больше о “бессильной” и “немытой”. Русская литература тяжко согрешила ропотом. Чего стоит один вопрос “Кому на Руси жить хорошо?”. Во многом именно литература создала образ России как “темного царства”, населила ее “держимордами”, построила в ней “город Глупов”. Такую “отсталую европейскую провинцию” оставалось только европеизировать революционными средствами. Свет России православной был увиден только тогда, когда Русская земля оказалась “за шеломянем еси”. На нее пришлось уже оглядываться, смотреть с других берегов. “Что имеем – не храним, потерявши плачем” – эти слова Шмелев обращал к русской эмиграции. “На реках Вавилонских седохом мы и плакахом”».

Российский общественный деятель и публицист Виктор Аксючиц с учетом сказанного выше о русской литературе как преимущественно дворянской называет ее также «экзистенциональной», «экзистенциалистской»[42]:

«Российское общественное мнение, начиная с XIX века, судит о национальном характере русского народа не по реальной истории, а по художественной литературе и публицистике. Общепринятым стало мнение, что герои русской литературы выражают типы национального характера. Причины этого кроются и в самоощущении литераторов, и в общественном мнении. У художественной литературы свои творческие задачи, не совпадающие с потребностями изображения “реальной” жизни. Однако это не мешало самим писателям полагать, что они изображают вполне “реальную” жизнь. С другой стороны, общество было образовано в традиции культуры “русского” Запада, поэтому могло судить о российской истории и национальном характере через призму своих иллюзий и мифов.

Русская литература XIX века была шире потребности экзистенциального самоутверждения культурного сословия. Великая литература была ответом на вечный зов творчества, что не мешало литературе выражать экзистенциальную заботу образованного общества. Художественная литература выражала не столько проблемы русского народа, сколько проблемы образованных слоев, отражала не самоощущение народа, а попытки самосознания культурного общества. Поэтому дворянскую литературу нельзя воспринимать как исторически-реалистическую, изображающую эпоху, ибо вне ее поля зрения оказались целые пласты русской жизни и истории: быт различных сословий, православные традиции, развитие мощной государственности, колонизация и цивилизация огромных суровых пространств […].

Поэтому по русской литературе нельзя изучать характер времени и характер русского народа. Герои русской литературы – это образы не реальных людей и отношений, а отражение проблем, которые мучили образованное общество. Эта литература не натуралистическая и не реалистическая, а экзистенциальная. Если западные писатели изображали по преимуществу то, что видели, то русские описывали то, что чувствовали. Русская литература изображает внутреннюю судьбу автора, историческое положение и статус его сословия, его место в истории и культуре своего народа, а только затем – отношение автора к немым и несмысленным (по характеристике Бердяева) слоям населения. Внутренняя жизнь немых сословий во многом осталась тайной для русской литературы…»

Была ли русская литература зеркалом русской жизни?

Итак, поэзия наша не выразила нам нигде русского человека вполне, ни в том идеале, в каком он должен быть, ни в той действительности, в какой он ныне есть.

Николай Васильевич Гоголь

Зеркало было, но кривое

…русская литература отразила много слабостей России и не отразила ни одной из ее сильных сторон. Да и слабости-то были выдуманные.

Иван Лукьянович Солоневич, «Народная монархия»

Гоголь размышлял об общественном предназначении художественной литературы и искусства в целом. В письме к В. А. Жуковскому от 10 января 1848 года из Неаполя Николай Васильевич писал: «Искусство есть водворенье в душу стройности и порядка, а не смущенья и расстройства… Искусство должно выставить нам на вид все доблестные народные наши качества и свойства, не выключая даже и тех, которые, не имея простора свободно развиться, не всеми замечены и оценены так верно, чтобы каждый почувствовал их и в себе самом и загорелся бы желаньем развить и возлелеять в себе самом то, что им заброшено и позабыто»[43].

Н. В. Гоголь в своей статье «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность» (1847)[44] приходит к неутешительному выводу, что русская поэзия (да и художественная литература в целом) оказалась не на высоте и со своей миссией она, мягко выражаясь, не справлялась:

«…Но пора, однако же, сказать в заключенье, что такое наша поэзия вообще, зачем она была, к чему служила и что сделала для всей русской земли нашей? Имела ли она влиянье на дух современного ей общества, воспитавши и облагородивши каждого, сообразно его месту, и возвысивши понятия всех вообще, сообразно духу земли и коренным силам народа, которыми должно двигаться государство? Или же она была просто верной картиной нашего общества, – картиной полной и подробной, ясным зеркалом всего нашего быта? Не была она ни тем, ни другим; ни того, ни другого она не сделала».

Примечательно, что, по мнению Н. В. Гоголя, русская поэзия была неведома не только простому народу, но даже русской элите, аристократии. Николай Васильевич продолжает:

«Она была почти незнаема и неведома нашим обществом, которое в то время воспитывалось другим воспитанием, под влиянием гувернеров французских, немецких, английских, под влияньем выходцев из всех стран, всех возможных сословий, с различными образами мыслей, правил и направлений. Общество наше, – чего не случалось еще доселе ни с одним народом, – воспитывалось в неведении земли своей посреди самой земли своей. Даже язык был позабыт, так что поэзии нашей были даже отрезаны дороги и пути к тому, чтобы коснуться его уха. Если и пробивалась она к обществу, то какими-то незаконными и проселочными дорогами: или счастливо написанная музыка заносила в гостиную какое-нибудь стихотворное произведенье; или же плод незрелой молодости поэта, ничтожное и слабое его произведение, но отвечавшее каким-нибудь чужеземно-вольнодумным мыслям, занесенным в голову общества чужеземными воспитателями, бывало причиной, что общество узнавало о существованьи среди его поэта. Словом – поэзия наша ни поучала общество, ни выражала его (курсив мой – В. К.). Как бы слыша, что ее участь не для современного общества, неслась она всё время свыше общества; если ж и опускалась к нему, то разве затем только, чтобы хлестнуть его бичом сатиры, а не передавать его жизнь в образец потомству. Дело странное: предметом нашей поэзии всё же были мы, но мы в ней не узнаем себя. Когда поэт показывает нам наши лучшие стороны, нам это кажется преувеличенным, и мы почти готовы не верить тому, что говорит нам о нас же Державин. Когда же выставляет писатель наши низкие стороны, мы опять не верим, и нам это кажется карикатурою. Есть, точно, в том и другом как бы какая-то преувеличенная сила, хотя в самом деле преувеличенья нет. Причиною первого то, что наши лирические поэты, владея тайной прозревать в зерне, почти неприметном для простых глаз, будущий великолепный плод его, выставляли очищенней всякое свойство наше. Причиной второго то, что сатирические наши писатели, нося в душе своей, хотя еще и неясно, идеал уже лучшего русского человека, видели ясней всё дурное и низкое русского действительно человека. Сила негодованья благородного давала им силу выставлять ярче ту же вещь, чем как ее может увидеть обыкновенный человек. Вот отчего в последнее время, сильней всех прочих свойств наших, развилась у нас насмешливость. Всё смеется у нас одно над другим, и есть уже внутри самой земли нашей что-то смеющееся над всем равно, над стариной и над новизной, и благоговеющее только пред одним нестареющим и вечным. Итак, поэзия наша не выразила нам нигде русского человека вполне, ни в том идеале, в каком он должен быть, ни в той действительности, в какой он ныне есть» (курсив мой – В. К.).

Итак, по признанию Н. В. Гоголя, облагораживающего, позитивного воспитательного воздействия на общество поэзия не оказывала. Да к тому же не была зеркалом, отражавшим русскую жизнь, ее лучшие стороны. Кроме того, она была неведома большей части русского народа, даже его образованной элите. А востребованной была лишь та часть поэзии, которая либо развлекала, либо была сатирой на явления русской жизни.

Иван Солоневич, русский публицист (1891–1953), бывший с 1934 года в эмиграци, размышлял о роли русской литературы в подготовке революции. И он пришел к выводу, что художественная литература в России до 1917 года была преимущественно дворянской. Но в любом случае она была страшно далека от народа, не выражала его интересов, не отражала адекватно жизнь народа. Т. е. была «кривым зеркалом» русской жизни. Вот что он, в частности, писал в своей наиболее известной работе «Народная монархия» (1951)[45]:

«Психология русского народа была подана всему читающему миру сквозь призму дворянской литературы и дворянского мироощущения. Дворянин нераскаянный – вроде Бунина, и дворянин кающийся – вроде Бакунина, Лаврова и прочих, все они одинаково были чужды народу. Нераскаянные – искали на Западе злачных мест, кающиеся искали там же злачных идей. Нераскаянные говорили об азиатской русской массе, кающиеся – об азиатской русской монархии, некоторые (Чаадаев) – об азиатской русской государственности вообще. Но все они не хотели, не могли, боялись понять и русскую историю, и русский дух. Лев Толстой доходит до полной, – конечно, кажущейся – беспомощности, когда он устами Кознышева или Свияжского никак не может объяснить бедняге Левину – так зачем же, собственно, нужны народу грамота, школы, больницы, земство. Дворянству они не нужны – и Левин формулирует это с поистине завидной наивностью. Но зачем они нужны народу? И нужен ли народу сам Левин? До этого даже Толстой договориться не посмел: это значило бы поставить крест над яснополянскими гнездами – такими родными, привычными и уютными. Что делать? Все люди – человеки. Пушкин точно так же не смог отказаться от крепостного права, как и Костюшко, требовавший в своем знаменитом универсале немедленного освобождения польских крестьян – для их борьбы с Россией, – своих крестьян так и не освободивший…

Толстой сам признавался, что ему дорог и понятен только мир русской аристократии. Но он не договорил: всё, что выходило из пределов этого мира, было ему или неинтересно, или отвратительно. Отвращение к сегодняшнему дню – в дни оскудения, гибели этой аристократии, – больше, чем, что бы то ни было другое – толкнуло Толстого в его скудную философию отречения. Но трагедию надлома переживал не один Толстой – по-разному ее переживала вся русская литература. И вся она, вместе взятая, дала миру изысканно-кривое зеркало русской души.

Грибоедов писал свое “Горе от ума” сейчас же после 1812 года. Миру и России он показал полковника Скалозуба, который “слова умного не выговорил с роду” – других типов из русской армии Грибоедов не нашел. А ведь он был почти современником Суворовых, Румянцевых и Потемкиных и совсем уж современником Кутузовых, Раевских и Ермоловых. Но со всех театральных подмостков России скалит свои зубы грибоедовский полковник – “золотой мешок и метит в генералы”. А где же русская армия? Что – Скалозубы ликвидировали Наполеона и завоевали Кавказ? Или чеховские “лишние люди” строили Великий Сибирский путь? Или горьковские босяки – русскую промышленность? Или толстовский Каратаев – крестьянскую кооперацию?

Или, наконец, “мягкотелая” и “безвольная” русская интеллигенция – русскую социалистическую революцию?

Литература есть всегда кривое зеркало жизни. Но в русском примере эта кривизна переходит уже в какое-то четвертое измерение. Из русской реальности наша литература не отразила почти ничего. Отразила ли она идеалы русского народа? Или явилась результатом разброда нашего национального сознания? Или, сверх всего этого, Толстой выразил свою тоску по умиравшим дворянским гнездам, Достоевский – свою эпилепсию, Чехов – свою чахотку и Горький – свою злобную и безграничную жажду денег, которую он смог кое-как удовлетворить только на самом склоне своей жизни, да и то за счет совзнаков?

Я не берусь ответить на этот вопрос. Но, во всяком случае, русская литература отразила много слабостей России и не отразила ни одной из ее сильных сторон. Да и слабости-то были выдуманные. И когда страшные, годы военных и революционных испытаний смыли с поверхности народной жизни накипь литературного словоблудия, то из-под художественной бутафории Маниловых и Обломовых, Каратаевых и Безуховых, Гамлетов Щигровского уезда и москвичей в гарольдовом плаще, лишних людей и босяков – откуда-то возникли совершенно непредусмотренные литературой люди железной воли. Откуда они взялись? Неужели их раньше и вовсе не было? Неужели сверхчеловеческое упорство обоих лагерей нашей Гражданской войны, и белого, и красного, родилось только 25 октября 1917 года? И никакого железа в русском народном характере не смог раньше обнаружить самый тщательный литературный анализ?

Мимо настоящей русской жизни русская литература прошла совсем стороной. Ни нашего государственного строительства, ни нашей военной мощи, ни наших организационных талантов, ни наших беспримерных в истории человечества воли, настойчивости и упорства – ничего этого наша литература не заметила вовсе. По всему миру – да и по нашему собственному созданию – тоже получила хождение этакая уродистая карикатура, отражавшая то надвигающуюся дворянскую беспризорность, то чахотку или эпилепсию писателя, то какие-то поднебесные замыслы, с русской жизнью ничего общего не имевшие. И эта карикатура, пройдя по всем иностранным рынкам, создала уродливое представление о России…»

Россия в восприятии Европы через призму русской литературы

Известно, что русская литература XIX – начала ХХ века считалась всемирно признанной. Произведения русских писателей и поэтов переводились на многие европейские языки. Просвещенные европейцы и другие иностранцы имели, как им казалось, очень неплохие представления о России и русских. Благодаря, прежде всего, знакомству с русской художественной литературой (Н. Гоголь, Ф. Достоевский, Л. Толстой и др.). Однако, как выясняется, это были весьма искаженные представления. Правда, русские писатели почти никогда об этом не задумывались. Нет, впрочем, иногда задумывались. Николай Васильевич Гоголь, например, после написания и публикации первого тома «Мертвых душ» стал испытывать душевные переживания. Причина их в том, что указанный роман не отражал полноту русской жизни. Был односторонним, искажал картину жизни, превращал ее в карикатуру.

Поэтому, узнав о планах перевода «Мертвых душ» на немецкий язык, выразил свое резкое неудовольствие. «Известие о переводе “Мертвых душ” на немецкий язык мне было неприятно, – писал Николай Васильевич Н. М. Языкову из Рима 2 января (14 января) 1846 года. – Кроме того, что мне вообще не хотелось бы, чтобы обо мне что-нибудь знали до времени европейцы, этому сочинению неприлично являться в переводе ни в каком случае, до времени его окончания, и я бы не хотел, чтобы иностранцы впали в эту глупую ошибку, в какую впала большая часть моих соотечественников, принявши “М. Д.” за портрет России»[46].

На проблеме искажения образа России и русского народа в представлении европейцев (и особенно немцев) особо останавливается уже много раз цитируемый нами Иван Солоневич. Почему? Потому, что такие искажения создавали, мягко выражаясь, серьезные проблемы как для России, так и соседних государств и народов. Иван Лукьянович делает даже более жесткий вывод: превратные представления о России и русских, почерпнутые европейцами из нашей художественной литературы, подтолкнули Германию (и стоящие за ней силы) к войне с нами. Это очевидно в отношении войны 1941–1945 годов. Но не исключено, что этот фактор сыграл свою роль и в развязывании войны против России в 1914 году. И наши недруги были крайне удивлены, когда столкнулись с народом, который оказался мало похожим на героев литературных произведений.

Глава книги «Народная монархия» И. Солоневича, посвященная русской литературе («Кривое зеркало»)[47], начинается с цитирования Иваном Лукьяновичем известного немецкого историка и философа начала прошлого века Освальда Шпенглера:

«Немец Оскар Шпенглер (в первых переводах книги на русский язык ее автора почему-то именовали Оскаром. – В. К.), автор знаменитой “Гибели Европы”, писал: “Примитивный московский царизм – единственная форма правления, еще и сейчас естественная для русского… нация, назначение которой – еще в течение ряда поколений жить вне истории… В царской России не было буржуазии, не было государства вообще… вовсе не было городов. Москва не имела собственной души” (“Унтерганг дес Абендсландес”, 2, с. 232). Оскар Шпенглер не принадлежит к числу самых глупых властителей дум Германии – есть значительно глупее. И эту цитату нельзя целиком взваливать на плечи пророка гибели Европы: он всё это списал из русской литературы».

И далее Иван Лукьянович продолжает мысль, что если неглупый Шпенглер доверился русской литературе, то ей тем более доверились другие, менее умные немцы. А доверившись ей, сделали неправильные выводы и приняли неправильные решения: «У нас прошел как-то мало замеченным тот факт, что вся немецкая концепция завоевания востока была целиком списана из произведений русских властителей дум. Основные мысли партайгеносса Альфреда Розенберга почти буквально списаны с партийного товарища Максима Горького. Достоевский был обсосан до косточки. Золотые россыпи толстовского непротивленчества были разработаны до последней песчинки. А потом – получилась – форменная ерунда. “Унылые тараканьи странствования, которые мы называем русской историей” (формулировка М. Горького) каким-то непонятным образом пока что кончились в Берлине и на Эльбе.

“Любовь к страданию”, открытая в русской душе Достоевским, как-то не смогла ужиться с режимом оккупационных Шпенглеров. Каратаевы взялись за дубье, и Обломовы прошли тысячи две верст на восток и потом почти три тысячи верст на запад. И “нация, назначение которой еще в течение ряда поколений жить вне истории, сейчас делает даже и немецкую историю. Делает очень плохо, но все-таки делает”.

Наша великая русская литература – за немногими исключениями – спровоцировала нас на революцию. Она же спровоцировала немцев на завоевание. В самом деле: почему же нет? “Тараканьи странствования”, “бродячая монгольская кровь” (тоже горьковская формулировка), любовь к страданию, отсутствие государственной идеи, Обломовы и Каратаевы – пустое место. Природа же, как известно, не терпит пустоты. Немцы и поперли: на пустое место, указанное им русской общественной мыслью. Как и русские – в революционный рай, им тою же мыслью предуказанный […].

Здесь же я хочу установить только один факт: немцы знали и русскую литературу, и немцы сделали из нее правильные выводы. Логически и политически неизбежные выводы. Если “с давних пор привыкли верить мы, что нам без немцев нет спасенья”, если кроме лишних и босых людей, на востоке нет действительно ничего – то нужно же, наконец, этот восток как-то привести и порядок. Почти по Петру: “добрый анштальт завести”. Анштальт кончился плохо. И – самое удивительное – не в первый ведь раз! (Анштальт – от немецкого слова Anstalt – термин германского гражданского законодательства, означающий учреждение или организацию; здесь имеется в виду заимствование немецкого опыта. – В. К.)».

В книге «Народная монархия» Иван Солоневич вспоминает о своих безнадежных спорах с немецкой профессурой в Берлине в 1938–1939 годах. Для последней инстанцией истины по русскому вопросу была наша художественная литература, а уже на ней выстраивалась вся политика Третьего рейха в отношении Советского Союза:

«Немецкая профессура – папа и мама всей остальной профессуры в мире – в самой яркой степени отражает основную гегелевскую точку зрения: “тем хуже для фактов”. Я перечислял факты. Против каждого факта каждый профессор выдвигал цитату – вот вроде горьковской. Цитата была правильна, неоспорима и точна. Она не стоила ни копейки. Но она была “научной”. Так в умах всей Германии, а вместе с ней, вероятно, и во всем остальном мире, русская литературная продукция создала заведомо облыжный образ России – и этот образ спровоцировал Германию на войну».

А вот еще фрагмент из «Народной монархии», из которого следует, что на Западе и Германию, и Японию ставили намного выше России (Советского Союза) и у тех, кто готовил войну, не было никакого сомнения в ее исходе (естественно, не в пользу России):

«Для всякого разумного человека ясно: ни каратаевское непротивление злу, ни чеховское безволие, ни достоевская любовь к страданию – со всей эпопеей русской истории не совместимы никак. В начале Второй мировой войны немцы писали об энергии таких динамических рас, как немцы и японцы, и о государственной и прочей пассивности русского народа. И я ставил вопрос: если это так, то как вы объясните и мне, и себе то обстоятельство, что пассивные русские люди – по тайге и тундрам – прошли десять тысяч верст от Москвы до Камчатки и Сахалина, а динамическая японская раса не ухитрилась переправиться через 50 верст Лаперузова пролива?.. Или – как этот самый пассивный народ в Европе – русские – мог обзавестись 21 миллионом квадратных километров, а динамические немцы так и остались на своих 450 тысячах? Так что: или непротивление злу насилием, или 21 миллион квадратных километров. Или любовь к страданию – или народная война против Гитлера, Наполеона, поляков, шведов и прочих. Или “анархизм русской души” – или империя на одну шестую часть земной суши. Русская литературная психология абсолютно несовместима с основными фактами русской истории. И точно так же несовместима “история русской общественной мысли”. Кто-то врет: или история, или мысль. В медовые месяцы моего пребывания в Германии – перед самой войной – и в несколько менее медовые – перед самой советско-германской войной – мне приходилось вести очень свирепые дискуссии с германскими экспертами по русским делам. Оглядываясь на эти дискуссии теперь, я должен сказать честно: я делал всё что мог. И меня били как хотели – цитатами, статистикой, литературой и философией. И один из очередных профессоров в конце спора иронически развел руками и сказал: “Мы, следовательно, стоим перед такой дилеммой: или поверить всей русской литературе – и художественной, и политической, или поверить герру Золоневичу. Позвольте нам все-таки предположить, что вся эта русская литература не наполнена одним только вздором”. Я сказал: “Ну что ж – подождем конца войны”. И профессор сказал: “Конечно, подождем конца войны”. Мы подождали. Гитлеры и сталины являются законными наследниками и последователями горьких и розенбергов… В начале бе словоблудие, и только потому пришли Соловки и Дахау. В начале была философия Первого, Второго и Третьего рейха – только потом взвилось над Берлином красное знамя России, лишенной нордической няньки…»

И далее Иван Лукьянович более подробно рассказывает, какую злую шутку с немцами сыграло их доверие русской литературе:

«Русская литературная продукция была художественным, но почти сплошным враньем. Сейчас в этом не может быть никаких сомнений. Советская комендатура на престоле немецкого “мирового духа”, русская чрезвычайка на кафедре русского богоискательства, волжские немцы и крымские татары, высланные на север Сибири из бывшей “царской тюрьмы народов”, “пролетарии всех стран”, вырезывающие друг друга – пока что ДО предпоследнего, – всё это ведь факты. Вопрос заключается в том, какими именно новыми цитатами будет прикрыта бесстыдная нагота этих бесспорных фактов?

Русскую “душу” никто не изучал по ее конкретным поступкам, делам и деяниям. Ее изучали “по образам русской литературы”. Если из этой литературы отбросить такую – совершенно уже вопиющую ерунду, как горьковские “тараканьи странствования”, то остается все-таки, действительно, великая русская литература – литература Пушкина, Толстого, Достоевского, Тургенева, Чехова и, если уж хотите, то даже и Зощенки. Что-то ведь “отображал” и Зощенко. Вопрос только: что именно отображали все они – от Пушкина до Зощенко?

Онегины, Маниловы, Обломовы, Безуховы и прочие птенцы прочих дворянских гнезд, – говоря чисто социологически, – были бездельниками и больше ничем. И, говоря чисто прозаически, бесились с жиру. Онегин от безделья ухлопал своего друга, Рудин от того же безделья готов был ухлопать полмира. Безухов и Манилов мечтали о всяких хороших вещах. Их внуки – Базаров и Верховенский – о менее хороших вещах. Но тоже о воображаемых вещах. Потом пришло новое поколение: Чехов, Горький, Андреев. Они, вообще говоря, “боролись с мещанством”, – тоже чисто воображаемым – ибо, если уж где в мире и было “мещанство”, то меньше всего в России, где и “третьего-то сословия” почти не существовало и где “мелкобуржуазная психология” была выражена менее ярко, чем где бы то ни было в мире».

В формировании ложного представления немцев об их превосходстве над русскими главную роль играет наша творческая (в первую очередь, литературная) интеллигенция, слепо преклоняющаяся перед Европой:

«Всё это вместе взятое было окрашено в цвета преклонения перед Европой, перед “страной святых чудес” – где, как это практически на голом опыте собственной шкуры установила русская эмиграция, – не было никаких ни святых, ни чудес. Была одна сплошная сберкасса, которая, однако, сберегла мало. В соответствии с преклонением перед чудотворными святынями Европы трактовалась и греховодная российская жизнь. С фактическим положением вещей русская литература не стеснялась никак. Даже и Достоевский, который судорожно и болезненно старался показать, что и нас не следует “за псы держати”, что и мы люди, – и тот каким-то странным образом проворонил факт существования тысячелетней империи, жертвы, во имя ее понесенные в течение одиннадцати веков, и результаты, в течение тех же веков достигнутые. Достоевский рисует людей, каких я лично никогда в своей жизни не видал – и не слыхал, чтобы кто-нибудь видал, а Зощенко рисует советский быт, какого в реальности никогда не существовало».

Иван Солоневич упоминает классика литературы Михаила Зощенко (1894–1958), который уже будучи советским писателем, умудрился также внести свою лепту в создание карикатуры на русского человека. Что не прошло незамеченным в Германии:

«В первые годы советско-германской войны немцы старательно переводили и издавали Зощенко: вот вам, посмотрите, какие наследники родились у лишних и босых людей! Я, как читателям, вероятно известно, никак не принадлежу к числу энтузиастов советского строительства. Но то, что пишет Зощенко, есть не сатира, не карикатура и даже не совсем анекдот: это просто издевательство. Так, с другой стороны, – издевательством был и Саша Черный. Саша Черный живописал никогда не существовавшую царскую Россию, как Зощенко – никогда не существовавшую советскую.

Русский поэт «cеребряного века», прозаик, журналист, получивший широкую известность как автор популярных лирико-сатирических стихотворных фельетонов Саша Черный (Александр Михайлович Гликберг; родился в 1880 году в Одессе, скончался в 1932 году во Франции). Иван Лукьянович приводит фрагмент из виршей Саши Черного (стихотворение «Отбой», 1909):

…Читали, – как сын полицмейстера ездил по городу,

Таскал почтеннейших граждан за бороду,

От нечего делать нагайкой их сек,

Один – восемьсот человек?

Иван Солоневич комментирует приведенный отрывок:

«Никто этого не “читал”. Но все думали, что, вероятно, где-то об этом было написано: не выдумал же Саша Черный? Эти стишки, переправленные за границу, создавали впечатление о быте, где такие вещи, может быть, и не случаются каждый день, но все-таки случаются: вот, катается сын полицмейстера по городу и таскает почтеннейших граждан за бороду. А граждане “плакали, плакали, написали письма в редакцию – и обвинили реакцию…” – Абсолютная чушь. Неприкосновенность физиономии была в царской России охранена, вероятно, больше, чем где бы то ни было во всем остальном мире: телесных наказаний у нас не было, а в Англии они были по закону, в Германии – и по закону, и по обычаю. В царской полиции, действительно, били – так били и бьют во всех полициях мира – вспомните “Лунные скитания” Джека Лондона и “Джимми Хиггинс” Элтона Синклера. Точно так же и в советских концлагерях в мое время, по крайней мере, с заключенными и даже с обреченными обращались вежливее, чем не только в Дахау, но и в лагерях Ди-Пи (DP, по-английски displaced persons, термин, введенный Лигой Наций в начале Второй мировой войны. – В. К.) […].

Основной фон всей иностранной информации о России дала русская литература: вот вам, пожалуйста. Обломовы и Маниловы, лишние люди, бедные люди, идиоты и босяки. «Война и мир» была исключением, но она написана о делах давно минувших дней – о дворянстве, которое революцией истреблено.

На этом общем фоне расписывала свои отдельные узоры и эмиграция: раньше довоенная революционная, потом послевоенная контрреволюционная. Врали обе. Довоенная оболгала русскую монархию, послевоенная оболгала русский народ. Довоенная болтала об азиатском деспотизме, воспитавшем рабские пороки народа, послевоенная – о народной азиатчине, разорившей дворянские гнезда, единственные очаги европейской культуры на безбрежности печенежских пустынь. Германия, кроме того, имела и специалистов третьей разновидности: балтийских немцев, которые ненавидели Россию за русификацию Прибалтики, монархию – за разгром дворянских привилегий, Православие – за его роль морального барьера против западных влияний и большевизм – само собою, разумеется за что.

Таким образом, в представлении иностранцев о России создалась довольно стройная картина. Она была обоснована документально – ссылками на русские же «авторитеты». Она была выдержана логически: из этих ссылок были сделаны совершенно логические выводы. В частности, в немецком представлении Россия была «колоссом на глиняных ногах», который в свое время кое-как поддержали немцы – как государственно одаренная раса. Образ этого колосса, кроме того, совершенно соответствовал и немецким вожделениям. Таким образом, «сущее» и «желаемое» сливалось вполне гармонически – до горького опыта Второй мировой войны. Потом пришло некоторое разочарование, и немецкая послевоенная пресса с некоторым удивлением отмечает тот странный факт, что литература, по крайней мере художественная, вовсе не обязательно отражает в себе национальную психологию. Не слишком полно отражает ее и историческая литература, отражающая, по Випперу, не столько историческую реальность прошлого, сколько политические нужды настоящего. Строится миф. Миф облекается в бумажные одеяния из цитат. Миф манит. Потом он сталкивается с реальностью, и от мифа остаются только клочки бумаги – густо пропитанные кровью».

Бедный Фриц (немец, оказавшийся на Восточном фронте) был крайне удивлен, соприкоснувшись с русскими на поле боя или оказавшись в их плену. Они никак не были похожи на «лишних людей» из чеховских рассказов или героев пьесы «На дне» пролетарского писателя Горького. Иван Солоневич пишет: «Но всякая чушь, которая подвергалась, так сказать, художественному запечатлению, попадала в архив цитат, в арсенал политических представлений – и вот попер бедный наш Фриц завоевывать зощенковских наследников, чеховских лишних людей. И напоролся на русских, никакой литературой в мире не предусмотренных вовсе. Я видел этого Фрица за все годы войны. Я должен отдать справедливость этому Фрицу: он был не столько обижен, сколько изумлен. Позвольте, как же это так, о чем же нам сто лет подряд писали и говорили? Как же так вышло, где же эти босые и лишние люди? Фриц был очень изумлен».

И завершает свои размышления о роли литературы в формировании ложных представлений немцев о России и русских следующими словами:

«Но в свое время провравшаяся профессура накидывается на Фрица с сотни других сторон и начинает врать ему так, как не врала, может быть, еще никогда в ее славной научной карьере».

Напомню, что «Народная монархия» увидела свет через несколько лет после окончания Второй мировой войны. В мире разворачивалась «холодная война».

Важнейшим направлением этой войны стала война пропагандистская и психологическая. И профессуре Германии (и других стран Запада) отводилась важная роль в создании искаженного образа России (Советского Союза) и ее народа (не только русского, но и всех других народов СССР). Это был образ врага, «империи зла», населенной недочеловеками. А западная профессура, в свою очередь, опиралась на русскоязычных писателей новой волны, специализировавшихся в жанре антисоветской литературы (Владимир Войнович, Василий Аксенов, Евгения Гинзбург, Андрей Синявский, Юлий Даниэль и др.). И послевоенная западная профессура вкупе с русскоязычными писателями антисоветского толка стали врать о России и русском народе так, как никто до них еще не врал.

Кстати, Иван Солоневич не ограничивается критикой русской литературы за то, что она не сумела сформулировать основные признаки (особенности) русского народа. Он сам, базируясь на правдивой многовековой истории России, их формулирует: «Настоящая реальность таинственной русской души – ее доминанта – заключается в государственном инстинкте русского народа – или, что почти одно и то же, в его инстинкте общежития» (курсив мой – В. К.). И я думаю, что знание этой тайны русской души, в первую очередь, нужно не немцам и иным иностранцам. А нам, русским.

Красота спасет мир?

Влюбиться можно в красоту, но полюбить – лишь только душу!

Уильям Шекспир

О литературе и эстетике

Боязнь эстетики – есть первый признак бессилия.

Федор Михайлович Достоевский, Роман «Преступление и наказание» (слова Родиона Раскольникова)

Художественная литература – важнейший вид искусства. А любое искусство характеризуется, прежде всего, эстетическим началом. В толковых словарях эстетика (нем. Ästhetik, от др. – греч. αἴσθησι – «чувство, чувственное восприятие») определяется как философское учение о сущности и формах прекрасного в художественном творчестве, в природе и в жизни. Многие авторы считают искусство и эстетику чуть ли не синонимами. Хотя некоторые философы (например, А. Ф. Лосев) полагают, что эстетика – понятие универсальное, применимое к любой области действительности, любой сфере общественной жизни. Основные парные категории эстетики: прекрасное – безобразное, красивое – уродливое, возвышенное – низменное, гармоничное – дисгармоничное, стройное – разрозненное, поэтическое – прозаическое, глубокое – поверхностное и т. п.

Уже первые философы античной эпохи интересовались вопросами эстетики. Например, Демокрит, который отметил подражательный характер искусства. Софисты (в частности, Горгий) подчеркивали относительность категории прекрасного. Значителен вклад в эстетику Платона, который посвятил этому философскому жанру специальные произведения, например «Гиппий больший», где впервые отчетливо ставится вопрос «что такое прекрасное?» В диалоге «Пир» прекрасное ассоциируется с вожделенным, объектом Эроса. В диалоге «Ион» подчеркивается мистический, иррациональный характер вдохновения как основы искусства, тогда как в «Государстве» основой искусства предстает мимесис (подражание искусства действительности). Другим значительным представителем античной эстетики был Аристотель, автор трактата «Поэтика». Суммируя изыскания предшественников в области эстетики, он отмечает существенность чувства в постижении прекрасного и катарсиса (нравственное очищение, возвышение души через искусство) как результата этого постижения.

Над природой такой фундаментальной эстетической категории, как красота, задумывались пифагорейцы. Она у них отождествлялась с гармонией и числовой пропорцией. Во все века были последователи пифагорейцев, которые пытались вывести математически выверенные формулы прекрасного. Особенно таких мыслителей привлекала музыка. Имеется большое количество трактатов, испещренных математическими формулами идеальных музыкальных произведений[48]. В изобразительном искусстве большое внимание уделяется так называемому «золотому сечению» (другие названия: «золотая пропорция», «золотой принцип», «Божественная пропорция»). Леонардо да Винчи является едва ли не самым известным поклонником «золотого принципа» в живописи. Композиция многих его картин построена именно на основе «Божественной пропорции». Многие исследователи подвергают анализу наиболее значимые произведения искусства и уверяют, что во всех них присутствует «Божественная пропорция». Вот, например, А. Гумерова приводит примеры из разных сфер творчества[49]: «В архитектуре самые известные здания и сооружения: египетские пирамиды, пирамиды майя в Мексике, Нотр-Дам де Пари, Парфенон греческий, Петровский дворец и др. В музыке: Аренский, Бетховен, Гайдн, Моцарт, Шопен, Шуберт и др. В живописи: почти все картины знаменитых художников написаны согласно сечению: разносторонний Леонардо да Винчи и неподражаемый Микеланджело, такие родные в писании Шишкин с Суриковым, идеал чистейшего художества испанец Рафаэль, подаривший идеал женской красоты итальянец Боттичелли и многие-многие другие. В поэзии: упорядоченная речь Александра Сергеевича Пушкина, в особенности “Евгений Онегин” и стихотворение “Сапожник”, поэзия замечательных Шоты Руставели и Лермонтова и многих других великих мастеров слова. В скульптуре: статуя Аполлона Бельведерского, Зевса Олимпийского, прекрасной Афины и грациозной Нефертити и другие скульптуры и статуи».

В более поздние времена эстетика нередко воспринималась как философия искусства, достаточно обособленная от основных философских изысканий. Впрочем, по мнению многих мыслителей, эстетика – неотъемлемая часть любой философской системы. Она касается внешней формы, противостоящей содержанию, сущности предмета и явления. Основной тезис философии эстетики состоит в том, что между внешней формой и содержанием существует органическая связь, внешняя форма помогает понять и раскрыть сущность предмета и явления.

Категории «содержание» и «форма» были разработаны в немецкой классической эстетике. Георг Гегель подчеркивал, что «содержанием искусства является идеал, а его формой – чувственное образное воплощение». Во взаимопроникновении «идеала» и «образа» Гегель видел творческую специфику искусства. Дух его эстетического учения – подчинение всех деталей изображения, и прежде всего предметных, высшей, метафизической идее. Важным понятием философии художественного творчества является целостность, или единство произведения: подчинение всех его частей, деталей общей идее.

Философия подчеркивает большую практическую значимость эстетики: совершенствуя формы жизни, человек может изменять к лучшему и содержание самой жизни, и самого себя. Именно для этого и существует искусство как творчество прекрасного. Живопись, музыка, литература воспитывают человека на прекрасном, тем самым делая его лучше. Если наука призвана, в первую очередь, изменять окружающий физический мир, то эстетика (вместе с этикой), по мнению философов, призвана в конечном счете преобразовывать человека.

Художественная литература, согласно многим научным трактатам, представляет собой органическое сочетание художественной формы и содержания. Содержание есть отражение реальной жизни, бытия. А художественная форма – плод воображения, фантазии, творчества писателя или поэта[50]. Потребность человека в красоте, красивом такая же неизбывная, как потребность в хлебе насущном.

Размышления Ф. М. Достоевского о красоте

Роман «Идиот»

Красота, как полагал Достоевский, «есть необходимая потребность организма человеческого» (т. е. человека как целого, а не только духовного существа), «без нее человек, может быть, не захотел бы и жить на свете»[51]. Поэтому «искусство есть такая же потребность для человека, как есть и пить». Падший человек живет в несовершенном физическом и социальном мире, который характеризуется отсутствием гармонии, а порой явным безобразием и уродством. Поиск человеком красоты усиливается «наиболее тогда, когда человек в разладе с действительностью, в негармонии, в борьбе, т. е. когда он наиболее живет, потому что человек наиболее живет именно в то время, когда чего-нибудь ищет и добивается; тогда в нем появляется наиболее естественное желание всего гармонического, спокойствия, а в красоте есть гармония и спокойствие (курсив Достоевского – В. К.)»[52].

Достоевский выступает против утилитаристов, отрицающих красоту как бесполезное, и утверждает, что «красота всегда полезна», поэтому и «…искусство всегда современно и действительно, никогда не существовало иначе и, главное, не может иначе существовать». Красота имеет, по Достоевскому, не только эстетический, но и нравственный смысл: возражая всё тем же утилитаристам, Достоевский пишет: «Трудно измерить всю массу пользы, принесенную и до сих пор приносимую всему человечеству, напр., “Илиадой” или Аполлоном Бельведерским, вещами, по-видимому, совершенно в наше время не нужными». Достоевский рассуждает, что по прошествии многих лет человек, который в молодости любовался прекрасной статуей, совершит какой-то хороший поступок. А, «может быть, в массе причин, заставивших его поступить так, а не этак, заключалось, бессознательно для него, и впечатление Аполлона Бельведерского…»[53]

Литература (как, впрочем, и другие виды искусства) получила большое оправдание своего существования после того, как в конце позапрошлого века родилась крылатая фраза «красота спасет мир». Авторство фразы приписывается Федору Михайловичу Достоевскому. Помню, даже в советской школе на уроках литературы она упоминалась. А советские художники, писатели, поэты и артисты очень любили ее повторять, иногда упоминая Достоевского, иногда нет.

Достоевский действительно был поглощен размышлениями о природе красоты. В одном письме к Полонскому Достоевский пишет (в 1876 году): «Хотел бы писать о литературе и о том, о чем никто с тридцатых годов ничего не писал – о чистой красоте»[54]. Вместе с тем буквально фразы «красота спасет мир» ни Достоевский, ни герои его романов никогда не произносили. Как выясняется, фраза принадлежит одному из литературных героев Достоевского, причем слова фразы расположены в иной последовательности: «мир спасет красота». Это фраза из романа «Идиот» (1868). Впервые ее произносит 17-летний чахоточный юноша Ипполит Терентьев, обращаясь к главному герою романа князю Мышкину: «Правда, князь, что вы раз говорили, что мир спасет “красота”? Господа, – закричал он, громко всем, – князь утверждает, что мир спасет красота! А я утверждаю, что у него оттого такие игривые мысли, что он теперь влюблен». Ипполит намекает на влюбленность князя в Настасью Филипповну. Он спрашивает, действительно ли так говорил князь Мышкин и, не получив ответа, начинает развивать этот тезис. А вот главный герой романа в таких формулировках не рассуждает про красоту и только однажды уточняет про Настасью Филипповну, добра ли она: «Ах, кабы добра! Всё было бы спасено!»

Эти же слова в другом контексте произносит героиня романа Аглая Епанчина. Причем для нее фраза является крамольной, неприемлемой, относящейся к запретным темам. «Слушайте, раз навсегда, – не вытерпела наконец Аглая, – если вы заговорите о чем-нибудь вроде смертной казни, или об экономическом состоянии России, или о том, что “мир спасет красота”, то… я, конечно, порадуюсь и посмеюсь очень, но… предупреждаю вас заранее: не кажитесь мне потом на глаза!»

Но это слова героев романа. Верил ли сам автор, что «мир спасет красота»? В черновиках романа имеется следующий тезис: «Мир красотой спасется. Два образчика красоты». Одним образчиком красоты, по замыслу Достоевского, должен стать князь Мышкин, другим – Настасья Филипповна. Первая красота – внутренняя, духовная. Вторая – внешняя, плотская. Во время работы над романом Федор Михайлович писал поэту и цензору Аполлону Майкову, что поставил себе целью создать идеальный образ «вполне прекрасного человека» – князя Мышкина. Что касается Настасьи Филипповны, то она своей внешней красотой поражает даже другую героиню-красавицу – Аглаю Епанчину. Та смотрит на портрет Настасьи Филипповны и произносит слова: «Такая красота – сила… с этакою красотой можно мир перевернуть!» И что же, мир перевернулся? Богатый купец Рогожин, страстно влюбленный в Настасью Филипповну, гибнет – нравственно и физически. А сама Настасья Филипповна – мертва. Любопытнейшая деталь: ее охладевшее тело становится пристанищем для мухи. Кого спасла такая красота и кого сделала счастливым?

Впрочем, задача создать абсолютно прекрасный образ в лице князя Мышкина до конца не была выполнена Достоевским. Можно сказать, что и его внутренней красоты оказалось недостаточно. Это выразилось в том, что князь, тайно влюбленный в Настасью Филипповну, после ее гибели окончательно сошел с ума, стал полным идиотом.

«Бесы»

Достоевский продолжает размышлять над проблемой красоты и в других своих романах. Так, в романе «Бесы» (1871–1872) один из главных героев Петр Верховенский[55] произносит такую фразу: «Я люблю красоту. Я нигилист, но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не любят?». Вероятно, это признание одного из главных «бесов» романа должно нас подвести к мысли о том, что воспитание в человеке чувства прекрасного еще не гарантия того, что человек получится хороший. Красота и нравственность не совпадают. Красивое любят и «бесы». Более того, красивое используют в качестве приманки для того, чтобы губить людей.

А вот выступление Степана Трофимовича Верховенского[56] перед собранием на праздничном вечере:

«Я, отживший старик, я объявляю торжественно, что дух жизни веет по-прежнему, и живая сила не иссякла в молодом поколении. Энтузиазм современной юности так же чист и светел, как и наших времен. Произошло лишь одно: перемещение целей, замещение одной красоты другою! Всё недоумение лишь в том, что прекраснее: Шекспир или сапоги, Рафаэль или петролей? […]

– А я объявляю, – в последней степени азарта провизжал Степан Трофимович, – а я объявляю, что Шекспир и Рафаэль – выше освобождения крестьян, выше народности, выше социализма, выше юного поколения, выше химии, выше почти всего человечества, ибо они уже плод, настоящий плод всего человечества и может быть высший плод, какой только может быть! Форма красоты уже достигнутая, без достижения которой я, может, и жить-то не соглашусь… О Боже! – всплеснул он руками, – десять лет назад я точно так же кричал в Петербурге, с эстрады, точно то же и теми словами, и точно так же они не понимали ничего, смеялись и шикали, как теперь; коротенькие люди, чего вам недостает, чтобы понять? Да знаете ли, знаете ли вы, что без англичанина еще можно прожить человечеству, без Германии можно, без русского человека слишком возможно, без науки можно, без хлеба можно, без одной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете! Вся тайна тут, вся история тут! Сама наука не простоит минуты без красоты, – знаете ли вы про это, смеющиеся, – обратится в хамство, гвоздя не выдумаете!..»

У Верховенского-старшего мы видим тот же примат красоты (эстетики) над всем остальным. Не только над социальными отношениями или наукой, но и над нравственностью (этикой). Плюс к этому понимание красоты как чего-то непостоянного, меняющегося от поколения к поколению. Казалось бы, слова героя «Всё недоумение лишь в том, что прекраснее: Шекспир или сапоги, Рафаэль или петролей?» имели оттенок явного эпатажа, эффектный оборот речи, призванный привлечь внимание аудитории. Но разве сегодня мы не видим, что бренды Apple или Nokia интересуют молодежь больше, чем Шекспир или Рафаэль. Такова «эстетика» постхристианского мира.

Напомню, что выступление Верховенского-старшего было воспринято залом настороженно и даже негативно. Вероятно, уже Верховенские (старший и даже младший) были недостаточно последовательными борцами с традицией. Видимо, в зале были более радикальные, чем Степан Трофимович, нигилисты, которые воспринимали любую эстетику как «предрассудки».

А вот разговор Варвары Петровны Ставрогиной[57] со Степаном Трофимовичем Верховенским:

«Нынче никто, никто уж Мадонной не восхищается и не теряет на это времени, кроме закоренелых стариков. Это доказано.

– Уж и доказано?

– Она совершенно ни к чему не служит. Эта кружка полезна, потому что в нее можно влить воды; этот карандаш полезен, потому что им можно всё записать, а тут женское лицо хуже всех других лиц в натуре. Попробуйте нарисовать яблоко и положите тут же рядом настоящее яблоко – которое вы возьмете? Небось, не ошибетесь. Вот к чему сводятся теперь все ваши теории, только что озарил их первый луч свободного исследования».

Откуда такие оригинальные воззрения Варвары Петровны на красоту и эстетику? Судя по роману, дама она начитанная. Могла подпитываться нигилистическими идеями Н. Г. Чернышевского, Н. А. Добролюбова, Д. И. Писарева.

Последний из них написал большую статью «Реалисты» (1864), в которой доказывал, что эстетика – «пережиток прошлого», тормозящий «прогресс»[58]. «Эстетика и реализм, – говорит Писарев, – находятся в непримиримой вражде между собой… реализм должен радикально истребить эстетику, которая в настоящее время отравляет и обессмысливает все отрасли нашей научной деятельности… эстетика есть самый прочный элемент умственного застоя». А вот еще цитаты из работы: «Эстетика, безотчетность, рутина, привычка – это всё совершенно равносильные понятия. Реализм, сознательность, анализ, критика и умственный прогресс – это также равносильные понятия, диаметрально противоположные первым». Всю русскую художественную литературу, включая Пушкина и Гоголя, Писарев предлагал отправить на помойку как совершенно бессмысленную и ненужную «эстетику»[59].

Как мы уже не раз говорили выше, многие по недоразумению воспринимают эстетические идеи Достоевского в виде формулы «Красота спасет мир». У нигилистов формула противоположная: «Красота мир губит». Очевидно, что не верна ни та, ни другая формула. Д. И. Писарев себя и своих единомышленников называл «мыслящими реалистами». На самом деле они самые банальные нигилисты в духе Петра Верховенского.

«Братья Карамазовы»

В своем последнем романе «Братья Карамазовы» (1880) Достоевский уделяет теме красоты и эстетики большое внимание. Один из главных героев романа Дмитрий Карамазов (один из трех братьев) выражает настороженно-негативное отношение к красоте: «Красота – это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что неопределимая, и определить нельзя потому, что Бог задал одни загадки. Тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут… Иной высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы… Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. В содоме ли красота?.. Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей».

Чаще всего современные литературоведы вспоминают лишь последние слова – о битве дьявола с Богом за человека. А мысли Мити Карамазова о красоте содомской и красоте вышней не менее важны и интересны. Красота – важнейшая и сложнейшая проблема человеческого бытия, такая же, как например, свобода. Обратим внимание на то, что Дмитрий называет красоту вещью “неопределимой”. Она неопределима лишь для духовно слепых людей. А поскольку сегодня такая слепота стала массовым явлением, то о красоте начинают спорить. То, что одним кажется красивым, другим кажется уродливым и безобразным. И наоборот. Разве мы не сталкиваемся сегодня с такими спорами? – Особенно часты они среди интеллектуальной элиты общества. Границы представлений о красоте и безобразии явно размываются в эпоху постмодернизма в искусстве и литературе.

Красота как таковая не спасает мир, но она может содействовать нашему спасению или, наоборот, подталкивать человека к гибели. Всё зависит от того, на какую красоту человек отзывается. В «Дневниках писателя» и записных книжках Достоевского мы находим ряд мыслей самого Федора Михайловича о двух видах красоты. Земная красота может быть в лучшем случае отблеском горней красоты, а в худшем – искусной подделкой дьявола. А горняя красота есть красота Христова. Об этом у него есть запись в подготовительных материалах к роману «Бесы».

В то же время Достоевский дает ясное указание на то, чтó для него истинная красота: «Мир спасет красота Христова»[60]. В замысле «Идиота», как видим из одного письма Достоевского, было «изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете…

Прекрасное есть лишь идеал… на свете есть одно только положительно прекрасное лицо – Христос»[61].

Горняя красота есть красота Христа. Сын Божий отождествляется с красотой, подобно тому, как отождествляется со светом и истиной. Эта мысль часто встречается в учениях православных святых отцов[62]. Скорее всего, от них Достоевский воспринял эту идею (хотя нигде в «Дневниках писателя» и записных книжках ссылок на них нет). В «Записной тетради 1876–1877 годов» он писал: «Христос – 1) красота, 2) нет лучше, 3) если так, то чудо, вот и вся вера…» (ЗТ-2, апрель 1876 года). Истинная красота в его понимании тождественна Богу. Другими словами, сказать «мир спасет красота» – всё равно что сказать: «Христос есть Спаситель мира»[63].

О стихотворении Н. А. Заболоцкого. Связь с Достоевским

Надо отдать должное и некоторым другим писателям и поэтам, которые задумывались над вопросами красоты. Многие, например, знают стихотворение советского поэта Николая Заболоцкого «Некрасивая девочка» (1955). Приведу его полностью:

Среди других играющих детей

Она напоминает лягушонка.

Заправлена в трусы худая рубашонка,

Колечки рыжеватые кудрей

Рассыпаны, рот длинен, зубки кривы,

Черты лица остры и некрасивы.

Двум мальчуганам, сверстникам ее,

Отцы купили по велосипеду.

Сегодня мальчики, не торопясь к обеду,

Гоняют по двору, забывши про нее,

Она ж за ними бегает по следу.

Чужая радость так же, как своя,

Томит ее и вон из сердца рвется,

И девочка ликует и смеется,

Охваченная счастьем бытия.

Ни тени зависти, ни умысла худого

Еще не знает это существо.

Ей всё на свете так безмерно ново,

Так живо всё, что для иных мертво!

И не хочу я думать, наблюдая,

Что будет день, когда она, рыдая,

Увидит с ужасом, что посреди подруг

Она всего лишь бедная дурнушка!

Мне верить хочется, что сердце не игрушка,

Сломать его едва ли можно вдруг!

Мне верить хочется, что чистый этот пламень,

Который в глубине ее горит,

Всю боль свою один переболит

И перетопит самый тяжкий камень!

И пусть черты ее нехороши,

И нечем ей прельстить воображенье —

Младенческая грация души

Уже сквозит в любом ее движенье.

А если это так, то что есть красота

И почему ее обожествляют люди?

Сосуд она, в котором пустота,

Или огонь, мерцающий в сосуде?

Иеромонах Макарий (Маркиш) комментирует приведенные выше строки: «Завершается стихотворение вопросом далеко не риторическим, настоятельно требующим ответа. В образном контексте стихотворения он, естественно, повисает в воздухе, но мы на него легко ответим: разумеется, у красоты есть и формальная сторона, и содержательная. Однако обратим внимание на предыдущую строчку: обожествляя красоту в том или ином ее проявлении, мы гарантируем себе нравственную катастрофу. Непростительным заблуждением (буквально непростительным: наши дети нам его не простят) было бы отождествить формальную красоту, сосуд, который сам по себе пуст, с греховным, “мирским” ее восприятием, а содержательную, глубинную – с благодатным, одухотворенным, “церковным”. Страшная и таинственная вещь – содомский идеал красоты, буря сладострастья, которую Митя (Карамазов – В. К.) видит у себя в сердце и переносит на “огромное большинство людей” и которая, в конце концов, сгубила самого Митю, – она-то и есть тот самый огонь, не столько мерцающий, сколько пылающий, “и горит от него сердце”, и если мы, забыв Христа, обожествляем огонь, то, словно мотыльки, в нем и сгораем»[64].

Раскрытие этики через эстетику

До конца жизни Достоевского мучили вопросы красоты, она так и осталась для него не до конца разгаданной загадкой. Наиболее глубокий анализ исканий писателя в этой области дан протоиереем Василием Зеньковским в его статье «Проблема красоты в миросозерцании Достоевского»[65]. Приведу заключительную часть статьи: «…у Достоевского стала всё тревожнее и мучительнее выступать “загадка” красоты – пока он не дошел до сознания того, что сама красота в мире в плену. Что не она может нас спасти, но что ее нужно спасать. Это разрушало не только эстетическую утопию, но, по существу, разрушало весь наивный натурализм, освобождало его понимание христианства от той натурализации, которая не давала Достоевскому до конца понять всю тайну церковности и ее прохождения через историю, через мир. Достоевский умер, не досказав того, что ему открылось. А нам можно доказать его мысли до конца лишь в том случае, если мы поймем диалектику исканий Достоевского, поймем, почему красота стала для него “загадкой”».

А вот что думает об эстетических размышлениях Достоевского диакон Георгий Малков. Слова русского писателя о красоте, по мнению отца Георгия, «относятся отнюдь не к эстетике, а – прежде всего! – к христианской этике. Гениальный писатель и верный сын родной Православной Церкви подразумевал здесь лишь то, что извечно понималось под словом “красота” самою Церковью. Вспомним в связи с этим хотя бы известный рассказ о выборе веры киевским князем Владимиром и слова, сказанные его послами по их возвращении из Царьграда-Константинополя – о той поистине неземной красоте, что поразила их при посещении храма Святой Софии. Эта красота была воспринята ими не как нечто лишь внешним образом воздействующее на человеческие чувства и связанное только с художественной стороной богатого храмового убранства (чему в древнерусском языке соответствовали определения типа “искусное”, “ухищренное”, “художное”), но именно как “красота несказанная”, то есть духовно-возвышенное и нравственно-положительное явление, определявшееся тогда замечательно емким словом “доброта”.

Такое понимание красоты и красивого, прекрасного оставалось традиционным для Руси во все времена, и, например, гораздо уже позже, в XVI веке, известный инок-богослов, старец Троице-Сергиева монастыря Артемий призывал “помышлять” окружающие нас “видимые доброты” (то есть зримую нами красоту) как “невидимаго благолепиа изображениа”. При таком подходе к эстетическому душа русского народа – на протяжении столетий после Крещения Руси – неизменно воспринимала прекрасное прежде всего как “хорошее”, “доброе”, “благое”, подобное христианской благой вести святого Евангелия.

Именно поэтому стремление к духовно прекрасному всегда оставалось характернейшей чертой и русской церковной жизни, и русского церковного искусства. И недаром именно такую Красоту – как отражение божественного доброго начала во вселенском бытии, Красоту как по-христиански понимаемое Добро – и провозглашал еще в XIX веке “спасительницей” мира точнейший выразитель национального самосознания России Ф. М. Достоевский.

Однако еще важнее здесь то, что для него за этой Красотой-Добром всегда стоял образ еще более прекрасный: Сам источник ее, Христос Спаситель – как единственная подлинно нравственная и святая основа всего нашего бытия. Об этом тот же Достоевский с полной определенностью говорит в одном из своих писем, призывая и нас к подобному же осмыслению всё определяющего христианского начала – как в жизни отдельного человека, так и человеческого общества в целом: “Нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но, с ревнивой любовью говорю себе, что и не может быть… Гуманность, отрицающая Бога, логически приводит к бесчеловечности; цивилизация без просвещения Христова – к одичанию; прогресс без Христа – к регрессу, где нет Духа Божия – к деспотизму и тирании”» (курсив мой – В. К.)[66].

Закончу свои размышления по поводу красоты в искусстве и литературе фрагментами из книги современного автора, школьного учителя литературы Н. А. Лобастова «Записки сельского учителя»[67]. Он обращает внимание на то, что уже Н. В. Гоголь (в последние годы своей жизни) пересмотрел взгляд на искусство и литературу и пришел к выводу, что они могут отвлекать человека от главного – встречи с Богом:

«В “Выбранных местах из переписки с друзьями” (последнее крупное произведение писателя, увидевшее свет в 1847 году. – В. К.) Гоголь указывает уже на служебное, вторичное положение искусства в жизни – служить незримой ступенькой к христианству, так как современный человек не в силах встретиться прямо со Христом. Искусство для Гоголя – лишь отблеск небесной красоты. В беседе с русскими художниками в Риме он говорил: “Чистая, истинная красота – хвала Богу на земле”. Этим и определяется для Гоголя ценность писательского дела […].

Гоголь так хотел написать свою книгу, чтобы из нее путь ко Христу был ясен для каждого. Напомним его слова, сказанные по поводу сожжения второго тома в 1845 году: “…бывает время, что даже вовсе не следует говорить о высоком и прекрасном, не показавши тут же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого”. Пути эти, понял Гоголь, даны не в литературе, а в Церкви. И он вошел в Нее»[68].

Далее Н. А. Лобастов переходит к Ф. М. Достоевскому: «Да, содержание любого искусства – эстетика, красота. Но эстетическое начало полно трагических противоречий. Истинная красота – от Бога; это выражение Самого Духа Святого; это Сам Иисус Христос. И именно эта Красота в конце концов “спасет мир”. А красота в жизни людей и в искусстве – “страшная и ужасная вещь”, где “все противоречия вместе живут”, где “диавол с Богом борется, а поле битвы – сердце человека”. Эстетическое начало не приводит автоматически к нравственному, и в этом опасность подмены религии культурой. Всё свое творчество Достоевский направил на то, чтобы в художественной форме озвучить простую истину: без Христа нет ни искусства, ни экономики, ни свободы»[69].

Писатель, который перестает чувствовать Бога, утрачивает способность воспринимать красоту, мир начинает воспринимать в черных красках как некий хаос, совокупность разных безобразных форм. В этой связи можно вспомнить удивительные слова блаженного Августина: «Господь Сам знает, где, когда и что надлежало сотворить, ведая, сходством или несходством каких частей Он образует красоту целого; тот же, кто окинуть взором целого не может, поражается кажущимся безобразием части».

Еще раз об эстетике: взгляды К. Н. Леонтьева

Сама жизнь лучше, чем наша литература. Всё у наших писателей более или менее грубо: комизм, отношения к лицам; даже «Война и мир», произведение, которое я сам прочел три раза и считаю прекрасным, испорчено множеством вовсе не нужных грубостей.

Константин Николаевич Леонтьев

Эстетизм К.Н. Леонтьева

Наш известный русский мыслитель Константин Николаевич Леонтьев (1831–1891) был эстетом во всем. Он был не «профессиональным» специалистом в области эстетики подобно литературным или театральным критикам, искусствоведам или музыковедам. Он был эстетом по своей природе, духу. Для того чтобы прийти к такому выводу, даже не надо глубоко погружаться в мир его произведений. Он был эстетом хотя бы потому, что был художником, художником слова. Леонтьева просто хочется читать, наслаждаясь его слогом, точностью выражения мысли, образностью. Как разительно он отличается от скучных профессоров, нудно излагающих нам абстрактные метафизические истины той же самой социологии эзотерическим языком, более похожим на «эсперанто», чем на русский. Василий Васильевич Розанов, друживший с Константином Николаевичем, будучи сам эстетом, любителем изящного и острого слова, писал Леонтьеву: «Ваш язык, сухой, точный, как бы сталью подрезывающий каждый предмет и подводящий под него пленку именно нужной толщины… меня безмерно приковывал, и я множество страниц перечитал по многу раз, именно ради языка, любуясь им»[70]. Биографы Леонтьева также обращают внимание на его так называемое «бытовое» эстетическое чувство. Он был очень чуток к разным проявлениям красоты в окружающей его обстановке и людях. Наоборот, очень болезненно реагировал на беспорядок, неопрятность, банальную грязь. Оценка Леонтьевым нового человека, попадавшего в поле его зрения, начиналась с оценки его внешнего вида, поведения, культуры речи. К некоторым людям у Леонтьева возникала чисто эстетическая неприязнь, которую иногда воспринимали как проявление снобизма. Лишь один пример: отношения К. Н. Леонтьева с известным издателем и журналистом консервативного направления М. Н. Катковым. У них на почве издаваемого Катковым журнала были постоянные деловые отношения. Но в редакции журнала Константин Николаевич не любил бывать, т. к. там была серость и грязь. Да и внешний вид самого издателя оставлял желать лучшего.

О красоте социального мира

О чем бы Леонтьев ни писал, он всегда прибегал к эстетическим оценкам. Леонтьев специально подчеркивает, что так называемый «вторичный», или «отраженный» мир его интересует во вторую или третью очередь. «Отраженный» мир – мир искусства (изобразительного, музыкального, театрального, литературного). Конечно, Леонтьев проявляет интерес к искусству, но, как говорится, «постольку-поскольку». Главным объектом его эстетического интереса выступает «первичный», или «живой» мир. Прежде всего, социальный мир, причем рассматриваемый в его движении, развитии. Эстетическим оценкам у Леонтьева подвергаются цивилизации, государства, монархи, военные начальники, другие великие исторические личности, литературные произведения, войны, церковные службы и храмы, одежда, здания, народное художественное творчество и т. п.

Социальный мир Леонтьев воспринимает как пеструю картину, разные части которой дополняют друг друга и в то же время создают контрасты. Социальный мир в глазах Леонтьева имеет полюса, в нем порядок и гармония сочетаются с хаосом, он подвижен, периоды относительной стабильности чередуются с катаклизмами и взрывами. Знатоки Гегеля сказали бы, что это мир диалектических противоположностей, но сам Леонтьев не любил Гегеля и слово «диалектика» предпочитал не использовать. Леонтьеву было несложно воспринимать эстетически социальный мир, поскольку он уподоблял его живому организму.

Красота у К. Леонтьева не есть некая застывшая мещанская «красивость». Такая «красивость» у него ассоциировалась с «нирваной» или смертью. Это уже в ХХ веке декаденты начали смаковать красоту смерти. Доживи Леонтьев до этих времен, он назвал бы такую эстетику сатанинским извращением. Для настоящей жизни, по Леонтьеву, нужно что-то «более горячее и привлекательное, чем… кроткая, душевная “Нирвана”. А горячее, самоотверженное и нравственно привлекательное обусловливается непременно более или менее сильным и нестерпимым трагизмом жизни»[71]. В картине живого мира всегда должны соседствовать светлые и темные цвета. Некоторые представляют себе социальный идеал как мир абсолютной любви, счастья, милосердия, добра. Такого не может быть по многим причинам, в том числе по эстетическим. Гармония, о которой многие привыкли говорить по привычке, предполагает сосуществование светлого и темного, добра и зла, милосердия и бессердечия, богатства и бедности, красоты и уродства, любви и ненависти, сострадания и эгоизма, войны и мира. Такова реальная гармония социальной жизни. О том, что такое красота, Леонтьев начал думать еще в молодости. Примерно в двадцатилетнем возрасте он написал роман «В своем краю», где дал чеканную формулу: «Красота есть единство в разнообразии»[72]. В последующие сорок лет жизни эта формула не претерпела принципиальных изменений, она лишь конкретизировалась деталями и примерами из реальной жизни.

«Сама жизнь лучше, чем наша литература»

Выше мы уже говорили о взглядах Ф. М. Достоевского на красоту и соотношение эстетики и этики. К. Леонтьев был знаком с Федором Михайловичем, они несколько раз встречались. По большинству вопросов мнения этих двух русских мыслителей совпадали. Но были и разногласия. Так, К. Леонтьев без особого трепета перед авторитетом Ф. М. Достоевского называет его «мрачным» писателем, намекает на отсутствие эстетического начала в его романах. Но эта мрачность художественного творчества Достоевского парадоксально соответствует выводам самого Леонтьева, который констатировал, что мир начинает умирать, а умирание у него всегда сопряжено с утратой красоты.

Если исходить из формулы «красота спасет мир», то в этом спасении должны участвовать писатели, художники, поэты, музыканты. Но, по мнению Леонтьева, они этого почти не делают или делают крайне плохо. Конкретно он это показывает на примере многих произведений русской литературы XIX века. Он критикует даже таких авторитетов русской литературы, как Н. В. Гоголь, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой. Все они, по мнению Леонтьева, чрезвычайно увлеклись обличением русской жизни, смакуют ее уродства, специально выискивают грязь. Отсутствие положительных героев и красоты в литературных произведениях порождает у читателей уныние, утрату бодрости, веры сначала в себя, а потом и в Бога. Русские писатели, по убеждению К. Леонтьева, слишком принижают жизнь, под предлогом «объективизма» и «реализма». В отличие, скажем, от французов, которые бросаются в другую крайность: приподнимают ее на каблуки и ходули. «Сама жизнь лучше, чем наша литература. Всё у наших писателей более или менее грубо: комизм, отношения к лицам; даже “Война и мир”, произведение, которое я сам прочел три раза и считаю прекрасным, испорчено множеством вовсе не нужных грубостей»[73]. Мелочности реализма и искушения заняться обличениями «пороков» русской жизни, по мнению Леонтьева, избежал лишь А. С. Пушкин. Для Константина Николаевича Пушкин был великим поэтом, прежде всего потому, что он был великим эстетом.

О соотношении эстетического и этического критериев

Я уже писал о «натуралистической социологии» К. Леонтьева, раскрыв ее основные положения. Одно из них звучит так: «Эстетический критерий как универсальное и самое точное средство оценки». Для Леонтьева эстетический критерий оценки социальных явлений, процессов, событий выше, чем критерий этический. Этические нормы, по мнению Леонтьева, вообще имеют очень ограниченную сферу применения – межличностные отношения. Они не пригодны для оценки государства, политики, отношений между большими социальными группами и т. д. В то же время этический критерий, по мнению Леонтьева, универсален. Он годится для оценки всего того, что имеется в мире природы – как неживой, так и живой (органической). Кроме того, он полностью применим для мира социального. Более универсального критерия, как говорит Леонтьев, человечеству не известно. Эстетический критерий предполагает использование таких понятий, как «прекрасное» и «безобразное», «красивое» и «уродливое», «гармоничное» и «хаотичное».

Правда, есть еще религиозный критерий, но о нем Леонтьев вспоминает довольно редко. Как человек верующий, он прекрасно понимает, что именно этот критерий является высшим. В принципе эстетический критерий не противоречит критерию религиозному: с Богом ассоциируется всё красивое, прекрасное, гармоничное. С его антиподом (в христианстве – дьяволом) связано всё безобразное, уродливое, хаотичное. Но поскольку в мире много религий, то использование религиозного критерия в мировом масштабе, по мнению Леонтьева, затруднено. Эстетический критерий более универсален, он понятен любому человеку независимо от его расы, национальности, вероисповедания. В Леонтьеве сосуществуют два очень ярких и сильных чувства – религиозное и эстетическое. Но долгое время эстетическое чувство было сильнее религиозного, поэтому на первый план (по крайней мере, в его творческой деятельности, а не в личной жизни) выходил именно эстетический критерий.

О примате эстетического начала над этическим Леонтьев говорил при каждом удобном случае. Мысль Константина Николаевича предельно проста: будет красота – будет и мораль. Уходит красота, уходит и мораль. «Где много поэзии, – писал он Иосифу Фуделю, – непременно будет много веры, много религиозности и даже много живой морали»[74].

Отношение к эстетическим взглядам К. Леонтьева было неоднозначным среди представителей русской мысли. Некоторые даже называли эти взгляды «аморализмом»[75]. Н. А. Бердяев, в частности, полагал, что эстетизм Леонтьева далек от русской традиции, происходит от западного романтизма с его культом силы, аристократизма, рыцарства, любви и поэзии. А западный романтизм, в свою очередь, имеет свои корни в католичестве и протестантизме. Западный романтизм чужд русской культуре и Православию. Отчасти Бердяев прав. Леонтьев не похож ни на славянофилов, ни на русских религиозных философов и писателей второй половины XIX и начала ХХ века, в творчестве которых доминирует не эстетическое чувство, а чувство сострадания «бедным и униженным». Но парадокс заключается в том, что Леонтьев везде повторяет мысль о спасительной миссии России, делает всё от него зависящее для того, чтобы Россия укреплялась. По внутреннему духу он был более русским, чем некоторые наши религиозные философы, которые заразились вирусом западного либерализма. К таковым, в частности, можно отнести того же Бердяева (раннего; позднее, в эмиграции он стал изживать свои либеральные пристрастия).

Еще более нелицеприятными оказались оценки С. Л. Франка. Он называл эстетические взгляды Леонтьева «эстетическим изуверством», «эстетическим фанатизмом». Некоторые критики К. Леонтьева сравнивали его с Ф. Ницше. Не только в связи с некоторым (внешним) сходством их взглядов на мораль, но и по причине того, что для «сверхчеловека» Ницше эстетика относилась к высшим ценностям. Впрочем, сходство лишь внешнее. Для «сверхчеловека» Ницше «бог умер», а у Леонтьева Бог оставался высшей, абсолютной ценностью. Бог у Леонтьева и есть источник красоты.

«Эстетическое зрение» как способ восприятия социального мира

Леонтьева крайне удивляет то обстоятельство, что в XIX веке все стали смотреть на мир исключительно через «очки», называемые «наукой». Эти «очки» искажают действительность, порой до неузнаваемости.

Леонтьев с большим сожалением признает, что человек отвык от прямого эмпирического восприятия мира, основанного на эстетическом чувстве. По мнению Леонтьева, эстетический факт не менее достоверен, чем факт научный. Леонтьев рассуждает следующим образом: «Если никого не возмущает утверждение, что жасмин пахнет лучше смазных сапог или что олень и лев красивее свиньи и вола, то отчего, недоумевает К. Леонтьев, так трудно принимается публикой аналогичное утверждение: Вронский в “Анне Карениной” изящнее, прекраснее, благовиднее того профессора, который спорит с братом Левина»[76].

По мнению Леонтьева, христианство может оказаться недоступным для многих людей, но способность эмпирического восприятия красоты дана любому язычнику. Леонтьев полагает, что эстетическое чувство имеет определенную автономность от чувства религиозного, в том числе христианского. Языческое отношение к красоте «настолько же не противоречит всеобщему христианству, насколько общие физиологические свойства животных, их дыхание, движения и т. д. не противоречат их сравнительной эстетике… И потому христианин, оставаясь христианином вполне, может рассуждать и мыслить вне христианства, за его пределами о сравнительной красоте явлений точно так же, как может он мыслить о сравнительном законоведении или ботанике»[77].

Для современного человека представление Леонтьева об эстетической оценке социальных явлений, наверное, труднопонимаемое. Сегодня наши граждане, живя в мире телевидения и интернета, привыкли обсуждать и оценивать события, происходящие не только в России, но и во всех уголках земного шара. Порой по несколько событий за день. А давайте задумаемся: как мы оцениваем эти события? В половине случаев это оценки экономические, в другой половине – нравственные. А часто ли мы прибегаем к другим критериям оценки? К религиозно-духовным и эстетическим? Крайне редко. Я против абсолютизации эстетического критерия (чем грешил Леонтьев), но думаю, что эстетическое восприятие мира усилило бы нашу способность видеть и понимать социальный мир, сделало бы его более «объемным».

Приведу фрагмент из работы Леонтьева «Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения», раскрывающий значимость «эстетического зрения» для социолога:

«Шапка-мурмолка, кепи и тому подобные вещи гораздо важнее, чем вы думаете; внешние формы быта, одежды, обряды, обычаи, моды – все эти разности и оттенки общественной эстетики живой, не той, т. е. эстетики отражения или кладбища, которой вы привыкли поклоняться, часто ничего не смысля, в музеях и на выставках, – все эти внешние формы, говорю я, вовсе не причуда, не вздор, не чисто “внешние вещи”, как говорят глупцы; нет, они суть неизбежные последствия, органически вытекающие из перемен в нашем внутреннем мире; это неизбежные пластические символы идеалов, внутри нас созревших или готовых созреть…» [78]

Это предпоследний абзац большой работы Леонтьева.

Казалось бы, Константин Николаевич мог завершить свой труд чем-то более значимым, весомым, глобальным. Речь в абзаце на первый взгляд идет даже не о второстепенных, а третьестепенных вещах – о какой-то шапке и о какой-то кепке. Но это только на первый взгляд. Для Леонтьева это очень глубокие зрительно-эстетические символы, отражающие полюса духовного состояния тогдашнего русского общества. Шапка-мурмолка – традиционный русский головной убор (который, кстати, носили некоторые славянофилы), а кепи – французский (его одно время пытались внедрять в русской армии). Сегодня в «демократической» России нас пытаются лишить последних остатков «эстетического зрения». А если мы будем уделять ему должное внимание, как советует Леонтьев, многое нам станет видно и понятно. А это уже шаг к исправлению нашей социальной жизни. Обостренное эстетическое чувство (подобно совести) не даст нам спокойно жить, подобно тому, как не мог спокойно жить Леонтьев.

Против «здравого смысла». «Эстетическая социология»

Как отмечает исследователь творчества русского мыслителя А. А. Корольков, Константину Леонтьеву «принадлежит открытие такого понимания эстетических, этических, социальных норм, которое еще только пробивает себе дорогу в науке и философии XX столетия. Его эстетика отвергает среднестатистическое толкование норм, столь принимаемое и здравым смыслом, и наукой вплоть до наших дней»[79]. Леонтьев эстетически остро воспринимал то, что выражалось понятиями «среднее», «усредненное», «привычное», «норма», «здравый смысл». Он видел в этом упрощение, «превращение цветущей сложности» в нечто серое, безобразное, умирающее. «Именно это-то среднее, дурацкое, опасное понимание (или так называемый здравый смысл) доступно большинству»[80]. Он даже постоянно подлавливал представителей «науки» (особенно социальной) на том, что их «открытия» нередко «подгоняются» под запросы нетребовательной публики с ее так называемым «здравым смыслом». Кто-то усматривал в этом снобизм и аристократическое высокомерие Леонтьева. Но думаю, что такое описание мира Леонтьевым не было продиктовано каким-то высокомерием, он искренне и тяжело переживал умирание «цветущей сложности». Подобно тому, как люди тяжело переживают умирание своих близких.

Леонтьев – один из величайших (не только в России, но и в мире) ниспровергатель «здравого смысла», «очевидного», «общепринятого», даже если это освящено высочайшим авторитетом науки. Потому что Леонтьев смотрел на мир широко открытыми глазами, был «эмпириком». В отличие от многих людей «науки», всю жизнь пребывавших в мире виртуальных абстракций. Говорят, что в философии есть целое направление, называемое «философией сомнения». Основоположником этого направления принято считать французского математика, физика, механика и философа Рене Декарта (1596–1650). Как пишут в словарях и энциклопедиях, метод познания Декарта – «интуитивно-дедуктивный», или «аксиоматико-дедуктивный». По его мнению, основные принципы, основные аксиомы (первые принципы, первые аксиомы) в науке выводятся с помощью интуиции и носят исключительно интуитивный характер. Все остальные положения дедуктивным путем выводятся из этих интуитивных аксиом.

Кто-то из писавших о Леонтьеве сравнил Константина Николаевича с этим знаменитым французом на том основании, что они оба ничего не принимали на веру, усматривали в так называемом «здравом смысле» хорошо укоренившиеся предрассудки. Наверное, сравнение допустимо. Но все-таки различия есть. Француз был метафизиком и рационалистом, свои сомнения строил на умозрительной логике. Леонтьев вполне обходился без «аксиоматико-дедуктивного» метода, свои сомнения строил на эмпирике и эстетике. У Декарта было множество последователей (они есть и сегодня). А Леонтьев до сих пор остается уникальным явлением.

С учетом сказанного социологию Леонтьева можно назвать не только «натуралистической», но и «эстетической». Если какие-то разновидности «натуралистической» социологии имеются в мире (они берут свое начало от Г. Спенсера), то аналогов «эстетической социологии» не существует.

Примечательно, что Николай Бердяев, который поначалу подвергал достаточно жесткой критике этические взгляды К. Леонтьева, со временем изменил свою позицию и встал на защиту Константина Николаевича. По мнению Н. А. Бердяева, мораль К. Леонтьева есть «мораль ценностей, а не мораль человеческого блага. Сверхличная ценность выше личного блага. Достижение высших целей, целей сверхличных и сверхчеловеческих, оправдывает жертвы и страдания истории. Называть это аморализмом есть явное недоразумение. И Ницше не был аморалистом, когда проповедовал мораль любви к дальнему в противоположность морали любви к ближнему. Это – иная мораль»[81].

Приближение к христианской эстетике

Сегодня в нашей стране возрождается интерес к «эстетической социологии» Леонтьева. Отношение людей к эстетике и сама динамика эстетического начала в окружающем человека мире – важный индикатор изменений во всем строе жизни и в самом человеке. Именно на эту мысль Леонтьева сегодня всё чаще обращают внимание отечественные социологи, философы и искусствоведы. Вот, в частности, А. Ю. Кошман пишет: «Неоценимый вклад Леонтьева состоит в том, что он одним из первых усмотрел симптомы гибели эстетики. Он увидел, что то, что люди именуют прогрессом, несет смерть красоте. И на основании этого он сделал собственное предсказание отдаленной перспективы развития государств. В России такая позиция становится весьма актуальной, потому что массовая культура очень сильно популяризировалась. Общество давно не обращает внимания на эстетическую сторону того, что читает и смотрит большинство. В этом К. Леонтьев оказался прав. Русский народ всё больше и больше подгоняют под стандарт Западной Европы, не оставляя ничего индивидуального в нашей культуре.

Отказ от национального своеобразия, несомненно, ведет к разрушению традиций, а позднее и самого государства. Следует добавить, что Леонтьев одним из первых почувствовал падение духовных потребностей в угоду материальным. Нарастание бездуховности, выражающееся в первую очередь в исчезновении религиозных чувств и идеалов, с точки зрения К. Леонтьева, означает вернейший показатель гибели, хотя человечеству может казаться, что оно движется вперед, гордится своей технической цивилизацией. Люди, даже если ненадолго станут равны между собой, позднее захотят быть сильнее и успешнее остальных. А значит, всё вернется в прежнее состояние – социального неравенства, подразумеваемое самой природой. Вот только культуру невозможно будет восстановить. Очень жаль, что общество или умышленно отказывается от каких бы то ни было идеалов, или не может их себе выработать, поэтому в нем всё меньше и меньше остается эстетического, которое чаще всего заменяется утилитарным и практическим. Начиная с XVIII века реальная действительность враждебна эстетическому идеалу и художественному творчеству. Это нашло отражение и в литературном языке, и в политике государства, и в изменении вкусов и потребностей людей. Поэтому К. Леонтьев резко критиковал современный ему мир – мир без идеалов, без красоты. Время не стоит на месте, и либерально-эгалитарный прогресс всё больше и больше набирает обороты. Но всё же возможно, что развитие эстетического вкуса у большинства людей поможет не допустить падения национальной культуры»[82].

Н. А. Лобастов обращает внимание на то, что эстетические взгляды Константина Леонтьева претерпели радикальные изменения за годы его творческой жизни: «Начав как приверженец чистого эстетизма в искусстве и особенно в жизни, он после сильного духовно-религиозного кризиса пришел практически к полному отрицанию эстетизма секуляризованной культуры как “изящной безнравственности” и противопоставил ему “поэзию религии православной со всей ее обрядностью”»[83].

Одним словом, Константин Леонтьев в своих воззрениях вплотную подошел к пониманию красоты с позиций христианской эстетики[84].

Искусство ради искусства, или «Ничто» в яркой обертке

Эстетизм и радикализм должны привести нас к отказу от разума и замене его безрассудной надеждой на политические чудеса.

Карл Поппер австрийский и английский философ

Писать надо по возможности плохо.

Писать надо так, чтобы читать было противно.

Венедикт Васильевич Ерофеев российский писатель-постмодернист

Форма и формализм в литературе и искусстве

Помню, еще на школьных уроках нам объясняли, что у любого литературного произведения есть форма и содержание. Второе – основная идея автора, отражающая его мировоззрение. А вот форма – способ выражения идеи, в который включаются такие понятия, как выбор предмета, композиция произведения, его язык. Содержание должно усваиваться умом читателя, влиять на формирование мировоззрения человека, а форма должна этому помогать, воздействуя на чувства. Понятия формы и содержания применимы к любому виду искусства, но мы сейчас акцентируем внимание на художественной литературе.

В период становления литературного творчества в Европе (эпоха Возрождения, позднее Средневековье, затем Новое время) еще существовал некий паритет между формой и содержанием художественного произведения. Далее стало наблюдаться незаметное смещение формы в ущерб содержанию. Литературные произведения в большей мере стали воздействовать на чувства человека, нежели на его ум. Появляются напыщенность, патетичность, метафоричность, чувственность, мечтательность, сюжетная интрига и т. п. На смену таким стилям, как классицизм и просветительский реализм, приходят сентиментализм и романтизм. На смену вечным вопросам бытия, составлявшим некогда содержание литературы (как, например, у У. Шекспира) приходят мелкие любовные интриги в духе Сэмюэла Ричардсона («Памела, или Вознагражденная добродетель») или пустые мечтания и утопии в духе Жан-Жака Руссо.

Содержание художественного произведения подменяется сюжетом. Из литературы окончательно уходит дух христианства, там остаются одни страсти. Таким образом, литература незаметно способствовала разрушению изначальной гармонии между двумя началами человека – умом и чувствами. Человек Нового времени, увлекавшийся современной ему литературой, из Homo sapiens неприметным образом превращался в существо, живущее мечтами и страстями.

В теории и истории искусства есть такое понятие – «формализм». Это концепция, согласно которой художественная ценность произведения искусства всецело зависит от его формы. Формализм противопоставляется реализму, в котором главный акцент делается на содержании. За редкими исключениями вся мировая художественная литература последних двух столетий может быть квалифицирована как формализм. Произведение художественной литературы, построенное на формализме, как бы «самодостаточно», его можно представить как «продукт одноразового потребления»: прочитал – получил кратковременное удовольствие – забыл. Кстати, сегодня книжки типа pocket book, стоящие очень недорого, действительно часто становятся одноразовым товаром: люди, прочитав такие книжки, бросают их, подобно газете, в транспорте, на пляже, других общественных местах. Формализм как метод требует постоянных поисков новых методов творчества для того, чтобы возбуждать чувственные рецепторы читателей, жаждущих всё новых и новых ощущений и развлечения своих чувств.

В словарях и энциклопедиях существует более узкое определение «формализма» применительно к литературе. Этим термином определялось даже не само литературное творчество, а направление в филологии и искусствоведении. Его связывают с возникновением в Петрограде в 1916 году Общества по изучению поэтического языка (ОПОЯЗ). Члены общества: В. Шкловский, О. Брик, Е. Поливанов, Р. Якобсон, Л. Якубинский, Б. Эйхенбаум, Ю. Тынянов и др. Они выступали за «чистое искусство», «чистую литературу». Т. е. сознательно акцентировали внимание на словесных формах поэтического произведения, освобождая его от задач духовно-религиозных поисков или обличения социальной действительности и борьбы за усовершенствование общественного строя. Русские формалисты занялись поиском законов эстетики. Для формализма характерны увлечение бессмысленной словесной игрой в стихе и звуковыми сочетаниями, затрудняющими понимание текста, замена яркого, красочного, всем понятного языка искусственным «словотворчеством», выдумкой новых слов, зачастую лишенных смысла. Формалисты интересуются в произведении не основной его мыслью, не значением его в жизни общества, а лишь тем, как произведение «сделано». Так Б. Эйхенбаум в своей программной работе «Теория формального метода» раскрывает суть своего метода на примерах: как сделана «Шинель» Гоголя, как сделан «Дон-Кихот» Сервантеса[85].

«Формалисты» не нашли поддержки со стороны большевиков. К 30-м годам прошлого века теория формализма в литературе и искусстве была осуждена как буржуазная, мешающая строительству социализма. Правда, сам термин «формализм» время от времени (до конца 1950-х годов) продолжал использоваться в партийно-государственной пропаганде для идеологической борьбы с целыми направлениями в искусстве и гонений отдельных его представителей. Обвинению в формализме подвергались обычно зарубежные авторы и советские художники, писатели и музыканты, не проявлявшие достаточной активности в деле строительства социализма, занимавшиеся «искусством ради искусства».

«Искусство ради искусства»

Упомянутое выражение не раз встречается в партийно-государственных документах. Так, в постановлении ЦБ ВКП (б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» от 14 августа 1946 года мы читаем:

«Журнал “Звезда” всячески популяризирует также произведения писательницы Ахматовой, литературная и общественно-политическая физиономия которой давным-давно известна советской общественности. Ахматова является типичной представительницей чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии. Ее стихотворения, пропитанные духом пессимизма и упадочничества, выражающие вкусы старой салонной поэзии, застывшей на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства, – “искусства для искусства” (курсив мой – В. К.), не желающей идти в ногу со своим народом, наносят вред делу воспитания нашей молодежи и не могут быть терпимы в советской литературе».

Кстати, термин «искусство ради искусства» зародился отнюдь не в недрах партийно-государственного аппарата СССР. Это более старая вывеска того же самого «формализма» в искусстве и литературе. Впервые фраза «искусство ради искусства» (l’art pour l’art) появилась во Франции в печати в 1833 году. Однако еще до этого концепцию, которая выражалась указанной фразой, популяризировали мадам де Сталь в своем эссе «О Германии» (1813) и Виктор Кузен (1792–1867) в лекциях по философии в Сорбонне «Об истине, красоте и благе» (1816–1818; опубликованы в 1836). «Искусство ради искусства» – концепция, подчеркивающая автономную ценность искусства и рассматривающая озабоченность моралью, пользой, реализмом и дидактикой как не имеющую отношения и даже вредную для художественных качеств произведения. Главным литературным приверженцем концепции стал Теофиль Готье, который изложил ее суть в предисловии к своему роману «Мадемуазель де Мопен» (1835). Исследования «искусства ради искусства», такие как работа А. Кассаня[86], концентрируются на литературном движении эпохи Второй Империи, включающее Шарля Бодлера, Теофиля Готье, Эдмона и Жюля де Гонкур и поэтов-парнасцев.

Второй после Франции страной, где прижилась данная концепция, стала Англия. В первой трети XIX века появляется концепция свободного от политики искусства в творчестве художников и поэтов, называвших себя прерафаэлитами. Английский писатель и литературный критик Джон Рёскин привел в порядок идеи прерафаэлитов относительно искусства, оформив их в логичную систему. Среди его работ наиболее известны «Художественный вымысел: прекрасное и безобразное» (Fiction: Fair and Foul), «Английское искусство» (The Art of England), «Современные художники» (Modern Painters). Он же автор статьи «Прерафаэлитизм» (Pre-Raphaelitism), вышедшей в 1851 году. Английская версия концепции не была столь радикальной, как французская (l’art pour l’art); в первой все-таки признается необходимость «живой веры» в искусстве.

Она присутствовала в искусстве Средних веков, но со временем была утрачена. «Живая вера» помогает творить правильные формы в искусстве[87]. Но была ли «живая вера» у английских поэтов и художников того времени – большой вопрос.

«Эстетизм»

Ты Бог иль Сатана? Ты Ангел иль Сирена?

Не всё ль равно. Лишь ты, царица Красота,

Освобождаешь мир от тягостного плена.

Шарль Бодлер французский поэт

Разновидностью концепции «искусство ради искусства» стало появившееся в Европе в конце 1860-х годов так называемое «эстетическое движение», или «эстетизм» (англ. Aestheticism, Aesthetic movement). Оно подчеркивало преобладание эстетических ценностей над этическими и над социальными проблемами. В Великобритании основным идеологом эстетизма признан профессор Оксфорда Уолтер Патер. Ключевыми стали его работы, опубликованные в 1867–1868 годах, в которых он утверждал, что жизнь и творчество следует строить на идеале красоты. Книга Патера «Очерки по истории Ренессанса» (1873) стала настольной для очарованных искусством молодых поэтов и художников викторианской эпохи. Представители эстетического движения не принимали идей Джона Рёскина об «искусстве ради правды» и отвергали воспитательную функцию произведений искусства. Плоды художественного творчества нужны, прежде всего, для того, чтобы доставлять чувственное наслаждение. Жизнь, по мнению адептов эстетизма, – грубый и невыразительный материал. Искусство не должно заниматься его отражением. Оно должно создавать красоту, которой до сих пор в природе и жизни не было. Люди могут копировать искусственную красоту, наполнять ею среду своего обитания, тем самым преобразуя первоначальную грубость жизни.

Наиболее ярким представителем практического эстетизма стал писатель и поэт Оскар Уайльд. Британский эстетизм вышел за пределы туманного Альбиона. Наиболее известными адептами эстетизма в континентальной Европе были Стефан Георге в Германии, Габриеле д’Аннунцио в Италии, Стефан Малларме во Франции.

Несколько раньше английского эстетизма появилось течение антиэстетизма. Его суть – представление о красоте как иллюзии, «оптическом обмане». Идеологом антиэстетизма становится французский поэт Шарль Бодлер (1821–1867). Вот строки из «Гимна красоте», принадлежащего перу Бодлера:

Ты Бог иль Сатана? Ты Ангел иль Сирена?

Не всё ль равно. Лишь ты, царица Красота,

Освобождаешь мир от тягостного плена.

Нетрудно заметить, что эстетизм и антиэстетизм смыкаются в своем безразличии по отношению к вопросу метафизических основ красоты и безобразия. Для носителей первого направления красота – удовольствие, для носителей второго – сладкий обман, т. е. в конечном счете опять же удовольствие.

Главным представителем эстетизма в России считается поэт, драматург и композитор Михаил Кузмин (1872–1936) и художники объединения «Мир искусства» (1898–1927), идеологом которого был Александр Николаевич Бенуа (1870–1960).

Эстетизм просуществовал в Европе до середины 1890-х годов, в России – до революции 1917 года.

Эстетизм О. Уайльда: взлет и падение

Если Уолтер Патер был теоретиком эстетизма (во всех сферах искусства), то наиболее ярким и последовательным практиком литературного эстетизма можно считать английского писателя Оскара Уайльда (1854–1900). Уже в юношеские годы, в период учебы в Оксфорде, он становится «апостолом» красоты и эстетического обновления, заявляя, что поэт – «самый великий из художников, мастер формы, цвета, музыки, король и суверен жизни и всех искусств, разгадыватель их секретов». В 1881 году произошел дебют О. Уайльда как поэта. Затем он переключился на прозу и драматургию[88].

В 1891 году появляется главное произведение Уайльда – роман «Портрет Дориана Грея». В основу эстетики этого романа положен манифест эстетизма «Упадок лжи» (1890), написанный по образцу платоновских бесед в форме диалога[89]. Писатель создает собственный оригинальный способ беседы, используя парадокс – форму «перевернутых сравнений». Парадоксальность суждений писателя обусловлена стремлением разрушить стереотипы, поколебать уверенность в однозначности истины и общепринятых ценностей. Ложь, вынесенная в заголовок, утверждается Уайльдом как одно из основных свойств подлинного искусства, преображающего жизнь волшебным жезлом воображения и фантазии.

«Упадком лжи» Уайльд называет отречение искусства от вымысла, «заменутворчестваподражанием», фактографией. В качестве примера он приводит творчество Мопассана и Золя, которые «преподносили скучные факты под видом вымысла». «Искусство, – по определению Уайльда, – берет жизнь как часть сырого материала, пересоздает ее, перевоплощает в новые формы. Оно равнодушно к фактам, оно изобретает, фантазирует, грезит между сном и реальностью». Искусство противопоставляется писателем природе с ее «убожеством замысла, непостижимой грубостью, изумительной монотонностью». Искусство для Уайльда – форма самовыражения, «зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь». В произведениях Уайльда может появиться «луна, желтая, как отшлифованный янтарь; зерна спелого граната для него будут светиться, как камни в прекрасном колье; глаза юной девушки напомнят сияние сапфиров». Цель искусства – создание «рукотворной красоты», не существующей в природе. «Художник – тот, кто создает прекрасное. Художник не моралист… Искусство никогда ничего не выражает, кроме самого себя», «задача каждого лжеца заключается в том, чтобы очаровывать, восхищать, доставлять удовольствие».

Эстетизм Уайльда, абсолютизируя Искусство, утверждает его преображающее воздействие на мир: «Великий художник изобретает тип, а жизнь старается скопировать его… Литература всегда предвосхищает жизнь. Она не копирует ее, но придает ей нужную форму».

Теперь о «Портрете Дориана Грея». Это произведение стало эталоном эстетизма. Однако это не поверхностный, «глянцевый» эстетизм, идея «Портрета» затрагивает глубинные пласты человеческого бытия. Многие комментаторы небезосновательно сравнивают «Портрет» Уайльда с «Фаустом» Гёте. Во втором из названных произведений, как мы знаем, дьявол (Мефистофель) заключает договор с доктором Фаустом, обещая ему славу и способность постигать тайны мира. А вот у Оскара Уайльда лорд Генри, искуситель в человеческом образе, предлагает юному красавцу Дориану Грею молодость и красоту, а все шрамы жизни и следы грехов будут отображаться на портрете героя, который был незадолго до этого написан.

Лукавые предостережения лорда Генри о быстротечности молодости и красоты заставляют Дориана произнести роковые слова: «Как печально! Я превращусь в уродливого, безобразного старика, а мой портрет навсегда останется молодым… Ах, если б всё было наоборот: если бы я навсегда оставался молодым, а состарился портрет. За это… я отдал бы всё на свете! Я готов был бы душу отдать за это».

Лорд Генри обещает: Дориан будет в жизни всё таким же юным и свежим, а стареть будет его портретное изображение.

Отныне для Дориана жизнь становится «великим произведением искусства». Недаром лорд Генри говорит: «Я очень рад, что вы не изваяли никакой статуи, не написали картины, вообще не создали ничего вне себя. Вашим искусством была жизнь. Вы положили себя на музыку. Дни вашей жизни – вот ваши сонеты». Искушение красотой и вечной молодостью всецело отдало Дориана Грея под власть чар «демона-искусителя», лорда Генри. «Юноша был в значительной мере его творением и благодаря ему пробудился к жизни».

В своем «стремлении пережить всё то, через что прошла мировая душа», Дориан крушит судьбы людей, развращая их жаждой наслаждений. Внешне же всё будет так, как об этом мечтает каждый забывший Бога и переставший прислушиваться к совести.

Художник Бэзил Холлуорд с ужасом перечисляет все преступления Дориана, который некогда был его идеалом: «Про вас говорят, что вы развращаете всех, кого к себе приближаете, и, входя к человеку в дом, навлекаете на этот дом позор и несчастье». Все эти страшные истории не вяжутся с прекрасным обликом Дориана, символом ангельской чистоты и невинности, «…ведь он казался человеком, которого не коснулась грязь жизни». Внешним проявлением зла в череде преступлений Дориана становится убийство художника Холлуорда, которому он показал изменившийся портрет, тем самым раскрыв свою тайну. Дориан не испытывает угрызений совести. Это понятие для него отсутствует. Он так комментирует свое преступление: «Друг, написавший этот роковой портрет, послуживший причиной всех несчастий, навсегда ушел из жизни. Вот, собственно, и всё». И в тот же вечер изысканно одетый, с большой бутоньеркой из пармских фиалок, он отправился на светский прием. Но его двойник – портрет, как в зеркале, отразил новое преступление Дориана. «На правой руке его двойника выступила отвратительная влага, красная и блестящая, как если бы полотно покрылось кровавым потом».

Нарциссизм Дориана, обернувшийся «проказой порока» и преступлений, постепенно убивал его душу. «Душа у человека есть, и это нечто до ужаса реальное. Ее можно купить, продать, променять. Уж я это знаю». Роковая молитва о вечной молодости и Красоте сбылась. Дориана мучила не столько смерть Бэзила, сколько «смерть его собственной души в живом теле». У него не осталось больше ни желаний, ни стремлений. Недаром он цитирует Гамлета: «Какой резон для человека приобретать весь мир, если он теряет собственную душу». Реплика, «дублирующая» слова Христа: «…какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мф. 16:26).

Отчаяние Дориана выливается в ярость к портрету: «Портрет этот – в сущности, его совесть. А, значит, надо уничтожить его». Дориан вонзил нож в свое изображение, но убил себя. Его мертвый облик страшен и порочен, а к портрету возвращается его Красота. Гибель Дориана и возрождение Красоты на портрете – фантастический гротеск, при помощи которого О. Уайльд выразил главную идею эстетизма – торжество и победу искусства над бренностью жизни.

Вот как комментирует роман «Портрет Дориана Грея» православный священник Андрей Ткачев[90]: «Поначалу Дориану хорошо. Он – объект зависти, сплетен, шепота за спиной. Он – lucky-boy, на месте которого мечтают оказаться юноши и в объятьях которого мечтают оказаться девушки. Но Дориан не мог быть просто бессовестным счастливчиком. Об изменениях внутри его души ему ежедневно сигнализирует портрет. В этом великая сила подлинного искусства, при помощи которого вскрываются внутренние механизмы человеческой жизни, и обличается грех. Зачастую обличается сам художник. Богачи и актрисы, диктаторы и люди, больные нарциссизмом, узнают себя в художественном произведении. Они задумываются о своем “портрете”, которого вроде бы нет в природе, но который, тем не менее, есть. Этот портрет не висит в потаенной комнате. Он живет в совести […].

Художественный вымысел, выросший из евангельского материала, возвращает читателя к себе, то есть к совести. И чем больше сходных черт в жизни Дориана Грея и читателя (внешняя слава, приобретенная ценой внутреннего компромисса), тем очевиднее и неоспоримее внутренние параллели […].

Оскар Уайльд строил свою, достойную сожаления, жизнь на “любви к себе”, предпочитая фразу до конца не договаривать. Тем более удивительно, что он написал умнейшую и прозорливую книгу, бичующую не меньше других его самого».

Кстати, отец Андрей делает еще один интересный вывод, который уже касается не Оскара Уайльда и его романа, а всей европейской литературы: «…очень глубокими должны быть христианские источники европейской культуры, раз авторы, попирающие этические нормы христианства, продолжают находиться в поле притяжения смыслов Нового Завета».

Многие исследователи литературного эстетизма обращают внимание, что не только расцвет эстетизма, но и его закат связан с именем Оскара Уайльда. А закат произошел неожиданно, когда писатель был в расцвете славы. Расцвет был прерван громким скандалом. Уайльд был обвинен в гомосексуализме и осужден на два года исправительных работ. В тюрьме родилась его покаянная исповедь De Profundis (1895), в которой он вынес себе окончательный приговор: «Я сам погубил себя». Спустя три года в Париже было написано последнее произведение Уайльда «Баллада Редингской тюрьмы» (1898), в котором отразилось страшное испытание, пройденное писателем в конце жизни. Подробно воссоздавая быт тюрьмы – «канаты рвали и ногти, пол мыли щеткой, терли двери», Уайльд как бы стеснялся исповедального тона баллады, так как считал, что «всё дополнительное чуждо творчеству». Однако сдержать «крик боли» пережитых страданий не смог. Казнь, свидетелем которой был писатель в Редингской тюрьме, сравнивается с распятием Христа и средневековой легендой о рыцаре Тангейзере, которому Бог простил все прегрешения. «Баллада Редингской тюрьмы», как и исповедь De Profundis – это покаянное возвращение к Богу, в лоно церкви; страдания, пережитые Уайльдом, рассматриваются в обобщенно-философском плане как очищение от прежних ошибок и заблуждений. Уайльд выносит суровый и категоричный приговор эстетизму и вытекающему из него имморализму.

О кардинальном и несомненно положительном изменении взглядов Уайльда свидетельствуют и строки из его «Тюремной исповеди», говорящие об искреннем, истинно христианском покаянии писателя: «Минута раскаяния – это минута посвящения. И более того. Это путь к преображению собственного прошлого. Греки считали, что это невозможно. Среди их гномических афоризмов часто встречается утверждение: “Даже боги не в силах переменить прошлое”. Христос показал, что это доступно даже самому отпетому грешнику. И это единственное, что тот может сделать… Большинству людей трудно понять эту мысль. Мне думается – чтобы понять ее, нужно попасть в тюрьму».

«Модернизм»

Эстетизм – лишь один из ядовитых побегов на ниве европейского искусства и литературы. Вскоре появились другие, не менее ядовитые. Всю их совокупность можно назвать модернизмом. Модернизм (итал. modernismo – «современное течение»; от лат. modernus – «современный, недавний») – совокупность направлений искусства конца XIX – начала XX века, признаком которых можно считать разрыв с предшествующей художественной традицией, стремление к новому, условность стиля и непрерывное обновление художественных форм[91]. Датой зарождения модернизма часто называют 1863 год – год открытия в Париже «Салона отверженных», куда принимались работы, отвергнутые жюри Парижского салона.

Модернизм был основным направлением в западноевропейской культуре первых десятилетий ХХ века, проявив себя в различных видах искусств. Наиболее значительными модернистскими направлениями были импрессионизм, экспрессионизм, неоимпрессионизм, постимпрессионизм, фовизм, кубизм, футуризм. А также более поздние течения – абстрактное искусство, дадаизм, сюрреализм.

В узком смысле модернизм рассматривается как ранняя ступень авангардизма. Согласно справочникам и энциклопедиям, авангард (фр. avant-garde – «передовой отряд»), авангардизм – обобщающее название течений в мировом, прежде всего в европейском искусстве, возникших на рубеже XIX и XX веков. Термин в его фигуральном значении использовался еще в работах французских социалистических утопистов. В частности, основатель школы утопического социализма Анри Сен-Симон в статье «Художник, ученый и рабочий» (1825), в союзе художника, ученого и рабочего ведущую роль отвел художнику. Художник, по Сен-Симону, наделен воображением и должен воспользоваться силой искусства для пропаганды передовых идей: «Это мы, художники, будем служить вам авангардом»[92]. Из-за того, что до сих пор не существует теорий и типологии модернизма и авангарда (авангардизма) как литературно-художественных явлений, разброс мнений о соотношении двух этих понятий варьируется от их полного противопоставления до полной взаимозаменяемости[93].

В широком смысле модернизм – «другое искусство», главной целью которого является создание оригинальных произведений, основанных на внутренней свободе и особом видении мира автором и несущих новые выразительные средства изобразительного языка, что нередко сопровождается эпатажем и определенным вызовом устоявшимся канонам.

Философами, повлиявшими на писателей-модернистов, были Фридрих Ницше, Анри Бергсон, Уильям Джеймс и другие. Сильное влияние оказали также Зигмунд Фрейд и Карл Юнг. Список представителей литературного модернизма крайне обширен. Главными его предтечами чаще всего называют следующих писателей: Федор Достоевский (1821–1881, «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы»); Уолт Уитмен (1819–1892, «Листья травы»); Шарль Бодлер (1821–1867, «Цветы зла»), Артюр Рембо (1854–1891, «Озарения», 1874); Август Стриндберг (1849–1912, «Виттенбергский соловей», «Соната призраков», «Большая дорога»).

«Постмодернизм»

Модернизм уже почти полностью себя исчерпал к концу 1930-х годов. На его смену после Второй мировой войны пришел постмодернизм. Это была реакция на полное разочарование модернизмом, который козырял своей верой в прогресс, рационализм, материализм, окончательно отказался от религии и веры. Возник острый голод на «духовность». О неизбежности смены примитивного модернизма чем-то «духовным» писал еще в начале ХХ века известный русский мыслитель Л. А. Тихомиров в своем фундаментальном труде «Религиозно-философские основы истории». Описывая кризис материалистического мировоззрения, начавшийся еще в конце XIX века, Лев Александрович заключает: «Людьми… стала овладевать тоска по высшему, идеальному, духовному, тоска по всему, где есть личность и свобода. И вот в этом атеистическом, материалистическом, позитивном культурном мире вдруг со всех сторон открываются ворота для вторжения языческой мистики, которую человечество так решительно отвергало девятнадцать веков назад, для духовной жизни со Христом…

Рационализм и материализм, так авторитетно подрывавшие христианство и его духовную жизнь, стали до чрезвычайности скромны, потому что новые мистики смело бросали им в глаза обвинения в узости и тупости…

Так, длинным обходным путем – через рационализм, автономизм, деизм, материализм и позитивизм – люди христианского мира, от Бога отставшие, но почувствовавшие всю тоску безбожия, были приведены в древнее лоно языческой мистики»[94].

На восстановление в человеке «духовности» стали претендовать спиритизм, теософия, оккультизм, антропософия, индуизм, новейшие версии гностицизма и т. п. Оживились представители искусства и литературы, предложив свою версию «духовности» – постмодернизм.

«…Постмодернистская мысль вызвала энергичное отторжение западного интеллектуального “канона”, давно уже обозначившегося и утвердившегося в образе европейца, занимающего привилегированное положение в обществе. Прописным истинам относительно “человека”, “разума”, “цивилизации” и “прогресса” было предъявлено обвинение в интеллектуальной и нравственной несостоятельности. Слишком много грехов было совершено под прикрытием западных ценностей», – утверждает английский историк культуры Ричард Тарнас[95].

Постмодернизм, как и предыдущие направления искусства и литературы, не имеет четкого определения. Одни авторы акцентируют внимание на том, что постмодернизм отличается от предыдущих традиций особой смелостью в постановке самых важных вопросов жизни и бытия. И не менее смело на них отвечает. Отсюда родилось еще одно название: «концептуальное искусство»[96]. Но на поверку оказывается, что вместо остроты мысли мы видим разнузданный эпатаж, доминирование форм над содержанием, причем формы зачастую пропагандируют безобразие и являются безумным вызовом любым нормам морали. Большинство авторов, затрагивающих тему постмодернизма, сходятся во мнении, что единственной непререкаемой ценностью этого художественного направления считается ничем не ограниченная свобода самовыражения автора, основывающаяся на принципе «всё разрешено». Все остальные эстетические ценности относительны и условны, необязательны для создания художественного произведения. Постмодернисты утверждают, что такой подход к творчеству, мол, делает постмодернистское искусство универсальным (предназначенным для всех), снимает последние табу и позволяет включить в себя всю палитру жизненных явлений. Каков инструментарий постмодернизма? «Ирония, метаязыковая игра, высказывание в квадрате»[97], – вот, в сущности, и весь арсенал постмодернизма. В «Википедии» в статье «Постмодернизм» говорится о том, что основополагающий признак такого «творчества» – использование готовых форм: «Их происхождение не имеет принципиального значения: от утилитарных предметов быта, выброшенных на помойку или купленных в магазине, до шедевров мирового искусства (всё равно, палеолитического ли, позднеавангардистского ли). Ситуация художественного заимствования вплоть до симуляции заимствования, ремейк, реинтерпретация, лоскутность и тиражирование, дописывание от себя классических произведений, добавившаяся в конце 80– 90-х годов к этим характеристическим чертам “новая сентиментальность”, – вот содержание искусства эпохи постмодерна».

Критики постмодернизма констатируют, что такая «свобода творчества» означает подстраивание искусства под творческую фантазию художника, порождает нигилизм, ведет к своеволию и абсурдности, стиранию границ между добром и злом, искусством и другими сферами жизни.

Эстетика безобразного

О том, чтó противостоит красоте, люди задумывались издревле. Называлось это по-разному: не-красота (некрасивость), уродство, безобразное. Люди наблюдали безобразное в природе (например, умирающие и разлагающиеся организмы), обществе (например, войны и коррупция), человеке (старение и смерть, тяжелые болезни), творения рук и умов человеческих (извращенные произведения искусства, уродливые здания, продукты ремесленного и иного труда).

Еще древнегреческий философ Аристотель задумывался над тем, чтó противостоит прекрасному. Он это называл безобразным. Аристотель определяет его место в различных видах искусства, признавая, что изображение безобразных предметов допустимо в живописи, поскольку может принести наслаждение мастерски воспроизведенным предметом реальности, искусным подражанием. Оно должно трансформироваться в смешное, в комедию, а в трагедии способствовать самоотрицанию[98]. Постмодернисты любят ссылаться на этого философа. Но в то же время никогда не вспоминают блаженного Августина, который безобразное понимал как проявление абсолютного зла, небытия, отсутствия формы[99].

Философское объяснение и описание постмодернизма с его эстетическими извращениями можно найти в книге немецкого философа Карла Розенкранца (1805–1879) «Эстетика безобразного»[100]. С немецкой педантичностью он раскладывает по полочкам виды безобразного: в явлениях природы, в духовной сфере, в отдельных видах искусств. Особенно много безобразного, по мнению философа, можно обнаружить в поэзии. Он выделяет такие проявления безобразного, как бесформенность (аморфность), асимметрия, дисгармония, неправильность.

Современная российская актриса и режиссер Юлия Ауг открыто заявляет о том, что сегодня в культуре не хватает «эстетики безобразного»[101]. Другие поклонники постмодернизма действуют более хитро и свою философию «эстетики безобразного» маскируют разными заумными словечками. Лидия Коппер дезавуирует эту маскировку: «Мы не должны обманываться глубокомысленными наукообразными разговорами о постмодернизме как этапе развития культуры, с христианской точки зрения тут всё ясно… Мы не услышим от них (постмодернистов – В. К.) ни слов, ни звуков, связанных гармонией, не услышим музыки, хранящей мелодику народных напевов, тихая прелесть родных пейзажей не вдохновляет их. Здоровое искусство есть, но оно загнано в подполье, объявлено вне мейнстрима культуры и не подпускается к формированию культурной атмосферы общества, блокируется на дальних подступах»[102].

В качестве образа искусства постмодернизма можно привести зеркало дьявола (тролля) из сказки Ганса Христиана Андерсена «Снежная королева» (рассказ первый «Зеркало и его осколки»). Злобный тролль изготавливает зеркало, в котором всё доброе кажется злым, а злое только ярче бросается в глаза. Однажды ученики тролля взяли это зеркало и бегали с ним повсюду, ради потехи наводя его на людей, а напоследок решили добраться и до неба, «чтобы посмеяться над Ангелами и самим Творцом». «Чем выше поднимались они, тем сильнее кривлялось и корчилось зеркало от гримас; они еле-еле удерживали его в руках. Но вот они поднялись еще, и вдруг зеркало так перекосило, что оно вырвалось у них из рук, полетело на землю и разбилось вдребезги. Миллионы, миллиарды его осколков наделали, однако, еще больше бед, чем самое зеркало. Некоторые из них были не больше песчинки, разлетелись по белу свету, попадали, случалось, людям в глаза и так там и оставались. Человек же с таким осколком в глазу начинал видеть всё навыворот или замечать в каждой вещи одни лишь дурные стороны – ведь каждый осколок сохранял свойство, которым отличалось самое зеркало. Некоторым людям осколки попадали прямо в сердце, и это было хуже всего: сердце превращалось в кусок льда. Были между этими осколками и большие, такие, что их можно было вставить в оконные рамы, но уж в эти окна не стоило смотреть на своих добрых друзей. Наконец, были и такие осколки, которые пошли на очки, только беда была, если люди надевали их с целью смотреть на вещи и судить о них вернее! А злой тролль хохотал до колик, так приятно щекотал его успех этой выдумки».

Можно сказать, что деятели постсовременной культуры носят в своих душах осколки зеркала тролля-дьявола из сказки Андерсена.

Литературный модернизм в России

В поле не видно ни зги.

Кто-то зовет: помоги!

Что я могу?

Сам я и беден, и мал,

Сам я смертельно устал,

Как помогу?

Федор Кузьмич Сологуб, русский поэт, писатель, публицист

Модернизм – это когда понять книгу уже не легче, чем понять жизнь.

Мейсон Кули, американский литературовед

«Серебряный век» русской поэзии

В списках представителей литературного модернизма мы находим также российских писателей и поэтов: Андрея Белого, Анну Ахматову, Зинаиду Гиппиус, Александра Блока, Марину Цветаеву, Константина Бальмонта, Валерия Брюсова, Дмитрия Мережковского и многих других. Нетрудно заметить, что литература начала ХХ века («серебряный век»), по сути, и есть русский литературный модернизм.

Одной из разновидностей модернизма, которая достаточно явно присутствовала в литературной жизни России, является декадентство. Декадентство, также декаданс (фр. decadant – «упадочный») – направление в литературе, творческой мысли, самовыражении периода fni de siècle (конец века), которое характеризуется эстетизмом, индивидуализмом и имморализмом. Иногда рассматривается как звено между романтизмом XIX века и модернизмом XX века. Характерными чертами декадентства обычно считаются отход от общественных проблем и отвращение к повседневной жизни (taedium vitae), что проявляется в искусстве отрывом от реальности, поэтикой искусства для искусства, эстетизмом, модой на демонизм («Там, внизу», «Скорбь Сатаны»), преобладанием формы над содержанием, стремлением к внешним эффектам, стилизации и т. д. Среди декадентов преобладали поэты, но были и прозаики (Д. С. Мережковский, Л. Н. Андреев). Дмитрий Мережковский одним из первых сформулировал основные принципы эстетики русского декаданса.

«Серебряный век» русской литературы был представлен разными направлениями модернизма.

Во-первых, символизм. Его кредо – противопоставление «пошлому» реализму. Главный лозунг – «искусство для искусства». Преимущественно проявлял себя в поэзии. Ранний символизм («старшие» символисты) характеризовался преобладанием упадничества, поэтому также именовался «декадансом». Но вот произошла революция 1905 года, и появились «младшие» символисты. Они стали отходить от «чистого» искусства, для них поэзия уже становилась средством осмысления религиозно-философских проблем. Основные представители символизма: Ф. К. Сологуб, З. Н. Гиппиус, В. Я. Брюсов, Н. М. Минский, К. Д. Бальмонт («старшие» символисты); А. А. Блок, А. Белый, В. И. Иванов («младшие» символисты).

Во-вторых, акмеизм. Главное в творчестве – безупречный эстетический вкус и красота слова. Представители: Н. С. Гумилев, А. А. Ахматова, О. Э. Мандельштам, С. М. Городецкий, Г. В. Иванов.

В-третьих, футуризм. Его кредо – отрицание всех общепризнанных культурных ценностей. Смелые эксперименты в стихосложении и словообразовании. Представители: В. В. Хлебников, Д. Д. Бурлюк, И. Северянин, В. В. Маяковский.

В-четвертых, имажинизм. Для этого направления главное – красота образов. Для творческой практики имажинистов характерен эпатаж, анархические мотивы. На стиль и общее поведение имажинизма оказал влияние русский футуризм. Ранние представители: А. Б. Мариенгоф, В. Г. Шершеневич. Главный представитель – С. А. Есенин.

Впрочем, в эпоху расцвета литературы «серебряного века» в России сохранялись и другие направления литературы. Прежде всего, критический реализм (попытка объективного изображения жизни, обличение существующих общественных пороков); яркими представителями этого направления были Л. Н. Толстой, А. П. Чехов, А. И. Куприн. Также отметим революционно-критическое направление, представленное, в первую очередь, А. М. Горьким.

Хоть время русского модернизма и названо «серебряным веком», однако календарный срок его не превысил четверти века. Считается, что «серебряный век» окончился с началом Гражданской войны. Впрочем, некоторые приурочивают смерть «серебряного века» к смерти Александра Блока и расстрелу Николая Гумилева (1921). Наконец, есть мнение, что «серебряный век» кончился на рубеже 1920– 1930-х годов, когда произошло самоубийство Владимира Маяковского.

Соцреализм на смену модернизму. «Инженеры человеческих душ»

После революционного переворота в октябре 1917 года в литературной жизни России очень скоро установилась безраздельная монополия социалистического реализма. Термину «социалистический реализм» предшествовал термин «пролетарский реализм», который впервые был употреблен Анатолием Луначарским еще в 1906 году. Впервые официальное определение социалистического реализма дано в Уставе Союза писателей СССР, принятом на Первом съезде СП (1934): «Социалистический реализм, являясь основным методом советской художественной литературы и литературной критики, требует от художника правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в ее революционном развитии. Причем правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания в духе социализма». Литературе определялась четкая роль в деле строительства социализма. Содержание художественных произведений фактически диктовалось партийно-государственным руководством страны. А сухие казенные директивы ЦК ВКП (б) и Совнаркома СССР писательскому цеху (организованному в виде Союза писателей СССР) следовало облекать в яркие и понятые советскому человеку формы. Максим Горький на том же съезде писателей конкретизировал суть социалистического реализма: «Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого – непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека ради победы его над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради великого счастья жить на земле, которую он, сообразно непрерывному росту его потребностей, хочет обрабатывать всю, как прекрасное жилище человечества, объединенного в одну семью»[103].

Если советская литература 1920-х годов была нацелена на искоренение всего русского, то в 1930-е годы вектор ее развития меняется. Советские писатели уже не стесняются брать пример с лучших писателей дореволюционного времени, а власть возвращает в школы и читательские аудитории А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, А. П. Чехова, других русских поэтов и прозаиков. Власть стала понимать, что если будет опираться лишь на «диктатуру пролетариата», то долго не удержится. Более прочными опорами были традиции и культура русского народа. Что касается новой, советской литературы, то она была призвана воспитывать людей, поощрять их на трудовые подвиги социалистической индустриализации и боевые подвиги на полях Великой Отечественной войны.

О роли литературы в СССР очень точно выразился Осип Мандельштам: «Поэзия – это власть». Известному британскому философу, историку и писателю Томасу Карлейлю (1795–1881) принадлежит ставшая крылатой фраза: «Писатель – тот же священнослужитель». Британец применял ее в отношении становившейся секулярной Европы XIX века, в которой над умами и душами миллионов граждан властвовали уже не Церковь и ее служители, а писатели, поэты и философы. Тем более эта фраза может быть применена в отношении Советского Союза, где Церковь оказалась в полуподпольном положении.

Впрочем, и сама власть в СССР не особенно скрывала, что писатель в советском обществе имеет особый статус. Образно выражаясь, у партийно-государственного руководства страны был «административный ресурс», а у творческой интеллигенции – ресурс идейный. Отражением этого статуса стало негласное именование писателей «инженерами человеческих душ». Фраза стала популярной после того, как ее произнес И. В. Сталин на встрече с писателями 26 октября 1932 года в доме Максима Горького на Малой Никитской (помимо Сталина и ведущих писателей на вечере присутствовали Ворошилов, Молотов и Каганович). Встреча была неформальной, с банкетом и тостами. Первый тост был Сталина: «Все производства страны связаны с вашим производством. Человек перерабатывается в самой жизни. Но и вы помогите переделке его души. Это важное производство – души людей. И вы – инженеры человеческих душ. Вот почему выпьем за писателей!» Протоколов встречи не велось, поэтому тост Сталина в разных изданиях воспроизводился по памяти некоторых участников[104].

Выражение тут же подхватили партийные функционеры и литераторы. В 1934 году на первом Всесоюзном съезде советских писателей секретарь ЦК по идеологии Андрей Жданов отметил: «Товарищ Сталин назвал вас инженерами человеческих душ. Какие обязанности накладывает на вас это звание? Во-первых, знать жизнь, чтобы уметь изобразить ее не схоластически, не мертво, как объективную реальность, а изобразить жизнь в ее революционном развитии. При этом правдивость художественного изображения должна сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе соцреализма».

Писатель Валентин Катаев (1897–1986) в 1947 году в речи в Верховном Совете РСФСР: «В беседе с нами, советскими литераторами, в доме у Максима Горького, Иосиф Виссарионович назвал писателей инженерами человеческих душ. Эта мудрая и меткая сталинская характеристика поистине открыла нам целый мир».

Как бы там ни было, но фраза «инженеры человеческих душ» вошла в широкий оборот, причем в народе она воспринималась с достаточной иронией. Советская литература постепенно утрачивала свое влияние в обществе.

А что касается упомянутого выше сравнения Томаса Карлейля писателя со священнослужителем, то применительно к советской истории более уместным будет сравнение его с языческим жрецом. Советская идеология была разновидностью язычества. Отличительной особенностью советско-большевистского язычества была ярко выраженная антихристианская направленность. Языческие жрецы от литературы были в основной своей массе воинствующими богоборцами. Архимандрит Рафаил (Карелин) пишет в этой связи: «Интеллигенция возомнила себя духовной элитой, которая старалась оттеснить Церковь, чтобы самой стать руководительницей народа. У значительной части интеллигенции в душе – тайно или явно – живет языческий жрец, который ненавидит христианство»[105].

«Оттепель» и возрождение литературного модернизма

Опуская несколько десятков лет истории советской литературы, остановлюсь на событиях, начиная с середины 1950-х годов. И. В. Сталина уже не было, в мае 1956 года прошел ХХ съезд КПСС, развенчавший культ личности советского вождя. Можно было наблюдать первые признаки изменений во внутренней жизни советского общества, которые стали позднее называть «оттепелью». Появились так называемые «шестидесятники» – социально и политически активные люди, которые, будучи зараженными энтузиазмом «оттепели», стали предпринимать попытки менять жизнь.

Вот как пишет об этом времени Н. А. Лобастов: «Шестидесятники пытались вернуться к истокам революции, возродить романтику чекистских будней и “комиссаров в пыльных шлемах”. Это в Москве. А в Ленинграде своя, местная болезнь – эстетизм. Из Серебряного века вернулся герой, новый для советской литературы, – инфантильный индивидуалист, нигилист, эгоцентрик, нарцисс, с необыкновенными претензиями на исключительность. Его искания – поверхностны, его бог – эстетизм, его адепты – интеллигенция… Почти одногодки – Евтушенко, Вознесенский, Бродский успешно завоевывали аудиторию, были выразителями “шестидесятнического” мировоззрения. Произошла подмена поэзии эстрадной публицистикой… Апофеоз оттепели – выставка модернистского искусства в 1962 году в Манеже, от которой Хрущев пришел в ярость»[106].

Антимодернистские откровения советского философа и литературоведа

Модернизм попер из всех щелей. Власть испугалась. Но вот в 1964 году появляется статья советского философа и литературоведа Михаила Лифшица «Почему я не модернист?» Она была опубликована в 1964 году в пражском журнале Estetika, на чешском языке. На русском языке она появляется спустя два года в «Литературной газете» от 8 октября 1966 года. В развернутом виде свою критику литературного и художественного модернизма, начавшего расцветать с середины 1950-х годов, Лифшиц (с соавтором) излагает в книге «Кризис безобразия», которая увидела свет в 1968 году.

В статье «Почему я не модернист?» Лифшиц пишет:

«Модернизм связан с самыми мрачными психологическими фактами нашего времени. К ним относятся – культ силы, радость уничтожения, любовь к жестокости, жажда бездумной жизни, слепого повиновения»[107]. Перечислив этот список смертных грехов XX столетия, Лифшиц называет искренние и невинные искания модернистов евангелием нового варварства, величайшей изменой служителей духовного ведомства, мандаринов культуры. Культ силы и вкус к разрушению, присущие модернизму, он рассматривает как концентрацию той атмосферы, которая господствовала в Европе накануне гитлеровской вальпургиевой ночи. Он анализирует модернизм как новую религию, где художник может лечить возложением рук, как новую мифологию, меньше всего похожую на ту, в недрах которой родилось искусство. Ту мифологию, из которой органически рождается культ личности и поклонение фюреру. Доводя свои формулировки до предельной остроты, Лифшиц пишет: «Короче, это искусство толпы, управляемой посредством внушения, способной бежать за колесницей цезаря. Перед лицом такой программы я голосую за самый посредственный, самый эпигонский академизм, ибо это – меньшее зло»[108].

А вот выдержки из книги «Кризис безобразия»:

«Скажем только, что основная внутренняя цель такого искусства (модернизма – В. К.) заключается в подавлении сознательности сознания. Бегство в суеверие – это минимум. Еще лучше – бегство в немыслящий мир. Отсюда постоянные усилия разбить зеркало жизни или, по крайней мере, сделать его мутным, невидящим. Всякому изображению нужно придать черты чего-то “непохожего”. Таким образом, изобразительность убывает, в итоге – нечто свободное от всяких возможных ассоциаций с действительной жизнью […].

Основатель сюрреализма Андре Бретон жаловался однажды на то, что демон реального воображения силен. Прежде достаточно было представить на полотне несколько геометрических фигур, чтобы исключить всякие ассоциации. Теперь этого уже мало. Сознание настолько изощрилось в своей самозащите, что даже абстрактные формы напоминают ему что-то реальное. Значит, нужна еще большая отрешенность. И вот является антиискусство – поп-арт, главным образом состоящее в демонстрации реальных вещей, обведенных невидимой рамкой. В известном смысле это – конец долгой эволюции от реального изображения к реальности голого факта. Тут, кажется, цель достигнута – духовная жизнь умерла, червь сознания раздавлен […].

Модернисты никогда не были против подобных методов (“манипуляций” человеческим сознанием со стороны сильных мира – В. К.). Напротив, их идея – это массовый гипноз, “суггестивное воздействие”, подъем достаточно темного энтузиазма, а не разумное мышление и светлое чувство правды. Модернизм есть современное, не вполне искреннее суеверие, очень похожее на то, которое в поздние времена Римской империи рождало веру в чудеса Аполлония Тианского (философ-пифагореец, живший в I веке по Р. Х. – В. К.)».

В старом искусстве было важно любовное, добросовестное изображение реального мира. Личность художника более или менее отступала на задний план перед его созданием и тем возвышалась над собственным уровнем. В новейшем искусстве дело обстоит как раз наоборот – то, что делает художник, всё более сводится к чистому знаку, знамению его личности. “Всё, что я нахаркаю, всё это будет искусство, – сказал известный немецкий дадаист Курт Швиттерс, – ибо я художник”. Одним словом, то, что сделано, вовсе не важно. Важен жест художника, его поза, его репутация, его подпись, его жреческий танец перед объективом кинематографа, его чудесные деяния, разглашаемые на весь мир».

В 1958 году из-под пера Михаила Лифшица выходит статья «Либерализм и демократия»[109]. Процитирую два места:

«Идейный разврат в тысячу раз менее простителен, чем физический. Слово тоже есть дело […].

Пока существует обыватель… коммунизма не построишь. Вот почему весь разум коммунистической организации будущих человеческих отношений должен быть направлен на то, чтобы избежать казенщины, рождающей не только в искусстве, и далеко не только в искусстве, особое “эстетическое наслаждение” от насмешки над истиной, добром и красотой, превращенных в общие места, особое желание портить, искажать, деформировать всё вокруг. У нас теперь в моде социология – так вот что является главной социологической проблемой всей современной цивилизации на десятки лет, если не больше!

Человеку свойственно заслонять от себя великое малым, он не всегда отдает себе отчет в том, что ему нужно и чего он хочет. А вы чего хотите, спросит читатель? Отвечу на этот вопрос следующим образом. Как существует то, что мы теперь называем ленинскими нормами жизни, так существуют соответствующие им понятия и способы мышления. Если эти понятия и эти способы мышления будут усвоены новыми поколениями людей, которые завтра станут хозяевами жизни, то можно не бояться ни темных сил, ни разброда умов».

Читать М. Лифшица интересно, он был ярким автором на фоне нудных и бесплодных догматиков марксизма-ленинизма. Лифшиц также был твердокаменным догматиком (что ему вменяли в вину либеральные интеллигенты). Но при этом он был непревзойденным логиком. И железная логика вела его неумолимо к низвержению главного догмата о том, что Маркс и Ленин были богами. Интересно, понимал это Лифшиц или нет? Как можно оценить тезис партийного философа и искусствоведа насчет «ленинских норм жизни»? Для ответа процитирую Н. А. Лобастова, который также рассмотрел указанные работы М. Лифшица: «Если заменить “ленинские” на “евангельские”, то всё будет сказано методически верно»[110]. Коротко и ясно.

Прошедший в 1920-е годы школу авангардистского искусства ВХУТЕМАСа (Высшие художественно-технические мастерские) «в советское время Лифшиц оставался единственным автором, писавшим против современного искусства, с пониманием своего предмета»[111].

Современный автор характеризует книгу М. Лифшица «Кризис безобразия» как «настоящую библию антимодернизма, главный теоретический труд советского марксизма, поставивший под вопрос весь эстетический проект современности. В XX веке не было другого произведения, в котором был бы подвергнут столь же убийственной критике не только буржуазный мир, но заодно и все формы самой критики этого мира с позиций авангардизма»[112].

Советский философ Михаил Лифшиц оказался достаточно последовательным в своих рассуждениях и пришел к неизбежному выводу, что искусство, в первую очередь, должно быть этичным. А эстетика вторична по отношению к этике, нравственности. Но самые нормы и принципы этики, как мы уже не раз отмечали, определяются не человеком, а Богом. Читая работы М. Лифшица, видишь, что он близок к пониманию этой простой и очевидной истины. Да, Лифшиц выделяется среди других марксистов-ленинцев своей последовательностью в движении к истине, в том числе в движении к пониманию природы искусства и литературы[113]. Но, увы, сделать последний шаг он не сумел. И для него богами по-прежнему оставались Карл Маркс и Владимир Ленин.

Соцреализм оказался «колосом на глиняных ногах»

Борьба с модернизмом в СССР шла с переменным успехом. Советская интеллигенция за редкими исключениями была склонна к либерализму (отчасти это было реакцией на удушающую атмосферу государства в эпоху позднего застоя). А либерализм, в свою очередь, выступал питательной почвой для модернизма в литературе и искусстве. Среди тех, кто противостоял модернизму, следует назвать наших писателей и художников, причисляемых к лагерю так называемых «почвенников». Позднее их стали называть также «националистами», «традиционалистами», «русскими консерваторами» и т. п. В пылу споров и борьбы противники из стана либеральной интеллигенции их называли даже «черносотенцами». Об атмосфере, царившей в культурно-литературной среде страны того времени (примерно два последних десятилетия существования СССР), написано и сказано много. Поэтому я опускаю эти описания. Могу для интересующихся этим временем рекомендовать книгу известного нашего писателя Леонида Ивановича Бородина (1938–2011), главного редактора популярного литературно-художественного журнала «Москва» (с 1992 года до конца жизни). Книга называется «Без выбора. Автобиографическое повествование»[114]. Выше я упоминал неофициальное название творческой интеллигенции, которое было запущено в обращение Сталиным в 1932 году: «инженеры человеческих душ». Но это с оттенком иронии. А какое название более адекватно отражает место и роль этой «социальной прослойки» в советском обществе? Современный литературовед Валерий Скрипко предлагает называть ее «пятой колонной». Вот как он описывает деяния «пятой колонны» в сфере культуры[115]:

«…социалистические преобразования в культуре эта “пятая колонна культуры” будет проводить формально, без души и настоящего творчества. Как избалованные светские дамы, ее деятели будут обижаться по всякому поводу и втайне ненавидеть коллективизм, коммунистическую идеологию, пришедшую в органы власти “темную” (по их мнению) массу бывших извозчиков и грузчиков. (Какой ужас!) Семьдесят лет никто из политиков словно не замечал это презрение к их “подданным”! Все делали вид, что такие “инженеры” – “свои”! Они обязательно отладят “механизмы” наших душ, настроят его на работу по выполнению решений коммунистической партии. Но, но, но… без любви человека родить можно, а воспитать яркую духовную личность – не получится! Одних усилий писателей Михаила Шолохова, Леонида Леонова, Василия Шукшина и других писателей-патриотов и “почвенников” явно не хватило для перестройки сознания целого народа.

Без достаточного числа настоящих духовных воспитателей во всех сферах культуры и искусства советский человек как новый духовный и социальный феномен – не состоялся! Он так и остался “черновым наброском” человека нового типа! “Фасадная”, обращенная к общественности часть этого существа была более-менее похожа на советскую. Огромные массы людей отличалась трудовыми подвигами и самоотверженностью при выполнении общих задач! А вот в быту эти же самые люди вели себя как сбитые с толку обыватели, которые от старых порядков ушли, а новые еще не придумали! Михаил Зощенко посмеялся над ними в своих рассказах. Но злым был его смех! Как у Ильфа и Петрова.

Вглядитесь в героев произведений этих сатириков. Они говорят на русском языке, но их национальность определить невозможно. Это городские жители без роду и племени. Мещанский мир как огромный инкубатор хранил в своих домах-хранилищах образцы таких людей – обывателей, которым “сделали обрезание” их русскости.

Через семьдесят лет – птенцы этого инкубатора – окрепшие и осовремененные – с восторгом встретили “перестройку” России на капиталистический лад!»

Постмодернизм в современной России

После краха СССР в новом государстве под названием «Российская Федерация» вся культура, включая художественную литературу, вошла в фазу острейшего кризиса. Об этом кризисе говорят много, но, к сожалению, специальных фундаментальных исследований (в формате книги) я до сих не встречал[116]. Я не претендую на раскрытие этой серьезнейшей темы. Отмечу лишь, что одним из проявлений кризиса является стремительное развитие постмодернизма (который на Западе появился раньше).

В нынешней российской литературе к разряду постмодернизма, как отмечается в современных словарях и справочниках, можно отнести произведения В. Сорокина, Б. Акунина, В. Пелевина. Среди поэтов наиболее яркие представители постмодернизма (или концептуализма) – Л. Рубинштейн, Д. Пригов, В. Некрасов. Я назвал наиболее выдающихся. Число всех представителей отечественного литературного постмодернизма не поддается учету. Ибо сегодня любой «креативный» человек может заняться «самовыражением», благо для этого уже не нужны издательства, привычные бумажные журналы и книги. Имеется громадное «информационное поле» в виде интернета, блогов, социальных сетей и т. п. А «самовыражение» в 99 % случаев осуществляется (осознанно или неосознанно) с помощью различных приемов постмодернизма.

Удивительно и очень прискорбно, что сегодня идеология культурного постмодернизма проникает в вузы, готовящие филологов и школьных учителей литературы. Если бы постмодернизм подавался студентам с критических позиций! Вместо этого он пропагандируется. В качестве примера приведу учебное пособие «Русская постмодернистская литература» (выдержало уже несколько изданий), автор – И. С. Скоропанова[117]. В учебном пособии подробнейшим образом рассказывается об истории литературного постмодерна в России. Оказывается, было три волны.

Первая связана с именами А. Терца («Прогулки с Пушкиным»), А. Битова («Пушкинский дом»), Вен. Ерофеева («Москва – Петушки»), И. Бродского («Двенадцать сонетов к Марии Стюарт»), В. Некрасова, Л. Рубинштейна, Д. Пригова и т. д.

Ко второй волне относятся: Вик. Ерофеев (цикл постгуманизма), Е. Попов («Душа патриота, или Различные послания к Форфичкину»), В. Сорокин (цикл шизоанализа), С. Соколов («Палисандрия»), М. Берг («Рос и я»).

Третья волна: Т. Кибиров («Сквозь прощальные слезы»), В. Друк («Телецентр»), Л. Петрушевская («Мужская зона»), В. Сорокин («Дисморфомания»), В. Коркия («Черный человек, или Я бедный Coco Джугашвили»), Д. Галковский («Бесконечный тупик»), З. Зиник («Лорд и егерь»), Д. Пригов («Черный пес»). Также: В. Пелевин, А. Жолковский, И. Яркевич, В. Кривулин и др.

Просматривая учебное пособие, обратил внимание, что наиболее часто используемый термин, описывающий литературный постмодернизм, – «деконструкция». Это словечко идет в паре с такими понятиями, как «философия», «традиционная модель книги», «слово» («логос»), «знак», «метафора», «психоанализ», «целое» и т. п. Понятие «деконструкция» в рамках постмодернистской идеологии – типичный эвфемизм[118], прикрывающий истинную суть метода постмодернизма, – разрушение. Постмодернизм разрушает слово, мысль, целостное представление о мире. В конечном счете он разрушает саму литературу и человека. Под прикрытием лукавой терминологии постмодернизма в общество и сознание человека внедряется новояз – сильнейшее оружие тоталитарного режима, о чем писал еще в конце 1940-х годов в романе «1984» известный английский писатель Джордж Оруэлл.

Рассматриваемый учебник следует считать неприкрытой пропагандой литературного постмодернизма. На более чем шести сотнях страниц автор выражает свое позитивное отношение к литературным новациям. В учебнике есть даже приложение с фрагментами ряда постмодернистских произведений, содержащих явные издевательства над русским языком и удобренных не вполне приличными словами. Смело можно сказать, что такой учебник является инструментом развращения молодежи. О любой книге (в том числе учебнике, учебном пособии) всегда судят по последней фразе. В рассматриваемом учебном пособии последние слова заключения следующие: «Книги русских писателей-постмодернистов изданы во многих странах мира: Германии, Великобритании, Голландии, Франции, США, Израиле и др. Таким образом, можно говорить об интегрированности русской постмодернистской литературы в мировую художественную культуру, в которой ей принадлежит достойное место». Комментарии излишни.

Уже не знаю, кого из так называемых современных «писателей» нынешние литературоведы относят к постмодернистам, а кого нет, но творчество многих из них носит явно деструктивный характер.

Русская литература сегодня. Жизнь по понятиям

Известный современный русский писатель Сергей Чупринин с болью в сердце описывает этот процесс эмансипации работника «литературного цеха» от всяких обязательств, возлагаемых на него высоким званием «властитель дум»[119]: «В этой ситуации утраты общепризнанных лидеров и резкого снижения социального статуса литературы торжествует едва ли не повсеместно взгляд на словесное искусство как на частное дело художника, освобожденного от многих традиционных обязательств… Поэтому понятие “властитель дум” оказывается сейчас прерогативой не столько учителя, сколько профессионального смутьяна или провокатора, чье мнение не объединяет, но, напротив, раскалывает читающую публику. Именно в этом смысле говорит о себе Эдуард Лимонов: “Я, безусловно, культовый писатель. И, безусловно, властитель дум. (Ни о каком кокетстве в моем случае не может идти и речи)”, – подчеркивая, что “традиционно властитель дум … – человек конфликта par excellence, человек скандала – как Селин, Мисима, Берроуз, Жене, Пазолини, чьи мнения порождали споры и вызывали кипение страстей”». Кстати, упомянутый писатель Эдуард Лимонов, как отмечается в «Википедии», считается представителем постмодернизма[120].

В приведенной выше цитате – суть постмодернизма. Не в поиске новых форм творчества, а в том, что писатель окончательно становится слугой того, кого Христос называл «лжецом» и «человекоубийцей»[121].

Солженицын оценивал постмодернизм как «опасное культурное явление», которое «размонтировало современный мир до состояния кладбища, где нет ничего живого, но любая вещь или идея издает запах тлена»[122]. Что ж, российская (слово «русская» здесь никак не применимо) постмодернистская литература займет вполне «достойное место» на мировом кладбище постмодернистской культуры.

Еще раз хочу дать обобщенную оценку радикальной смены культурной парадигмы, которая произошла в ХХ веке на Западе, а у нас – в конце прошлого века. Это переход от культуры модерна к культуре постмодерна, что знаменует разочарование в ценностях и идеалах культуры Нового времени и строится по принципу ее противоположности. Культура Нового времени, или модерн, зарождалась в христианской Европе, но она неизбежно порождала секуляризацию жизни, веру в прогресс, науку и технику. Модернизм неизбежно закончился атеизмом, мировыми войнами и полными тупиками человечества. В этой связи некоторые полагают, что культура постмодерна – возвращение заблудшего человечества к религии и вере. Если под постмодернизмом понимать возвращение к христианству, то я лично такое возвращение приветствую. Всякая другая религиозность и духовность есть лишь «ничто», облаченное в разные красивые обертки мастеров постмодернизма. И такой вариант постмодернизма лишь приближает конец мировой истории[123].

Творцы «второй реальности»

Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи.

Ин. 8:44

Обманываемся мы не тем, что есть, а тем, чего нет.

Блаженный Августин Аврелий

Литературные галлюцинации

Философы попытались каким-то образом описать возникновение иллюзорного мира, конструируемого с помощью ложных слов. Родилось понятие «вторая реальность». Что это такое? На образовательном портале «Два града» дается следующее определение и конспективная расшифровка: «мир мнений, созданный духовно больным человечеством, в противоположность первой реальности: миру, созданному и спасенному Богом… Структуру второй реальности образуют мифы». В корне исповедания веры во временное и земное бытие лежит неверие или фундаментальное сомнение в истинности невидимой, благой и вечной Жизни. Такое исповедание веры в земное неизбежно порождает гностицизм. Гностицизм – от греческого слова γνωδτικόζ – «познающий, знание». Гностицизм – неуемная жажда знания, касающегося земного бытия. Кто-то остроумно заметил, что гностицизм относится к мирской действительности как к религиозной, а к религиозной – как к мирской. Новое время характеризовалось гностической революцией, которая породила феномен массовой науки. Такая наука поставила себя выше религии. Наука Нового времени – реинкарнация древнего гностицизма.

Но вернемся к понятию «вторая реальность». «Кирпичами», из которой она создается, являются мифы. Миф – продукт воображения, он самоуничтожается при любом анализе. Как продукт воображения он не может быть подвергнут разложению на составные части, потому что составные части, в свою очередь, являются мифами. В общем, «вторая реальность» – «утренний туман», который рассеивается, когда появляется «Солнце». Но те, кто заинтересован в существовании «второй реальности», больше всего боятся «Солнца» (надеюсь, читатель понимает, что под «Солнцем» я понимаю Бога, присутствие Которого может почувствовать даже заблудившийся в «тумане» человек).

Далее на вышеупомянутом портале говорится о том, что «вторая реальность» – необходимое условие подлинного существования любой идеологии: «Идеология способна властвовать только внутри создаваемой ею второй реальности. В вымышленном ею мире нет никаких проблем, мучающих мир реальный, да и вообще там нет никаких проблем морального или интеллектуального плана. У этого мира есть лишь одна проблема – он не существует, и не существует именно в той мере, в какой в нем отсутствует всё понятное и осмысленное. Идеолог, такой, например, как Лев Толстой, предлагает действовать в мире реальном так, как будто он является вымышленным, и в мире вымышленном – так, как если бы он действительно существовал. Это и придает идеологии толстовства вид «вечной мудрости» или, говоря обобщенно, неопровержимой силы идеологического убеждения»[124].

Человека надо погрузить в мир «второй реальности», и тогда с ним можно делать всё, что хочешь. Так рассуждает то существо, которое пребывает в инфернальном мире, но желает управлять миром реальным, созданным Богом. «Вторую реальность» можно создать с помощью философии, науки, искусства, массовых зрелищ (прежде всего, спортивных), а также литературы.

И у литературы и искусства, наверное, возможности особенно большие. Ведь они могут погрузить в мир «второй реальности» миллионы и миллионы людей. Для того чтобы «погрузить» других, артисту, художнику, писателю или поэту желательно самому «погрузиться», «войти в роль». И таких «вошедших в роль» литераторов и людей искусства – большинство. Вот, например, признания известного русского поэта Александра Блока: «Мой собственный волшебный мир стал ареной моих личных действий, моим “анатомическим театром”, или балаганом, где сам я играю роль наряду с моими изумительными куклами (ессе homo!). Золотой меч погас, лиловые миры хлынули мне в сердце. Океан – мое сердце, всё в нем равно волшебно: я не различаю жизни, сна и смерти, этого мира и иных миров (мгновенье, остановись!). Иначе говоря, я уже сделал собственную жизнь искусством (тенденция, проходящая очень ярко через всё европейское декадентство). Жизнь стала искусством, я произвел заклинания, и передо мною возникло наконец то, что я (лично) называю “Незнакомкой”: красавица кукла, синий призрак, земное чудо»[125].

Итак, «вторая реальность» создается наукой, литературой и разными видами искусства (обратим внимание на то, что этимология слова «искусство» – от слов «искус», «искушение», «искусственный»). Тут уместно вспомнить слова блаженного Августина, который говорил: «обманываемся мы не тем, что есть, а тем, чего нет»[126]. Для того чтобы человека окончательно и бесповоротно погрузить во «вторую реальность», используются некоторые специальные методы. Например, наркотики.

И тут некоторые литераторы также успевают внести свой вклад в это дело. Среди них – Олдос Хаксли с его романом «О дивный новый мир». Это произведение» – один из вариантов мира «второй реальности». О. Хаксли также откровенно говорил, что это будет «концлагерь», но туда никого загонять силой не придется, все добровольно обменяют свою свободу на самые примитивные и греховные удовольствия. Такие, как телевизор с трехмерным изображением (заметим, что роман писался в 20-е годы прошлого века). Также специальные стимуляторы чувственности и, конечно же, наркотики. Выступая в Медицинской школе штата Калифорния в Сан-Франциско, Хаксли заявил: «При жизни уже следующего поколения будет разработан фармакологический способ заставить людей полюбить свое рабство и установить диктатуру, так сказать, без слез. Будет создано нечто вроде безболезненного концлагеря для целых обществ, у людей, по сути, отнимут их свободы, но это будет им скорее нравиться, потому что от мысли бунтовать их отвлекут пропагандой, промыванием мозгов или же промыванием мозгов, усиленным фармакологическими препаратами. И, похоже, это будет последняя революция»[127].

«Вторая реальность» и социалистический реализм

Итак, «вторая реальность» создается из мифов, а мифы – из слов, причем ложных. При этом ни в коем случае нельзя пользоваться Истинным Словом. Оно может в один прекрасный момент разрушить всю конструкцию «второй реальности». Помните слова из советского «Марша авиаторов», появившегося в начале 1920-х годов? Он начинает так:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор,

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца – пламенный мотор.

Здесь квинтэссенция идеологии и пропаганды большевиков. Сначала они придумывают «миф», или «сказку». Затем всех убеждают в том, что это не сказка, а быль. И для того чтобы человек в это поверил, надо лишить его сердца, которое чувствует и понимает, где правда, а где обман. Поэтому большевики проделывают над русским человеком операцию по замене сердца на «пламенный мотор». Операция пойдет насмарку, если пациент соприкоснется с Истинным Словом. Поэтому Истинное Слово, а более конкретно – Церковь и Священное Писание – большевики пытаются изгнать из пределов своего советского царства. Тогда, по их мнению, из человека можно сделать то, что уже в наше время шутливо-уничижительно называли Homo sovieticus. На самом деле большевики пытались сделать человека механического, или человека-машину, и такой проект существовал еще задолго до появления Советского Союза и даже марксизма[128]. Так вот, в «Марше авиаторов» дается описание такого существа: у него «стальные руки», а вместо сердца – «пламенный мотор». А целью это существа является «преодоление пространства и простора». Получается, что на подсознательном уровне большевики также стремились к бесконечности, но бесконечен лишь Бог. Поэтому вместо сближения человека с Богом в марше предлагается преодолеть пространство и простор.

Советская культура в лице литераторов, композиторов, художников, артистов активно участвовала в создании «второй реальности». При этом, что парадоксально, единственным узаконенным художественным методом был определен «социалистический реализм». Как нам сообщает Большая советская энциклопедия, социалистический реализм (соцреализм) – художественный метод литературы и искусства (ведущий в искусстве Советского Союза и других социалистических стран), представляющий собой эстетическое выражение социалистически осознанной концепции мира и человека, обусловленной эпохой борьбы за установление и созидание социалистического общества. Изображение жизненных идеалов при социализме обусловливает и содержание, и основные художественно-структурные принципы искусства. Его возникновение и развитие связаны с распространением социалистических идей в разных странах, с развитием революционного рабочего движения. Даже из этого краткого описания становится понятным, что соцреализм – инструмент создания «второй реальности»[129].

«Вторая реальность» – дорога к Третьему рейху

О языке, формирующем «вторую реальность», имеется интересное размышление Эриха Фогелена (1901–1985), американского философа немецкого происхождения. Поводом стала речь, произнесенная в 1923 году немецким писателем и переводчиком, страстным поклонником германского нацизма Артуром Мёллером ван ден Бруком под названием «Третий рейх». Это была похвальная речь в честь Армина Черускера[130]. Вот фрагмент из размышлений Эриха Фогелена по поводу этой речи: «Слова начинают существовать отдельно от реальности; язык становится независимой реальностью… Двадцатый век предоставил множество примеров, когда язык становится независимым. Например, в своей речи об Армине Черускере Мёллер ван ден Брук творит реальность из слов, которые более не поддерживаются первой реальностью. В результате возник высококонцентрированный идиотизм. Такой высококонцентрированный идиотизм – это особый литературный жанр в Германии… Высококонцентрированный идиотизм второй реальности языка, ставшего независимым, настолько пронизывает собой немецкий язык, что впору ставить вопрос о том, существует ли этот язык вообще»[131].

Речь «Третий рейх» – пример утраты связи с реальностью и утраты контакта со словом: Фогелен назвал это выступление «шедевром патологической речи» и «высококонцентрированным идиотизмом». Патологической речью Фогелен называл иррациональную, идеологически поврежденную речь, софистику, управление людьми с помощью лжи. Также это безнравственная коммуникация, демоническая ложь, проявление духовной болезни многословия, речь, противоположная разумной. Нацисты, которые пришли к власти спустя десять лет, переплюнули Артура Мёллера ван ден Брука. Особенно в искусстве патологической речь отличались Гитлер и Геббельс. Герман Раушнинг свидетельствовал, что Адольф Гитлер прекрасно владел магией патологической речи, приводя следующие слова фюрера: «Эти умники считают, будто наша задача – успокоить массу и содержать ее в тупой апатии… Только взбудораженная моими фантазиями масса становится управляемой»[132].

Но и пропагандистская машина Гитлера – Геббельса, успешно создававшая «вторую реальность» в Третьем рейхе, кажется лишь детскими играми в песочнице на фоне нынешнего мира «второй реальности». Это цифровой мир – мир электронных средств массовой информации и интернета, в который человек погружен по уши. А погруженное в него существо уже трудно назвать человеком разумным (Homo sapiens), это уже биоробот, или человек цифровой (Homo digital). Цифровой мир XXI века уже существенно отличается от «старомодного» мира «второй реальности» предыдущих веков. Его уже можно назвать «третьей реальностью». Но это тема отдельного большого разговора.

О любви и литературе

Бог дал людям слово «любовь», чтобы они именовали этим словом свои взаимоотношения с Ним. Когда люди, злоупотребив этим словом, начинают называть им свое отношение к земному, оно теряет свой смысл. Слова теряют свою священную и божественную силу и становятся как бы мертвыми. Так же как северное дерево, пересаженное на юг, вянет и гибнет.

Святитель Николай Сербский

Лукавые слова Нового времени: «любовь»

Трансформация слов Священного Писания в ложные слова наблюдалась и наблюдается на бытовом уровне. Вроде бы звучание и буквенный состав слов остаются прежними, а смысл их меняется радикально. Взять, к примеру, слово «любовь», которое многократно встречается в Священном Писании, особенно в Новом Завете. Всего я насчитал в русскоязычном тексте Священного Писания (синодальный перевод) 173 раза использования слова «любовь» в разных падежах. В греческом тексте Священного Писания понятие «любовь» имеет разные смыслы и выражается с помощью четырех слов:

1. любовь-эрос (ἔρως/eros) – чувственная любовь;

2. любовь-филия (φιλία/philia) – дружба, дружелюбие, товарищество;

3. любовь-сторгэ (στοργή/storge) – любовь в семье, между родственниками;

4. любовь-агапэ (ἀγάπη/agape) – милосердная, преданная, сострадательная любовь.

В христианстве доминирующее значение имеет любовь в четвертом смысле. Имеется в виду любовь не только к человеку, но и (что еще важнее) – к Богу[133].

Считается, что самые возвышенные строки о любви в Библии принадлежат апостолу Павлу. «Гимном любви» называют 13 главу из Первого послания апостола Павла к христианам Коринфа. Приведем этот текст, его хочется перечитывать вновь и вновь:

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам всё имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, – нет мне в том никакой пользы. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине: всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем; Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится. Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое. Теперь мы видим, как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан. А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь, но любовь из них больше» (1 Кор. 13:1–13).

Естественно, что в приведенных словах апостола для обозначения любви используется слово ἀγάπη/ agape. В Толковой Библии профессора А. П. Лопухина он следующим образом объясняет слово «любовь» в данной главе послания: «У апостола Павла здесь αγάπη означает главным образом любовь к ближнему, но так как основа этой любви находится в любви к Богу, то и любовь к ближнему принимает характер несвоекорыстия, чистоты и свободы, – качества, какие свойственны любви к Богу»[134].

Не буду утомлять читателя ссылками на многочисленные христианские источники, в которых дается подробное толкование приведенных слов апостола, да и вообще объясняется изначальное и единственно верное понимание христианского слова «любовь». И все мы хорошо знаем, как это слово оказалось «редуцированным» и опошленным человечеством, отошедшим от Бога. Под любовью стали понимать в лучшем случае какие-то эмоциональные состояния человека по отношению к представителям противоположного пола, а кроме того, чисто плотские отношения между людьми.

Вот что пишет по поводу такого «редактирования» наш философ и богослов Виктор Николаевич Тростников: «…слово “любовь” за столетия… приобрело устойчивое значение, которого в нем не имелось в христианский период европейской истории. Нынешняя “любовь” – совершенно не та вещь, которую завещал нам Спаситель. Таким образом, сейчас существуют два омонима, две “любви”: одна всем понятная, которая еще недавно была страстной влюбленностью, а теперь просто стала физиологическим актом, а вторая та, о которой сказано “Бог есть любовь”. Их отождествление в общепринятом словоупотреблении есть лексическая провокация, а она очень опасна, так как подсовывает ложь на рефлекторном некритическом уровне восприятия в качестве истины»[135].

Аналогичную мысль выражает святитель Николай Сербский в своей максиме под названием «Слово любви»[136]: «Бог дал людям слово “любовь”, чтобы они именовали этим словом свои взаимоотношения с Ним. Когда люди, злоупотребив этим словом, начинают называть им свое отношение к земному, оно теряет свой смысл. Слова теряют свою священную и божественную силу и становятся как бы мертвыми. Так же как северное дерево, пересаженное на юг, вянет и гибнет».

Вот еще один пример лукавой «трансформации» языка Библии. Сегодня даже атеисты полюбили использовать слово «духовный» в разных сочетаниях: «духовно-культурные памятники», «духовно-историческое прошлое», «духовно-материальные ценности», «духовная жизнь» и т. п. Мне приходилось выяснять у них, какой смысл они вкладывают в слово «духовный». Оказывается, это то, что относится к нематериальной культуре, к образованию, к мировоззрению и т. п. То есть то, что нельзя отнести к материальной сфере жизни человека. Чаще всего слово «духовный» у таких людей используется как синоним слова «душевный». Но мы знаем, что в христианстве слово «духовный» напрямую связано с Духом Святым, третьей Божественной ипостасью. Соответственно, духовным может быть то, что освящено Духом Святым: «духовный человек», «духовная литература», «духовное озарение», «духовные дары» и т. п.

Сегодня на бытовом уровне люди используют тысячи слов, которые можно найти в текстах Священного Писания. Форма слов (написание и звучание) осталась прежней, а содержание стало совсем иным. Деструктивная трансформация языка Библии происходила и происходит при мощном содействии работников «литературного цеха» – писателей-прозаиков и поэтов.

Еще раз про любовь, или Как писатели портят Слова

В одном из предыдущих очерков[137] я писал о том, что в Новое время сложилась такая «профессиональная корпорация», костяк которой составляли безбожные писатели. Часто ей дают образное название: «литературный цех». Находясь в творческом угаре, работники этого «цеха» денно и нощно занимались порчей нравов и языка людей всех сословий, умевших читать. Влияние писателей на общество неимоверно усилилось в связи с изобретением печатного станка Иоганна Гутенберга (середина XV века). Без натяжки можно сказать, что данное изобретение по силе воздействия на общество можно сравнить с Реформацией или буржуазными революциями в Европе.

Типографские машины позволили снизить цену книги и сделать ее доступной не только для богатых, но и просто состоятельных граждан. Книгопечатание очень скоро стало прибыльным делом. А для того чтобы оно было еще более прибыльным, книгопечатники заключили негласный договор с работниками «профессиональной корпорации» писателей, чтобы они поставляли «ходовой товар». А таким «ходовым товаром» стала художественная литература, потакавшая человеческим страстям. А для их культивирования, разжигания нужен был уже иной язык, нежели тот, который был в Священном Писании. И писатели занялись «переделкой» традиционного языка.

В качестве яркого примера приведем всё то же слово «любовь», которое, как известно, является одним из ключевых в Священном Писании, особенно в Новом Завете. Со времен Ренессанса и Реформации данное слово стало претерпевать серьезные метаморфозы[138]. Решающий вклад в «редактирование», а, правильнее сказать, порчу слова внесли работники «литературного цеха». Слово «любовь» стало непременным ингредиентом любого романа и любой поэмы. Оно стало центральным в произведениях жанра любовного романа. Как нам объясняют литературоведы, в центре произведений этого жанра находятся отношения и романтическая любовь между двумя людьми, также предполагается эмоционально удовлетворительный и оптимистичный финал (happy end). По мнению некоторых исследователей, в истоках жанра – произведения западноевропейской художественной литературы XVIII и XIX веков. В частности, сентиментальный роман «Памела, или Вознагражденная добродетель» английского писателя Сэмюэла Ричардсона (1689–1761) и романы английской писательницы Джейн Остин (1775–1817)[139].

Тему любви подхватили в XIX веке многие французские писатели: Ги де Мопассан, Эмиль Золя, Гюстав Флобер, Жорж Санд, Оноре де Бальзак, Жермена де Сталь, Проспер Мериме и другие. Тут уже любовь приобретает кроме «платонического» измерения вполне «плотское». Но все варианты и оттенки любви в романах французов выражаются универсальным словом amour. Созвучно с прижившимися в русском языке словами «амур», «амурный», «амурничать» (всё, что связано с любовными делами). Даже иногда используется выражение «амурная литература» (жанр любовного романа).

От любовных романов к эротическим

Французская литература XIX века – еще лирико-романтическая эпоха, любовь между мужчиной и женщиной пытаются поднять на высокий уровень, подают ее порой как некое «божественное начало». Но вот уже в ХХ веке появляется новое поколение «любовных» романов, которые можно назвать «эротическими», здесь уже плотская составляющая составляет 100 %. «Книги многих современных авторов есть не что иное, как сублимация эротических чувств, и такие книги пользуются огромным спросом. Если это искусство, то оно идет от сатаны. Святые подавляют плоть, а сатана разжигает плоть через подобных писателей»[140].

Но и это, оказывается, еще не финиш. В XXI веке появляется поколение романов, в которых под любовью понимается даже не то, что обозначает греческое слово «эрос» (чувственные, плотские отношения между мужчиной и женщиной). В них описываются различные сексуальные извращения. Очевидно, такие романы пишутся под диктовку того существа, которое сподвигло жителей Содома к массовому разврату, что для них, как известно, кончилось страшным наказанием. Короче говоря, изначальное библейское слово «любовь» прошло несколько «редактур», и к сегодняшнему дню оно почти окончательно уничтожено. Виктор Тростников пишет по поводу эволюции «культурного» понимания любви: «Сегодня лирико-романтическую эпоху европейской культуры можно считать завершившейся. Любой обман рано или поздно разоблачается. Так долго бывшая предметом поклонения половая любовь, наконец, предстала общественному сознанию тем, чем она всегда и была – «сексом», который теперь и бросилась воспевать массовая культура»[141].

О «бес-духовной» литературе

Французское, с латинского языка взятое, название «литература» не имеет для русского ума силы нашего – «словесность», потому что происходит от имени litterae (письмена или буквы), а не от имени «слово». На что нам чужое, когда у нас есть свое? Какое чудовищное понижение смысла и какой удар по образному мышлению! Подобно, если Благодать заменить буквой закона.

Александр Семенович Шишков русский писатель, литературовед, военный и государственный деятель, адмирал

У коммунистов тоже была «духовность»

Точно так же художественная литература внесла свой вклад в искажение слова «духовный». Как это ни парадоксально, но в СССР, где господствующей идеологией был атеизм, писатели постоянно использовали слово «духовный». Более того, КПСС ставила перед советской литературой задачу внесения своего вклада в «духовное развитие» общества. Вот образчик подобного рода (фрагмент из записки Отдела культуры ЦК КПСС «О некоторых вопросах развития современной советской литературы» от 27 июля 1956 года): «Постановления ЦК партии по идеологическим вопросам были направлены против мелкобуржуазных, эстетских влияний в искусстве, против отрыва литературы и искусства от жизни народа. Они сыграли положительную, мобилизующую роль в развитии всей духовной жизни общества (курсив мой – В. К.), что отмечают многие писатели»[142].

В христианстве «духовным» называется то, что освящено Духом Святым: «духовный человек», «духовный мир», «духовная жизнь», «духовная литература», «духовное озарение», «духовные дары» и т. п. Очевидно, партийные идеологи, которые составляли документы, подобные приведенному выше, были атеистами и никакого Духа Святого в виду не имели. Смысл слов «духовный», «духовность» в советское время был полностью извращен. В. К. Романченко пишет: «Духовное, в понятиях плотских людей, – это театр, музыка, мирские книги. Жалкая это духовность, тьма, рядящаяся в свет»[143].

Советские работники культуры и идеологического фронта под «духовной жизнью общества» имели в виду те виды творчества, которые не связаны с производством материальных благ, – то, что принято было называть нематериальной культурой. Не исключаю, что использование слова «духовный» советскими государственными и партийными работниками было «оговоркой по Фрейду». Может быть, слово «духовный» применительно к литературному творчеству писателей-атеистов означает, что источником их вдохновения являются духи? Те самые духи, которые в христианской литературе принято называть «падшими», «злыми», «инфернальными» и т. п. Сегодня, по прошествии почти трех десятилетий после развала Советского Союза, мы всё более убеждаемся, что советская литература (да и вся культура) действительно не была «бездуховной». Ее можно смело назвать «бес-духовной». Не следует думать, что культура Запада в этом смысле отличается от советской. Значительную часть своей «бес-духовности» наша литература заимствовала именно у «цивилизованного» Запада.

Искусство – от слова «искус»

Впрочем, может быть, литературу Нового времени стали называть «художественной» потому, что она перестала быть «духовной», т. е. связанной с Духом Святым. В словарях художественную литературу определяют как «вид искусства, который использует в качестве выразительных средств слова и словесные конструкции языка»[144]. Безусловно, в этой сфере творчества полное раздолье для «лжеименного разума» (1 Тим. 6:20). Возникают некоторые сомнения по поводу самого слова «искусство». Слово с двойным и даже тройным смыслом.

«Искусство» в других языках выражается словами: τέχνη (греческий), ars (латынь), art (английский и французский), arte (итальянский), kunst (немецкий). Там оно близко по значению к словам «умение», «ремесло», «мастерство» и т. п.

Правда, есть и второй смысл этого слова: «хитрость», «обман», «обольщение» и т. п. В России слово «искусство» стало насаждаться Петром I, так назывались произведения искусства античной эпохи и Возрождения. В своей массе русский народ (за исключением светской аристократии Петербурга) это слово воспринял настороженно и даже негативно. Наш известный православный публицист и писатель Ю. Воробьевский пишет: «В этом враждебном отношении нет ничего странного. Русь, воспитанная на нравственных установлениях византийского Православия, разумеется, не могла принять насаждаемое сверху Петром I европейское искусство, основанное на сюжетах античной мифологии с обнаженными женскими и мужскими фигурами, иначе как греховное и богомерзкое или “худое дело”. Отсюда и термин “искусство” понимался не в положительной западноевропейской трактовке как “опытность”, “верность”, “умение”, а в отрицательной как “искусити” – прельщать, соблазнять, обманывать, а также “искус” – грабеж, разбой. Т. е. расценивалось в качестве занятия по дьявольскому искушению. Да и отданы в обучение этому “худому делу” были “худородные люди”, т. е. низкие по происхождению, согласно… словарю Г. Дьяченко»[145]. В приведенном отрывке автор ссылается на Полный церковнославянский словарь протоиерея Григорий Дьяченко[146].

Как пишет в книге «Сущность нашей жизни» наш современник В. К. Романченко, искусство (включая литературу) претендует на роль благодетеля, спасающего и возвышающего человека и человечество. А на самом деле оно в большинстве случаев оказывается «троянским конем», внутри которого упрятаны опасные искусы. «Основная задача искусства, – пишет В. К. Романченко, – разрешить противоречие добра и зла. Чаще всего это пытаются сделать на почве прекрасного, но прекрасное не есть безусловное добро и даже может выступать в обличье зла. Здесь первый искус. Второй, не менее важный, заключается в том, что в искусстве разрешение противоречия добра и зла совершается не в реальности, а иллюзорным образом, в идее, коллизиях и персонажах художественного произведения»[147]. Добавлю, что разрешение упомянутого противоречия совершается и завершается победой добра над злом. То, что в современных романах и кинофильмах называется happy end. Боюсь, что подобное «мажорное» искусство действительно помогает человечеству приблизить конец, только не happy end, а конец света.

Любой деятель искусства (писатель, поэт, художник), как пишет Александр Пономарев в интересной статье «Искусство и искус»[148], неизбежно проходит через искушения, искусы, причем некоторые литераторы понимают источник этих искушений. А другие до конца жизни считают это просто «человеческими слабостями», причем не связанными или слабо связанными с их творческой деятельностью.

Одним удается пройти через эти тяжелые испытания, но подавляющее большинство работников «литературного цеха» искушений не выдерживают. Их в свои сети улавливает дьявол, подчиняет и заставляет служить себе. Набор искушений достаточно стандартный: слава, честолюбие, тщеславие, богатство. А чтобы питать эти «высшие» страсти, поэт вынужден предаваться страстям более низким: привязанностью к вину и наркотикам, блуду и «мистическим» увлечениям (например, спиритизм). Литератор, не понимая источников своего творческого «вдохновения», начинает чувствовать, что без алкоголя, наркотического зелья, женщин, общения с таинственными «духами» не может писать. А писать он должен, ибо без славы и денег жить не может. О том, как дьявол может искушать пишущего человека деньгами, хорошо написал советский поэт Николай Глазков в стихотворении «Поэт и дьявол» (1943):

– Не считаясь с тем, что говорят,

Ты нуждаешься в насущном хлебе.

Хочешь – и не будет звезд на небе.

Дам тебе за это миллиард.

Все откроются перед тобой пути,

И тебя признает вся страна.

– Отойди

От меня, сатана.

Через писателя и художника дьявол начинает искушать тысячи и миллионы: «В русском языке слово “искусство” происходит от слова “искус”. Об этой связи мало задумываются. Творение, прежде чем стать произведением искусства, проходит через искус. Искушение творчеством предваряет появление шедевра. Всякий художник бывает искушаем в ходе творчества. Таким образом, подлинное и великое рождается как победа над искушением, как преодоление искушения. Венец великого светлого творчества есть подобие распятия и воскресения. Но и искушение может победить творца, и тогда его произведение – не преодоление, а служение искушению. И действительно, творчество всегда особенно легко, “с оттяжкой” изображало то, что зовется злом. Образцы самой утонченной тьмы страстей и страстишек, в крайности своей принимающих видимость света и добра, переполняют всю историю человечества»[149].

Говорят, что искусство несет в мир красоту, и этого уже более чем достаточно для того, чтобы оправдать его существование. Апологеты искусства любят вспоминать формулу «Красота спасет мир» (из романа Достоевского «Идиот»). Понятие красоты у Достоевского выходит за границы обычной эстетики, оно – в центре его мировоззрения. Красота и творческая деятельность, создающая (или раскрывающая) эту красоту, «неразлучна с человеком, и без нее человек, может быть, не захотел бы жить на свете»[150]. Потому и искусство как высшее проявление творчества «есть такая же потребность для человека, как есть и пить», является «необходимой потребностью организма человеческого»[151]. Однако если внимательно вчитываться в романы Достоевского, то видишь, что красота не спасает, даже, наоборот, может усложнять жизнь: «В мире, изображаемом Достоевским, ни один вид красоты не мог изменить жизни, а наоборот, красота становится источником людского страдания»[152].

Как выясняется, Достоевский не очень-то был уверен в правильности известной формулы красоты. Исследователи творчества писателя обращают внимание на следующую антиномию (противоречие, взаимоисключающие точки зрения): на одном полюсе – формула князя Мышкина (вернее, ему приписываемая) «Красота спасет мир», а на другом – формула Дмитрия Карамазова «Красота – страшная и ужасная вещь». И две эти темы развивались Достоевским параллельно друг другу, и, судя по всему, красота могла быть и тем, и другим. И понять, что такое красота в жизни человека, можно только с учетом другой формулы Достоевского: «Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей» (из романа «Братья Карамазовы»). Дмитрий Карамазов приходит к мысли, что красота может быть как добром, так и злом, и выражаться соответственно, в двух конкретных идеалах – Мадонны и Содома. «Перенести я притом не могу, что иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом Содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом Содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его… В Содоме ли красота? Верь, что в Содоме-то она и сидит для огромного большинства людей». Итак, может быть красота Мадонны, и красота Содома. И, по мнению Достоевского, они вполне могут уживаться в сердце писателя, поэта, художника.

«Вот почему многие писатели, поэты, художники, музыканты и философы носят как бы двойную одежду, сотканную из добра и зла»[153]. А ведь это неизбежное следствие того, что первые люди сорвали и вкусили запретный плод с древа познания добра и зла. Все смертные носят такую «одежду, сотканную из добра и зла», но ответственность на писателях, поэтах и художниках неизмерима бóльшая, ибо они «властители человеческих душ» и от них зависит, какой будет пропорция добра и зла в мире.

Говорят, что искусство отображает жизнь. Мол, это «зеркало» общества. Помните, Ленин в начале прошлого века опубликовал статью «Лев Толстой как зеркало русской революции». Каждого писателя можно назвать в той или иной мере «зеркалом». Но ведь в нашей грешной земной жизни всё перемешано: добро и зло, правда и ложь, любовь и ненависть. И писатель, отдавая или не вполне отдавая себе отчет, отражает всю эту черно-белую картину в своих произведениях. А чему могут научить эти черно-белые произведения? Могут ли они сделать человека и человечество лучше? – навряд ли. А коль скоро в них есть черное, значит, это в той или иной мере они порождают искушения, всё те же искусы. Искусство как «зеркало» отражает искусы и затем распространяет изображения этих искусов в тысячных и миллионных тиражах. В. К. Романченко пишет в этой связи: «Искусство, и литература в частности, есть воспроизведение жизни. Поскольку жизнь людей неотделима от страстей, в произведениях искусства отражаются как светлые, так и темные стороны жизни. Вследствие такой природы искусства оно таит в себе искус»[154].

Человек, наделенный от Бога особыми художественными талантами, в какой-то мере напоминает Иисуса Христа, начавшего Свое земное служение с того, что был искушаем дьяволом в пустыне. Литератор или художник, начинающий свое творческое служение, обязательно сталкивается с дьяволом, который сразу же пытается поставить его на службу себе:

«Творец (литератор, художник – В. К.) должен приготовиться к искушению в своей творческой пустыне, когда к нему, объятому вдохновением, в тумане творческой энергии незаметно подойдет некто и предложит свои услуги… Творческая личность открыта для влияния извне, доступна, нежна, доверчива, легко готова отдаться некоему потоку, который она называет вдохновением от слова “вдохнуть”. Многие из начинающих творить не имеют понятия об искушении и не способны почувствовать этот ток инородного бытия в себе. Поэтому в среде “творческой интеллигенции” много безумных, болящих и одержимых. Отдельную группу составляют сознательные и полусознательные сатанисты в искусстве. Их произведения обладают “дьявольской привлекательностью”»[155].

Художественная литература – от слова «худо»

Когда термин «художественная литература» появился в России, трудно сказать. Но, судя по всему, тогда же, когда слово «искусство», т. е. во времена Петра I. Это сегодня мы не задумываемся над словосочетанием «художественная литература», а в XVIII веке отношение к нему было не лучше, чем к «искусству». Ю. Воробьевский, ссылаясь на Толковый словарь русского языка Владимира Даля, отмечает: «В нем указывается, что слово “художество” в народном употреблении обозначает “худое дело”, “дурной поступок” и “вообще порок”»[156]. Такую же расшифровку слова «художество» дает и Полный церковнославянский словарь протоиерея Григория Дьяченко.

В словосочетании «художественная литература» смущает также слово «литература». В допетровской Руси говорили не «литература», а «словесность». И это было правильно, ибо русский человек помнил, что «В начале было Слово», а отнюдь не буква. Что человек мыслит посредством слов, а не букв. А вот слово «литература» своим корнем как раз имеет латинское litera, что по-русски означает «буква». Против использования в русском языке иностранного слова «литература» (оно стало активно распространяться в России после войны c Наполеоном) энергично протестовал А. С. Шишков: «Французское, с латинского языка взятое, название «литература» не имеет для русского ума силы нашего – «словесность», потому что происходит от имени litterae (письмена или буквы), а не от имени «слово». На что нам чужое, когда у нас есть свое? Какое чудовищное понижение смысла и какой удар по образному мышлению! Подобно, если Благодать заменить буквой закона»[157].

Кстати, нелишне напомнить, что аналогом «художественной литературы» на английском языке является слово fiction. Данное английское слово имеет несколько смысловых оттенков и значений: «вымысел», «фантастика», «фикция». Вероятно, в сознании англоговорящего человека «художественная литература» не звучит так пафосно и гордо, как в русском языке. У англосаксов это всего лишь вымысел. А вымысел не может быть очень дорогим товаром. Это дешевая игрушка для развлечения. Не поэтому ли там статус художественной литературы и писателей никогда не был таким высоким, как в России?

Художественная литература была, конечно, во все времена человеческой истории (задолго до того, как появился сам термин). Но свое бурное развитие она получила со времен позднего Средневековья – это была литература Возрождения. Далее следовали такие этапы истории литературы: барокко, классицизм, просвещение, сентиментализм, романтизм, модернизм, постмодернизм[158]. На каждом следующем этапе литература всё более укрепляла свои позиции в логосфере[159], вытесняя традиционные слова новыми или наполняя традиционные слова новыми смыслами.

Художественная литература: вклад в дело религиозного модернизма

Писатели во всех странах мира суть класс самый малочисленный изо всего народонаселения. Очевидно, что аристократия самая мощная, самая опасная – есть аристократия людей, которые на целые поколения, на целые столетия налагают свой образ мыслей, свои страсти, свои предрассудки.

Что значит аристократия породы и богатства в сравнении с аристократией пишущих талантов?

Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли. Никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типографского снаряда.

Уважайте класс писателей, но не допускайте же его овладеть вами совершенно.

Александр Сергеевич Пушкин русский поэт

«Властители дум». Писатели захотели богословствовать

Мало того, художественная литература вторглась на территорию, которая ей не принадлежала и не принадлежит. Писателям уже стало казаться недостаточно того, что они рисовали бытовую жизнь людей, стали создавать разные фантазии, стали рассуждать о психологии, политике и науке. Они почувствовали себя богами или, по крайней мере, жрецами. Жрецами, указывающими, каким богам поклоняться. Есть власть политическая, опирающаяся на военную силу. Есть власть экономическая, опирающаяся на мощь денег. А есть власть духовная, опирающаяся на религию или идеологию. Писатели в Европе и в России посягнули на власть духовную, которая испокон веков принадлежала Церкви. В России даже появилось выражение «властители дум», которое применялось прежде всего к писателям, философам и прочей творческой интеллигенции. «Властитель дум» – крылатая фраза из стихотворения А. С. Пушкина «К морю» (1825). В нем поэт назвал двух величайших «властителей дум» начала XIX века – Наполеона и Байрона. Многие русские писатели и поэты мысленно посчитали, что они, подобно Байрону, стали «властителями дум» в своей стране. Отодвинув в сторону и Церковь, и Царя. Наверняка декабристы, вышедшие на Сенатскую площадь в 1825 году, считали себя «властителями дум». Например, Павел Иванович Пестель, который незадолго до декабрьского восстания составил программный документ «Русская правда» (известный также под названием «Конституция – государственный завет»). Россию предлагалось преобразовывать по лекалам французской революции! О той власти, которую могут обрести деятели «литературного цеха» над обществом, очень ярко и убедительно написал А. С. Пушкин в статье «Путешествие из Москвы в Петербург»[160]:

«Писатели во всех странах мира суть класс самый малочисленный изо всего народонаселения. Очевидно, что аристократия самая мощная, самая опасная – есть аристократия людей, которые на целые поколения, на целые столетия налагают свой образ мыслей, свои страсти, свои предрассудки. Что значит аристократия породы и богатства в сравнении с аристократией пишущих талантов? Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли. Никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типографского снаряда. Уважайте класс писателей, но не допускайте же его овладеть вами совершенно».

Увы, писатели стали овладевать умами и душами русских читателей. Особенно когда им уже социальных и экономических теорий стало недостаточно и они решили заняться богословием! И первым таким новатором (не по времени, а по значимости) оказался Лев Николаевич Толстой. Русских религиозных философов того времени (даже такого талантливого, как Владимир Соловьев) в России читали лишь тысячи, а вот великого русского писателя Толстого – миллионы!

Как пишет Роман Вершилло, «Лев Толстой пробудил в русском обществе праздное любопытство к религиозным, нравственным и философским вопросам. Будучи совершенно не готовой к самостоятельному рассмотрению этих вопросов, интеллигенция прибегает к адогматическому и нигилистическому способу рассуждения о вопросах веры, причем Лев Толстой и Достоевский сами ей и указали этот путь. В результате на вопросы о вере даются ответы без опоры на догматические истины веры. Свободное рассуждение о вере лиц, к этому не подготовленных, естественно приводит не к новизне, свежести и разнообразию, а к бессознательному воспроизведению модернистских клише. Такой интерес к решению умозрительных и религиозных вопросов в среде людей, не готовых к их решению, являлся проявлением массовой идеологии и массовой культуры, к чему последовательно вел Льва Толстого его светский мистицизм. В этом смысле можно сказать, что Лев Толстой буквально взломал догматическое сознание современников»[161]. Льва Николаевича Толстого с учетом сказанного иногда называют главным представителем «православного модернизма». Он вдохновил на такой модернизм и многих других литераторов.

Ярким примером такого модернизма стало «творческое» осмысление поэтами и писателями (равно как и художниками, композиторами, скульпторами) священной истории и ее главных действующих лиц. Не исключаю, что нашу творческую интеллигенцию на это дело «вдохновили» европейские модернисты от богословия и священной истории. Такие, как французский писатель и философ Эрнест Ренан, опубликовавший в 1863 году книгу «Жизнь Иисуса», которая извращала библейскую историю и отрицала целый ряд ключевых догматов христианства (Иисус не был Богом, Иисус не был Мессией, не было Воскресения и Вознесения Иисуса и т. п.). По Ренану, Иисус был просто неординарным человеком, анархистом по убеждениям, революционером по призванию. Книга Ренана считалась богохульной в дореволюционной России, но, тем не менее, она очень увлекла нашу интеллигенцию и учащуюся молодежь. В 1916 году митрополит Антоний (Храповицкий) даже написал специальную брошюру с разбором произведения Ренана. Владыке Антонию не раз приходилось слышать «ходячую в дамских кругах фразу: “как бы то ни было, а меня научил любить Христа только Ренан, а не ваши попы!” А каждый второй студент готов признать, что Ренан “отрицает Божественное достоинство Иисуса Христа, но зато он представляет Его идеальным, совершенным человеком”».

Не мог Ренан не повлиять и на наших писателей и поэтов. Опять же первым среди них оказался Лев Толстой. Собственно, на последнем отрезке его жизни (начиная с 80-х годов XIX века) Льва Николаевича наша интеллигенция воспринимала уже не как писателя, а как религиозного философа. Лев Николаевич занялся богоискательством и созданием новой религии (некоторые называли это «модернизацией» христианства). Богоискательство – философско-религиозное движение в среде русской интеллигенции конца XIX – начала XX века. Представители этого движения – Н. Бердяев, С. Булгаков, Д. Мережковский, З. Гиппиус, Н. Минский, В. Розанов, Д. Философов и др. – группировались главным образом вокруг Религиозно-философского общества. Они издавали журналы «Новый путь», «Вопросы жизни», «Весы». Основной задачей этого движения был не поиск «нового Бога», а поиск «новых путей к Богу». Формально Л. Н. Толстой к этому движению не принадлежал, но фактически богоискательством занимался и вдохновлял своим примером философов-богоискателей.

Философы решили не отставать от писателей

В духе французского модерниста Ренана стали также творить наши философы. Если писатели превращались в философов-богоискателей, то философы ударились в писательство, из-под их пера стали выходить произведения, напоминавшие романы и литературные эссе. Известно, что в России в конце XIX – начале XX века появилась целая плеяда философов, которые стали с большой легкостью рассуждать о догматике христианства и даже вносить в нее свои «улучшения» (на самом деле – ереси). Этот «православный» модернизм в философии получил название «русской религиозной философии». Если в литературе главным «православным» модернистом оказался Лев Толстой, то в философии – Владимир Соловьев, заложивший фундамент ереси под названием «софианство». Идейными последователями Владимира Соловьева стали Николай Бердяев, Сергей Трубецкой, Семен Франк, протоиерей Сергий Булгаков и другие.

У некоторых философов были свои «чудачества». Вот, например, Николай Бердяев, который в христианстве самой главной идеей считал «свободу». Ее он понимал, в том числе, как свободу художественного и интеллектуального творчества. А в «русской религиозной философии» свободу он видел в возможности не замечать незыблемые догматы Церкви и изобретать свои собственные «догматы». А у русских писателей он считал сильными сторонами как раз то, что сомнительно с точки зрения ортодоксального христианства. Николай Бердяев – ярый борец за новое, или обновленное христианство. Бердяев и в Достоевском усмотрел творца нового христианства: «Именно Достоевский много дает для христианства будущего, для торжества вечного Евангелия, религии свободы и любви. Многое омертвело в христианстве, и в нем выработались трупные яды, отравляющие духовные источники жизни. Многое в христианстве подобно уже не живому организму, а минералу. Наступило окостенение. Мы мертвыми устами произносим мертвые слова, от которых отлетел дух… Христианство, превращенное в мертвую схоластику, в исповедание бездушных отвлеченных форм, подвергшихся клерикальному вырождению, не может быть возрождающей силой»[162].

Таким образом, возникала некая «индукция» «творческой мысли»: «раскрепощенные» писатели (как зарубежные, так и отечественные) подталкивали к еще большей «свободе» наших «религиозных» философов, а те, в свою очередь, приветствовали и поощряли любые проявления религиозного модернизма в русской литературе. Происходила своеобразная «конвергенция» (сближение и сращивание) литераторов и философов-богоискателей. Уже трудно было понять, где кончается философия и начинается художественная литература. Такая «конвергенция» происходила на почве различных оккультно-философских обществ и литературных салонов «серебряного века», возникших в Петербурге и Москве (причем некоторые их участники были по совместительству членами масонских лож). Ожидание нового этапа христианства, Третьего Завета, эры Святого Духа легло в основу идейного течения, теоретиками которого были Д. Мережковский, З. Гиппиус, В. Розанов, Н. Бердяев, получившего название «нового религиозного сознания». Оно соответствовало умонастроению многих представителей интеллигенции, не удовлетворенных широко распространенными в общественном сознании идеями социализма, материализма, позитивизма и атеизма, но в то же время и не принимавших «историческое христианство», «монашеский уклон», «аскетическую неправду», чреватые уходом Церкви прочь из мира[163].

Вот как оценивается нашим современным литературоведом роль литературы эпохи модернизма: «Выступая против многих норм и традиций предшествующей эстетики, стремясь к новаторству любой ценой, модернизм – порождение эпохи войн и революций – сам нередко претендует на революционность и демонстрирует ее в художественной практике. В своих крайних проявлениях в литературе он покушается на саму осмысленность художественной речи. Тем не менее в своих лучших образцах, несмотря на все издержки, современные течения в искусстве значительно обогатили художественную культуру человечества за счет новых, неизвестных нашим предкам выразительных средств. Свидетельством этого могут служить хотя бы многие проявления творческого новаторства: литература “потока сознания”, разновидности рок-музыки, живопись импрессионистов, театр Б. Брехта, техника коллажа в поп-арте и многие другие художественные приемы, к восприятию которых, хотя и не без внутреннего сопротивления, постепенно “привыкает” человечество»[164].

В целом со сказанным я согласен. За исключением того, что приведенные выше образцы «творческого новаторства» можно назвать «творчеством». Литература «потока сознания» и прочие «художественные приемы» имеют ярко выраженный деструктивный характер. Но, увы, действительно, человечество «не без внутреннего сопротивления» к ним постепенно «привыкает».

Часто мы встречаем словосочетание «современная литература». Слово «современная» звучит как какое-то достоинство. Но на самом деле слово «современная» должно оправдывать постоянные словесно-языковые новации, всё дальше уводящие человека от Слова. Об этом пишет В. К. Романченко: «В слове “современный” заключен глубокий смысл. Современная литература, современная музыка, современная живопись, даже современный язык отражают мертвую душу современного человека, мертвую, разумеется, для Бога. Дело доходит не до простого искажения языка, а организации соревнований по изобретению новых сленгов. Даже прежний язык тяготит человеческих мутантов, они хотят нового, хотя бы это новое было с грязной помойки и достоянием нелюдей»[165].

Литературная реабилитация Каина

От осторожных попыток модернизации христианства деятели искусства и литературы на Западе стали переходить к полной ревизии некоторых, казалось бы, неоспоримых истин (можно сказать, догматов) христианства. Белое в христианстве и библейской истории стало выдаваться за черное, а черное за белое. Вот только пример трактовок двух, пожалуй, самых негативных фигур священной истории – Каина и Иуды.

Каин, первый убийца в истории человечества, оказывается, имел веские основания для того, чтобы поднять руку на своего брата Авеля и лишить его жизни. Мол, Бог недостаточно справедлив, люди типа Каина исправляют царящие в мире несправедливости доступными им методами, в том числе убийствами и войнами. Каин был первым родившимся от Адама и Евы ребенком и полагал, что во всем должен был иметь первенство по отношению к своему брату Авелю. Так, мы видим попытку реабилитации первого убийцы в поэме английского поэта Байрона, называемой «Каин»[166].

По мнению некоторых литературоведов, именно с упомянутого произведения «Каин» начинается истинный байронизм, который стал заражать своим духом даже самых выдающихся русских писателей и поэтов. Вот что по этому поводу пишет литературовед Ирина Лежава: «Именно с байроновского “Каина”, по моему мнению, возникла безнаказанная традиция изображать отрицательные библейские персонажи, символизирующие зло, сочувственно, в роли положительных героев, требующих понимания и прощения. Напротив, образы, олицетворявшие на протяжении многих веков доброе начало – Бог, Авель, Иисус – приобретали неожиданно отрицательный смысл. И чем дальше, тем эта тенденция в литературе становилась всё агрессивнее, и уже в конце ХХ века никакие рамки приличия авторов не сковывали […].

Страх смерти, небытия, бессмысленность жизни и связанных с нею страданий, любви, знаний – в этом суть бунта Каина и самого Байрона против Бога. Действительно, если всё конечно и человека ждет только тлен – к чему совершенствоваться, делать добро? Байрон, конечно же, не первый кто задумывался над этим, но он одним из первых поставил так остро вопрос: Бог – это всего лишь фикция, для чего Бог, если Он допускает несправедливость, не наказывает зло, если Он из горных высей только наблюдает за страданиями людей, не помогает им разрешать сомнения, а если человек оступится, то Он тут как тут с карающим мечом? Отсюда вывод: Бог есть тиран. Но если это так, то кто же заступник человека? Романтики дают однозначный ответ: тот, кто первый восстал против Бога, то есть Люцифер у Байрона, Сатана у Бодлера. Русские поэты, романтики и символисты этот взгляд приняли полностью. Доказательством тому – их стихотворения…»[167]

В русской литературе к теме Каина обращались многие писатели и поэты – Салтыков-Щедрин («Господа Головлевы»), Лесков («На ножах») и др. За темы брался и Лермонтов в пьесе «Два брата». Он балансирует на тонкой грани двух задач: понять и оправдать первого в истории человечества убийцу. Знатоки Лермонтова полагают, что пьеса написана под влиянием Байрона. Вот, например, протоиерей Андрей Ткачев пишет: «…интерес к Каину был особый еще в XIX веке, когда шла реабилитация диавола и всех бунтовщиков против Бога. Это мы видим у Байрона и других писателей и поэтов того времени. И наш бедный Лермонтов попал, так сказать, под тень крыла байроновской демонической грусти. Они всё думали, всё пытались понять, что же тогда произошло»[168].

Тема Каина прямо или подспудно звучит и в творчестве Ф. М. Достоевского. Особенно в его романах «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы».

Исследователь творчества писателя Г. Г. Ермилова отмечает, что одной из причин, заставивших Федора Михайловича заняться этой темой, было его категорическое несогласие «с писателями-романтиками, реабилитировавшими Каина, представившими его поступок актом протеста против тирании и деспотизма Бога»[169]. Далее она пишет, что «в размышлениях Достоевского Каин всегда ассоциировался с Байроном и Лермонтовым. Он писал о человеческой ущербности английских и русских поэтов и их мифологического предшественника. Особое состояние духа Байрона и Лермонтова, их самолюбие, язвительность, богоборчество Достоевский объясняет их физической ущербностью (Байрон – хром, Лермонтов – урод). Достоевский, в отличие от своих романтических предшественников, делает акцент на низменных мотивах (зависть), толкнувших Каина на братоубийство»[170]. Демонизм в творчестве Лермонтова просматривался не только в «Двух братьях», но и в других его поэтических и прозаических произведениях (в «Герое нашего времени», в поэме «Демон» и др.). Именно так воспринимали творчество Михаила Юрьевича не только Достоевский, но и другие писатели. И не только писатели, но и философы. Например, Владимир Соловьев, который посвятил обширную статью творчеству русского поэта[171]. В конце своей статьи о Лермонтове Владимир Соловьев писал: «Облекая в красоту формы ложные мысли и чувства, он делал и делает еще их привлекательными для неопытных, и если хоть один из малых сих вовлечен им на ложный путь, то сознание этого, теперь уже невольного и ясного для него, греха должно тяжелым камнем лежать на душе его. Обличая ложь воспетого им демонизма, только останавливающего людей на пути к их истинной сверхчеловеческой цели, мы во всяком случае подрываем эту ложь и уменьшаем хоть сколько-нибудь тяжесть, лежащую на этой великой душе»[172]

Литературная реабилитация Иуды

Но еще более явной и мощной стала кампания литераторов по реабилитации Иуды. Этот персонаж Нового Завета стал представляться литераторами и людьми искусства как самый «настоящий» апостол, который верой и правдой служил Христу и который как верный Его слуга передал Сына Божия в руки первосвященников. Ведь крестная смерть Христа была, мол, неизбежна, без нее не было бы искупительной жертвы и спасения человечества. А Иуда взял на себя самую неприятную и «грязную» миссию. Не потому, что он был сребролюбив и коварен, а потому, что он исполнял волю Христа. Мол, Иуда своим послушанием и смирением превзошел всех других учеников Спасителя, даже Петра и любимого ученика Иоанна.

Одним из наиболее ярких примеров писателей Западной Европы, предпринявших попытку реабилитации, – Анатоль Франс. В сборнике «Сад Эпикура» (1894) он допустил, что Иуда погубил свою душу ради спасения мира. Попытки реабилитировать Искариота осуществляли немецкий драматург Карл Вейзер в книге «Иисус» (1906), шведский писатель Тод Гердберг в книге «Иуда», швед Нильс Рунеберг в произведении «Христос и Иуда» (1908)[173].

В России к осмыслению образа и личности Иуды в разное время подходили Сергей Соловьев (эссе «К легенде об Иуде-предателе»), Николай Голованов (драма в стихах «Искариот»), Алексей Ремизов («О Иуде, принце Искариотском»), Леонид Андреев (повесть «Иуда Искариот»), Максимилиан Волошин (лекция «Пути Эроса», статья «Некто в сером», этюд «Евангелие от Иуды»).

Вот образчик адвокатской защиты Иуды поэтом Максимилианом Волошиным (из лекции «Пути Эроса», 1907): «Рядом с жертвой Христа – подвиг Иуды. В этом указание и великий символ. Христос – Эрос, Иуда – материя. Иуда – охранитель и собиратель. Но он становится высшим среди двенадцати, самым мощным, самым посвященным из апостолов. Божественный Агнец должен быть заклан на алтаре рукою жреца, и рука эта должна быть чиста и тверда. “Один из вас предаст Меня”, – это не упрек, а вопрос: кто из вас примет на себя бремя заклания? И каждый из апостолов робко спрашивает: “Не я ли, Господи?” Тогда Христос обмакивает хлеб в соль, что обозначает передачу своей силы, и дает Иуде. Иуда выходит из собрания апостолов, приняв на себя подвиг высшей жертвы и высшего смирения. Вся гордость, мудрость и мощь законов, образующих и живящих материю, в лице Иуды принимает на себя великую жертву унижения, смирения и позора, ибо подвиг Иуды – в его позоре и поругании. Иуда должен предать Христа, чтобы Христос мог умереть и воскреснуть». Затем Волошин пишет в том же духе еще стихотворение «Иуда апостол» (1919).

Леонид Андреев в повести «Иуда Искариот» (1907) предлагал трактовку, согласно которой Иуда пожертвовал собой, погубив себя предательством – для того только, чтобы тайна искупления состоялась, ибо не было бы предательства Иуды – не было бы и распятия, не было бы распятия – не было бы и христианства. И Спасение оказалось бы невозможным. Повесть Леонида Андреева вызвала достаточно оживленную реакцию со стороны литераторов, богословов, философов и читательской аудитории. Реакцию как положительную, так и негативную.

Примечательно, что даже Максим Горький отнесся скептически к повести. Он утверждал, что автор повести очень поверхностно знал содержание Евангелия. Максим Горький вспоминает разговор с автором повести «Иуда Искариот»:

«[Леонид Андреев: ] Кто-то сказал: “Хороший еврей – Христос, плохой – Иуда”. Но я не люблю Христа. Достоевский прав: Христос был великий путаник…

[Максим Горький: ] Достоевский не утверждал этого, это Ницше…

[Леонид Андреев: ] Ну, Ницше. Хотя должен был утверждать именно Достоевский. Мне кто-то доказывал, что Достоевский тайно ненавидел Христа. Я тоже не люблю Христа и христианство, оптимизм – противная, насквозь фальшивая выдумка…

[Максим Горький: ] Разве христианство кажется тебе оптимистичным?

[Леонид Андреев: ] Конечно, Царство Небесное и прочая чепуха. Я думаю, что Иуда был не еврей – грек, эллин. Он, брат, умный и дерзкий человек, Иуда. Ты когда-нибудь думал о разнообразии мотивов предательства? Они – бесконечно разнообразны. У Азефа была своя философия, глупо думать, что он предавал только ради заработка. Знаешь, если б Иуда был убежден, что в лице Христа пред ним Сам Иегова, – он все-таки предал бы Его. Убить Бога, унизить Его позорной смертью – это, брат, не пустячок»[174].

Опуская многие интересные комментарии отечественных писателей и иных представителей российской интеллигенции по поводу повести «Иуда Искариот», представлю обобщенную картину, которую дала православная писательница Олеся Николаева в своей работе «Поцелуй Иуды»:

«Итак, у своих адвокатов Иуда выступает как поборник народных интересов, проводник воли Божией и даже “жертвенный агнец”. Леонид Андреев в повести “Иуда Искариот” мотивировал его предательство сугубой любовью ко Христу – он рассчитывает быть к Нему поближе, чтобы вспоминая Христа, тотчас вспомнили и Иуду; чтобы, убивая Его, все поняли, что Он – праведник, чтобы Анна и Каиафа (первосвященники – В. К.) узнали, что Иуда предал им “невинного” и тем обрек их на позор и гибель. Отправляя Спасителя на смерть, он в сердце своем поет Ему “Осанна!” и торопится повеситься, чтобы оказаться поскорее рядом с Учителем, надеясь на то, что тот в загробном мире встретит его “ласково”»[175].

Писатели типа Леонида Андреева или Максимилиана Волошина своими безбожными фантазиями об Иуде разрыхлили почву, на которой позднее проросли сорняки философско-религиозных измышлений. Я имею в виду, в первую очередь, труд протоиерея Сергия Булгакова «Иуда Искариот – апостол-предатель» (1931)[176]. Позднее им была написана статья «Два избранника. Иоанн и Иуда, “возлюбленный” и “сын погибели”» (была опубликована уже после смерти автора, в 1977 году)[177]. Отец Сергий полагает, что следует отойти от привычных стереотипов и видеть в Иуде лишь мошенника, сребролюбца и льстеца. Мол, если исходить из такого представления, тогда следует неизбежно прийти к выводу, что Спаситель был «слеп», не мог даже на расстоянии вытянутой руки увидеть недостойного звания ученика человека. Неужели Христос мог совершить такую ошибку, как пригласить на Тайную Вечерю «низкого и лукавого предателя»? Мол, Христос был сердцеведец и знал, кого избирать Себе в ученики. Видел Он прекрасно Иуду, знал его достоинства и предусматривал для него важную роль в недалеком будущем. Подозревать Христа в том, что Он сделал ошибочный выбор, по отцу Сергию, означает «прямую хулу на Христа».

Отец Сергий также против того, чтобы сделку Иуды с вождями Иудейскими рассматривать как «продажу» Христа. Булгаков восклицает: «…что можно придумать более бесчеловечного и тупого?». Ставит он под сомнения и слова апостола и евангелиста Иоанна, который назвал Иуду «вором». Возражение следующее: носить денежный ящик еще не значит быть вором.

В общем, почти по всем пунктам отец Сергий повторяет адвокатскую защиту Иуды, которую мы видим у Леонида Андреева. Только если последний имел очень поверхностное представление о Евангелии, то отец Сергий делает это убедительно, профессионально, опираясь на свой мощный богословский багаж.

Протопресвитер Георгий Граббе опубликовал свой ответ на «богословские изыскания» отца Сергия под названием «По поводу статьи прот. С. Булгакова “Два избранника”»[178]. Приведу лишь один фрагмент из статьи отца Георгия: «Отец Сергий Булгаков ни во что ставит и свидетельство Писания, и столетиями повторявшиеся слова богослужения, то есть церковное Предание. Осуждение, изреченное Спасителем: “Горе человеку тому, лучше бы ему не родиться” (Мф. 14:31), – Булгаков вменяет ни во что. По его словам, эти грозные слова приговора Иуда принял “не в ослеплении грошового сребролюбия, но в люциферической жертвенности своей любви ко Христу” (с. 30). Не правда ли, замечательное выражение? Если следовать такому примеру, то нельзя ли говорить о ненавистнической любви, черной белизне или горячем морозе? Не считаясь ни с Писанием, ни с Преданием, отец Булгаков прибегает к излюбленному им методу догадки, которая у него часто служит основанием для догматического заключения. К таким догадкам относится и то, что речь об Иуде “должна содержать повесть о прощении ученика, возлюбившего и от любви предавшего Учителя, о самоудавлении его одновременно с распятием Христовым, о искупительной жертве крестной и о смерти жертвенно-самоубийственной”. Булгаков эти свои мечтания называет “тайной Евангелия от Иуды”».

Удивительно, но по прошествии нескольких десятков лет на свет действительно явился апокрифический документ, названный «Евангелием от Иуды». Новость об этом облетела весь мир в 2006 году, когда появилось первое печатное издание этого апокрифа.

Евангелие Иуды, как сообщает энциклопедия «Британника», – древняя христианская апокрифическая рукопись на коптском языке, часть папирусного «Кодекса Чакос», найденного в Египте в 1978 году и датированного 220–340 годами по Р. Х. методом радиоуглеродного анализа. Современный перевод впервые опубликован в 2006 году. В тексте Иуда Искариот показан как единственный ученик, которому Иисус Христос открыл все таинства Царства Небесного и которого обучал космологии[179]. Некоторые эксперты называют документ апокрифом и не исключают, что рукопись имеет отношение к одноименным текстам, которые критиковались в первые века христианства отцами Церкви – Иринеем Лионским и Епифанием Кипрским – в борьбе против гностицизма (и которые не дошли до наших времен). Впрочем, некоторые не исключают, что речь идет о подделке. Публика, сознание которой было взрыхлено литературными произведениями Анатоля Франса, Максимилиана Волошина, Леонида Андреева и других мастеров пера, приняла «Евангелие от Иуды» с полным доверием[180].

Остается только выяснить: чем вызван такой всплеск интереса к новой трактовке Каина и Иуды среди просвещенной публики Европы и России? Позволю себе вернуться опять к «Саду Эпикура» Анатоля Франса. Книгу подверг исследованию известный психоаналитик Карл Юнг (1875–1961). Вывод, к которому пришел Юнг, предельно прост: людям XIX века, погрязшим во лжи и предательстве, потребовалось серьезное, богословское, обоснование своего грехопадения. Вот что мы читаем по этому поводу у Юрия Воробьевского: «Героизация Иуды, по Юнгу, результат психологической проекции собственного предвкушаемого или уже совершенного предательства и бессознательная попытка это предательство объяснить и оправдать. А поскольку ХХ век может быть без преувеличения назван веком массового богоотступничества и предательства, то манифестация именно Иуды в качестве положительного героя становится уже и диагнозом, и приговором»[181].

Слава Богу, есть много работ православных авторов, в которых развенчивается положительный образ Иуды и дается трезвая критика не только апокрифического «Евангелия от Иуды», но и некоторых литературных произведений, реабилитирующих предавшего Христа апостола[182].

Художественная литература и революция

Наша великая русская литература – за немногими исключениями – спровоцировала нас на революцию.

Иван Лукьянович Солоневич, русский публицист и писатель

Вся великая литература и искусство – пропаганда.

Бернард Шоу, ирландский драматург и романист, лауреат Нобелевской премии по литературе (1925)

Русская литература: от духовной толерантности к прямому поклонению дьяволу

Многие литературоведы и внимательные читатели художественной литературы обратили внимание на то, что если художественное произведение и европейских, и российских писателей было не о любви (понимаемой преимущественно в извращенном смысле слова), то тогда наверняка его автор занимался «бичеванием» существующих в обществе порядков.

Может быть, действительно писатели переживают за своих собратьев и сограждан, действительно хотят помочь ближнему и даже дальнему? В таких книгах всё отчетливее звучит мотив революции. Да, всегда были (и есть), конечно, писатели, которые искренне переживают за мир и окружающих людей. Но, часто не понимая духовных причин человеческих страданий на земле, они призывают их к революционным потрясениям. Правда, многие из них потом сами становятся жертвами таких потрясений. Этакие литературные донкихоты.

Главный и «перманентный» революционер, как мы знаем, – дьявол. Всё началось с Денницы, который изначально был светозарным ангелом, но пожелал быть равным Богу или даже выше Его. Чем всё закончилось, нам хорошо известно из первой книги Священного Писания. В мире появился дьявол, а также его многочисленное воинство (падшие ангелы, которых Денница увлек за собой в бездну).

Дьяволу позарез нужны работники «литературного цеха». На худой конец ему сгодятся и литературные Донкихоты. Но по максимуму нужны сознательные слуги того, кого Иисус Христос называл «лжецом», «отцом лжи», «человекоубийцей от начала» (Ин. 8:44). Литераторы также должны стать «лжецами», «отцами лжи» и «человекоубийцами».

О так называемых донкихотах, сознательных «лжецах» и «человекоубийцах» мы читаем у архимандрита Рафаила (Карелина): «Обычно говорят, что эта интеллигенция боролась против таких негативных явлений, как рабство, крепостное право (возможность распоряжаться человеком как вещью) и так далее. Но боролась почему? Потому что только таким образом можно было увлечь народ. Надо сказать, что если интеллигенция периода Ренессанса увлекалась оккультизмом в виде астрологии, герметизма, то интеллигенция нового времени сблизилась с явно антихристианскими и «демоническими» организациями. Два величайших писателя Европы, Уильям Шекспир и Иоганн Вольфганг Гёте, принадлежали к ордену розенкрейцеров»[183]. Краткая расшифровка ряда терминов, содержащихся в приведенном отрывке (данная самим отцом Рафаилом): Оккультизм – демонообщение. Герметизм (III до Р. Х. – III по P. X.) – религиозно-философское учение, близкое к магии и астрологии. Розенкрейцеры (XVIIXVIII) – члены тайных религиозно-мистических обществ в Европе.

В России таких писателей-масонов было также предостаточно. Они считали себя учениками и младшими последователями таких «гениев», как Шекспир и Гёте. И укреплять национальный дух и православную веру в их планы никак не входило. А гипнотическое влияние того же Гёте на русских поэтов начала XIX века уже исследовано многими историками литературы[184]. К влиянию Гёте добавлялись демонические чары таких поэтов, как Джордж Байрон, Шарль Бодлер, Поль Верлен, Теофиль Готье, Артюр Рембо… Некоторые из них открыто поклонялись дьяволу, другие проявляли к нему максимальную толерантность. Вот, например, строки из стихотворения Шарля Бодлера «Одержимый» (кстати, самого поэта также называли «одержимым»):

Всё тело в трепете, всю душу полнит гул, —

Я вопию к тебе, мой бог, мой Вельзевул!

В русской литературе XIX – начала XX века тема демонологии[185] является одной из ключевых. Трудно найти русского писателя или поэта этого периода, кто не писал бы о падших духах. Наиболее яркие имена XIX века – М. Ю. Лермонтов, Н. В. Гоголь, Ф. М. Достоевский. Так, у Федора Михайловича Достоевского эта тема звучит в романе «Братья Карамазовы». Там есть очень запоминающаяся сцена – беседа Ивана Карамазова с чертом. Но в целом до конца XIX века дьявол был в русской литературе отрицательным «героем», эталоном зла.

Иная ситуация в начале XX века. Тут мы неожиданно видим если не откровенное поклонение работников «литературного цеха» дьяволу, то, по крайней мере, его реабилитацию. Наиболее яркий пример – повесть Леонида Андреева «Иуда Искариот» (1907). Но некоторые поэты «серебряного века» пошли еще дальше. Они прямо стали объясняться в своей любви к этому врагу рода человеческого. Приведу некоторые примеры. Вот фрагмент из стихотворения Константина Бальмонта «Бог и Дьявол»:

Я люблю тебя, Дьявол, я люблю Тебя, Бог,

Одному – мои стоны, и другому – мой вздох,

Одному – мои крики, а другому – мечты,

Но вы оба велики, вы восторг Красоты.

Как видим, у поэта Бог и дьявол равновелики. Ересь, которая стара как мир (манихейство, альбигойцы, катары и др.). А вот еще один «удивительный» сонет Константина Бальмонта, называемый «Смерть»:

Суровый призрак, демон, дух всесильный,

Владыка всех пространств и всех времен,

Нет дня, чтоб жатвы ты не снял обильной,

Нет битвы, где бы ты не брал знамен.

Ты шлешь очам бессонным сон могильный,

Несчастному, кто к пыткам присужден,

Как вольный ветер, шепчешь в келье пыльной,

И свет дари́шь тому, кто тьмой стеснен.

Ты всем несешь свой дар успокоенья,

И даже тем, кто суетной душой

Исполнен дерзновенного сомненья.

К тебе, о, царь, владыка, дух забвенья,

Из бездны зол несется возглас мой: —

Приди. Я жду. Я жажду примиренья!

Тут мы видим достаточно доброжелательное, толерантное отношение поэта к демону. Автор сонета думает, что с демоном можно заключить «мирный договор». Как это наивно и опасно! На протяжении многих веков истории христианства святые и старцы говорили о том, что борьба между дьяволом и человеком ведется до последней минуты жизни человека на земле. Об этом можно, например, прочитать в известной православным людям книге «Невидимая брань», которая была переведена на русский язык святителем Феофаном Затворником и впервые была издана в России еще при его жизни[186]. Но литературная богема того времени такие книги не читала. Им были интереснее Шопенгауэр, Ницше, Бодлер и прочие философские и литературные декаденты Европы. Впрочем, поэты «серебряного века» Брюсов, Сологуб, Гиппиус, Мережковский, Бальмонт называли в качестве своего учителя также Ф. И. Тютчева. Однако вместе с «позитивом» они заимствовали у него философию пантеизма (Бог и природа – одно и то же, Бог существует в природе).

Не менее вызывающим является стихотворение Зинаиды Гиппиус «Божья тварь»:

За Дьявола Тебя молю,

Господь! И он – Твое созданье.

Я Дьявола за то люблю,

Что вижу в нем – мое страданье.

А вот Валерий Брюсов. У него, оказывается, демон – тайная сила, ведущая человека к подвигу, что видно из стихотворения «Наш демон» (1908):

У каждого свой тайный демон.

Влечет неумолимо он

Наполеона через Неман

И Цезаря чрез Рубикон.

Не демон ли тебе, Россия,

Пути указывал в былом, —

На берег Сити в дни Батыя,

На берег Дона при Донском.

Как пишет Л. В. Попова в статье «Демонизм в поэзии серебряного века», «демон у Брюсова – покровитель не только человека, но и целого народа, страны, в данном случае России, недаром встречается выражение “наш демон”. Русский народ – народ “демонический”, т. е. могущественный, сильный, способный на великие свершения»[187]. Вот отрывок, раскрывающий такую «покровительственную» роль демона:

Где ты, наш демон? Или бросил

Ты вверенный тебе народ,

Как моряка без мачт, без весел,

Как путника в глуши болот?

Явись в лучах, как страж господень,

Иль встань, как призрак гробовой…

У Андрея Белого дьявол также достаточно симпатичный персонаж. Автор его называет «двойником» (человека), «безымянным братом». Вот строки стихотворения «Демон» (1908):

Из снежных тающих смерчей,

Средь серых каменных строений,

В туманный сумрак, в блеск свечей

Мой безымянный брат, мой гений

Сходил во сне и наяву…

<…>

Известные будил сомненья…

В 1902 году поэт-символист Федор Сологуб написал следующие строки:

Когда я в бурном море плавал,

И мой корабль пошел ко дну,

Я так воззвал: «Отец мой, Дьявол,

Спаси, помилуй, – я тону.

Не дай погибнуть раньше срока

Душе озлобленной моей, —

Я власти темного порока

Отдам остаток черных дней».

И Дьявол взял меня, и бросил

В полуистлевшую ладью.

Я там нашел и пару весел,

И серый парус, и скамью.

И вынес я опять на сушу,

В больное, злое житие,

Мою отверженную душу

И тело грешное мое.

И верен я, отец мой, Дьявол,

Обету, данному в злой час,

Когда я в бурном море плавал,

И Ты меня из бездны спас.

Тебя, Отец мой, я прославлю

В укор неправедному дню,

Хулу над миром я восставлю,

И соблазняя соблазню.

Пожалуй, наиболее ярким поэтом «серебряного века» можно назвать Александра Блока. Но при всем этом его небезосновательно называют «певцом бездны». А властитель бездны – дьявол, демон. Вот фрагмент из стихотворения Блока «Демон» (1916):

Иди, иди за мной – покорной

И верною моей рабой.

Я на сверкнувший гребень горный

Взлечу уверенно с тобой.

Я пронесу тебя над бездной,

Ее бездонностью дразня…

По мнению современного философа и литературоведа С. Л. Слободнюка, у Блока как минимум четыре божества: Благой (владыка Смерти), Единый (владыка могильного мира), София, Люцифер. Плюс еще появляется «демоническая Дама» и «Двуликий», который является прообразом Христа и антихриста. И он всем им поклоняется, всех их воспевает[188].

И если сначала Блок заигрывал с демоном и мечтал, что тот понесет его на какие-то горные вершины, то в конце своей жизни он уже ждал от него смерти:

Я здесь в конце, исполненный прозренья,

Я перешел граничную черту.

Я только жду условного виденья,

Чтоб отлететь в иную пустоту.

Поэт постепенно начинает понимать, что таинственное метафизическое начало, которое он считал Музой и которому он поклонялся, на самом деле имеет другую природу. Что за маской Музы таится не богиня творческого вдохновения, а мучение и смерть. У Блока есть стихотворение, которое называется «Муза» (1912). Вот фрагменты из него:

Есть в напевах твоих сокровенных.

Роковая о гибели весть.

Есть проклятье заветов священных,

Поругание счастия есть.

И такая влекущая сила,

Что готов я твердить за молвой,

Будто ангелов ты низводила,

Соблазняя своей красотой…

…

Зла, добра ли? – Ты вся – не отсюда.

Мудрено про тебя говорят:

Для иных ты – и Муза, и чудо.

Для меня ты – мученье и ад.

…

И была роковая отрада

В попираньи заветных святынь,

И безумная сердцу услада —

Эта горькая страсть, как полынь!

Более полное раскрытие темы демонологии в русской литературе можно найти в исследовании современного литературоведа С. Л. Слободнюка «Дьяволы серебряного века. Древний гностицизм и русская литература 1890–1930 годов»[189]. На материале произведений русских писателей, творивших на рубеже XIX–XX веков, исследователь вскрывает истоки «сатанинской тематики» в отечественном модернизме (и отчасти реализме). Анализируя эволюцию идеи «мирового зла» в русской литературе, автор в итоге приходит к выводу о том, что «серебряный» век создал откровенно антихристианское направление в литературе, восходящее к идеям древних гностиков (II–III вв. по Р. Х.).

По ходу скажу, что уже после революции, в 30-е годы прошлого столетия из-под пера Михаила Афанасьевича Булгакова выходит роман «Мастер и Маргарита». Там мы видим дьявола в обличии Воланда. Вполне симпатичный персонаж. До революции на поэзии «серебряного века» было воспитано поколение, которое готово достаточно «толерантно» относиться к этому персонажу. Исследователи творчества М. Булгакова полагают, что идею «доброго дьявола» писатель мог также взять из популярной в то время книги Александра Амфитеатрова «Дьявол в быте, легенде и в литературе Средних веков»[190]. Книга известного литератора и литературного критика Александра Амфитеатрова увидела свет еще в 1911 году. Она пользовалась большим спросом со стороны творческой богемы Петербурга и Москвы, стремившейся более осознанно и профессионально создавать свою литературную демонологию. Отношение богемы к дьяволу стало легкомысленным. И за это легкомыслие ей пришлось позднее расплачиваться.

Вообще, увлечение демонизмом в среде литературно-художественной богемы в начале ХХ века оказалось явлением опасным, оно заражало молодежь и даже порой людей вполне зрелого возраста. На это обращали внимание священнослужители (например, святой праведный Иоанн Кронштадтский) и даже врачи. Например, известный психиатр того времени Иван Алексеевич Сикорский (отец знаменитого русского авиаконструктора Игоря Сикорского) констатировал, что погружение художника, поэта или писателя в мир демонов неизбежно ведет к деградации личности. Он даже составил психологические портреты лермонтовского Демона и гётевского Мефистофеля: «…холодный ум, злоба, злорадство, бессердечность одинаково присущи Мефистофелю художников, Демону поэтов и Дегенерату психиатров. Но так как поэтическое и художественное творчество черпают свой материал из реального мира, то весьма правдоподобно, что класс дегенератов и является той моделью, которой пользовалось творчество в своих созданиях». Он также писал: «Демон презирает людей, но живет их инициативой, он разрушает то, что люди создают, попирает то, перед чем они преклоняются, но сам ничего не может придумать, решить или создать. Очевидно, что демон – нравственно разлагающееся, вырождающееся существо; внешние события еще приводят в действие душу этого существа, но сама по себе эта душа суха, бездеятельна, безжизненна»[191].

Казалось бы, всем очевидно, что «серебряный век» – время беснования литературной элиты. Беснования, из которого следует сделать соответствующие выводы. Но мое знакомство с учебными материалами по литературе для средней и высшей школы показывает, что некоторые авторы подобных материалов никаких выводов не делают. И более того, толкают молодежь к некритическому, можно сказать, легкомысленному восприятию литературы того времени. Вот выдержка из одного учебного материала, подтверждающая это[192]:

«Серебряный век. Это небольшой (с начала 1880-х по 1917 год) период развития русской литературы. По силе и энергии, по обилию удивительных созданий поэзия того времени была провозглашена достойной продолжательницей величайших художественных открытий русской классической литературы XIX века. Но поэты серебряного века не только развили традиции предшественников, но и создали неповторимые шедевры. Поэзия этого периода – явление феноменальное даже для русской культуры». Сколько комплиментов содержится в разных учебниках и учебных пособиях по литературе в адрес литературной богемы начала прошлого века! Кстати, многих поэтов и писателей той поры величают «гениями». В толковом словаре Владимира Даля говорится, что слово это происходит от латинского genius, что означает «бесплотный дух, покровитель человека». Но ведь бесплотные духи-покровители могут быть и добрыми (Ангелы Хранители), и злыми (бесы). Да, многие представители литературной богемы были гениями, но злыми, поскольку находились под контролем бесов.

Станислав Юрьевич Куняев, главный редактор журнала «Наш современник», пишет о последствиях легкомысленного отношения к общению поэтов-символистов начала прошлого века с миром демонов: «Дети “серебряного века” очень любили в своих стихах намекать или говорить прямо, что они играют с адскими силами, что они накоротке с “владыкой тьмы”, что их притягивают темные бездны зла. Игра в ад закончилась настоящим адом. Ад петлюровских погромов, ад расказачивания, ад Белого и Красного терроров, ад голода, холода и продразверсток, ад эпидемий тифа, ад чекистских застенков и белогвардейских контрразведок… “Хлестнула дерзко за предел нас отравившая свобода”… “Уже написан Вертер”… “Всё расхищено, предано, продано”»[193]…

О тлетворном влиянии литературы на русское общество

На тлетворное влияние литературы на духовно-нравственное состояние русского общества обращали внимание многие духовные светочи России XIX века. Так, в 1846 году святитель Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский, направил Святейшему Синоду бумагу о сочинениях Д. И. Фонвизина. В ней митрополит пишет: «В текущем 1846 году изданы в свет и обращаются в народном употреблении сочинения Фонвизина, цензурованные в Санкт-Петербурге. В числе их два особо должно быть признаны вредными для веры и нравственности народной»[194]. Особенно митрополит выделяет два произведения Фонвизина: «Послание к слугам моим» и «Поучение в Духов день». По поводу первого он, в частности пишет, что оно «исполнено явного неверия, кощунства и совершенной безнравственности»[195]. Святитель обращает внимание на то, что по своему стилю безбожные произведения Фонвизина адресованы даже не образованному сословию, а простому народу, что особенно опасно: «Легко представить, как вредно распространять подобные сочинения в народе, особенно в классе людей, мало просвещенных, для которых, как можно предполагать по образу его изложения, оно и назначено автором»[196].

Святитель Игнатий (Брянчанинов) также с тревогой наблюдал вторжение в духовное пространство России чуждой Православию литературы. В. И. Мельник (доктор филологических наук, профессор МГПУ) отмечает: «Современник святителя Филарета святитель Игнатий (Брянчанинов) описывает следующее печальное явление. Еще в начале XIX века большинство грамотных людей на Руси читали только Священное Писание и жития святых. Они были чисты и душой, и телом. Но позже, когда Игнатий (Брянчанинов) был уже священником, в моду вошло чтение романов. Те из читателей романов, кто после желали проводить жизнь благочестивую, обнаруживали в себе гибельное действие настроения, полученного предшествовавшим чтением»[197].

Святитель Феофан Затворник пишет, что богоборческое слово зазвучало в XIX веке и на русском языке: «Скорбно не одно развращение нравов, но и отступничество от образа исповедания, предписываемого Православием. Слышана ли была когда на русском языке хула на Бога и Христа Его?! А ныне не думают только, но и говорят, и пишут, и печатают много богоборного. Думаете, что это останется даром? Нет. Живый на небесех ответит нам гневом Своим и яростию Своею смятет нас»[198].

Образ писателя, заискивающего перед нигилистами и революционерами, а, следовательно, потакающего им, вывел в романе «Бесы» Федор Михайлович Достоевский. Это некто Семен Егорович Кармазинов. В его образе Достоевский нарисовал портрет беспринципного, напыщенного и далекого от народа и реальной жизни писаки. Многие герои для порядка почитают творчество Кармазинова, высказывают Семену Егоровичу свое почтение и даже восхищение. Лишь одна героиня – Ставрогина Варвара Петровна не стесняясь дает Кармазинову честную характеристику: «Надутая тварь». Главное для него – нравиться публике, а для этого перед ней он готов заискивать, угадывать ее желания. Неудивительно, что «великий писатель болезненно трепетал перед новейшею революционною молодежью…» Примечательно, что еще один герой романа также ударяется в литературное графоманство, это губернатор фон Лембке. И исписавшийся писатель Кармазинов, и полуподпольный литератор-чиновник ищут признания у главного героя из сообщества «бесов» – Петра Верховенского. Он для них «лакмусовая бумажка». Что скажет Петр Степанович, выразитель интересов и вкусов «передовой» молодежи? А главный «бес» над ними откровенно издевается. Он авторам заявляет, что якобы потерял их рукописи. Про рукопись Кармазинова он вообще забывает, что до слез обидно самовлюбленному Семену Егоровичу. А губернатору он позднее прямо в глаза говорит, что его писанина – полнейшая чушь. Увы, таких Кармазиновых и губернаторов фон Лембке по стране было немало.

А вот мнение известного русского публициста Ивана Солоневича: «Наша великая русская литература – за немногими исключениями – спровоцировала нас на революцию»[199].

Приведу весьма жесткую оценку деструктивной роли культуры, искусства и художественной литературы в истории России, принадлежащую уже нашему современнику Виктору Острецову: «Что дает нам наличие целой когорты великих русских ученых, гениальных писателей (поэтов, композиторов, художников) для нашей национальной выживаемости, для нашей национальной воли к самоопределению и свободе? Будем откровенны, решительно ничего. […] Любят вспоминать Смутные времена и князя Пожарского вместе с купцом Мининым. Но в те времена люди не знали о наличии “великих и значительных”. Шли в ополчение с иконами, после поста и молебна. А под знаменами Чехова и образами Толстого спасать Отечество не пойдешь. Культурным будешь, интеллигентным и “с пониманием” будешь, а жизнью своей единственной рисковать не станешь. Мы и не рискуем, сидим тихо. Именно эта культура сделала нас вялыми и безвольными. Итак, очевидно и наличие у нас великих имен в запасе, и великая литература, и великая музыка, и много еще чего великого. Но никого всё это не вдохновляет и на бой не зовет. […] Мирская, внецерковная, цитатная и кумирная культура и не могла не дать такого эффекта – полного развала национального самосознания и национальной воли. Размазывания ее по страницам, цитатам, ненужным фактам и ученым рассуждениям. От того “избранные” так талантливо нас грабят, что мы культурны их культурой»[200].

Примерно о том же пишет в своей известной книге «Манипуляция сознанием в России сегодня» С. Г. Кара-Мурза: «Россия стала читающей страной, и уже с середины XIX века возникло глубокое противоречие. Русский человек читал художественную книгу, как текст Откровения, а писатель-то писал уже во многом как Андре Жид. […] Понятно, что для писателя, который обращался к русскому читателю, свобода слова должна была быть исключена. В. В. Розанов упрекнул русскую литературу за «безответственность». Но писатели XIX века еще не знали взрывной силы слова в русской культуре. Эта особенность русского ума была хорошо изучена советологами лишь в 70-е годы – и на ней была построена научно обоснованная технология молекулярной агрессии в сознание. С этого момента на безответственность уже не спишешь. Трудно представить себе, что бы сказал В. В. Розанов, почитав Войновича. […] Это (разрушительное действие художественной литературы на общество – В. К.) понял, на склоне дней, Чехов и пытался вразумить читателей и предупредить писателей. Но тоже как-то неохотно ему внимали. Он писал, что мир литературных образов условен и его ни в коем случае нельзя использовать как описание реальной жизни, а тем более делать из него какие-то социальные и политические выводы. Образы литературы искажают действительность! В них явление или идея, поразившие писателя, даются в совершенно гипертрофированном виде»[201].

Конечно, нельзя всю ответственность возлагать лишь на писателей и поэтов. В равной мере виноваты и читатели, которые могли бы бойкотировать нехристианскую и откровенно развратную литературу. Но сопротивления с их стороны почти не было (протестовала лишь очень небольшая часть образованного общества и священства). Ю. Воробьевский пишет: «…есть чувство горечи, обиды. Они возникают, когда жертвами обмана падают потомки православных христиан… Враг уготовил им самые сильные искушения, самые тонкие подвохи, самые незаметные ловушки… Хотя для человека, знакомого со святоотеческой традицией и даже просто с православной литературой, ничего нового здесь нет. В том-то и беда: превозносили Вольтера и иронизировали над Шишковым, восторгались Сведенборгом и понятия не имели о Григории Паламе, восхищались Ницше и не знали Леонтьева, сходили с ума по Бёме и не читали Паисия (Величковского)… Хотели стать людьми «шестой расы», сверхчеловеками, тянулись к топору Раскольникова и не заметили: герою Достоевского ведь диавол убить-то подсказал! Потом он Сонечке сам признался. Федора Михайловича надо было читать внимательнее и с большим доверием, чем западных мистиков»[202].

Можно ли русскую литературу назвать «зеркалом» жизни?

Людям старшего и среднего поколения наверняка известна статья Владимира Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции» (1908), она в советское время была обязательной для изучения в средней школе. Почему я вспомнил эту работу? Потому что в самом заглавии выражена мысль, что писатель, мол, лишь отражает в своих произведениях события, происходящие в стране (в данном случае события, связанные с революцией 1905–1907 годов). На самом деле роль Льва Толстого (да и многих других писателей того времени) не сводится к простому отражению русской жизни, он внес очень заметную лепту в то, чтобы в России началось революционное брожение. У многих почитателей Толстого писатель был примером для подражания. В каком-то смысле можно тему «Толстой и революция» подать с точностью до наоборот: «Русская революция как зеркало Льва Толстого». И действительно многие толстовцы принимали участие в революциях – не только 1905–1907 годов, но также февральской и октябрьской революциях 1917 года. Отечественные писатели и поэты явно не желали довольствоваться ролью наблюдателей и «зеркала» окружающей жизни, они рвались преобразовывать мир.

Любому действию всегда предшествует мысль. В первую очередь, мысль озвученная. И человек несет ответственность за мысль, особенно озвученную и услышанную другими людьми. Один человек может произносить какую-то идею, а практически реализовывать ее могут другие люди, которые ее услышали. Дьявол подбрасывает человеку (как правило, талантливому, известному, авторитетному) какую-то разрушительную, греховную, но внешне красивую и привлекательную мысль. А затем этот талантливый помощник дьявола ретранслирует эту красиво «упакованную» и на первый взгляд убедительную мысль в массы. Массы ее подхватывают и претворяют в жизнь.

Вот, например, в романе Ф. М. Достоевского Иван Карамазов желает смерти своего отца Федора Павловича. Сам убить не желает, полагая (подсознательно), что это грех и преступление. Тем более что постоянно рассуждает о несправедливости этого мира (выражающейся в том числе в убийствах невинных людей, особенно детей). Более того, свое желание смерти отца он озвучивает Смердякову. Последний и убивает Федора Павловича. Н. А. Лобастов пишет: «…Достоевский доказывает романом, что и мысль действует в этом мире. Как окажется, его (Ивана Карамазова – В. К.) свободные желания выполнит Смердяков, убив отца. Тот, кто яростнее всего будет выступать против убийства, и окажется настоящим убийцей. Оказывается, идеи не отражают жизнь, ибо лживы, но созидают жизнь – причем жизнь не гармоничную, а ту самую, которую и отрицает Иван, – лживую. Прав Шатобриан (Франсуа Рене де Шатобриан (1768–1848) – французский писатель, политик и дипломат, один из первых представителей романтизма. – В. К.) нашествие идей опаснее нашествия варваров» […]. Смердяков пытается открыть Ивану глаза на реальность: «Вы жажду имели к смерти родителя». «Чтоб убить – это вы сами ни за что не смогли-с, да и не хотели, а чтобы хотеть, чтобы другой кто убил, этого вы хотели» (11.7). «… Уезжали, значит, мне тем самым точно как бы сказали: это ты можешь убить родителя, а я не препятствую». «Мне и надо было тогда ваше согласие…» И Иван вынужден признать:

«Да, я тогда этого ждал, это правда! Я хотел, я именно хотел убийства!» «Если он убил, то, конечно, убийца и я» (11.7).

Вывод страшен и неумолим: «Вы убили, вы главный убивец и есть, а я только вашим приспешником был, и по слову вашему дело это и совершил» (11.8).

Вот так наше слово отзовется. Так же и революция 1917 года совершится по слову интеллигентных и ищущих справедливости теоретиков типа Ивана. И – писателей в том числе»[203].

Русский писатель Варлам Тихонович Шаламов (1907–1982) в этой связи писал: «Русские писатели-гуманисты второй половины XIX века несут на душе великий грех человеческой крови, пролитой под их знаменами в ХХ веке. Ведь террористы были толстовцами, все фанатики – ученики русского гуманизма»[204].

Удар по русскому языку

О переделке русского языка в начале прошлого века достаточно откровенно писал Л. Д. Троцкий в своей работе «Освобождение слова» (1914): «Литературно-эстетическая “неразбериха” (по Михайловскому “смута”) отчасти уже дореволюционной, а особенно послереволюционной эпохи (речь идет о «первой русской» революции 1905–1907 годов. – В. К.) главным своим объективным результатом имела перестройку языка, стиля, ритма речи, его приспособление к новому темпу событий, новому стилю жизни».

Л. Троцкий был в то время достаточно грамотным журналистом, но порчу русского языка полагал неизбежным и даже полезным процессом. Мол, всякие уродства – неизбежное следствие процесса «естественного отбора» (ссылка на теорию эволюции Дарвина). Мол, все эти уродства со временем станут «отходами» эволюционного процесса, а на выходе родится что-то «совершенное».

Многие русские писатели и патриоты решительно протестовали против разного рода экспериментов с русским языком. Так, в начале прошлого века раздался крик души великого русского писателя А. И. Куприна: «Ради Бога, избранный народ! Не трогайте нашего языка, который вам чужд и который даже от нас, вскормленных им, требует теперь самого нежного, самого бережного и любовного отношения».

Примечательно, что большевики, придя к власти, посчитали неотложным делом внести революционные изменения в русский язык. В 1917–1918 годах молниеносно была проведена орфографическая реформа, которая заключалась в изменении ряда правил русского правописания, что наиболее заметным образом проявилось в виде исключения нескольких букв из состава русского алфавита.

Справедливости ради следует признать, что подготовка реформы была начата в царской России еще в 1904 году. А основные положения готовящейся реформы были опубликованы в 1912 году. В 1917 году, когда победила Февральская революция и у руля власти встало Временное правительство, Министерство народного просвещения объявило о начале реформы. Однако бурные события лета и осени 1917 года сделали невозможным реализацию реформы. Большевики лишь воспользовались многими теми наработками, которые к тому времени имелись в Императорской академии наук.

И. А. Бунин очень образно выразил свое отношение к орфографической реформе большевиков: «По приказу самого Архангела Михаила никогда не приму большевистского правописания. Уж хотя бы по одному тому, что никогда человеческая рука не писала ничего подобного тому, что пишется теперь по этому правописанию».

Наш русский философ Иван Александрович Ильин дал политическую оценку произведенной большевиками революции в языке: «Зачем все эти искажения? Для чего это умопомрачающее снижение? Кому нужна эта смута в мысли и в языковом творчестве?? Ответ может быть только один: всё это нужно врагам национальной России. Им; именно им, и только им».

А наш великий поэт Сергей Есенин в 1924 году писал:

Язык сограждан стал мне как чужой,

В своей стране я словно иностранец.

Не обошел стороной тему коверкания русского языка и засорения его иностранными словами в стране победившего пролетариата сатирик Михаил Зощенко в рассказе «Обезьяний язык» (1925). Вот как он начинается:

«Трудный этот русский язык, дорогие граждане! Беда, какой трудный. Главная причина в том, что иностранных слов в нем до черта. Ну, взять французскую речь. Всё хорошо и понятно. Кескесе, мерси, комси – всё, обратите ваше внимание, чисто французские, натуральные, понятные слова. А нуте-ка, сунься теперь с русской фразой – беда. Вся речь пересыпана словами с иностранным, туманным значением…»

Я не собираюсь описывать те безобразия, которые учинили с русским языком революционеры. Приведу лишь один штрих из той картины разрушения. Революционеры решили нанести решительный удар по Богу и одновременно прославитьбеса. Ведьвомногихрусскихсловахчастица «без-» была заменена на частицу «бес-». В результате появились такие слова: «бесславный» (бес славный), «бесполезный» (бес полезный), «бескультурный» (бес культурный), «бессердечный» (бес сердечный), «бесчеловечный» (бес человечный), «бессовестный» (бес совестный), «беспорядочный» (бес порядочный), «бесценный» (бес ценный), «беспринципный» (бес принципный), «бессмысленный» (бес смысленный), «бессодержательный» (бес содержательный), «беспокойный» (бес покойный) и т. д.

11 февраля 1921 года вышло подписанное председателем СНК РСФСР В. Лениным Положение о народном комиссариате по просвещению. Оно предоставляло наркомату исключительные полномочия в деле образования и воспитания молодежи, в сфере науки, культуры и искусства. Наркомом был назначен А. Луначарский. В 1921 году Наркомпрос закрыл все историко-филологические факультеты в университетах как «устарелые и бесполезные для диктатуры пролетариата». Это был важный шаг по борьбе большевиков с «языковой контрреволюцией», засевшей на филологических кафедрах.

О тех экспериментах с русским языком, которые учинили большевики после революции, можно прочитать в написанной в 1920-е годы книге А. М. Селищева «Язык революционной эпохи. Из наблюдений над русским языком (1917–1926)». О тех мутациях, которые русский язык переживал со времени начала первой революции (1905) до второй и третьей революций (1917) и в первые годы после них, можно узнать из книги С. И. Карцевского «Язык, война и революция», которая писалась также в 20-е годы прошлого века.

Размышляя об итогах переделки русского языка в годы советской истории (особенно ее довоенного периода), наш современный филолог Игорь Кондаков пишет: «Современный Русский человек полагает, что говорит на Русском языке, но это заблуждение. Да, он понимает язык Толстого, Пушкина, но говорит и думает он на новоязыке. Знание людьми слов, употребляемых еще 100 лет назад в России, не означает сохранение чувства языка, мышления, ментальности. Вначале выбросили из алфавита буквы, лишили букв имен: АЗЪ, БУКИ, ВЕДИ, МЫСЛЕТЕ, ГЛАГОЛЬ и т. д. Потом по кирпичику заменялись и вводились новые слова и словечки, чуждые русскому языку».

Итак, любая революция начинается задолго до каких-то событий, видимых и отпечатывающихся в сознании современников, а также последующих поколений (казни королей, штурм Бастилии в 1789 году, взятие Зимнего дворца в октябре 1917 года и т. п.). В сознание людей забрасываются «зерна» новых идей, которые там прорастают в течение многих лет и десятилетий. А забрасываются они туда в виде устных и печатных слов, проникающих в сознание через уши и глаза. Люди привыкли считать революционерами тех, кто стоит на броневиках или находится на баррикадах. Но настоящие революционеры часто остаются в тени. Такие настоящие революционеры готовят свои отравленные «зерна» в виде новых слов и новояза и планомерно забрасывают их в мозг тех, кого они привыкли называть «быдлом» и «баранами».

«Поэтические» эксперименты с русским языком

Большевики в своей массе были крайне далеки от литературы и искусства. Более того, они относились к ним как к пережиткам буржуазного строя. Кстати, Ленин не был исключением. Искусство и литература его интересовали исключительно как средства пропаганды. Так, он обратил внимание на примкнувшего к большевикам мещанина Ефима Придворова, который хотя и не был из пролетариев, но «косил» под них, сочиняя грубоватые и безыскусные стишки, частушки, прибаутки. Вождю мирового пролетариата показалось, что слог Ефима Придворова идеален для рабочих. С того времени он стал называть себя Демьяном Бедным и «поэтом-большевиком». А в 1923 году Троцкий наградил его орденом Красного Знамени с формулировкой: «Меткий стрелок по врагам трудящихся, доблестный кавалерист слова». Демьян Бедный коверкал русский язык, считая, что правильный язык – буржуазное наследие и пережиток. Уже в 30-е годы слава Демьяна Бедного как «пролетарского поэта» стала закатываться. И вот тогда появились нелицеприятные оценки творчества Демьяна (до этого никто не рисковал подвергать сомнению это творчество). Вот, например, слова поэта Лебедева-Кумача: «Нужно убрать ту матерщину со сцены и из поэзии, которую разводит Демьян и делает эту матерщину официальным языком советской поэзии».

Свое революционное призвание некоторые российские писатели и поэты видели в том, чтобы произвести переворот не только в мировоззрении граждан, но и в языке. Началось самое настоящее литературное хулиганство, порча слов. С помощью словесных эпатажей поэты пытались привлечь к себе внимание публики, добиться славы. Вот примеры таких слов-самоделок (эпатажной лексики), создававшихся поэтами начала прошлого века:

В. Хлебников – небич, речар, кричак, смехач, плясавица, любовица;

А. Блок – надвьюжный;

В. Маяковский – поэтино сердце, людогусь, громадье, многопудье, молоткастый, серпастый [паспорт], разулыбить, прозаседавшиеся, мандолинить;

С. Есенин – клененочек, вербенята;

А. Белый – безбочь, собство, спаха;

И. Северянин – среброгорлый май, крутобрегое озеро, кружеветь, ажурь, воль, круть, лиловь, смуть, хрупь, ручейково, павлиньево, воскрыля к звезде;

С. Кирсанов – кордильерствовать, океанствовать.

Недавно перечитывал роман Ф. М. Достоевского «Бесы». Вы, наверное, помните такого героя романа, как капитан Игнат Тимофеевич Лебядкин. Федор Михайлович описывает его весьма экзотическую наружность, а затем раскрывает его нутро: беспробудное пьянство, скандальные романчики с мадам Виргинской и домогательства к молодой девушке Лизавете, побои своей сестры Марии и т. п. Читателю также запоминается поэтическое «творчество» Игната. У Достоевского в романах есть и другие герои, которое не чужды поэзии, но только Лебядкин удостаивается столь частого воспроизведения Федором Михайловичем его «творчества». Игнат очень плодовит, катализатором его вдохновения является алкоголь. А поскольку пьян он бывает круглосуточно, то и процесс сочинительства непрерывен. Вот образчики его поэтических «шедевров»:

Жил на свете таракан,

Таракан от детства,

И потом попал в стакан,

Полный мухоедства…

Или:

Любви пылающей граната

Лопнула в груди Игната…

Лебядкин – карикатура на будущих поэтов-авангардистов, футуристов и откровенных литературных хулиганов, которые, подобно черту из табакерки, выскочили в ХХ веке на трибуны и сцены и в состоянии алкогольно-наркотического опьянения начали мучить публику. В одной из публикаций, описывающей капитана Лебядкина, читаем[205]:

«Несносность Лебядкина-поэта особенно состоит в том, что он не просто занимается рифмованным словоблудием, но и жаждет быть услышанным, терроризирует публику своим “талантом” вплоть до скандалов… Достоевский образом этого стихотворца словно предсказал целое нашествие подобных лебядкиных на русскую литературу в начале XX века, когда скандальность сделалась вывеской различных авангардистов от поэзии. Достоевский благодаря дару провидца сумел увидеть и показать этот, тогда еще только нарождающийся тип поэта-скандалиста».

Скандальной поэзией баловались и поэты позднего советского периода. Например, Е. Евтушенко и А. Вознесенский. В наших учебниках по литературе об этих словесных вывертах пишут достаточно толерантно: мол, поэты имеют право на творчество, а то, что они «изобретают», – даже «освежает» наш «застоявшийся» русский язык. Слова-уроды называются стандартным термином: «неологизмы». Слава Богу, вся эта эпатажная словесная муть за пределы столицы не выходила. Это был язык «творческой» интеллигенции, которой не только русский, но даже французский язык уже наскучил.

«Россию убила литература»

Следует иметь в виду, что большинство писателей и поэтов напрямую к революции не призывали. Они лишь готовили почву для нее. Если они иногда и использовали слово «революция», то либо в переносном смысле, либо до конца не понимая, что это страшное явление. Имело место либо легкомыслие, либо невежество. Но когда тучи революции уже собрались над Россией, послышались раскаты грома и вспышки молний, многих деятелей литературы обуял какой-то неведомый им доселе дух, они вошли в состояние самой настоящей одержимости. Видимо, духи злобы поднебесной установили над некоторыми поэтами и писателями свою власть, когда они еще в разных салонах и литературных кружках начали опасные «творческие» эксперименты. Игра со словами оказалась не столь безобидной, как казалось некоторым служителям Мельпомены[206]. В начале ХХ века поэзия свидетельствовала о нашествии на Россию новоявленных духов мирового зла. При этом чувствовалось, что поэты не просто пророки или бесстрастные наблюдатели, они активные участники всех революционных непотребств. Их революционным, а правильнее сказать, демоническим энтузиазмом пропитаны строки новых стихов и поэм. Вот, например, что пишет Федор Сологуб[207]:

И верен я, отец мой Дьявол,

Обету, данному в злой час,

<…>

Тебя, отец мой, я прославлю

В укор неправедному дню,

Хулу над миром я восславлю,

И соблазняя, соблазню.

Философ Иван Александрович Ильин так характеризовал подобные сатанинские вирши: «Это был уже зрелый дух безбожия, большевизма и революции». Еще одним ярким примером того, как поэты неожиданно входили в состояние революционной одержимости, является поэма Александра Блока «Двенадцать»:

Товарищ, винтовку держи, не трусь!

Пальнем-ка пулей в Святую Русь —

В кондовую,

В избяную,

В толстозадую!

Эх, эх, без креста!

<…>

В зубах – цигарка, примят картуз,

На спину б надо бубновый туз!

<…>

Эх, эх, согреши!

Будет легче для души!

<…>

Эх, эх!

Позабавиться не грех!

Запирайте етажи,

Ныне будут грабежи!

Отмыкайте погреба —

Гуляет нынче голытьба.

<…>

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем,

Мировой пожар в крови —

Господи, благослови!

Эти строки принадлежат тому самому Блоку, который еще недавно писал «Стихи о прекрасной даме» (цикл из 129 стихотворений, первая публикация в 1904 году). А теперь чувствовалось, что Блок считает себя пророком эпохи и он уверен, что революционная вакханалия возглавляется Самим Спасителем.

Иван Ильин писал по поводу «Двенадцати» Блока: «Эту поэму “Двенадцать” Блок писал, сам захваченный соблазнами революции. И в соблазнах этих пытался договорить, будто впереди всего этого дела, в котором уголовщина и безумие, ожесточение и черная злоба попытались отменить и добить Россию, – будто впереди этого дела с кровавым флагом и в белом венчике из роз шел Христос, Сын Божий. Русская поэзия пала в этот момент, ослепла, обезумела, но, обезумев, дала точную в своей отвратительности картину большевистской революции»[208].

Но дальше всех пошел, увы, Сергей Есенин. Его короткая поэма «Инония» (1920) – поистине чудовищный «манифест антихриста». В ней есть страшные строки:

Тело, Христово Тело,

Выплевываю изо рта…

<…>

…Проклинаю тебя я, Радонеж,

Твои пятки и все следы!..

<…>

Новый на кобыле

Едет к миру Спас.

Наша вера – в силе.

Наша правда – в нас!

Такое богохульство и Демьян Бедный переплюнуть не мог!.. Не в этом ли «антихристовом манифесте» была заложена «мина» самоубийства поэта?

Большинство русских писателей и поэтов в начале ХХ века соблазнились романтикой революции и добровольно встали на службу темным духам.

Итак, даже та литература, которую условно можно назвать «дворянской» (писатели принадлежали к образованному сословию), сыграла столь критическую роль в подготовке «русских» революций (и даже продолжала подливать масло в огонь революций, когда они уже начались).

Но была еще литература «разночинцев». Которые, иногда формально также принадлежа к сословию дворян, проявляли крайне радикальные взгляды и даже были готовы срубить сук, на котором сидели. Т. е. они прямо призывали к революции. Примером крайней нетерпимости (или, как сейчас сказали бы, экстремизма) был литературный критик Виссарион Белинский (позднее большевики отнесли его к разряду «революционных демократов»). Его называли «неистовым Виссарионом». В своем революционном экстремизме он мог конкурировать с наиболее «пламенными» большевиками. Вот одно из его высказываний: «Я начинаю любить человечество по-маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнем и мечом истребил бы остальную…»[209]

А на смену «разночинцам», или «революционным демократам», пришло новое поколение писателей, поэтов и критиков, которые представляли «пролетарскую» литературу. Она появилась в России на рубеже XIXXX веков и выполнила роль своеобразного «катализатора», усилившего разрушительное действие всей предыдущей литературы. Символом «пролетарской литературы» стала «Песня о буревестнике» (1901) М. Горького. Буревестник в этой поэтической прокламации и был символом грядущей революции. Максим Горький встал во главе этой новой, «пролетарской» литературы, призванной разрушить старый мир и построить рай на земле, причем не в одной России, а во всем мире (что сопрягалось с идеей «всемирной пролетарской революции» Л. Троцкого). Это был самый настоящий переворот в литературе. Горькому нравилась фраза, выражавшая суть новой, «пролетарской» культуры: «Художник не ищет истины, он создает ее». Короче говоря, литература приобрела ярко выраженный идеологический характер.

Идея мировой революции, рожденная в «пролетарской» литературе, заразила российскую интеллигенцию, в том числе литературную. Я уже назвал Александра Блока и Федора Сологуба. Но в этот список следует включить и Валерия Брюсова, Максимилиана Волошина, Андрея Белого, Велимира Хлебникова, Михаила Кузмина… Впрочем, все они постепенно начинали прозревать, но судьба их незавидна. Д. С. Мережковский еще до революции предрекал, что лучшей растопкой для пожара революции будет творческая интеллигенция: «Если теперь Россия – сухой лес, готовый к пожару, то русские декаденты – самые сухие и самые верхние ветки этого леса: когда ударит молния, они вспыхнут первые, а от них весь лес»[210].

Еще раз обращусь к Виктору Острецову, который прямо утверждает, что «русские» революции были подготовлены «властителями человеческих душ» – писателями: «В автобиографиях революционеров всех мастей можно отметить одно важное место: решительно все говорят, что пришли в революционные организации через чтение классической литературы. Одни отмечают “Дым” Тургенева, другие – “Бесы” Достоевского, третьи – стихи Некрасова. Декабристы в числе своего идейного багажа, приведшего их к бунту, называли и “Историю” Карамзина среди других сочинений. Именно “гуманизм” ведет народы к одичанию, опустошает душу»[211].

Приведу еще одно высказывание Василия Розанова, который упомянут выше (я его вспоминал в связи с его заявлением о «безответственности» русской литературы). Василий Васильевич обвиняет литературу в ее прямой причастности к трагическим событиям в России в 1917 году: «Приказ № 1, превративший одиннадцатью строками одиннадцатимиллионную русскую армию в труху и сор, не подействовал бы на нее и даже не был бы вовсе понят ею, если бы уже 3/4 века к нему не подготовляла вся русская литература… Собственно, никакого сомнения, что Россию убила литература»[212].

Литературные пророчества XIX века о грядущей революции

Предвидится страшная, колоссальная стихийная революция, которая потрясет все царства мира изменением лика мира всего. Но для этого потребуется сто миллионов голов. Весь мир будет залит реками крови.

Федор Михайлович Достоевский, («Дневник писателя» за 1877 год)

Не пророчества, но прозрения

Было бы несправедливым утверждение о том, что вся русская литература позапрошлого века готовила почву для революций ХХ века. Были в России писатели, поэты, которые прекрасно понимали, куда неслась «русская тройка»: «Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа» (из поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души»). Большинство писателей и поэтов даже не ставили подобного вопроса и уж тем более не думали над ответом.

Но были все-таки некоторые, кто думал и даже давал свои ответы. Суть ответов была такова: Русь несется к великой смуте и революции. Таких немногочисленных литераторов при их жизни, как правило, не воспринимали и даже считали не вполне адекватными, но уже в ХХ веке называли «пророками». Конечно, «пророки» – натяжка и даже метафора. Преподобный Антоний Великий говорил: «И люди, и Ангелы – и те, и другие не знают будущего, а одной только Божественной Троице принадлежит знание будущего, и предосмысления будущего. <…> чтó узнают из вышней премудрости, то они и говорят»[213].

Скорее, наиболее глубокие писатели и поэты не пророчествовали, а предчувствовали и на основе своих предчувствий предупреждали, предсказывали, предугадывали. И даже писатели и поэты с самой тонкой интуицией далеко не во всех случаях предугадывали грядущие события, случались и серьезные ошибки. О том, что в строгом смысле слова предсказания писателей нельзя называть «пророчествами», пишет богослов и культуролог Александр Буздалов[214]: «Лучшим доказательством того, что даже те “пророчества” Достоевского, которые исторически, казалось бы, сбылись (касающиеся материалистического социализма, в частности), были осуществлены не в результате действия Святого Духа (как в пророчествах в собственном, или ортодоксальном значении этого термина: “не человек тот, кто изрекает пророчества, но Дух Божий; Он принимает вид и образ в пророках…” (святой Ириней Лионский. Доказательства апостольской проповеди, § 49), но в результате несовершенного человеческого “мудрования” (“разумения” “падшего естества”, искаженного греховными страстями ума “ветхого Адама”), являются значительные погрешности и неточности даже этих предсказаний. Кроме того, сам Достоевский не считал эти историософские этюды своими главными пророчествами как духовным завещанием потомкам».

Наверное, все литераторы XIX века (да и не только литераторы, но и люди искусства, философы – одним словом, творческая интеллигенция) в душе считали себя пророками. Понимая свое творчество в духе стихотворения А. С. Пушкина «Пророк», заключительные строки которого представляют собой обращение Бога к поэту:

Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей.

Что ж, действительно многие писатели и поэты в XIX веке по-своему жгли глаголом сердца людей. Но, как мы показали выше, источником их глаголов был отнюдь не Бог. Их глаголы имели другое происхождение: они были горячим дыханием огненной геенны, которое через сердца доверчивых людей воспалило пожар так называемой «русской» революции.

Но были писатели и поэты, которые свои ощущения будущего строили на Евангелии и Предании Церкви, которые давали глубокое понимание движущих сил истории и содержали предупреждения человечеству в случае его отклонения от заданного Богом пути. По сути, так называемые предсказания литераторов о будущих катаклизмах ХХ века лишь переложение вечных евангельских пророчеств на язык художественных произведений. То, что некоторые восторженные поклонники русских писателей и поэтов называют «пророчествами», наверное, правильнее называть «прозрениями». Автор «прозревает» и начинает понимать вечные истины христианской метафизики истории.

Прозрения русских поэтов

Предчувствия, или прозрения начинаются с А. С. Пушкина. Вот что об этом пишет известный русский философ Николай Бердяев: «Пушкин чувствовал бунтарскую стихию в русском народе и предвидел возможность “русского бунта, бессмысленного и беспощадного”. И в наиболее гармоническом Пушкине нельзя найти полной гармонии, и он чувствовал нездоровость, разорванность и неправду императорской России»[215].

Наверное, самым потрясающим по своей остроте является стихотворение М. Ю. Лермонтова «Предсказание»:

Настанет год – России черный год —

Когда царей корона упадет,

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь;

Когда детей, когда невинных жен

Низвергнутый не защитит закон;

Когда чума от смрадных, мертвых тел

Начнет бродить среди печальных сел,

Чтобы платком из хижин вызывать;

И станет глад сей бедный край терзать,

И зарево окрасит волны рек —

В тот день явится мощный человек,

И ты его узнаешь – и поймешь,

Зачем в руке его булатный нож.

И горе для тебя! Твой плач, твой стон

Ему тогда покажется смешон;

И будет всё ужасно, мрачно в нем,

Как плащ его с возвышенным челом.

Это стихотворение, написанное в 1830 году в духе романтизма, предсказываетужасыреволюцииигражданской войны в России почти за век. Произведение было настолько шокирующим, что, конечно, цензура не позволила его публиковать. Напечатано оно было впервые в 1862 году в заграничном издании, а в России появилось только после 1905 года. О стихотворении не знали не только простые люди, но даже русские цари. Русский философ и публицист Петр Струве (1870–1944), уже находясь в эмиграции после революции 1917 года, так комментировал стихотворение Лермонтова: «Первая часть этого стихотворения – именно теперь, после революции 1917 и последующих годов, – производит огромное впечатление, как историческое прозрение, потрясающее своей правдой»[216].

Упомянутый выше философ Николай Бердяев в своей книге «Истоки и смысл русского коммунизма» (1937) на третье место среди русских поэтических пророков (после А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова) ставит Федора Тютчева. И в качестве примера тяжелых предчувствий поэта приводит следующий отрывок:

…Человек, как сирота бездомный,

Стоит теперь и немощен и гол,

Лицом к лицу пред этой бездной темной…

И чудится давно минувшим сном

Теперь ему всё светлое, живое,

И в чуждом, неразгаданном, ночном

Он узнает наследье роковое.

Это фрагмент из стихотворения «Святая ночь на небосклон взошла…», написанного в период между 1848 и 1850 годами. Н. Бердяев пишет: «Третий великий русский поэт, Тютчев, имел скорее консервативное миросозерцание, чем революционное. Но он всё время чувствовал, что на мир надвигается страшная революция. В странном контрасте со своим консервативно-славянофильским миросозерцанием Тютчев остро чувствовал в мире хаотическую, иррациональную, темную, ночную стихию. Наброшенный на мир покров гармонии и порядка в аполлонических формах представлялся ему непрочным и тонким»[217].

Но я бы не согласился с Бердяевым, что в приведенном отрывке (да и в других стихах Тютчева) мы видим предсказание грядущей русской смуты. Скорее, Тютчева можно отнести к поэтам, которые чувствовали и отражали в своих произведениях общий процесс мировой апостасии и приближение апокалиптических времен. И тут Тютчев не одинок, поэты апокалиптического предчувствия были и до Тютчева, и после него. Так, Андрей Белый даже написал большую статью «Апокалипсис в русской поэзии» (1905), в которой к названной группе поэтов отнес тех же Пушкина и Лермонтова. А далее продолжил ряд следующими поэтами: Федор Тютчев, Афанасий Фет, Владимир Соловьев, Валерий Брюсов, Александр Блок[218].

Первые прозрения русской прозы

А что можно сказать о русских прозаиках? Я бы начал список с Ивана Сергеевича Тургенева. Хотя его сегодня принято относить к писателям либерального толка, однако, как мне кажется, это не вполне справедливо. Ведь в своем романе «Отцы и дети» он как раз показал те угрозы, которые несет в себе либерализм с его идеями материализма, рационализма, прагматизма, позитивизма и прочих атеистических изысков. Главный герой романа Евгений Базаров является олицетворением поколения «детей», увлекшихся либерализмом. Ему противостоят помещики Кирсановы (Николай и Павел). Они на фоне Базарова выглядят консерваторами и даже ретроградами. Но самое удивительное, что, по сути, их взгляды также можно назвать либерализмом. Не буду погружать читателя в детали романа, но лично мое понимание его таково: либерализм – прогрессирующая болезнь русского общества, особенно его элиты. И каждое последующее поколение будет неизбежно отрицать предыдущее. Это некий процесс непрерывной духовной энтропии. Чем он закончится, кажется, не знает даже сам Тургенев. Именно Тургенев привносит в обиход понятие «нигилизм» (отрицание всего и вся), позволяющее лучше понять угрозы русской цивилизации. Базаров своим кредо объявляет беспощадное отрицание, своей миссией – «расчистить место». Когда Павел Петрович осторожно возражает, что, мол, надобно и созидать, Евгений гордо заявляет, что, прежде чем строить, надо место расчистить. Итак, Базаров полон желания «разрушить до основания». Базарову были неизвестен текст «Интернационала», но его составляли те, кто были последователями Базарова: «весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…». Иван Сергеевич своим романом не предсказывал никаких конкретных катастроф в России, но при этом он заряжает читателя чувством непреходящей тревоги. Роман «Отцы и дети» – предупреждение, хотя и не очень внятное. Ибо Иван Сергеевич сам до конца не сумел в себе побороть либерала. В романе Базаров нелепым образом умирает. Таково интуитивное желание Тургенева остановить наступление нигилизма в России. Но ответить на вопрос, как это сделать в реальной жизни, а не в литературной фантазии, Иван Сергеевич так и не сумел.

Впрочем, есть точка зрения, что среди русских прозаиков были прозрения русской смуты еще до И. С. Тургенева. Например, Н. А. Бердяев в своей работе «Духи русской революции» отсчет ведет от Н. В. Гоголя.

Вот его мнение[219]:

«Все хари и рожи гоголевской эпопеи появились на почве омертвения русских душ. Омертвение душ делает возможными чичиковские похождения и встречи. Это длительное и давнее омертвение душ чувствуется и в русской революции. Потому и возможен в ней этот бесстыдный торг, этот наглый обман. Не революция сама по себе это создала. Революция – великая проявительница, и она проявила лишь то, что таилось в глубине России. Формы старого строя сдерживали проявления многих русских свойств, вводили их в принудительные границы. Падение этих обветшалых форм привело к тому, что русский человек окончательно разнуздался и появился нагишом. Злые духи, которых видел Гоголь в их статике, вырвались на свободу и учиняют оргию. Их гримасы приводят в содрогание тело несчастной России. Для Хлестаковых и Чичиковых ныне еще больший простор, чем во времена самодержавия. И освобождение от них предполагает духовное перерождение народа, внутренний в нем переворот. Революция не является таким переворотом. Истинная духовная революция в России была бы освобождением от той лживости, которую видел в русских людях Гоголь, и победой над той призрачностью и подменой, которые от лживости рождаются. Во лжи есть легкость безответственности, она не связана ни с чем бытийственным, и на лжи можно построить самые смелые революции. Гоголю открывалось бесчестье как исконное русское свойство. Это бесчестье связано с неразвитостью и нераскрытостью личности в России, с подавленностью образа человека. С этим же связана и нечеловеческая пошлость, которой Гоголь нас подавляет и которой он сам был подавлен […]. Русская революция есть трагикомедия.

Это – финал гоголевской эпопеи. И, быть может, самое мрачное и безнадежное в русской революции – это гоголевское в ней».

Ф. М. Достоевский

Конечно, среди всех русских литераторов «пророческого» толка XIX века на первое место всегда ставят Федора Михайловича Достоевского. Предсказания о русской смуте разбросаны у него по всем произведениям, особенно они ярко выражены в романах «Преступление и наказание», «Бесы», «Идиот», «Братья Карамазовы». И, конечно, в «Дневниках писателя».

Н. А. Лобастов пишет, что на пророчества Достоевского обратили внимание лишь спустя четверть века после смерти писателя: «Достоевскому не верили. Осознание масштабов бедствия произошло только во время революции 1905–1907 годов, когда террористами было убито шестнадцать с половиной тысяч человек. А окончательно согласились с ним только после 1917 года, сидя в лагерях или на чужбине». А если отсчитывать от времени романа «Преступление и наказание» (первая публикация в 1866 году) до времени октябрьского переворота 1917 года, то получается более полувека.

Достоевский как бы продолжает тему нигилизма, начатую Тургеневым в «Отцах и детях» (кстати, роман Федору Михайловичу очень понравился). В письме великому князю Александру Александровичу (будущему императору Александру III) в 1873 году Достоевский пишет: «Наши Белинские и Грановские не поверили бы, если бы им сказали, что они прямые отцы Нечаева»[220].

Пророческий намек на будущую революцию – убийство старухи-процентщицы студентом Раскольниковым в романе «Преступление и наказание». Этот герой разрешает себе «кровь по совести». И таких героев по России были тысячи. Убийство процентщицы – единичный, неорганизованный террор. А уже после выхода романа террор в России приобрел уже черты организованного. В момент выхода романа прозвучали выстрелы террориста Дмитрия Каракозова, попытавшегося убить императора Александра II. За ним последовали выстрелы и бомбы таких «героев», как С. Нечаев, В. Засулич, С. Халтурин, А. Желябов, С. Перовская, А. Ульянов (старший брат В. Ленина) и др. Но по-прежнему террор имел моральное оправдание, был якобы «по совести». Идейные последователи Родиона Раскольникова полагали, что рано или поздно они завершат череду убийств, на этом процессе будет поставлена точка, общество станет наконец идеальным. Увы, тогдашние читатели (за редкими исключениями) не поняли, кто или что такое образ Раскольникова и его теории нравственного обоснования нарушения шестой заповеди («Не убий»).

Николай Бердяев в своей работе «Миросозерцание Достоевского» считает, что указанный роман представляет собой диагноз, выставленный России: «Тема Раскольникова означает кризис гуманизма, конец гуманистической морали»[221].

Современный литературовед Н. А. Лобастов о романе «Преступление и наказание»[222]: «В том и состоит заслуга Достоевского, что он социальные теории привел в романе именно к убийству в итоге, что так поразило современников. Писатель просто довел до логического конца то, о чем все бредили. В этом, заметим, и состоит роль литературы в обществе. Ведь писатель этим фантазированием предугадал будущие трагедии! Поэтому убийство у него надо рассматривать не как крайность обезумевшего героя, не как социальный протест, не порождение капитализма или мрачного Петербурга, а как доведение до логического конца гуманистических теорий».

Уже открыто о грядущей революции Достоевский пишет в романе «Бесы», увидевшем свет в 1872 году. Роман очень подробно изучен русскими и зарубежными литературоведами и философами. Вот, например, размышления о «Бесах» в работе Н. Бердяева «Духи русской революции»[223]:

«Достоевский открыл одержимость, бесноватость в русских революционерах. Он почуял, что в революционной стихии активен не сам человек, что им владеют не человеческие духи. Когда в дни осуществляющейся революции перечитываешь “Бесы”, то охватывает жуткое чувство. Почти невероятно, как можно было всё так предвидеть и предсказать. В маленьком городе, во внешне маленьких масштабах давно уже разыгралась русская революция, и вскрылись еще духовные первоосновы, даны были ее духовные первообразы. Поводом к фабуле “Бесов” послужило нечаевское дело. Левые круги наши увидели тогда в “Бесах” карикатуру, почти пасквиль на революционное движение и революционных деятелей. “Бесы” были внесены в index книг, осужденных “прогрессивным” сознанием. Понять всю глубину и правду “Бесов” можно лишь в свете иного сознания, сознания религиозного; эта глубина и эта правда ускользает от сознания позитивистического. Если рассматривать этот роман как реалистический, то многое в нем неправдоподобно и не соответствует действительности того времени. Но все романы Достоевского неправдоподобны, все они написаны о глубине, которую нельзя увидать на поверхности действительности, все они были пророчеством. Пророчество приняли за пасквиль. Сейчас, после опыта русской революции, даже враги Достоевского должны признать, что “Бесы” – книга пророческая. Достоевский видел духовным зрением, что русская революция будет именно такой и иной быть не может. Он предвидел неизбежность беснования в революции. Русский нигилизм, действующий в хлыстовской русской стихии, не может не быть беснованием, исступленным и вихревым кружением. Это исступленное вихревое кружение и описано в “Бесах”…»

А вот работа известного русского философа Ф. А. Степуна «”Бесы” и большевистская революция»[224]. Приведу небольшую выдержку: «Интересно, что, мечтая о великой революционной смуте, Верховенский (Петр Верховенский в романе – главный идейный вдохновитель революционной ячейки. – В. К.) жалел о том, что мало остается времени и что в России нет пролетариата. Этими жалобами он касался разногласий между народниками и Плехановым, за примирением которых Вера Засулич в 1881 году обращалась к Карлу Марксу. Думаю, что не будет преувеличением сказать, что Достоевский предчувствовал, что социалистическая революция будет произведена по рецепту Нечаева и Ткачева, то есть преждевременно и без участия необходимого для нее пролетариата. Предчувствия его сбылись».

Еще более глубоко и продуманно Достоевский обосновывает неизбежность грядущих потрясений в России в последнем своем романе – «Братья Карамазовы», вышедшем в 1880 году. Тогда многие воспринимали роман как «Историю одной семейки» (именно так называется первая книга романа). На первый взгляд это была действительно «история» одного семейства с трагедиями, нестроениями, постоянными конфликтами, сложными связями с внешним миром, история о том, как рушилась семья. Но ведь это было предупреждение и для всей России, тревожно сигналившее о приближающейся угрозе не только для семьи, но и для державы. Любовь уходит, эпидемия ненависти выходит за пределы семьи, захватывает весь мир. Она проникает даже через монастырские стены.

Николай Бердяев, анализируя роман «Братья Карамазовы», особенно останавливается на фигуре Ивана Карамазова как типичного героя того времени: «Философом русского нигилизма и атеизма является Иван Карамазов. Он провозглашает бунт против Бога и против Божьего мира из очень высоких мотивов, – он не может примириться со слезинкой невинно замученного ребенка. […]

Иван Карамазов – мыслитель, метафизик и психолог, и он дает углубленное философское обоснование смутным переживаниям неисчислимого количества русских мальчиков, русских нигилистов и атеистов, социалистов и анархистов. В основе вопроса Ивана Карамазова лежит какая-то ложная русская чувствительность и сентиментальность, ложное сострадание к человеку, доведенное до ненависти к Богу и божественному смыслу мировой жизни. Русские сплошь и рядом бывают нигилистами-бунтарями из ложного морализма. Русский делает историю Богу из-за слезинки ребенка, возвращает билет, отрицает все ценности и святыни, он не выносит страданий, не хочет жертв. Но он же ничего не сделает реально, чтобы слез было меньше, он увеличивает количество пролитых слез, он делает революцию, которая вся основана на неисчислимых слезах и страданиях. В нигилистическом морализме русского человека нет нравственного закала характера, нет нравственной суровости перед лицом ужасов жизни, нет жертвоспособности и отречения от произвола. […]

Достоевский… вскрыл духовную подпочву нигилизма, заботящегося о благе людей, и предсказал, к чему приведет торжество этого духа. Достоевский понял, что великий вопрос об индивидуальной судьбе каждого человека совершенно иначе решается в свете сознания религиозного, чем в тьме сознания революционного, претендующего быть лжерелигией.

Достоевский раскрыл, что природа русского человека является благоприятной почвой для антихристовых соблазнов. И это было настоящим открытием, которое и сделало Достоевского провидцем и пророком русской революции. Ему дано было внутреннее видение и видение духовной сущности русской революции и русских революционеров».

И уже бесконечное количество жестких предупреждений или сравнительно мягких намеков о возможных кровавых последствиях либерализма и нигилизма в «Дневнике писателя», выходившем в виде журнала в 1876–1877 и 1880–1881 годах. Вот один из фрагментов «Дневника», относящийся к ноябрю 1877 года[225]: «Не имея инстинкта пчелы или муравья, безошибочно и точно созидающих улей и муравейник, люди захотели создать нечто вроде человеческого безошибочного муравейника. Они отвергли происшедшую от Бога и откровением возвещенную человеку единственную формулу спасения его: “Возлюби ближнего как самого себя” – и заменили ее практическими выводами вроде: “Chacun pour soi et Dieu pour tous”

[Каждый за себя, а Бог за всех (франц.)] – или научными аксиомами вроде “борьбы за существование”. Не имея инстинкта животных, по которому те живут и устраивают жизнь свою безошибочно, люди гордо вознадеялись на науку, забыв, что для такого дела, как создать общество, наука еще всё равно что в пеленках. Явились мечтания. Будущая Вавилонская башня стала идеалом и, с другой стороны, страхом всего человечества. Но за мечтателями явились вскоре уже другие учения, простые и понятные всем, вроде: “Ограбить богатых, залить мир кровью, а там как-нибудь само собою всё вновь устроится”. Наконец, пошли дальше и этих учителей, явилось учение анархии, за которою, если б она могла осуществиться, наверно бы начался вновь период антропофагии, и люди принуждены были бы начинать опять всё сначала, как тысяч за десять лет назад. Католичество понимает всё это отлично и сумеет соблазнить предводителей подземной войны. Оно скажет им: “У вас нет центра, порядка в ведении дела, вы раздробленная по всему миру сила, а теперь, с падением Франции, и придавленная. Я буду единением вашим и привлеку к вам и всех тех, кто в меня еще верует”. Так или этак, а соединение произойдет. Католичество умирать не хочет, социальная же революция и новый, социальный период в Европе тоже несомненен: две силы, несомненно, должны согласиться, два течения слиться. Разумеется, католичеству даже выгодна будет резня, кровь, грабеж и хотя бы даже антропофагия».

Видите, как осторожно, чтобы не пугать читателя, выражается Достоевский. Вместо «каннибализм» или «людоедство» – «антропофагия». А ведь события всего ХХ века – сплошная антропофагия. И Федор Михайлович говорит здесь не только о России, но и обо всем мире. Две мировые войны унесли десятки миллионов человеческих жизней. Разве это не антропофагия, или каннибализм?

А мысль насчет муравейника? В Советской России была сделана попытка создания такого муравейника. А сегодня мы видим, что такой муравейник уже создается для всего человечества. Достоевский говорит о Вавилонской башне. А разве нынешняя глобализация не есть создание такой башни, которая уже успела стать «страхом всего человечества»?

А мысли о католичестве, которое ради своего выживания ухватилось за социалистическую идею? Ради того, чтобы сохранить свое влияние в массах, оно занялось земными делами, где-то сотрудничая с социалистами и где-то пытаясь занять их место.

Приведу еще некоторые пророческие строки Достоевского из его «Дневника писателя» за 1877 год[226]:

«Предвидится страшная, колоссальная стихийная революция, которая потрясет все царства мира изменением лика мира всего. Но для этого потребуется сто миллионов голов. Весь мир будет залит реками крови».

«Бунт начнется с атеизма и грабежа всех богатств. Начнут низлагать религию, разрушать храмы и превращать их в стойла, зальют мир кровью, а потом сами испугаются…»

Приведенные записи «Дневника писателя» были сделаны за сорок лет до трагических событий 1917 года. Последующие семьдесят лет подобные откровения писателя власти скрывали от публики, их нельзя было найти даже в спецхранах.

Наконец, следует заглянуть и в переписку Достоевского. Там тоже имеется немало мыслей, которые позднее были подтверждены событиями «русских» революций и мятежей.

Вот, например, письмо Федора Михайловича к секретарю «Московских ведомостей» Н. А. Любимову: «Наши социалисты сознательные лгуны, не признающиеся, что идеал их есть идеал насилия над человеческой совестью и низведения человечества до стадного скота»[227].

Были предупреждения и мрачные прогнозы и со стороны ряда других писателей и поэтов. Например, от современника Федора Михайловича – писателя М. Е. Салтыкова-Щедрина. Достоевский и Салтыков-Щедрин – люди с разными взглядами, разным пониманием русского народа и России[228]. Но, тем не менее, некоторые предсказания и предупреждения Михаила Евграфовича очень напоминают прозрение Достоевского. Вот, например, выдержка из сатирического романа «Современная идиллия» (1877–1883)[229]:

«А программа наша вот какова. Чтобы мы говорили, а прочие чтобы молчали. Чтобы наши затеи и предложения принимались немедленно, а прочих желания чтобы оставались без рассмотрения. Чтобы нас, мерзавцев, содержали в холе и в неженье, прочих всех в кандалах. Чтобы нами сделанный вред за пользу считался, прочими всеми, если бы и польза была принесена, то таковая за вред бы считалась. Чтобы об нас, об мерзавцах, никто слова сказать не смел, а мы, о ком задумаем, что хотим, то и лаем!»

Но, еще раз повторю, в позапрошлом веке аудитория в своей массе воспринимала подобные сигналы вяло. Публика либо подозревала авторов в неадекватности, либо же считала, что авторы просто желают поднять адреналин в крови читающей публики. Прозрения стали приходить лишь в годы революции 1905–1907 годов.

Откровения Ф. М. Достоевского и сегодняшний день

Количество «литературных пророков» в начале ХХ века резко увеличилось. Но их произведения даже в переносном смысле нельзя было назвать «пророчествами». Это были «картинки с натуры». После 1917 года большая часть «литературных откровений» о грядущей антропофагии была закрыта для свободного доступа в СССР. С конца 1980-х – начала 1990-х с этих «откровений» были сняты запретные грифы. Хотелось бы надеяться, что «пророчества» найдут своего читателя. А главное, помогут извлечь нужные уроки. То, что писал полтора столетия назад Федор Михайлович Достоевский о «бесах», стремящихся уничтожить Россию, религию, человека, сохраняет свою актуальность и для нас, живущих в «демократической» России. Приведу лишь некоторые выдержки из его романа «Бесы»:

Ставрогин, мы сделаем смуту – всё поедет с основ. Раскачка пойдет такая, какой еще мир не видал. Все рабы в рабстве равны…

Мы провозгласим разрушение… почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! Но надо, надо косточки поразмять. Мы пустим пожары… Мы пустим легенды… Тут каждая шелудивая «кучка» пригодится. Я вам в этих же самых кучках таких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут, да еще за честь благодарны останутся… Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам…

…каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов.

Не нужно высших способностей – их изгонят или казнят. Чуть-чуть семей…

Жажда образования есть уже жажда аристократическая. Чуть-чуть семейство или любовь, вот уже и желание собственности. Мы уморим желание; мы пустим пьянство, сплетни, доносы; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство… Необходимо лишь необходимое – вот девиз земного шара отселе…

Все эти реформы нынешнего царства произвели то, что им нужно было произвести – волнения, а главное – беспорядок.

Беспорядок – чем хуже, тем лучше. Кажется, это вы сказали, что если в России бунт начинать, то непременно чтоб с атеизма.

Русский бог уже спасовал перед “дешевкой”. Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты. Вы думаете, этому рады?

Как только в наши руки попадет – мы, пожалуй, вылечим – и если потребуется, мы на 40 лет в пустыню выгоним.

Но одно или два поколения разврата теперь необходимо, разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую трусливую, жестокую, себялюбивую мразь – вот чего надо! А тут еще свеженькой кровушки подпустить, чтобы попривык…

А я бы… – вскричал Лямшин, – взял бы этих девять десятых человечества, если уж некуда с ними деваться, и взорвал их на воздух, а оставил бы только кучку людей, образованных…

Разве мы не видим в сегодняшней России всего этого? История повторяется. Мы уже прошли свою революцию 1905–1907 годов. Это трагические события 1991 года (распад СССР) и 1993 года (расстрел Белого дома). А теперь на всех парах мчимся к своему 1917 году. Получается, что Достоевский смотрел вперед не на сорок-пятьдесят лет, а на полтора столетия и даже более. Мысли Достоевского – даже не «пророчества». Скорее, это православная метафизика истории. Противостояние «божьего народа»[230] и «бесов» было и до Достоевского. Оно будет и после нас, до последних времен истории. Давайте вчитываться в Достоевского, а главное, давать отпор «бесам». Новых «антропофагий» Россия уже не вынесет.

Русская литература. Такая ли она русская?

Другая злая у нас вещь – наша литература, западным духом наполненная…

Завязли в грязи западной по уши…

Святитель Феофан Затворник

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда…

Анна Андреевна Ахматова, русская поэтесса

Литература русская и русскоязычная

Если буквально воспринимать слова В. В. Розанова, то получается, что Россию убила «русская литература». Но в том-то и дело, что она была русской лишь по именам авторов литературных произведений и по языку, на котором писались книги (да и то не всегда это был вполне русский язык, нередко был «порченым»).

А по своему духу она была от России (не географического понятия, а как православной цивилизации) далека. А зачастую даже враждебна ей. Она находилась под сильным влиянием писателей европейских, которые уже были «зеркалом» цивилизации, утратившей свою связь с Богом. Европейские писатели и философы по-своему выражали ту мысль, которая в наиболее лаконичной форме была озвучена Фридрихом Ницше: «Бог умер!»

Увы, во многих произведениях русской литературы Бог также умер или же находился при смерти. Вот нелицеприятные слова святителя Феофана Затворника о западных влияниях на нашу литературу: «Другая злая у нас вещь – наша литература, западным духом наполненная… Завязли в грязи западной по уши…»[231]

Некоторые из так называемых «русскоязычных» писателей даже не скрывали своего преклонения перед западной литературой, философией, наукой. Вот, например, герой романа Ф. М. Достоевского «Бесы» некто писатель Кармазинов. Примечательно, что Кармазинов не любит Россию, равнодушен к народу: «На мой век Европы хватит», – вот его позиция, неприемлемая для Федора Михайловича.

А вот фрагмент из романа Ф. М. Достоевского «Идиот», беседа Евгения Павловича Радомского с дочерьми генерала Епанчина Александрой и Аделаидой:

«– Неужели и в литературе ничего не было национального? – перебила Александра Ивановна.

– Я в литературе не мастер, но и русская литература, по-моему, вся не русская, кроме разве Ломоносова, Пушкина и Гоголя.

– Во-первых, это не мало, а во-вторых, один из народа, а другие два – помещики, – засмеялась Аделаида.

– Точно так, но не торжествуйте. Так как этим только троим до сих пор из всех русских писателей удалось сказать каждому нечто действительно свое, свое собственное, ни у кого не заимствованное, то тем самым эти трое и стали тотчас национальными. Кто из русских людей скажет, напишет или сделает что-нибудь свое, свое неотъемлемое и незаимствованное, тот неминуемо становится национальным, хотя бы он и по-русски плохо говорил. Это для меня аксиома».

Итак, сомнения в русскости отечественной литературы были, оказывается, еще в XIX веке. Большинство российских писателей, как полагают участники приведенной выше беседы, занимаются заимствованиями у иностранных авторов.

Влияние Байрона

Взять, например, увлечение многих русских писателей и поэтов первой половины XIX века английским поэтом-романтиком Джорджем Гордоном Байроном (1788–1824). В Европе даже появилось литературное течение, получившее название «байронизм» (подражание Байрону). Он перекинулось и на Россию. И Байрон, и байронизм – еще один шаг в деле разрушения христианства. Чего стоит, например, его мистерия «Каин» (1821), в которой он «реабилитирует» первого убийцу в истории человечества!

В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона есть даже довольно большая статья «Байронизм в русской литературе»[232]. Из нее мы узнаем, что «с именем английского поэта связано известное под именем байронизма литературно-общественное настроение, которое явилось результатом впечатления, произведенного на всю образованную Европу как гениальными произведениями Байрона, так и своеобразной судьбой его. Тем же словом “байронизм” мы привыкли обозначать факты влияния поэзии Байрона на творчество наших поэтов, преимущественно Пушкина и Лермонтова. Знакомство русского литературного мира с Байроном относится к самому началу двадцатых годов. К этому времени русские поклонники Байрона имели уже в руках его “Чайльд-Гарольда” и первые четыре песни “Дон Жуана”, не говоря уже о таких произведениях, как “Беппо”, “Гяур” и “Шильонский узник”. Совершенство стихов, живость красок в картинах, которые с такой свободой набрасывал Байрон, и изящество иронии, которой дышит непринужденная беседа английского поэта с читателем о самых жгучих вопросах жизни и духа, волновавших мыслящий мир того времени, естественно влекли к Байрону общие симпатии; его поэзия субъективной меланхолии и мрачного протеста против сложившегося на свете порядка вещей находила себе отголосок во всякой отзывчивой душе. И прежде всего русской поэзии и вместе с тем русскому самосознанию нравилась эта субъективная меланхолия, или иначе, личная разочарованность, недовольство самим собой».

Под влиянием Байрона находился ранний А. С. Пушкин. Со временем он сумел преодолеть это увлечение. В стихотворении Александра Пушкина «К морю» (1825) поэт назвал Наполеона и Байрона «властителями дум». В России многие писатели и поэты стремились стать «властителями дум» русского народа. Кстати, позднее полусерьезно, полуиронично так стали называть представителей творческой интеллигенции в нашей стране.

Байронизм достаточно негативно оценивался еще до революции. Но вот грянули «русские» революции, и пагубность увлечения русской интеллигенции и русских литераторов Байроном стала еще очевидней. Вот, например, святитель Василий (Преображенский), епископ Кинешемский в «Беседах на Евангелие от Марка» пишет: «Человеческая душа представляет собой чудесное зеркало, которое не только отражает предметы внешнего мира, но и фотографирует их, то есть задерживает в себе. […] Сильнее всего действуют на душу и прочнее в ней сохраняются впечатления, полученные от живой личности. Живое от живого – это закон биологии. Эти впечатления живут годами, часто остаются на всю жизнь и влияют настолько сильно, что нередко совершенно перерождают человеческую душу: человек начинает подражать тем лицам, которые особенно затронули его чувство и воображение, и мало-помалу становится на них похожим. Он преображается в тот же образ. Мы знаем, какое громадное влияние на русское общество имел в свое время английский поэт лорд Байрон и как под этим влиянием увлекающиеся читатели копировали героев его произведений, иногда довольно неудачно»[233].

А вот мнение современных авторов. Журналист и блогер Владимир Еремин пишет: «Его (Байрона – В. К.) поэзия сильнейшим образом повлияла на творчество Пушкина и Лермонтова. Возможно даже утверждать, что, не будь Байрона, мир бы не увидел “Евгения Онегина” и “Героя нашего времени”. Пушкин, по собственному признанию, “с ума сходил от Байрона” и приближал образ Онегина к байроническим героям Беппо и Дону Жуану. “У нас одна душа, одни и те же муки”, – так Лермонтов говорил о Байроне и не скрывал того, что в Печорине пытался создать один из отечественных вариантов байроновского отшельника, а в Грушницком – пародию на типичного байронического героя»[234].

А вот мнение православного автора В. К. Романченко: «Вместо “байронизма” и его влияния на русскую литературу не уместнее ли говорить о сатанизме как истоке подобного творчества? Печорины, онегины, рудины охвачены тем же мятежным духом, что и Байрон, готовые на любую, но только не христианскую смерть […] Байронизм, ницшеанство, романтизм, героизм, эстетика уродливого и безнравственного исходят из опустошенной души. Отсюда и революции – еще одна рана на теле вырождающейся цивилизации»[235].

Влияние Гёте

Наверное, еще большее влияние на души российской творческой интеллигенции оказал немецкий писатель Иоганн Вольфганг Гёте (1749–1832). Особенно большой популярностью и у публики, и у писательской братии в России пользовались два произведения Гёте – «Страдания юного Вертера» и «Фауст». «Нашим современникам, читавшим “Страдания юного Вертера”, – пишет Ю. Воробьевский, – трудно поверить, что в свое время этот роман, заканчивающийся самоубийством героя, получил невероятную славу… Увы, хотя Карамзин написал, что “Злощастный Вертер не закон”, роман породил целую серию русских подражаний и в литературе, и в жизни»[236]. Прошло совсем немного времени с момента появления на свет «Юного Вертера» Гёте (первое издание – 1774), как у нас появляется российская версия под названием «Российский Вертер». Герой российской версии – безмерно увлеченный романом Гёте молодой человек «пылкого сложения, чувствительного сердца» – добровольно уходит из жизни. Причем сам автор книги, повторяя судьбу литературных героев, совершил самоубийство вскоре после написания повести. А кто же автор? – Сушков Михаил Васильевич, начинающий и весьма талантливый поэт-переводчик. А жизнь его оборвалась в возрасте… 17 лет! Вот что читаем об этой эпидемии самоубийств, индуцированной «Юным Вертером», в Энциклопедии Брокгауза и Ефрона: «На современников же, на молодежь, увидевшую, как в зеркале, отражение своих дум и тревог, роман не мог не подействовать потрясающим образом… Среди сродных Вертеру, измученных рефлексией неудачников стали учащаться случаи самоубийства, иногда с гётевским романом в руках. Увлечение переходило в настоящую эпидемию, furor Wertherinus»[237]. Как пишет Ю. Воробьевский, «Гёте писал, что сам подумывал о самоубийстве. Но руки на себя наложил его литературный герой. Сколько юных вертеров пойдут потом по страшному пути в реальной жизни! Этой жертвой Гёте как бы откупился от ада. На время»[238].

Еще более знаменитое произведение Гёте – «Фауст» (над этой пьесой писатель трудился с 1774 по 1831 год). О Гёте и «Фаусте» написаны сотни книг, тысячи статей, сняты фильмы, герои «Фауста» изображены на картинах и даже в скульптурах. Опять-таки литературный романтик Гёте (как и Байрон) реабилитирует зло. В данном случае – демона (Мефистофеля) и его слугу (доктора Фауста). По крайней мере, у этих «героев» имеются положительные качества, которые порождают даже некоторые симпатии со стороны читателя. Православный писатель Юрий Воробьевский пишет по поводу «Фауста»: «Да, не очень привычный для времен Гёте образ демона. Знаменитый поэт явно приукрасил бесяру. Но самое главное, изобразил его – ни больше, ни меньше – служителем Бога. Бог не только терпит, но и утверждает злой замысел Мефистофеля. Он даже сознается в некоторой привязанности к Дьяволу. “К таким, как ты, вражду не ведал я” […] Да, Гёте как будто выполнял “пиаровскую” акцию. Если предположить, что это так, то ее заказчиком был сам ад»[239].

Но, наверное, наиболее откровенно немецкий писатель свою антипатию по отношению к христианству продемонстрировал в поэме «Коринфский гость». Архимандрит Рафаил (Карелин) пишет об этом произведении Гёте: «…там он писал, что христианство уничтожило любовь и дружбу между людьми, что смерть Христа была началом потока крови. Язычество вызывало у него восторг, как истинная красота и человечность. Поэма “Коринфский гость” заканчивалась призывом – “к нашим древним полетим богам”»[240]. А как иначе? Ведь Гёте был масоном-розенкрейцером, причем особой тайны из этого он не делал. А кому служили масоны и розенкрейцеры, мы с вами хорошо знаем. «Гёте заслужил похвалу от Энгельса не за свои труды по естествознанию или за художественные произведения, а за то, что слово “Бог” было для него непереносимо и вызывало нечто вроде психической аллергии. Существует мнение, что главное произведение Гёте “Фауст”, которое он писал в течение всей жизни, является сборником мистерий розенкрейцеров или, по крайней мере, вариациями на эту тему»[241].

Но что самое удивительное – немецким писателем и его творением восхищалась российская интеллигенция, многие писатели и поэты стремились подражать Гёте. На рубеже XIX–XX веков культ Гёте, доктора Фауста, Мефистофеля вновь взлетел. Литературе и искусству «серебряного века» такие «герои» были очень нужны. В 1899 году весь культурный мир отмечал 150-летие со дня рождения Гёте. Россия также праздновала эту юбилейную дату: «Зыбкий демон утвердился в мраморе каббалиста Антокольского. Громовым хохотом Шаляпина полетел под сводами Большого театра: “Люди гибнут за металл. Сатана там правит бал…” Но главное – уже позже – сделал для него Михаил Булгаков (написал роман «Мастер и Маргарита». – В. К.)»[242].

Немного нашлось в дореволюционной России людей, которые сумели выразили свое неприятие творчества Гёте. Одним из них был К. Н. Леонтьев[243]. Он писал: «…а знаете, кого я всей душой теперь ненавижу? Не угадаете. Гёте. Да, от него заразились и все наши поэты, и мыслители, на чтении которых я имел горькое несчастие воспитаться и которые и в жизни меня столько руководили! “Рассудочный блуд, гордая потребность развития какой-то моей личности”… и т. д. Это ужасно! Нет, тут нет середины! Направо или налево! Или христианство и страх Божий, или весь этот эстетический смрад блестящего порока!»[244]

Беспочвенность творческой интеллигенции России

Журналист Владимир Еремин в короткой заметке перечисляет основных европейских писателей, оказавших в позапрошлом веке наибольшее влияние на русскую литературу. Среди англичан, кроме упомянутого Байрона, это также Вальтер Скотт и Чарльз Диккенс. Первый из них оказал влияние на Пушкина, второй – на Толстого, Достоевского, Гончарова, Тургенева. На Достоевского, в частности, большое впечатление оказал роман Диккенса «Холодный дом». Среди немцев, кроме упомянутого Гёте, также Гофман и Шиллер. Среди французов – Бальзак, Гюго, Флобер и Стендаль. Ими увлекались Тургенев, Чернышевский, Толстой, Достоевский. Так, на Толстого большое впечатление оказали произведения Стендаля. Толстой очень хорошо отзывался о Викторе Гюго, считал роман «Отверженные» лучшим произведением той эпохи, и позаимствовал из него многие мотивы для своего «Воскресения». А образ Анны Карениной имеет сходство с госпожой Бовари из романа Гюстава Флобера[245].

Все эти примеры доказывают тезис о беспочвенности российской творческой интеллигенции, который в порядке самокритики был сформулирован некоторыми ее представителями после революции 1917 года. Вот что писал в эмиграции накануне Второй мировой войны русский философ Николай Бердяев (1874–1948) о беспочвенности российской интеллигенции в целом и литературной интеллигенции в частности: «Для интеллигенции характерна беспочвенность, разрыв со всяким сословным бытом и традициями, но эта беспочвенность была характерно русской. Интеллигенция всегда была увлечена какими-либо идеями, преимущественно социальными, и отдавалась им беззаветно. Она обладала способностью жить исключительно идеями. По условиям русского политического строя интеллигенция оказалась оторванной от реального социального дела, и это очень способствовало развитию в ней социальной мечтательности. В России самодержавной и крепостнической вырабатывались самые радикальные социалистические и анархические идеи. Невозможность политической деятельности привела к тому, что политика была перенесена в мысль и в литературу. Литературные критики были властителями дум социальных и политических. Интеллигенция приняла раскольнический характер, что так свойственно русским. Она жила в расколе с окружающей действительностью, которую считала злой, и в ней вырабатывалась фантастическая раскольничья мораль. Крайняя идейная нетерпимость русской интеллигенции была самозащитой; только таким путем она могла сохраниться во враждебном мире, только благодаря своему идейному фанатизму она могла выдержать преследования и удержать свои черты. Для русской интеллигенции, в которой преобладали социальные мотивы и революционные настроения, которая породила тип человека, единственной социальностью которого была революция, характерен был крайний догматизм…»[246]

Несколько позднее Иван Солоневич в «Народной монархии» (1951) писал о такой отличительной особенности дворянской интеллигенции России, как преклонение перед чужеземной культурой и философией: «Дворянское поколение, пришедшее на смену пышной эпохе первых побед, – вот той эпохе, о которой так сладко и так лицемерно рассказал нам Толстой в “Войне и мире”, попало в уже сложившуюся социальную обстановку и в уже сложившуюся культурную традицию. Дворянин кающийся и дворянин секущий, разночинец бунтующий – все они воспитывались на одних и тех же Дидеротах, Вольтерах и Гегелях. “Вооружаясь культурой”, они ничего другого найти не могли, ничего другого не было. И самые реакционные круги правящего слоя и самые революционные из разночинцев – все они в одинаковой степени впитывали в себя чужую и ненужную культуру. Или точнее – обрывки чужих и ненужных культур. Восторгались перед сахаринными Мадоннами и отворачивались от суровых рублевских “ликов”. Падали ниц перед “страною святых чудес” и презирали святые подвиги нашего прошлого. Подбирали малейшие осколки европейских развалин и не замечали Спаса-на-Нередице. Изучали Плутарха или Аристотеля, но не имели понятия о Степенной книге или о Ниле Сорском. Россия была захолустьем. Глубоким, азиатским захолустьем просвещенного Запада. Нутряная, инстинктивная любовь к Родине переплеталась и с презрением, и с негодованием: неужели же нельзя эту русскую дубину обтесать под Лейбница, Вольтера, Канта, Гегеля, Маркса? Неужели нельзя сделать из нее человека?»

В приведенном фрагменте Иван Солоневич подчеркивает, что дворянство само воспитывалось на идеях французского Просвещения и немецкой философии и пыталось воспитывать народ в духе европейской философии рационализма (Лейбниц), французского Просвещения (Вольтер), немецкой классической философии (Кант, Гегель), марксизма (Маркс). А кроме того, дворянство расширяло свою эрудицию, читая древних мыслителей – Плутарха и Аристотеля.

Времена менялись, у российской интеллигенции появлялись новые культурные и философские кумиры, но все они по-прежнему иноземного происхождения. А это означает, что раскол общества сохранялся[247].

Итак, беспочвенность российской интеллигенции связана с другими важными отличительными ее особенностями. Представители этого сословия (или, выражаясь языком советского времени, «прослойки») были раскольниками, нетерпимыми фанатиками и революционерами. Это был их modus vivendi – способ существования и выживания[248]. При этом значительная часть их революционного фанатизма и энергии сублимировала в литературу. Это было и относительно безопасно для интеллигенции (зачем лезть на баррикады?). И довольно эффективно (через художественные произведения можно было спровоцировать выйти на баррикады миллионы людей).

Не буду отнимать хлеб у филологов и литераторов. Пусть они продолжат перечисление примеров влияния европейских безбожных писателей на русскую литературу. Именно поэтому ей и не удалось стать действительно «русской» и «национальной». Бог для русского писателя если и не умер, то, по крайней мере, стал неинтересен. Его в литературе заменил европейский гуманизм. Непривычно строго, но справедливо об этом пишет В. Острецов: «Сколько бы мы ни вчитывались в строки “Капитанской дочки”, сколько ни восхищались прелестью стиха в “Евгении Онегине”, сколько бы ни вникали в глубины мысли Достоевского, мы ни на секунду не увеличим ни свой от Бога данный нам разум, ни его мыслительные способности, не приблизим себя к истине и не получим импульс к борьбе за национальную независимость. Ибо ясно, что сам смысл слова “национальный” нами утрачен, а из произведений классиков его не выловишь… Там один “гуманизм”. Именно он погубил историческую Россию»[249].

Итак, национальной культуры в России уже почти нет. Может быть, она существовала в допетровской Руси, но, после того как император Петр I «прорубил окно в Европу», в Россию хлынула европейская безбожная культура, которая стала разлагать и уничтожать нашу национальную культуру. Но Россия, как пророчествовал старец Филофей в начале XVI века, переняла эстафету от Византии – второго Рима, стала третьим Римом, а четвертому не бывать. Россия выполняет роль «удерживающего», ограждающего мир от прихода антихриста. И роль «удерживающего» она выполняла (и до сих пор еще выполняет) отнюдь не с помощью своей культуры, а с помощью христианской Церкви. В. К. Романченко пишет: «Культурная жизнь в России есть подражание культуре Запада. Только в религии она самобытна, являясь наследницей Византии. Оттого она ненавидима и презираема многими, воспринявшими идеи гуманизма и демократии»[250].

О работниках «литературного цеха»

Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые.

Мф. 7:18

«Литература есть творчество развратных людей»

Творчество, называемое «художественной литературой», осуществляемое без Бога, неизбежно будет менять смысл слов Библии. Если всё называть своими именами, то это уже не творчество, а разрушение и вредительство. Известный подвижник епископ Варнава (Беляев) дал такое определение этому «творчеству»: «Литература есть творчество развратных людей»[251].

Данный тезис подкрепляется подборкой материалов, собранных в книге Ю. Ю. Воробьевского «Бумагия»[252]. Книга содержит портретный ряд, включающий таких известных на весь мир писателей, как Гёте, Гейне, Бальзак, Мопассан, Байрон, Хаксли, Толстой, Чехов, Андреев, Есенин, Блок, Маяковский, Брюсов, Горький и т. д. Наверное, было бы слишком опрометчиво всех героев из этого ряда причислять к категории «развратных людей», но то, что реальные портреты из указанной галереи сильно отличаются от привычного нашего о них представления, причем не в лучшую сторону, – факт. У этих работников «литературного цеха» имелись такие «слабости», которые заставляют усомниться в том, что они действительно могут претендовать на роль «властителей человеческих дум». А также задуматься о том, не властвовал ли кто-нибудь умами этих писателей и поэтов.

Центральной фигурой стал писатель Михаил Афанасьевич Булгаков, автор знаменитого романа «Мастер и Маргарита», которым еще в советское время зачитывалась советская интеллигенция. В заключительной части своей книги Воробьевский пишет: «Эта книга, как вы поняли, не только о Булгакове и не столько о нем. Он – лишь один из наиболее ярких примеров того, как значительная часть мировой культуры стала демоническим “проектом”. У этого спецпроекта много целей: внушение идей самоубийства, наркотизации, революции, отмены христианской морали»[253].

Говорят, что личность автора книги не так важна. Главное, какова сама книга. Это в корне не так. Мы должны помнить евангельские слова Христа: «Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь. Итак по плодам их узнаете их» (Мф. 7:18–20). Прежде чем снимать плоды с дерева и тем более вкушать их, было бы неплохо присмотреться к дереву. А также при случае поинтересоваться, что стало с теми людьми, которые уже снимали плоды с дерева и вкушали их.

Так вот, те «деревья», которые составляют красивый на первый взгляд «лес» под названием «художественная литература», оказываются деревьями «худыми». При внимательном рассмотрении писатели, которых наградили званием «инженеров человеческих душ» и возвели на пьедестал полубогов, являют собой очень жалкую картину. Дьявол при подборе кадров в «литературный цех» проводит тщательный отбор на конкурсной основе. Туда попадают люди не просто со «слабостями», а с ярко выраженными страстями: любостяжания, властолюбия, пьянства, плотской похоти, зависти и многих других. Но на первых местах в квалификационных требованиях дьявола стоят неприятие Бога (а еще лучше – ненависть к Нему) и желание человеческой славы.

Я еще буду говорить о таких «слабостях» работников «литературного цеха», как пьянство и наркотики. Но в категорию «разврата» они не очень вписываются. Пьянство и наркомания – извращения, которые затрагивают лично того человека, который им предается. Разврат же, согласно толковым словарям, – термин, описывающий половую распущенность, нарушение норм общественной морали в области сексуальных отношений, в более широком значении слова понимается как отсутствие скромности и стыдливости, испорченность нравов, низкий моральный уровень поведения в обществе. На тему разврата в среде творческой богемы написаны десятки, если не сотни книг. Даже касаться этой темы не хочется. Но разврат – непременная особенность писательского мира. Впрочем, интерес к разврату в российской элите появился еще во второй половине XVIII века, когда дворянство получило право вести праздную жизнь (указ императора Петра III 1762 года об освобождении дворянства от обязательной военной службы)[254]. В конце XVIII века в Россию стали проникать сомнительные французские книги, содержащие соблазнительные сюжеты и склоняющие читателей к разврату. В 1785 году вышел в свет порнографический роман маркиза де Сада «120 дней Содома, или Школа разврата». В своих произведениях он стал проповедником свободных нравов и изображал поведение человека, с которого сняты все ограничения, начиная от социальных и заканчивая религиозными (отрицание Бога, всех моральных норм и правил, как религиозных, так и общечеловеческих принципов поведения в семье и обществе). Его произведения содержат многочисленные детальные описания сцен извращенных форм секса, инцеста, жестокости (отсюда термин «садизм») и убийств жертв сексуального насилия. Когда-то половая распущенность понималась как нарушение библейской заповеди «Не прелюбодействуй» (седьмая из десяти заповедей). Уже к концу XIX – началу XX века под половой распущенностью стали понимать «содомские грехи». Под ними понимаются грехи любодеяния между людьми одного пола. Этот грех зародился в Содоме, о чем написано в книге Бытие: «Еще не легли они спать, как городские жители, Содомляне, от молодого до старого, весь народ со всех концов города, окружили дом и вызвали Лота и говорили ему: где люди, пришедшие к тебе на ночь? выведи их к нам; мы познаем их» (Быт. 19:4–5).

Среди писательской богемы содомские грехи стали восприниматься как «норма» еще в XIX веке. С начала XX века они уже особенно и не скрывались. Более того, склонность человека к подобным грехам постепенно становилась своеобразным пропуском в «литературный цех». В качестве примера можно привести атмосферу, которая царила в «литературном цехе» во времена «серебряного века» в России. Выберу лишь одну фигуру – Михаила Алексеевича Кузмина (1872–1936). Известный русский литератор (поэт, прозаик, драматург, переводчик, критик) и композитор «серебряного века». Первый в России мастер свободного стиха. Входил в первую десятку самых знаменитых поэтов «серебряного века». Прославился не только тем, что начал традицию свободного стиха, но и тем, что повестью «Крылья» (1906) открыл в русской художественной прозе тему однополой любви. Свои гомосексуальные связи не скрывал. Связей этих было очень много. Поначалу они были за пределами круга литературной богемы. Но когда на Кузмина обрушилась богемная слава, в его спальне «на смену безвестным купцам и приказчикам-старообрядцам, молодым людям без определенных занятий и весьма низкого образовательного ценза пришли художники самого элитарного московского и петербургского круга»[255]. На сентябрь – октябрь 1906 года приходится краткий роман с Константином Сомовым (известным художником, основателем общества «Мир искусства»), а на октябрь – декабрь того же года – страстная связь с другим художником, Сергеем Судейкиным, нашедшая отражение в незавершенной повести «Картонный домик». Конец этой связи положил внезапный брак Судейкина с балериной Ольгой Глебовой. В мае 1910 года начались отношения с юным гусаром (и начинающим поэтом) Всеволодом Князевым (позднее он кончит жизнь самоубийством). С весны 1913 года постоянным спутником Кузмина становится молодой художник и литератор Юрий Юркун. С 1916 года до конца жизни они жили в квартире № 9 в доме № 17 по улице Спасской в Петербурге[256].

Вот лишь один штрих картины той атмосферы, которая царила в мире литературной богемы Петербурга. Разве после такого «литературного Содома» удивительно, что в России разразилась революция? Слава Богу, что Россию не постигла участь того, ветхозаветного Содома, который, как известно, был полностью уничтожен серным дождем.

Современный православный писатель В. К. Романченко обращает внимание на тесную связь между тем, что создает литератор, и тем, как он живет: «Характер художественных произведений имеет тесную связь с характером внешней и внутренней жизни их авторов. По буре страстей, изображенных в художественных произведениях, можно судить о буре страстей, пережитых художником. Изломанность судеб гениальных людей происходит оттого, что они все силы полагают на служение своему таланту, а не на воссоздание в себе образа Божия. Не позавидуешь им»[257].

Литераторы в жизни. Зарисовки с натуры

У Федора Михайловича Достоевского есть много интересных зарисовок «с натуры», отражающих атмосферу жизни литераторов того времени (60–70-е годы XIX века). Вот, например, роман «Бесы». Одна из главных героинь романа Варвара Петровна Ставрогина приехала из провинции в Петербург и решила издавать там литературный журнал, а заодно организовать для творческих людей столицы «салон». Такой «салон» был создан. Хроникер (от лица которого идет повествование) рисует обобщенный портрет всякой столичной «литературной сволочи», посещающей вечера Варвары Петровны: «Она позвала литераторов, и к ней их тотчас же привели во множестве. Потом уже приходили и сами, без приглашения; один приводил другого. Никогда еще она не видывала таких литераторов. Они были тщеславны до невозможности, но совершенно открыто, как бы тем исполняя обязанность. Иные (хотя и далеко не все) являлись даже пьяные, но как бы сознавая в этом особенную, вчера только открытую красоту. Все они чем-то гордились до странности. На всех лицах было написано, что они сейчас только открыли какой-то чрезвычайно важный секрет. Они бранились, вменяя себе это в честь. Довольно трудно было узнать, что именно они написали; но тут были критики, романисты, драматурги, сатирики, обличители. <…> Явились и две-три прежние литературные знаменитости, случившиеся тогда в Петербурге и с которыми Варвара Петровна давно уже поддерживала самые изящные отношения. Но, к удивлению ее, эти действительные и уже несомненные знаменитости были тише воды, ниже травы, а иные из них просто льнули ко всему этому новому сброду и позорно у него заискивали…» Надо сказать, что Варвара Петровна не выдержала, вечера прекратила и вернулась к себе в провинцию. Описанная в «Бесах» атмосфера «литературных вечеров» весьма напоминала ту, которая была в реальных «салонах» предреволюционного времени.

Наиболее известными в Петербурге были салон поэта Вячеслава Иванова и его супруги Лидии Зиновьевой-Аннибал (известный как «Башня»), литературный салон супругов поэтов Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус, а также салоны Варвары Икскуль фон Гильденбрант, Паллады Богдановой-Бельской, Лили Брик и т. д.

Наверное, наиболее известным (можно сказать, скандально знаменитым) был салон Вячеслава Иванова «Башня», проходивший по средам в доме№ 35 по Таврической улице с угловым эркером-башней. Бывавший в «Башне» философ Николай Бердяев называл салон «духовной лабораторией». Какие эксперименты проводились в этой «лаборатории»? Вот одна из написанных в наше время картинок, восстанавливающих атмосферу бурной жизни «Башни»[258]:

«Пестрая компания – яркие сюжеты. Собрание вываливается на крышу, и Блок, взгромоздившись на раму для телефонных проводов, в пятый раз, на бис, бубнит “Незнакомку”. Кузмин “приятным баском” напевает за роялем “Александрийские песни”. Задразненный символистами Гумилев впервые произносит слово “акмеизм”. Мейерхольд ставит в “Башенном театре” кальдероновское “Поклонение Кресту”, изобретая трюки в духе commedia dell’arte, Судейкин же мастерит для действа свои лучшие, быть может, костюмы. Луначарский обсуждает с Бердяевым и Розановым, можно ли в русском пролетариате видеть перевоплощение античного Эроса.

В Россию ницшеанца Вячеслава Иванова и его экстравагантную – красный хитон и рыжая копна волос – супругу, аристократку-социалистку, Лидию Зиновьеву, взявшую литературный псевдоним Аннибал (в роду значился арап Петра Великого), привела революция: здесь становилось интереснее, чем в дряхлеющей Европе (они приехали в Россию из Швейцарии. – В. К.). У них был дар собирать людей: набежали символисты, подтянулись будущие акмеисты, соседи снизу, из школы Званцевой, привели с собой весь “Мир искусства”, Мейерхольд – театр Комиссаржевской. Обсуждали синтетический театр будущего. Проповедовали дионисийство и мистический анархизм. Думали, как лучше сочетать индивидуализм с соборностью. Ниспровергали буржуазные устои, собирались практиковать оргии и свободную любовь на античный манер – ведь недаром же Иванов штудировал римскую историю у самого Теодора Моммзена. Впрочем, до дела, кажется, не дошло (если не считать компанию Кузмина, компетентную в этом вопросе и без всякого Моммзена) – разве что супруги Ивановы расстроили брак супругов Волошиных, а Зиновьева-Аннибал незадолго до смерти написала лесбийскую повесть “Тридцать три урода”, запрещенную цензурой в либеральнейшем 1907-м. Словом, “духовная лаборатория”, как это называл Бердяев, жила не скучно. […] Нагрянул отряд городовых… Башенных ниспровергателей буржуазности, несмотря на все их старания, так и не записали в революционеры, разве что в 1990-е, когда об ивановских дионисийцах заговорили как о пионерах отечественного гей-движения. Кто из этих модников, пророчествовавших о грядущих потрясениях, мог подумать, что из музыки революции родится такая трагедия?»

В советское время писателей и творческую интеллигенцию в целом было принято называть «властителями дум», «инженерами человеческих душ», «совестью народа» и т. п. А почитайте дневники нашего известного писателя Корнея Чуковского о невидимой для простого народа стороне жизни «властителей дум»[259]. Разгул страстей, порой переходящий в самый настоящий разврат! Вот страничка дневников, относящаяся к началу 1930-х годов: «…похоже, что в Москве всех писателей повысили в чине. Все завели себе стильные квартиры, обзавелись шубами, любовницами, полюбили сытую жирную жизнь». А вот запись, относящаяся к 1957 году: «Как отвратительны наши писательские встречи. Никто не говорит о своем – о самом дорогом и заветном. При встречах очень много смеются – пир во время чумы, – рассказывают анекдоты, уклоняются от сколько-нибудь серьезных бесед. Вчера были Алигер, Берестов и Нилин. Нилин рассказал анекдоты… Вот таких рассказов у писателей множество. А о чем-нибудь путном – ни звука». Запись 1964 года: «Гулял по Переделкину с Нилиным, Заходером и Максимом Поляновским – каждые пять минут – новый анекдот». Запись 1968 года: «Чтобы жить на широкую ногу, Сологуб превратился в графомана-халтурщика. Количество своей литературной продукции он увеличил раз в десять. Порою доходило до плагиата».

Да, судя по тону записей, Корней Иванович возмущается подобными писателями и их непристойным поведением. Но взгляд на всю эту богемную жизнь у него достаточно своеобразный – с позиций норм внешнего приличия и даже эстетики. Анализируя дневниковые записи К. И. Чуковского, Н. А. Лобастов пишет: «От своей идеи культуроцентричности он (Чуковский – В. К.) никак не может отойти. Главное – культура и эстетика, а нравственность вторична. “Это напоминает мне случай с Анной Радловой, – объясняет свою позицию Чуковский. – Она гнусно переводила Шекспира. Я доказал это. Но она продолжала процветать. Но вот она ушла в лагерь Гитлера, – и тогда официально было признано, что она действительно плохо переводила Шекспира”. То есть при лояльности Системе готовы простить всё, а при отступлении от официальной идеологии припомнить – тоже всё. В духе ленинского “Нравственно всё, что отвечает классовым интересам”»[260].

О некоторых «слабостях» «властителей человеческих дум»

Пьянство – это добровольно накликаемый бес, через сластолюбие вторгающийся в душу.

Святитель Василий Великий

Мне так и надо жить, безумно и вульгарно,

Дни коротать в труде и ночи в кабаке,

Встречать немой рассвет тоскливо и угарно,

И сочинять стихи о смерти, о тоске.

Мне так и надо жить. Мучительную долю

Гореть в страстном огне и выть на колесе

Я выбрал сам. Убил я царственную волю,

В отравах утопил я все отрады, все.

Федор Кузьмич Сологуб «Пьяный поэт», 1914

При написании этой книги я решил не только освежить в памяти наиболее известные литературные произведения зарубежных и отечественных «властителей человеческих дум», но также познакомиться с их биографиями. Жизненные истории авторов литературных шедевров очень разные. Но при всей пестроте биографий заметил одну особенность, которая присуща, по крайней мере, каждому второму работнику «литературного цеха». Речь идет о привязанности к «допингу» в виде алкоголя и наркотических средств. Каждый второй – это применительно к кругу наиболее известных писателей и поэтов. Статистика условная, ибо у меня не было возможности заниматься глубоким изучением жизненных историй всех литераторов. Но следует признать, что до меня уже другие люди занимались изучением данного вопроса и сделали некоторые обобщения, которыми я отчасти воспользовался. Примечательно, что многие писатели и поэты не просто имели алкогольную и наркотическую зависимость. Для них вино и наркотическое зелье были некими необходимыми средствами литературного творчества. Нередко еще они дополнялись женщинами, которых по привычке называли «музами». Без этих «допингов» и «муз» «творчество» прекращалось или его эффективность резко падала.

Некоторые пытались бороться с такими зависимостями, которые в христианстве принято называть страстями и грехами (пьянство, блуд, сладострастие и т. п.). Чаще всего попытки оказывались неудачными. И причины даже не чисто медицинские или физиологические. Без «допинга» исчезали творческие способности. А без новых «гениальных» романов, стихов и поэм исчезает слава. Дают о себе знать такие страсти, как гордыня и тщеславие, требующие денно и нощно своего удовлетворения.

Впрочем, многие работники «литературного цеха» таких попыток даже не делали. А немало было и таких, кто даже подводил под эту страсть философско-поэтические обоснования (точнее говоря, оправдания).

Вот, например, английский поэт-романтик Джордж Гордон Байрон:

Порой жестокое недомоганье

Вино и женщины приносят нам,

За радости нас облагая данью,

Какое предпочесть – не знаю сам.

Но я скажу, потомству в назиданье,

Проблему изучив по всем статьям,

Что лучше уж с обоими спознаться,

Чем ни одним из них не наслаждаться!

Немало русских поэтов начала позапрошлого века оказалось под чарами Джорджа Байрона. В том числе они также воспевали бога вина – Бахуса. Читаем у Баратынского: «Люблю пиров веселый шум за полной чашей райской влаги». А вот у Кюхельбекера:

Нам вино дано на радость;

Богом щедрым создано,

Гонит мрачные мечтанья,

Гонит скуку и страданья

Светлое вино.

О вино, краса вселенной!

Всем сокровищам венец!

Кто заботы и печали

Топит в пенистом фиале,

Тот прямой мудрец!

Уже не приходится говорить о Пушкине. Правда, неоднократное воспевание вина Александром Сергеевичем относится к раннему периоду его творчества, годам его юности и молодости.

Поэты «серебряного века» понимали тонкую связь между вином и инфернальным миром. Но они, тем не менее, сознательно через вино пытались установить контакт с этим темным миром. Вот дерзкие строки Игоря Северянина:

Шампанское, в лилии журчащее искристо, —

Вино, упоенное бокалом цветка.

Я славлю восторженно Христа и Антихриста

Душой, обожженною восторгом глотка!

А вот слова из «Пьяной песни» Саши Черного:

В бутылке вина сидит сатана

И лукаво мигает: Налей!

У Александра Блока в его известном стихотворении «Незнакомка» есть такая строчка: «… и пьяницы с глазами кроликов In vino veritas кричат». In vino veritas в переводе с латыни означает «истина в вине». Это кредо многих поэтов и писателей «серебряного века», которые в моменты своего алкогольного возбуждения, наверное, были похожи на блоковских «пьяниц с глазами кроликов».

Поэты и писатели последнего столетия полюбили в качестве оправдания своей «слабости» слова известного английского писателя и драматурга Джорджа Бернарда Шоу о том, что «алкоголь – это анестезия, позволяющая перенести операцию под названием жизнь»; она обрела крылья афоризма.

Среди тех работников «литературного цеха», кто оказался в наиболее тяжелой зависимости от «зеленого змия», чаще всего называют таких знаменитостей, как Эдгар Аллан По, Эрнест Хемингуэй, Джек Лондон, Эрих Мария Ремарк, Скотт Фицджеральд, Чарльз Буковски, Трумен Капоте, Уильям Фолкнер и многие-многие другие. Пожалуй, самым известным литератором-алкоголиком в мире считается американский писатель и поэт первой половины XIX века Эдгар По. Несколько раз его госпитализировали с приступом белой горячки, когда он ругался с привидениями и рьяно отбивался от них. После смерти По (происшедшей в 1849 году, когда он находился в пьяном угаре) на его могиле в Балтиморе всегда стоит бутылка виски, которую оставляют там неизвестные.

У нас наиболее известным другом «зеленого змия» считается поэт Сергей Есенин. О своем пьянстве поэт частенько писал. И даже поначалу этим бравировал. Так сказать, создавал себе имя на скандалах и слухах.

Из-за постоянных пьяных дебошей Есенину даже настоятельно советовали подправить здоровье в психиатрической больнице. Одним из наиболее загадочных произведений Есенина стала поэма «Черный человек» (1924).

Начинается она со следующих слов:

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

А далее в поэме есть такие строки:

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

Тут явный намек на причину его ночного полубезумия, неожиданного явления ему «прескверного гостя» – «черного человека». Причина – в беспробудном отравлении алкоголем. Говорят, что у поэта были и белые горячки. А во время таких горячек «прескверный гость» часто приходит. Для того чтобы понять, что за «черный человек» являлся Сергею Есенину, приведу слова святителя Василия Великого: «Пьянство – это добровольно накликаемый бес, через сластолюбие вторгающийся в душу».

Список отечественных литераторов, попавших в плен «зеленому змию», очень обширен. Еще в дореволюционные времена были известны алкогольные пристрастия Александра Куприна и Леонида Андреева. Последний, например, любил шутить, заходя в гости: «Извините господа, что мы прибыли к вам вдвоем: Я и месье алкоголь».

В 30-е годы алкогольными пристрастиями отличался известный детский писатель Аркадий Гайдар. Вот его собственное признание: «Я живу и пью тихо, по-волчьи». Гайдар не раз попадал в психиатрические лечебницы.

А кто в Советском Союзе не знал Александра Фадеева? Он прославился своим романом «Молодая гвардия», удостоенным Сталинской премии. Был всячески обласкан властью; являлся членом Центрального комитета КПСС – очень высокий партийный пост! В школе роман Фадеева на уроках литературы изучали самым тщательным образом. Между тем писатель ушел из жизни в результате самоубийства. Официальная версия – суицид на почве алкоголизма. Каковы действительные причины смерти, мы не знаем (называются многие версии). Но диагноз алкоголизма ни у кого из знавших писателя, сомнения не вызывал. Запои «великого» писателя иногда длились по две-три недели.

Еще один пример – поэт и актер Владимир Высоцкий, ушедший из жизни в возрасте 42 лет. На протяжении многих лет злоупотреблял алкоголем, затем к нему прибавились морфий и амфетамин. Об этом мы узнаем даже из его стихов. Так, в 1979 году он писал:

Но я собрал еще остаток сил,

Теперь его не вывезет кривая:

Я в глотку, в вены яд себе вгоняю —

Пусть жрет, пусть сдохнет – я перехитрил.

В этих строках Владимир Семенович обращается к тому, кто живет внутри него и водит рукою поэта – «мохнатому злобному жлобу» («Меня опять ударило в озноб, // Грохочет сердце, словно в бочке камень: // Во мне живет мохнатый злобный жлоб // С мозолистыми цепкими руками»). Увы, Владимир Семенович заблуждался насчет того, что он сумел перехитрить этого самого «жлоба». Перехитрил поэта «жлоб», который всячески подталкивал Высоцкого, чтобы тот вгонял себе яд и в глотку, и в вены. Через год с небольшим после написания этого стихотворения поэта не стало.

У многих перечисленных выше (и не перечисленных) «героев» «литературного фронта» была своя «философия», объясняющая, почему они пьют, как, сколько и что они пьют. Вот, например, американский писатель Эрнест Хемингуэй, получивший в 1954 году Нобелевскую премию по литературе (за повесть «Старик и море»). Писатель любил говорить, что «выпивка – это способ достойно завершить прожитый день» и «виски – это пища не для желудка, а для души». «Дозы» у этого американского писателя были поистине «лошадиные» (несколько литров всякой всячины – коктейли, вино, виски, ром, пиво). До хорошего это не довело, Хемингуэя на исходе лет сильно мучил цирроз печени, начались психические отклонения.

А вот у Джека Лондона концовка была еще более печальная. В ночь на 22 ноября 1916 года писатель покончил с собой. Вот что сам Джек Лондон писал про свои пристрастия: «Мой распорядок исключал алкоголь только утром: первый стакан я выпивал, лишь окончив свою тысячу слов. После этого и до обеда я уже не считал стаканов и был всё время под хмельком. Перед ужином я снова подкреплялся. Старая история! Чем больше я пил, тем больше мне было нужно для достижения желаемого действия. Вскоре меня уже перестали удовлетворять коктейли. Мне было некогда возиться с ними, да и желудок мой столько не вмещал. Виски действовал куда сильнее. Его требовалось меньше, а результат был ощутимее. Теперь мою предобеденную порцию составлял пшеничный или ржаной виски, смеси выдержанных вин, а в конце дня – виски с содовой».

А вот Эрих Мария Ремарк. Некоторые почитатели писателя говорят, что его рассказы пропитаны терпким ароматом кальвадоса (бренди, полученный путем перегонки яблочного или грушевого сидра). «Что ты будешь делать, когда война закончится? – Пить, чтобы забыть всё. – А если не поможет? – Всё равно буду пить». Особенностью Ремарка было то, что принимавшиеся им «дозы» не активизировали, а, наоборот, полностью блокировали его творческую деятельность. Пил он, как говорят биографы, чтобы побороть свои «комплексы». Сам же он после прекращения запоев винил себя за пусто потраченное время: «Сколько времени выпито и прокурено… Когда я, наконец, займусь работой…». Но остановок в работе, вызываемых водкой, вином и кальвадосом, становилось всё больше.

У американского писателя Уильяма Фолкнера еще не успела начаться литературная карьера, а он уже в свои 18 лет был алкоголиком (биографы утверждают, что, мол, виновата наследственность, он родился в семье алкоголиков). При всем этом в 1949 году (в возрасте 52 года) был удостоен Нобелевской премии по литературе. Всё чаще происходили приступы белой горячки, устойчивые провалы памяти, нервное истощение. Смерть в 64 года.

И если вино (алкоголь) поэты и писатели в своих произведениях либо воспевали, либо оправдывали, то о другом популярном «допинге» – наркотиках – они старались умалчивать. Назову лишь некоторые известные всем имена тех зарубежных литераторов, которые пристрастились к наркотическому зелью: Чарльз Диккенс (опиум и кокаин), Шарль Бодлер (опиум, гашиш), Элизабет Браунинг (опиум), Жан Кокто (опиум), Льюис Кэрролл (лауданум – опиумная спиртовая настойка), Эдгар Аллан По (опиум), Жан Кокто (опиум), Айн Рэнд (амфетамины), Филип Дик (семоксидрин – аналог амфетамина; у писателя были больные легкие, и его на наркотик «подсадили» врачи), Уильям Берроуз (героин), Олдос Хаксли (психоделик мескалин), Хантер Томпсон (целый комплекс наркотиков), Стивен Кинг (кокаин) и другие. О русских писателях скажу несколько ниже.

Впрочем, некоторые литераторы все-таки пытались писать о наркотиках, о своих ощущениях, о последствиях потребления зелья. Иногда это были покаяния и «крики души». Иногда воспевание наркотиков как источник вдохновения, их откровенная пропаганда. Иногда было смешанное отношение.

К литературным произведениям, открывающим ящик Пандоры (т. е. посвященным ранее «закрытой» теме наркотиков), можно отнести «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум» (1821) Томаса де Квинси.

Писатель поразил публику красотой слога и необычайной силой в описании грез и галлюцинаций, порождаемых употреблением опиума. Ничего более известного Томас де Квинси создать не сумел. Как он сам признавался, наркотики лишали его творческих сил. Как бы там ни было, но «Исповедь» де Квинси стала «классикой», на которую опирались и опираются в течение почти двух веков писатели, философы и психологи, занимающиеся темой наркотиков. К «Исповеди» де Квинси обращались символисты (Шарль Бодлер, Марсель Швоб) и сюрреалисты. Вдохновленный текстами Квинси, американский писатель (и законченный наркоман) Фитц Хью Ладлоу написал свой автобиографический роман «Поедатель гашиша» (1857).

Также следует упомянуть английского писателя Олдоса Хаксли, автора известного романа «О дивный новый мир», вышедшего в 1931 году. В этом романе и других своих работах англичанин не стесняясь поднимает тему наркотиков и фактически пропагандирует «культурное потребление» наркотического зелья. Некоторые литераторы пытались представить себя публике как «добровольных экспериментаторов», которые на себе испытывали действие разных наркотиков и в своих произведениях сообщали читателям о своих ощущениях и о результатах «экспериментов». К таковым можно отнести, например, французского поэта Шарля Бодлера, известного у нас по циклу стихов «Цветы зла».

В России список литераторов, «подсевших» на наркотическое зелье, также длинный. Среди поэтов «серебряного века» считался нормой такой «допинг», как кокаин. Например, заядлым кокаинистом был Игорь Северянин. Богема обожала белый порошок кокаина, вскоре прозванный «марафетом». Оказывается, до революции его можно было приобрести в аптеке. Тема кокаина у поэтов 10–20-х годов прошлого века была такой же популярной, как у поэтов пушкинской поры тема «клико» и «аи» (изысканные марки шампанского).

В первые десятилетия прошлого века у литературной богемы были в ходу и другие наркотики. Так, писатель Евгений Иванов увлекался гашишем. Александр Блок употреблял смесь кокаина и морфия. Есть веские доказательства того, что Николай Гумилев «баловался» опиумом (ощущения, возникающие при употреблении зелья, он выразил в рассказе «Путешествие в страну эфира»). О наркотиках и о связанных с ними ощущениях героев литературных произведений тогда писали очень уверенно, со знанием дела. Так, поэт Велимир Хлебников подробно и обстоятельно описывает в стихотворении «Курильщик ширы» ощущения лирического героя от смеси перегара опиума, или терьяка, с гашишем.

Еще более бесспорным является факт, что автор «Белой гвардии» и «Мастера и Маргариты» Михаил Булгаков «подсел» на морфий. «Михаил был морфинистом, и иногда ночью после укола, который он делал себе сам, ему становилось плохо, он умирал. К утру он выздоравливал, однако чувствовал себя до вечера плохо. Но после обеда у него был прием, и жизнь восстанавливалась… Иногда же ночью его давили кошмары. Он вскакивал с постели и гнался за призраками. Может быть, отсюда и стал в своих произведениях смешивать реальную жизнь с фантастикой», – писал Леонид Карум, муж сестры Булгакова. Писатель сам в этом признавался и даже написал почти автобиографическое произведение под названием «Морфий». Что касается времени, когда Булгаков писал роман «Мастер и Маргарита», то тут мнения исследователей разделяются. Одни считают, что к этому времени писателю удалось избавиться от пагубной страсти. Другие полагают, что он продолжал прибегать к морфию, но делал это втайне.

Кстати, морфинистом был и поэт Валерий Брюсов.

Желчный Иван Бунин обзывал Брюсова «морфинистом и садистическим эротоманом». Наркотиками баловались не только «буржуазные», но и «пролетарские» поэты и писатели. Например, Владимир Маяковский пристрастился к кокаину. Примечательно, что Маяковский при этом почти не употреблял алкоголь.

Замечу, что многие из писателей и поэтов пользовались комбинированным «допингом», т. е. одновременно потребляли алкоголь и наркотики. Я уже не говорю о таких вспомогательных «допингах», как табак и кофе. В качестве примера «всеядного» потребителя допингов можно назвать американского писателя Стивена Кинга, который всё еще жив, а его многочисленные романы занимают первые строчки в рейтингах самых читаемых книг. Кинга называют «королем ужасов», потому что основная часть его романов – триллеры. Так вот, Кинг «баловался» всеми доступными ему допингами – кокаином, виски, пивом. Они создавали сумасшедшую производительность. Он сам признавался, что находился в полусознательном или даже бессознательном состоянии в процессе написания своих романов. Через некоторое время Кинг не мог даже вспомнить, о чем он писал. Правда, говорят, что ближайшие родственники изолировали писателя от наркотиков и алкоголя; в последнее время якобы Кинг уже не потребляет отраву.

Другой пример беспорядочного потребления «допингов» – известный американский драматург и лауреат Пулицеровской премии Теннесси Уильямc. Он употреблял примерно такую же смесь, как и Жан-Поль Сартр (о котором речь ниже) – алкоголь, амфетамин и барбитураты… Правда, к концу жизни – по большей части амфетамин.

Остановлюсь подробнее на некоторых других литераторах, причастных к наркотическим допингам.

Начну с уже упомянутого выше Шарля Бодлера, которого не без основания величали «поэтическим извращенцем» и «королем падали»[261]. Начал с такого «допинга, как индийская конопля, потом переключился на гашиш и опиум. Правда, впоследствии от привычки к опиуму сумел избавиться. Очень полюбил гашиш, воспевал его в стихах, стал членом Клуба гашиша. Кстати, в указанный клуб (основан в 40-е годы XIX века) регулярно заглядывали прозаики Дюма, Гюго, Бальзак. Еще чаще там бывали поэты. Кроме Шарля Бодлера также Теофиль Готье, Поль Верлен и Артюр Рембо. Историки французской литературы и биографы «великих» не отрицают, что известные всем писатели и поэты в XIX веке любили хаживать в указанный клуб. Но утверждают, что «великие» могли посещать заведение ради общения, а не потребления гашиша. Верится в это с трудом. В Париже было более чем достаточно других мест для общения.

Бодлер назвал гашиш «спокойным соблазнителем», а опиум – «разнузданным демоном». Свои представления о разных наркотиках Бодлер изложил в книге «Искусственный рай», написанной совместно с Теофилем Готье (1860)[262]. Это уже не поэзия, а работа, претендующая на научно-философское исследование. В книгу были включены три произведения: «Вино и гашиш» (1851), «Поэма о гашише» (1858) и «Опиоман» (1860). В книге описывается воздействие наркотиков на сознание человека вообще и писателя, поэта и художника в частности. Можно сказать, что это «учебное пособие» для «творческих» личностей.

А вот еще один француз – Жан-Поль Сартр, писатель, драматург и философ, живший и творивший уже в ХХ веке. Он основоположник атеистической версии экзистенциализма, очень «раскрученный» на Западе мыслитель. В 1964 году был удостоен Нобелевской премии по литературе (правда, от нее отказался). Одна из наиболее полных биографий Сартра написана Анни Коэн-Солал. Из нее мы узнаем, что известный писатель и философ выкуривал по две пачки сигарет и две трубки табака, выпивал стакан крепкого алкоголя и принимал 20 граммов амфетамина, 15 граммов аспирина и упаковку барбитуратов. Амфетамин – синтетический стимулятор центральной нервной системы и анорексигенное средство (подавляющее аппетит). Впервые амфетамин был синтезирован в 1887 году в Германии. В 1970 году власти США внесли амфетамин в перечень контролируемых веществ, а в 1971 году ООН была принята международная Конвенция о психотропных веществах, предметом регулирования которой был в том числе и амфетамин. Барбитураты – группа лекарственных средств, оказывающих угнетающее влияние на центральную нервную систему. При небольших дозах они могут выступать в качестве легкого седативного средства, а при больших могут создавать эффект наркоза.

Жена и помощница Сартра Симона де Бовуар так описывала реальность, в которой «благодаря» допингу существовал философ: «У него не было настоящих галлюцинаций, но предметы, на которые он смотрел, ужасающим образом изменяли свою внешность; зонтики становились стервятниками, ботинки превращались в скелеты, а лица приобретали черты монстров, в то же время краем глаза он замечал, как позади него карабкались крабы и полипы и гримасничали вещи…»[263]

Конечно, в разговоре о «допингах» в мире литераторов особо следует остановиться на уже упоминавшемся выше известном английском писателе в жанре антиутопии Олдосе Хаксли. Олдосбыллюбительмескалина. В своемэссе «Двери восприятия» Хаксли рассказывает о своих переживаниях и умозаключениях под воздействием мескалина. Хаксли заканчивает книгу выводом, что мескалин полезен людям, занимающимся интеллектуальной деятельностью. В романе-антиутопии «О дивный новый мир» Хаксли мечтает о наркотике «сома», который не вредит здоровью и не вызывает привыкания. С некоторых пор эта мечта стала главной внутренней идеей писателя. Кому-то очень сильно хотелось, чтоб идеи Хаксли пропагандировались во всем мире. Для этого пытались использовать такой «трамплин», как Нобелевская премия по литературе. В разные годы Хаксли семь раз был номинирован на Нобелевскую премию по литературе (1938, 1939, 1955, 1959, 1960, 1961, 1963 годы). Но ни разу до присуждения премии дело не дошло.

Наверное, читателю уже наскучили мои перечисления писателей и поэтов с описаниями потребляемых ими «допингов» и последствий их потребления. Последствия страшные: потеря здоровья работников «литературного цеха», нарушения психики и поведения, проблемы для окружающих людей, преждевременные смерти, иногда суициды.

Но это еще не всё. Ведь потребление алкоголя и наркотического зелья не может не отражаться на том, что кладут на бумагу «гении пера». Как сейчас принято говорить, на «продукте», выходящем из «литературного цеха». Об этом почему-то не задумываются многие даже строгие критики. У нас давно уже сложилось представление, что произведение – само по себе, а его автор – также сам по себе. Нет, это в корне не верно.

Содержаниепроизведения, егодуховнаянаправленность напрямую зависит от состояния литератора. А состояние литератора, в свою очередь, зависит от того, кому он служит. Страсть винопития и страсть наркотического опьянения делают любого человека рабом того персонажа, которого Гёте называл Мефистофелем, Михаил Лермонтов – Демоном, а Михаил Булгаков – Воландом. Об этом на протяжении многих веков говорили мудрые люди и особенно святые отцы Церкви. Страсть алкогольного и наркотического одурманивания опасна и даже гибельна для человека. Но демон, который завладевает через вино или наркотик душой литератора, добивается гораздо большего. Он заставляет писателя создавать напиток, состоящий из цикуты (так называемое «литературное произведение»), с помощью которого можно одним махом отравить (или убить) души миллионов читателей.

Народная пословица гласит: «Яблоко от яблони недалеко падает». Точно так же: поэт (писатель), плененный алкогольным или наркотическим зельем, человека читающего сделать свободным не может. Он, наоборот, может лишить его остатков свободы. Писатель-пленник порождает себе подобного пленника, не обязательно пленника наркотического зелья. Он может стать пленником многих других страстей. В конечном счете такой «креативный» литератор делает читателя рабом и жертвой того, кого Христос называл «лжецом» и «убийцей»:

Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи (Ин. 8:44).

«Таланты» и «суфлеры»

И гордый демон не отстанет,

Пока живу я, от меня

И ум мой озарять он станет

Лучом чудесного огня.

Михаил Юрьевич Лермонтов, русский поэт, прозаик, драматург, художник

Творчество под диктовку и с подсказкой

Святые отцы неоднократно давали ответ на вопрос о происхождении человеческих мыслей, источниках творческого вдохновения и гениальных «озарений» работников «литературного цеха». Ответы примерно одни и те же: учитывая степень духовной деградации человека, чаще всего истинным автором романа (рассказа, поэмы, стихотворения) оказывается не писатель, а дьявол. Это инфернальное существо, которое публике и самому «таланту» не видно. Его можно назвать «суфлером» очередного «таланта», оказывающегося на ярко освещенной сцене и купающегося в лучах славы восторженной аудитории. Очарованная публика даже не подозревает, что слова изначально исходят из суфлерской будки дьявола, а «талант» их лишь озвучивает. Да и самому «таланту» начинает казаться, что это его слова, что их якобы рождает его гениальный мозг. Порой он даже забывает о существовании суфлерской будки. На яркую сцену попадают не все, а лишь те, у кого непомерно развито чувство «я», кто ради мирской славы готов озвучивать любые слова суфлера, даже хулиганские и богохульные. Вот как, например, о взаимоотношениях «культурных людей» и суфлера-дьявола в наше постхристианское время пишет святитель Василий, епископ Кинешемский, в своих известных «Беседах на Евангелие от Марка»: «Необходимо всё время ясно сознавать, что злой и нечистый дух всегда около нас и всегда готов к нападению. К сожалению, этого-то ощущения у громадного большинства людей нет совершенно. Для многих, особенно для так называемых культурных людей нашего времени, сама мысль о существовании диавола и о том, что они находятся у него в бессознательном повиновении, покажется странной и смешной. Они вполне уверены, что все мысли и желания, рождающиеся в их душе, принадлежат их собственному “я” и что в управлении ими они совершенно свободны и самостоятельны. Конечно, диавол всеми мерами поддерживает эту иллюзию, ибо слепых рабов гораздо легче держать в подчинении. Считая свои мысли, желания и настроения собственным достоянием и не сознавая, что они в значительной степени навеяны посторонними силами, человек с трудом отказывается от них, ибо против этого восстает его гордость и самолюбие под предлогом якобы защиты прав свободной и независимой личности»[264].

Те имена, которые значатся на обложках книг романов и прочих художественных произведений, лишь псевдонимы, за которыми скрывается истинный автор художественных произведений – дьявол. Т. е. он не только «суфлер», но, в первую очередь, «автор» тех текстов, которые нашептывает «таланту». Неужели дьявол обладает такой добродетелью, как скромность? Нет, всё проще. Книжное творчество для него слишком мелко, запросы лукавого намного более серьезные. Книги лишь средство, а целью является установление полного контроля над людьми. А через этот контроль он рассчитывает на восстановление той власти, которую имел накануне прихода в наш мир Иисуса Христа. Также важнейшей задачей было и остается убийство людей. В том числе путем провоцирования читателей и фанатичных поклонников «гениальных» писателей на самоубийства. На обложках красуются лишь имена тех, кого можно назвать «личными секретарями», «переписчиками» или даже «стенографистами» дьявола.

Мы очень слабо представляем себе «кухню», на которой писательская братия готовит различные, порой очень привлекательные на внешний вид, «блюда» под названиями «роман», «повесть», «рассказ», «новелла», «басня», «драма», «комедия», «поэма», «ода», «сонет», «стихотворение», «эссе» и т. п. Да и того «повара», который готовит эти литературные «блюда». А если бы знали, то, может быть, и не позарились бы на них.

Литературоведам, равно как психологам и психиатрам, хорошо известен феномен так называемого «автописьма», когда писатель лишь водит ручкой по бумаге, записывая, подобно автомату, тексты. При этом смысл записываемого он понимает с трудом или не понимает вообще. Такие приступы «автоматического вдохновения» некоторые писатели переживали лишь иногда, другие время от времени, а третьи могли «творить» только в таком режиме. Иногда в процессе бывает задействована лишь рука писателя, а голова полностью «отдыхает». Это вариант полного «автомата». Есть вариант «полуавтомата», когда «талант» слышит голос «суфлера» и записывает слышимое, подобно тому как дети в начальных классах пишут диктанты под диктовку учителя. Светские литературоведы лишь разводят руками, не находя рациональных объяснений такому «творчеству» (поэтому чаще всего они замалчивают многочисленные его случаи). Работники «профессионального цеха» психологов и психиатров вынуждены признавать, что «автоматическое творчество» осуществляется под влиянием неких «внешних факторов», но природу этих «факторов» пытаются объяснить рационально, относя их к физическому миру. В учебниках по психиатрии этот феномен получил название «синдром Кандинского – Клерамбо»[265]. Близко к этому еще одно понятие психиатрии, называемое «диссоциативным расстройством идентичности», или «синдромом множественной личности». Оно используется для определения такого состояния человека, когда его личность как бы разделяется; складывается впечатление, что в теле одного человека существует несколько разных личностей (или, в другой терминологии, эго-состояний). Непрофессионалы часто такое состояние называют «раздвоением личности».

Лишь христиане прекрасно понимают, что превращение человека в «автомат» или «полуавтомат» следует рассматривать как одну из форм беснования. Беснование возникает в результате вселения беса в человека. Бесы не действуют без разбора: прежде чем найти себе «жилище», они присматриваются к людям, подыскивая того, кто является «перспективным». Бесы, специализирующиеся на писательском творчестве, ищут себе людей с такой «слабостью», как сильное желание славы. Другие «слабости» вторичны, они могут проявиться и развиться уже позднее, после вселения беса. Это могут быть страсти блуда, пьянства, сребролюбия и т. д. Для стимулирования вдохновения своего подопечного бес может подбросить «таланту» не только вино и водку, но и наркотики.

Масса примеров подобного «автоматического» и «полуавтоматического» творчества содержится в книге Юрия Воробьевского «Бумагия»[266] (ниже в скобках при цитировании приводятся страницы указанной книги).

«Таланты» и «суфлеры» в зарубежной литературе

Так, Льюис Кэрролл (настоящее имя – Чарльз Лютвидж Доджсон; 1832–1898), автор всемирно известных произведений «Алиса в Стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье», «сознательно нырял… в неуправляемую стихию автописьма», подогревая свое «вдохновение» с помощью наркотических средств. Как иронично пишет Ю. Воробьевский, «покачиваясь от приятного снадобья, он “вошел в историю литературы”» (с. 64).

Известный английский поэт и художник Уильям Блейк (1757–1827) «перед смертью признался, что поэмы “Мильтон” и “Иерусалим” он написал “непосредственно под диктовку небесных друзей без всякого обдуманного намерения и даже против воли”» (с. 64–65).

А вот представитель нынешнего поколения писателей – известный американский писатель и философ Ричард Бах (р. 1936). Наиболее известный его роман «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» написан также под диктовку небесного «суфлера»[267].

Иногда бес является писателю в виде двойника, который выполняет роль «суфлера». Вот пример французского писателя Ги де Мопассана (1850–1893). История произошла в 1889 году: «…в один из вечеров, когда писатель работал над “Нашим сердцем”, к нему явился Двойник. Писатель сидит за рабочим столом. Дверь отворяется.

Он оборачивается. Это входит он сам. Мопассан садится перед Мопассаном и берет его голову в руки. Ги с ужасом смотрит на того, другого. Не выпуская голову из своих рук, Двойник начинает диктовать. И Мопассан пишет. Когда он поднимает глаза, Двойника уже нет»[268].

С двойником имел дело и немецкий писатель-романтик, композитор, художник Эрнст Теодор Амадей Гофман (1776–1822), известный российской аудитории особенно по книгам «Щелкунчик и мышиный король» и «Золотой горшок». «Стоит упомянуть о том, что в своих дневниках он прямо пишет о “двойнике” и о том, что он страдает раздвоением души» (с. 68). Уже не приходится говорить о том, что творчеством Гофман не мог заниматься без «стимулятора» – алкоголя.

Признаки шизофрении наблюдались у очень оригинального американского писателя Эдгара По (1809–1849). Однако, по мнению Ю. Воробьевского, это было не просто шизофреническое раздвоение личности, писатель имел общение со своим творческим «двойником» (сс. 68–69). Скандально известный немецкий философ, поэт и филолог Фридрих Ницше (1844–1900) был постоянным пациентом психиатрических лечебных заведений. Однако, судя по ряду признаков, Ницше был не психически больным, а одержимым бесами. «Ницше страдал беснованием в течение двадцати лет. Этим периодом датируются его основные произведения. Почти все они созданы путем автописьма» (с. 79). А вот что пишет о «способностях» этого немецкого «гения» Стефан Цвейг: «…Ницше, разрываемый всеми демонами духа, уже не знает, кто он… Давно уже вздрагивает его рука (с тех пор, как она пишет под диктовку высших сил, а не человеческого разума), подписывая письма именем “Фридрих Ницше”: ничтожный сын наумбургского пастора – подсказывает ему смутное чувство – это уже давно не он, – переживающий неимоверное, существо, которому нет еще имени, колосс чувства, новый мученик человечества. И только символическими знаками – “Чудовище”, “Распятый”, “Антихрист”, “Дионис” – подписывает он письма – свои последние послания, – с того мгновения, как он постиг, что он и высшие силы – одно, что он – уже не человек, а сила и миссия… “Я не человек, я динамит”. “Я – мировое событие, которое делит историю человечества на две части”, – гремит его гордыня, потрясая окружающую его пустоту…»[269]

Никак нельзя обойти стороной и английского поэта Алистера Кроули (1875–1947). Сегодня его больше знают не как поэта, а как оккультиста, каббалиста, черного мага и даже как откровенного сатаниста. А ведь его первые контакты с инфернальным миром были именно на почве поэтического творчества. В 1904 году, находясь в Каире, он получил «откровение» от демона по имени Айваз. Инфернальное существо диктовало ему текст, в результате родилось произведение под названием «Книга Закона». Кроме того, диктующий сообщил Кроули, что тот отныне становится «пророком», который и дальше будет получать тайные знания. Первый и основной постулат «Книги Закона» формулируется следующим образом: «Делай что хочешь, и пусть это будет твоим единственным законом». Дьявол выбрал Кроули для реализации одного из крупнейших своих проектов ХХ века, получившего название «Контркультура». Кроули проповедовал, что бог должен быть не вне человека, а внутри его. Что же это за бог? – Ю. Воробьевский пишет: «Чтобы получить такого “бога” внутрь себя, Кроули рекомендовал сексуальные и кровавые ритуалы, наркотики, алкоголь. Рецепт верный: смертные грехи действительно открывают двери и впускают в душу инфернальные силы» (с. 236).

Вскоре Кроули сумел вдохновить видных писателей и ученых включиться в реализацию проекта «Контркультура»: «Кроули проводил эксперимент по созданию контркультуры. Вскоре такие опыты будут поставлены на научную основу. Для тиражирования всё новых контркультур при поддержке таких умов, как Герберт Уэллс, Бертран Рассел, Олдос Хаксли, в Америке был создан институт Эсален. Его девизом было всё то же – “Делай что хочешь!” (с. 236). Вышеупомянутые Герберт Уэллс (английский писатель-фантаст, 1866–1946), Бертран Рассел (английский философ, 1872–1970) и Олдос Хаксли (английский писатель в жанре антиутопии, 1894–1963) вместе с Алистером Кроули представляли собой британскую элиту, которая имела давние традиции «дружбы» с дьяволом. Недаром эту элиту называют «черной аристократией». «“Черная аристократия” – потомственные каббалисты, сатанисты и чернокнижники. Вот поэтому она и называется “черной”. Они увлечены черной магией, всё это знание передается из поколения в поколение, зачатие этих “людей” происходит во время сатанинских ритуалов, поэтому относить их к роду Homo sapiens вообще нельзя. Они себя считают представителями другой расы, т. е. евреи для них слуги, а все остальные – это вообще животные. У них такая психология…»[270] Все они имели своих персональных «начальников». И под их руководством (а может быть, даже под их прямую диктовку) создали массу книг, которые сформировали в ХХ веке контркультуру, уничтожившую остатки традиционной христианской культуры в западном мире.

О «Демоне» М. Ю. Лермонтова

А теперь о «творческой интеллигенции» нашего Отечества. Вот в порыве откровения Михаил Юрьевич Лермонтов (1814–1841) признается, что его ум озаряет гордый демон:

И гордый демон не отстанет,

Пока живу я, от меня

И ум мой озарять он станет

Лучом чудесного огня;

Покажет образ совершенства

И вдруг отнимет навсегда.

И, дав предчувствие блаженства,

Не даст мне счастья никогда.

Правда, поэт постоянно пытается вырваться из цепких лап своего «начальника», понимая, что тот и лжец, и убийца. В стихотворении «Молитва» Лермонтов молит Бога о прощении:

За то, что мир земной мне тесен,

К Тебе ж проникнуть я боюсь,

И часто звуком грешных песен

Я, Боже, не Тебе молюсь.

Споры об истоках творческих вдохновений и озарений Лермонтова уже не стихают более полутора веков. На эту тему размышляли, в частности, философ и поэт Владимир Соловьев, писатель Дмитрий Мережковский, литературный критик и публицист Василий Розанов. Многие подозревали Лермонтова в том, что он своего «Демона» механически списал у английского поэта Байрона. Но вот названные выше известные деятели русской культуры так не считали.

Об этом пишет современный литературовед Ирина Лежава: «В. Соловьев, В. Розанов, Д. Мережковский и другие убеждены: “Демон” – не поэтическая фантазия, а реально “увиденное” и переданное поэтом “знание” неземного мира. В. Соловьев верил в это, потому что с ним случилась подобная встреча с “тем” миром “и только с Лермонтовым бывшая в платье другого покроя… не с нежною улыбкой, а с грозящим пальцем”». Отличие Лермонтова, писал Соловьев, в том, «что он не был подражателем Байрона, а его младшим братом, и не из книг, а разве из общего происхождения получил это западное наследие, с которым ему тесно было в безличной русской среде». В той же статье «Лермонтов» философ отмечает пророческие способности поэта: «Унаследованная черта… видоизмененный остаток шотландского двойного зрения и способность переступать в чувстве и созерцании через границы обычного порядка явлений и схватывать запредельную сторону жизни…» Но Соловьев убежден, что эта способность имела «злое начало»: «Все эти описания лермонтовского Демона можно было бы считать за пустые фантазии талантливого мальчика, если бы не было известно из биографии поэта, что уже с детства, рядом с симпатичными проявлениями души чувствительной и нежной, обнаруживаются у него резкие черты злобы, прямо демонической… Я думаю, все согласны, что услаждаться с деланием зла есть уже черта нечеловеческая. Это демоническое сладострастие не оставляло Лермонтова до горького конца». Резкий отзыв В. Соловьева о демонизме Лермонтова не остался без ответа.

В статье «Лермонтов. Поэт сверхчеловечества» Д. Мережковский писал: «Этой-то метафизически и религиозно утверждающей несмиренности, несмиримости и не могла простить Лермонтову русская литература. Всё простила бы, только не это – не “хулу на Духа”, на своего смиренного духа… В. Соловьев и Лермонтов – родные братья, Авель и Каин русской литературы; но здесь совершается обратное убийство: Авель убивает Каина». Странно, что при этом Мережковский назвал именно Лермонтова Каином, в этом какой-то странный логический парадокс!

Думается, ближе к истине был В. Розанов, сказавший: «Звездное и царственное – этого нельзя отнять у Лермонтова; подлинно стихийное, “лешее начало” – этого нельзя у него оспорить. Тут он знал больше нас, тут он владел большим, чем мы, и это есть просто факт его биографии и личности»[271].

О «музах» некоторых других русских поэтов

А вот поэт второй половины XIX века – Семен Надсон (1862–1887), которого одно время у нас называли чуть ли не вторым Пушкиным. И вот такой штрих к его творчеству: «Семен Надсон в стихотворении “Песни Мефистофеля” говорил об источнике своих поэтических откровений… О том, что демон являлся чуть ли не соавтором его стихов»[272].

Теперь обратимся к Владимиру Соловьеву (1853–1900) – поэту, философу, кумиру российской творческой интеллигенции «серебряного века». Тому, кто (как мы показали выше) обвинял М. Ю. Лермонтова в общении с демоническим миром. Видимо, Владимир Сергеевич говорил об источниках творческого вдохновения Михаила Юрьевича со знанием дела. Да, В. Соловьев был философом-интеллектуалом с хорошим багажом знаний, талантливым поэтом, но и здесь без «помощника» не обошлось. На этот счет имеется очень обстоятельная статья Г. И. Чулкова[273] «Автоматические записи В. Соловьева». Это статья, которая была написана Чулковым на основе доклада, сделанного в 1927 году на заседании комиссии по психологии творчества. Она включает девять автографов Владимира Соловьева, не известных широкой публике на тот момент, которые явно свидетельствовали об их «автоматическом» происхождении. Примечательно, что, по крайней мере на тот момент времени, Георгий Иванович был достаточно большим поклонником творчества Владимира Соловьева и разделял его религиозно-философские взгляды. Привожу отрывок из упомянутой статьи: «Медиумические записи Соловьева, нами публикуемые, суть психопатологические факты с точки зрения психиатрической науки, и, в другом плане, – “соблазн”, “прелесть”, “искушение” с точки зрения верующего христианина. Этот болезненный ущербный психологизм не умаляет, однако, значительности той мистической темы, под знаком которой прошла вся духовная жизнь Соловьева»[274].

АвотещеодноинтересноепризнаниеГ.Чулкова, которое в своей известной работе «Пути русского богословия» приводит протоиерей Георгий Флоровский: «Я имел случай теперь (в 1922 году) изучить некоторые загадочные автографы В. Соловьева, до сих пор неопубликованные. Эти автографы – особого рода записи поэта-философа, сделанные им автоматически в состоянии транса. Это состояние (как бы медиумическое) было свойственно Соловьеву по временам. Темою соловьевских записей является всё она же, “София”, подлинная или мнимая, – это другой вопрос. Во всяком случае, характер записей таков, что не приходится сомневаться в “демоничности” переживаний, сопутствовавших духовному опыту поклонника Девы Радужных ворот…»[275] Протоиерей Георгий Флоровский в своей книге снимает кавычки с приведенного в отрывке слова «демоничности», показывая, что, с точки зрения Православия, это была самая настоящая демоничность, или одержимость. А демон являлся поэту-философу в виде некоей дамы, именуемой «Софией». Ю. Воробьевский развивает эту мысль отца Георгия Флоровского: «Да, при ближайшем рассмотрении оказалось, что соловьевская София, эта светящаяся красотка, очень похожа на Шехину, женскую ипостась иудейского Б-га. Более того, согласно рассуждениям Соловьева, София является даже более высоким существом, чем Христос (каким понимает Его философ)» (с. 262).

Много загадочного и до сих пор не расшифрованного в жизни, творчестве и смерти поэтов раннего советского периода – Александра Блока, Сергея Есенина, Владимира Маяковского и многих других. Конец их жизни заставляет заметить определенную аналогию с Фаустом, который заключил договор с Мефистофелем[276]. У этих поэтов, безусловно, был свой невидимый «начальник», который помогал в творчестве своим подопечным. Этот «начальник» иногда воочию являлся поэту. Вспомним хотя бы поэму Сергея Есенина «Черный человек». Вот фрагмент из нее:

Черный человек

Водит пальцем по мерзкой книге

И, гнусавя надо мной,

Как над усопшим монах,

Читает мне жизнь

Какого-то прохвоста и забулдыги,

Нагоняя на душу тоску и страх.

Черный человек,

Черный, черный!

Некоторые думают, что Мефистофели или «черные человеки» являлись поэтам в далеком прошлом. Нет, они некоторым наиболее «избранным» и гениальным являлись уже в наше время. В поздние советские годы на поэтическом небосклоне блистал Владимир Высоцкий. Но вот какие строки написал поэт в 1979 году (за год до своей смерти):

Меня опять ударило в озноб,

Грохочет сердце, словно в бочке камень.

Во мне живет мохнатый злобный жлоб

С мозолистыми цепкими руками…

Он ждет, когда закончу свой виток,

Моей рукою выведет он строчку, —

И стану я расчетлив и жесток,

И всех продам – гуртом и в одиночку.

Итак, Владимир Семенович признается, что его рукою выводит строчки стихов «мохнатый злобный жлоб»!

Есть избитая формула, что, мол, поэт творит, когда ему является некая «муза» (в древнегреческой мифологии – покровительница искусств). Но чем больше я знакомлюсь с творчеством поэтов, тем более понимаю, что на самом деле им чаще является малосимпатичный субъект, описанный Есениным в «Черном человеке». Или «мохнатый злобный жлоб» Владимира Высоцкого. Да, прав был Гомер, сказав: «Много лгут поэты!» Ибо «начальники» и «суфлеры» многих поэтов – профессиональные лжецы.

Примерно к этому же выводу приходит современный православный писатель В. К. Романченко: «В поэзии человек в наибольшей степени погружается в бессознательную стихию души, давая простор страстям, не умеряемым не только религиозным чувством, но даже и элементарной рассудительностью. Оттого так трагичны жизненные судьбы поэтов, несмотря на всю их земную славу.

Православный взгляд на творчество приводит к выводу, что и в сфере творчества не обходится без сатаны. Внутреннее творчество – творчество человеком самого себя, дело Христово – сатана стремится подменить плотским творчеством и через то самое подчинить себе человека. Лишь очень немногие из ученых, философов, художников, писателей, поэтов, музыкантов избежали этого, не говоря уже о современных кумирах: актерах, эстрадных певцах, спортсменах и т. д.»[277].

Женщина как «печатная машинка» демона

Нельзя обойти и женщин из «писательского цеха». Вот известная наша поэтесса Марина Цветаева (1892–1941). «Цветаева сравнивает состояние творчества с наваждением: кто-то в тебя вселяется, твоя рука – исполнитель» (с. 191). «Согласно ее теории искусства, которая лишь на первый взгляд кажется моралистической, поэт свободно и обратимо отдает себя во власть чары, стихии, природы, демона, чумы или революции. Цветаева со знанием дела обдумывает условия контракта: “Демон (стихия) жертве платит. Ты мне – кровь, жизнь, совесть, честь, я тебе – такое сознание силы, […] такую в тисках моих – свободу”»[278].

Если мы уж вспомнили женщин, то, наверное, наиболее ярким примером автоматического письма является творчество основоположницы теософии Елены Блаватской (1831–1891). Это общеизвестный факт. Даже на портале Теософического общества мы читаем о ней: «Своего рода биологический робот, пульт управления которого передавался между учителями. Своего рода печатная машинка, на которой писался текст “Разоблаченной Изиды” и “Тайной доктрины” (два основных произведения Блаватской – В. К.). Но это нисколько не умаляет ее заслуг, потому как без такой машинки не было бы этих книг… Она как катализатор духовного развития Европы, без которого […] толклись бы на месте еще несколько сотен лет»[279].

Две души Максима Горького

А вот Максим Горький, он же Алексей Пешков (1868–1936). Максим Горький не только сам занимался литературным творчеством, но и направлял творчество всех советских писателей. Горький был самым издаваемым в СССР советским писателем: за 1918–1986 годы общий тираж 3556 изданий составил 242,6 миллиона экземпляров. Если же принимать в расчет всех русских писателей, то Горький уступал лишь Л. Н. Толстому и А. С. Пушкину[280]. Своими лукавыми писаниями Горький соблазнил десятки миллионов советских людей.

Как образно выразился Ю. Воробьевский, в 1868 году родился Алексей Пешков, а после того, как в него вселился дьявол, он получил новое имя – Максим Горький. С тех пор в писателе было две личности – прежний Алексей Пешков и вновь «подселившийся» Максим Горький. Причем второй был начальником, который помог писателю добиться славы и стать главным в цехе «пролетарских писателей». Евгений Замятин так писал об этом шизофреническом состоянии: «Они жили вместе – Горький и Пешков. Судьба кровно, неразрывно связала их».[281] Примерно то же самое заметил Корней Чуковский, который опубликовал в 1924 году работу под многозначительным названием: «Две души Максима Горького»[282]. Вот фрагмент из этой работы, где Корней Чуковский обращает внимание на сходство Горького и Толстого: «в нём, как и в Толстом, две души, одна – тайная, другая – для всех, и одна отрицает другую? Первая глубоко запрятана, а вторая на виду у всех, сам Горький охотно демонстрирует ее на каждом шагу».

Профессор Михаил Дунаев пишет, что в рассказе «Сторож» «Горький признал, что с ранней юности им руководила и двигала жажда знания, – и сделал существенную оговорку: “меня пленил и вел за собой фанатик знания – Сатана”… Литературный образ? Но к этому тяжелому случаю действительно подходит предупреждение аввы Дорофея: “Тому, кто верит своему уму и предается своей воле, враг, как хочет, устраивает падение”»[283]. Купаясь в лучах славы, какой не удостоились при жизни ни Пушкин, ни Гоголь, ни Достоевский, Горький писал: “Если дьявол существует и вводит меня в искушение, то это – во всяком случае – не ‘мелкий бес’ эгоизма и тщеславия, а Абадонна, восставший против творца, равнодушного к людям и лишенного таланта”»[284]. Примечательно, что слово Абадонна (также Аваддон) – из еврейского языка, несколько раз встречается в Ветхом Завете, означает «смерть», «тление», «уничтожение», «погибель». В Новом Завете встречается один раз – в книге Откровение Иоанна Богослова – в эпизоде, когда вострубил пятый ангел – это имя «ангела бездны», царя саранчи, вышедшей из той бездны, «имя ему по-еврейски Аваддон, а по-гречески Аполлион» (Откр. 9:11). Да, Максим Горький неплохо знал Священное Писание и понимал, кому он служит и с кем он воюет. Его гордыня была нечеловеческой: он ведь служил не «мелкому бесу», а дьяволу смерти, находившемуся на вершине власти инфернального мира. Безумный писатель хотел славы в том, инфернальном мире! Игра не просто опасная, она обречена на единственно возможный финал. Отсюда постоянные нервные срывы, страхи, склонность к суициду. Все мы помним слова апостола Иакова: «и бесы веруют, и трепещут» (Иак. 2:19). Вот и пролетарский писатель только для публики играл роль «атеиста», на самом деле он заключил, подобно Фаусту, договор с дьяволом, вместе с ним веровал и трепетал. И ждал неизбежного своего конца. Смерть, причем не только физическая, но и духовная – неизменная такса по договору с дьяволом.

Кто нашептывал Булгакову «Евангелие от Воланда»

Завершим выборочный обзор Михаилом Афанасьевичем Булгаковым. Выражаясь современным языком, рейтинг этого писателя в позднее советское время, когда понемногу его романы, повести и рассказы стали публиковаться в «толстых» журналах, «зашкаливал». Особенно среди интеллигенции, особенно среди творческой ее части, которая хотела подражать Михаилу Афанасьевичу и в творчестве, и даже в жизни. Короткая справка: М. А. Булгаков (1891–1940) – русский писатель, драматург, театральный режиссер и актер. Автор романов, повестей и рассказов, множества фельетонов, пьес, инсценировок, киносценариев, оперных либретто. Наиболее известные произведения Булгакова: «Собачье сердце», «Записки юного врача», «Театральный роман», «Белая гвардия», «Роковые яйца», «Дьяволиада», «Иван Васильевич» и роман, принесший писателю мировую известность, – «Мастер и Маргарита», который был несколько раз экранизирован как в России, так и в других странах.

А вот некоторые детали биографии Михаила Афанасьевича, которые далеко не всегда упоминаются. Прежде всего, сильнейшая зависимость писателя от наркотика, конкретно от морфия. Я уже об этом писал в другом очерке, поэтому останавливаться на данном вопросе не буду. А вот еще любопытная деталь: первая жена писателя вспоминала, что в середине 20-х годов он часто изображал на листках бумаги Мефистофеля и раскрашивал цветными карандашами. Такой портрет, заменив собой икону, всегда висел над рабочим столом Булгакова. Видимо, писатель через эту «икону» общался с ее первообразом.

Ю. Воробьевский обращает внимание на «Театральный роман» Булгакова: «…рукопись “Театрального романа”, написанная без единой помарки, как бы под диктовку» (с. 281). А кто диктовал? – Тот же, кто диктовал и роман «Мастер и Маргарита».

Ю. Воробьевский пишет, что герой романа «Мастер и Маргарита» Воланд напоминает Мефистофеля. Причем у Гёте Мефистофель – «белый и пушистый». И у Булгакова Воланд – само очарование: «Опять Мефистофель. Ироничный, не очень даже страшный, умный и готовый понять талантливого человека! А главное, он ведь – со всем уважением к Богу. Даже заодно с Ним! Выполняет за Него грязную работу… Воланд, этот печальный остроумец, похож на того, гётевского. Только переоделся по моде. Не с петушиным же пером гулять ему по улицам сталинской Москвы?! Недаром в его свите окажется подчиненный демон Азазелло-Азазель. Инфернальная иерархия была ведома Михаилу Афанасьевичу! Да, Мефистофель (или Воланд) внушает симпатию. И даже – временами – восхищение. Это отнюдь не гоголевский Вий, который поневоле напоминает о страхе Божием. Вваливается – жуткий: поднимите мне веки! Воланд – лощеный иностранец. Маэстро! Может быть, он композитор? Шахматный гроссмейстер? Мессир… Удивительный мастер – одно из имен самого диавола»[285].

В черновиках писателя роман назывался «Евангелием от Воланда». Как мы знаем, Воланд – один из главных героев романа. Воланд – бес. Возможный прототип Воланда – Мефистофель Гёте. От этого персонажа Воланд получает имя[286], некоторые черты характера и множество символов, которые прослеживаются в романе Булгакова (например, шпага и берет, копыто и подкова, некоторые фразы и так далее). Первый вариант рукописи романа был автором уничтожен. Но Булгаков начинает его восстанавливать и в письме Викентию Вересаеву 2 августа 1933 года пишет: «В меня… вселился бес. Уже в Ленинграде и теперь здесь (в Москве – В. К.), задыхаясь в моих комнатенках, я стал марать страницу за страницей наново тот свой уничтоженный три года назад роман»[287].

Наш известный православный литературовед Михаил Дунаев писал: «…ведь именно Воланд, отнюдь не Мастер, является истинным автором литературного опуса об Иешуа и Пилате. Напрасно Мастер самоупоенно изумляется, как точно “угадал” он давние события. Подобные книги “не угадываются” – они вдохновляются извне. И если Священное Писание – Боговдохновенно, то источник вдохновения романа об Иешуа также просматривается без труда. Впрочем, основная часть повествования и без всякого камуфляжа принадлежит именно Воланду, текст Мастера становится лишь продолжением сатанинского измышления»[288].

Судя по всему, Михаил Булгаков был масоном-тамплиером и прошел процедуру «инициации», которая позволила ему установить устойчивый контакт с инфернальным «суфлером»[289]. Многих тайн творчества Булгакова мы не узнаем, поскольку, как пишет Ю. Воробьевский, «после смерти Сталина в печку быстро полетели “дяди федоры” (дела-формуляры НКВД) на Булгакова и прочих масонов, таких серьезных, как Лиля Брик или Илья Эренбург» (с. 249).

Роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита» бесчисленное число раз экранизировался и представлялся в виде пьесы на театральных подмостках. Между прочим, в Краснодарском академическом театре драмы им. Горького спектакль по указанному роману шел и продолжает идти под названием «Евангелие от Воланда».

«Мед» и «цикута» литературного творчества

Краткий выборочный обзор завершаю. Ожидаю, что у части читателей этот обзор может вызвать несогласие, протест и даже возмущение. Особенно у тех, кто был воспитан на классической русской литературе, которую в советской школе называли главным (или главнейшим) «духовным» достижением России и достоянием всего человечества.

Оппоненты будут приводить в качестве доказательства гениальные строки из разных произведений, которые наполнены высоким смыслом. Я не спорю, таких строк и даже страниц в русской литературе достаточно. Но, к сожалению, они могут быть смешаны со строками, страницами и целыми томами, наполненными ядом безбожия и даже богохульства. Имеет место своеобразная «духовная шизофрения». Читателю предлагают сладкий напиток с медом, но туда добавлена цикута (разновидность яда). Смесь меда и цикуты – образное сравнение, которое использовал святитель Григорий Палама (1296–1359) для объяснения, почему христиане должны с осторожностью относиться к светским наукам и философии. Он писал: «Мы никому не мешаем знакомиться со светской образованностью, если он этого желает, разве только он воспринял монашескую жизнь. Но мы никому не советуем предаваться ей до конца и совершенно запрещаем ожидать от нее какой бы то ни было точности в познании божественного учения о Боге». И немного далее: «Итак, у светских философов есть и кое-что полезное, так же как в смеси меда и цикуты; однако можно сильно опасаться, что те, кто хочет выделить из смеси мед, выпьют нечаянно и остаток смертоносный»[290]. Безусловно, согласимся: философия представляет собой «смесь меда и цикуты».

В отношении художественной литературы такое сравнение также уместно. Взять, например, поэтов «серебряного века». И у Александра Блока, и у Валерия Брюсова, и у Константина Бальмонта, и у Федора Сологуба, и у Вячеслава Иванова, и у других поэтов того времени (того же Сергея Есенина) можно найти и «мед», и «цикуту». Много «цикуты» в романах и поэмах не надо для того, чтобы отравить человека и отправить его на тот свет. Вернее, в геенну огненную. «Цикута» была и в творчестве более ранних писателей и поэтов, причем ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Гоголь, ни другие «великие» исключения не представляют. Многие «великие» (особенно первой половины XIX века) это чувствовали и пытались бороться с искушением подлить в напиток цикуту. Николай Васильевич Гоголь по этой причине даже сжег второй том «Мертвых душ».

Не есть ли такой «творческий коктейль» наших поэтов и писателей проявление того, что в медицине и психологии называется «синдромом множественной личности»? – Творческая личность оказывается в плену у беса. Иногда в полном и беспросветном. В конце XIX – начале XX века даже появилось литературное движение под названием «декадентство», что в переводе на русский язык означало «упадок». Оно характеризуется эстетизмом, индивидуализмом и имморализмом. При этом участники движения (декаденты) не только не пытались скрывать своего имморализма, но, наоборот, эпатажно им бравировали. Декадентство было явлением мировой литературы, при этом Россия не отставала от Франции, где оно зародилось. К числу русских декадентов в 1890-е годы относили таких поэтов и писателей, как Бальмонт, Добролюбов, Коневской, Сологуб, Мережковский, Гиппиус, а также ранний Брюсов. После революции 1905–1907 годов русские декаденты перестали считаться маргиналами и вместе с ростом популярности их произведений вошли в состав творческой элиты. Российские литераторы начала века, даже если формально не принадлежали к течению декадентов, создавали в стране атмосферу упадка и безнадежности, готовили революцию 1917 года.

Взять, к примеру, популярного писателя Леонида Андреева(1871–1919). Судя по всему, он с ранних лет оказался в цепких лапах дьявола. Известно, что, по крайней мере, три раза предпринимал попытки самоубийства. Писатель был последовательным богоборцем, антихристианские мотивы присущи всему его творчеству. В 1903 году Леонид Андреев писал в одном из писем: «Царство человека должно быть на земле» – и называл «враждебными» обращения к Богу[291]. В письме к Максиму Горькому прямо признавался в своей нелюбви ко Христу и христианству. Предсмертные сочинения писателя проникнуты депрессией, идеей о торжестве иррациональных сил. В частности, в неоконченном романе «Дневник Сатаны» Андреев проводит идею, что современный человек стал злее и хитрее самого дьявола. Бедный Сатана (у Андреева он написан с большой буквы) был облапошен людьми, которых он встретил в Риме, и оказался слабым неудачником. В общем, у Андреева главными участниками исторической драмы являются дьявол и человек, но человек бесоподобный. Творчество Андреева можно назвать напитком, состоящим из неразбавленной цикуты.

После революции 1917 года появилась «пролетарская» литература. Полными и беспросветными пленниками дьявола могут служить такие его литературные «рабы», как Максим Горький, Михаил Булгаков, Владимир Маяковский. Они травили русский народ напитком из неразбавленной цикуты, а в конце концов сами ушли из жизни в состоянии полного отравления.

Кое-кто из литературных «рабов» пытается вырываться из этого плена, от чего творчество начинает напоминать черно-белую «зебру». А, может быть, «хозяин» такого литературного «раба» специально отпускает свой поводок для того, чтобы «раб» мог сотворить что-то светлое и тем самым вызвать симпатии и доверие со стороны читающей публики? – Таковы проделки дьявола, желающего с помощью своих литературных «рабов» погубить как можно большее число человеческих душ. А когда такой «раб» выполнил свою миссию, его можно также отправить на тот свет. В прямом смысле. Вернее – в ту тьму.

Святитель Игнатий (Брянчанинов) о литературном творчестве

Соблазны и искусы, исходящие от литературных произведений, могут быть самые тонкие. На этот счет немало замечаний и предупреждений оставил нам святитель Игнатий (Брянчанинов), который и сам имел некоторый опыт литературного творчества. Так, его перу принадлежит «Иосиф. Священная повесть, заимствованная из книги Бытия». В предисловии автор размышляет о влиянии литературы на общество. Миссия настоящей литературы – не сеять соблазн, а укреплять дух и душу человека. В качестве примера соблазнительного литературного произведения святитель Игнатий приводит роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени»: «Мастерская рука писателя оставила на изображенном ею образе безнравственного, чуждого религии и правды человека, какую-то мрачную красоту, приманчивую красоту ангела отверженного. Григорий Александрович соблазняет сильным впечатлением, которое остается и долго живет по прочтении романа»[292]. Достаточно строг святитель и по отношению к ряду других русских писателей, коих принято ставить на самое видное место. Так, он не приветствует попытку Н. В. Гоголя заниматься духовным творчеством без должной для того духовной подготовки. Конкретно речь идет о «Выбранных местах из переписки с друзьями»: «книга Гоголя не может быть принята целиком и за чистые глаголы Истины. Тут смешение; тут между многими правильными мыслями много неправильных. Желательно, чтоб этот человек, в котором заметно самоотвержение, причалил к пристанищу Истины, где начало всех духовных благ. По этой причине советую всем друзьям моим заниматься по отношению к религии единственно чтением святых отцов, стяжавших очищение и просвещение по подобию апостолов, потом уже написавших свои книги, из которых светит чистая Истина и которые читателям сообщают вдохновения Святого Духа»[293].

Не одобряет святитель Игнатий поэм и стихов на чисто духовные темы и сюжеты, поэтические переложения псалмов в исполнении светских писателей. Даже таких авторитетных, как Гавриила Державин, написавший оду «Бог»: «Мир – свидетель истины, плод ее. Мне очень не нравятся сочинения: ода “Бог”, переложения псалмов все, начиная с переложения Симеона Полоцкого, переложения из Иова Ломоносова, все поэтические сочинения, заимствованные из Священного Писания и религии, написанные писателями светскими. Под именем светского разумею не того, кто одет во фрак, но кто водится мудрованием и духом мира. Все эти сочинения написаны из “мнения”, оживлены “кровяным движением”. А о духовных предметах надо писать из “знания”, содействуемого “духовным действием”, т. е. действием Духа. Вот!»[294]

Таланты и Суд Божий

От слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься.

Мф. 12:37

Боюсь не смерти я. О нет!

Боюсь исчезнуть совершенно.

Хочу, чтоб труд мой вдохновенный

Когда-нибудь увидел свет…

Михаил Юрьевич Лермонтов русский поэт, прозаик, драматург, художник

О славе земной и славе небесной

Интересно, что происходит с душами литературных гениев после телесной их смерти? Попадут ли они в Царствие Небесное? Но если мы их называем гениями, значит, они наделены талантами от Бога. А талант в древнем мире – самая крупная денежная единица. Один талант – примерно четверть центнера серебра. Один талант – это уже целое богатство.

А что сказано в Священном Писании о перспективе для богатых попасть в Царство Божие? Спаситель на этот счет высказался очень жестко и определенно: «И, посмотрев вокруг, Иисус говорит ученикам Своим: как трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие! Ученики ужаснулись от слов Его. Но Иисус опять говорит им в ответ: дети! Как трудно надеющимся на богатство войти в Царствие Божие! Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие» (Мк. 10:23–25).

Конечно, здесь Христос под богатством в первую очередь, имел в виду материальное изобилие, имущественный избыток. Но ведь писатель, поэт или художник также богат, если он талантлив, наделен теми самыми талантами, которые ассоциируются с деньгами древнего мира. Оказывается, и для имеющих такое нематериальное богатство также могут возникнуть проблемы с вхождением в Царство Божие.

Притча о талантах – последняя притча из всех рассказанных Христом. Неужели мы можем помыслить, что Бог призывает нас к ростовщичеству и капитализму, рассказывая о приумножении капиталов накануне крестного подвига? В Православии есть большая традиция толкования этой притчи и других мест Священного Писания, в которых тоже речь идет о талантах. В частности, притча о талантах (см.: Мф. 25:14–30), притча о немилосердном рабе (см.: Мф. 18:23–35), учение апостола Павла (см.: 1 Кор. 12), апокалиптическое описание града весом в талант (см.: Откр. 16:21). Святитель Иоанн Златоуст, толкуя Священное Писание, говорит, что талант – символ духовного дара Бога человеку, это Божественный дар, который дан человеку во спасение. Притча о талантах – последняя, как сказано выше, из рассказанных Христом, поэтому в ней речь идет о самом важном – о Царствии Божием. Всем Господь, поскольку Он благ и Человеколюбец, даровал спасение. Но одни этим даром воспользовались, устремлялись к Богу и помогали другим спастись. А другие спасение «зарыли в землю», поэтому «отнимется у них даже то, что имеется» (то есть спасение) и «будут они введены во тьму», где «будет плач и скрежет зубов».

Неужели на Страшном Суде хорошо будет выглядеть тот, кто скажет, что он взращивал какой-нибудь свой певческий талант и поэтому не занимался воспитанием собственного сына, который, к примеру, вырос убийцей или алкоголиком? Неужели и впрямь кто-то думает, что за какой-нибудь нереализованный художественный дар Бог с него спросит, а за чадо, которое поручено родителям, не спросит? Или, может быть, реализованный певческий талант ему послужит индульгенцией? Да не будет.

Если писатель, поэт или художник не в Бога богатеет, приумножая данные ему Богом таланты, значит, он зарывает их в землю. В Евангелии от Луки сказано: «…И от всякого, кому дано много, много и потребуется; и кому много вверено, с того больше взыщут» (Лк. 12:48). Это прямо относится к людям творческих профессий. Именно к ним, в большей степени обращена евангельская притча о талантах.

Все мы помним, что раб лукавый и ленивый закопал свой талант, а хозяин ждал от него приумножения таланта, получения прибыли. Раб лукавый и ленивый применительно к нашей теме – художник, писатель, человек искусства, который растратил талант попусту, конвертировал его в деньги и славу. А не пытался служить Богу, приумножая духовный капитал. У такого раба «отнимется… даже то, что имеется» (то есть спасение). Разгневанный хозяин из притчи после получения отчета от своих слуг об использовании талантов в отношении нерадивого слуги огласил приговор: «негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов» (Мф. 25:30). Фактически этот негодный раб служил не Богу, а лукавому. Он променял Хозяина-Бога на хозяина-дьявола.

О том же притча о безумном богаче (Лк. 12:16–21). Душа богача была взята Богом в тот самый момент, когда богач собирался наслаждаться своим богатством (очевидно, что взята она была не в Царство Небесное). Бог сказал в назидание всем: «Так бывает с тем, кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет» (Лк. 12:21). Это как раз о писателях и поэтах, которые собирают сокровища славы и золота.

Многие из поэтов и писателей думали прежде всего о прижизненной славе. Наиболее талантливые и амбициозные – о славе не только прижизненной, но и посмертной. Начнем с основоположника русской поэзии Гаврилы Державина:

Моих врагов червь кости сгложет,

А я пиит – я не умру…

В могиле буду я, но буду говорить.

А вот строки из М. Ю. Лермонтова (стихотворение «Боюсь не смерти я. О нет!»):

Боюсь не смерти я. О нет!

Боюсь исчезнуть совершенно.

Хочу, чтоб труд мой вдохновенный

Когда-нибудь увидел свет…

Это потаенную устремленность творческих личностей к посмертной славе очень точно выразил гениальный А. С. Пушкин (применительно к себе) в стихотворении 1836 года Exegi monumentum («Я воздвиг памятник» – лат.):

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа,

Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит —

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

Примерно в этом же ключе писал в начале ХХ века в стихотворении «Памятник» (1912) поэт «серебряного века» Валерий Брюсов:

Мой памятник стоит, из строф созвучных сложен.

Кричите, буйствуйте, – его вам не свалить!

Распад певучих слов в грядущем невозможен, —

Я есмь и вечно должен быть.

Увы, среди творческой интеллигенции, особенно у поэтов, имеется искаженное представление о том, что именно благодаря своим талантам они сумеют оправдаться перед Богом. Так, известный советский поэт Борис Слуцкий очень дерзко заявил (в стихотворной форме), что поэтические творения служат своеобразной индульгенцией, освобождающей автора от любых грехов, включая смертные:

Грехи прощают за стихи.

Грехи большие – за стихи большие.

Прощают даже смертные грехи,

когда стихи пишу от всей души я.

Еще более дерзкими являются стихотворные строки всемирно известного поэта и барда Владимира Высоцкого, выражающие уверенность (самоуверенность) в способности оправдаться перед Всевышним:

…Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,

Мне есть чем оправдаться перед Ним.

Как это контрастирует с проявлениями страха Божиего некоторых русских поэтов дореволюционной эпохи!

Для правильного понимания природы и назначения талантов приведу слова песни Светланы Копыловой «Кисточка в Божьих руках»[295]:

Жил на свете маляр, и любил провожать он закаты,

Наблюдая, как прячется солнце за быстрой рекой,

И еще он мечтал стать художником, чтобы когда-то

Отразить на холсте мир прекрасный и разный такой.

Очень скоро судьба оказалась к нему благосклонной:

Знаменитым художником стал не в одной он стране:

За огромные деньги картины шли с аукционов,

С каждым днем возрастая всё больше и больше в цене.

Но однажды красивую девушку встретил художник,

Взор смешливый и алый румянец пленили его,

И решил, что ее отпустить ни за что он не сможет,

Если не передаст на холсте этот образ живой.

Он ее рисовал вдохновенно и самозабвенно.

И портрет получился таким, что сравнения нет.

Посмотрела она и сказала вдруг проникновенно:

– Да, хорошая кисточка! Очень удачный портрет!

Рассмеялся художник наивности девушки этой:

– Да при чем же тут кисточка? Дело – в таланте моем!

Я и черным углем нарисую все степени света

И белилами выкрашу ночь на холсте на своем!

Улыбнувшись, сказала она, не смущаясь нимало:

– Мне казалось, что вы – тоже кисточка в Божьих руках,

И премудрый Творец, чтобы мы красоту понимали,

Через ваши полотна Свой мир открывает для нас.

У художника, точно свеча, вдруг погасла улыбка,

И, чеканя слова, он сказал, раздраженно слегка:

– Нет, творец – это я! Слышишь, – я! И большая ошибка —

Думать, будто бы я – это кисточка в чьих-то руках!

Вновь он краски смешал и сменил полотно на мольберте,

И рукою уверенной снова стал делать мазки,

Но уже через час был он самым несчастным на свете:

На холсте видел он лишь работу бездарной руки.

Он полотна менял, снова смешивал краски, но тщетно!

Он катался по полу, ломал свои кисти и выл…

Он был самым несчастным и самым бездарным на свете,

Словно это не он гениальным художником был.

Жил в убогой каморке когда-то известный художник.

Он любил повторять, глядя вдаль на застывший закат,

Что всё бренно на этой земле, и что люди не больше,

И что люди не больше, чем кисточки в Божьих руках.

Стихи песни Светланы Копыловой комментирует Дмитрий Никонов в статье «Размышления о талантах»[296]: «…таланты, которые Бог нам дал – все наши способности – мы нашими считать не имеем никакого права. Они – Божьи. Бог их нам дал, Бог может и забрать в любой момент, когда Ему угодно будет. Может прибавить, а может убавить, когда Ему угодно. Вот это нужно помнить и так пользоваться талантами, которые дал нам Бог, не как своей собственностью, а как рабы, которым господин доверил на время часть своего имущества, как обязанные дать отчет. И как у нас нет ничего своего: всё Божие, и так как сами мы рабы Божии, то и гордиться нам нечем. Чем гордиться тому, у кого ничего своего нет, совсем ничего? Гордость и тщеславие: это уже воровство. Чтобы погордиться чем-то, нужно что-то иметь, а как у нас ничего своего нет, то мы каждый раз, чтобы чем-то погордиться, присваиваем себе имущество Господа».

Последние слова литературных гениев

Примечательно, что в предсмертные часы или минуты умиравшие поэты и писатели, бывшие «рабами» лукавого, произносили слова, которые более чем красноречиво свидетельствовали о том, чем они занимались. А также могут свидетельствовать о том, чем закончилось противоборство между «хозяином» и «рабом». Так, Андрей Белый (1880–1934), русский поэт и писатель, незадолго до смерти сказал другу: «Тридцать лет припевы сопровождали меня. Изменил убеждениям. Литературу забросил… В себе сжег художника, став, как Гоголь, больным!.. Легкомысленнейшее существо, лирик!.. Мертвенный рационалист!.. Мистик… Материалистом стал!..»

А вот предсмертные слова Александра Александровича Блока (1880–1921), записанные в дневнике Андрея Белого: «В бессознательном состоянии Блок кричал: “Боже мой, Боже мой!”, да так громко, что в соседней квартире слышали. Мать Блока, Александра Андреевна, вспомнила, что перед самой смертью он вдруг сказал: “А у нас в доме столько-то (не помню цифры) социалистических книг, их – сжечь, сжечь!”»[297]

Все знают, что величайший литературный гений Лев Николаевич Толстой умирал очень тяжело. Об этом свидетельствуют многие воспоминания. «Последние слова Л. Н. Толстого, сказанные, правда, под морфием, в бреду, ошеломили присутствующих: “Удирать, надо удирать!”; продолжал ли он бегство от Софьи Андреевны, дружно избранной биографами на роль козла отпущения, или прав один писатель, утверждая, что “удирал” он всю жизнь от себя: бежал от азартного игрока Толстого, от охотника Толстого, от сладострастника Толстого, от великого писателя Толстого и прочих многих своих ипостасей. А может быть, желал скрыться от неприятных особей, пришедших за его душой?»[298]

Да, эти слова «классика» очень красноречивы. Но ведь «классик» из Ясной Поляны не с неба свалился. Он ведь учился у других «классиков», в том числе у французских просветителей. Среди них особенно любимыми у Льва Николаевича были Вольтер и Руссо. Сочинения Вольтера (1694–1778) были известны Толстому с ранних лет. Произведения этого просветителя (как на языке оригинала, так и в переводах) достаточно полно представлены в яснополянской библиотеке. Цитаты и афоризмы из Вольтера присутствуют как в публицистике, так и в художественных сочинениях Толстого. Думаю, что Льву Николаевичу следовало бы не только погружаться в книги этого французского философа и писателя, но и обратить внимание на то, как он уходил из жизни. Сиделка, присутствовавшая при кончине Вольтера, заявила, что больше никогда не станет ухаживать за умирающим безбожником: слишком страшно. Властитель многих умов, основоположник глумливого вольномыслия кричал: «Христос, Ты победил, я иду в ад!..» Нераскаянные грехи навалились на душу, она осталась наедине с инфернальными «кураторами» философского и литературного творчества Вольтера. Кажется, Лев Николаевич повторил самую страшную ошибку своего французского кумира.

Что касается «пролетарского писателя» Горького, то, пожалуй, его кончина, как никакая другая писательская смерть, окутана тайной. А тайна стала питательной почвой для множества версий и мифов. Но есть и детали конца Горького совершенно очевидные. Его медсестрой и, судя по всему, женщиной, находившейся в неформальных отношениях с писателем, была Олимпиада Черткова. Вот ее свидетельство: «За день перед смертью он в беспамятстве вдруг начал материться. Матерится и матерится. Вслух. Я – ни жива ни мертва. Думаю: “Господи, только бы другие не услыхали!”»[299]

А вот Михаил Булгаков, автор «евангелия от сатаны» (то бишь «Мастера и Маргариты»). Приводя воспоминания современников, Б. Соколов пишет: «…автор “Мастера и Маргариты” недвусмысленно отвергает церковное христианство, загробную жизнь и мистику. Посмертное воздаяние заботит его лишь в виде непреходящей славы»[300]. А вот что пишет Ю. Воробьевский о конце жизни Михаила Афанасьевича: «Перед смертью Булгаков ослеп и лишился речи. И словно чья-то чужая воля выдавила из него последние слова: “Чтобы помнили”. В них слышится лукавый шепот “царя над всеми сынами гордости”, демона посмертной славы»[301].

А вот вызывающие слова поэтессы Марины Цветаевой, написанные весной 1939 года:

Не надо мне ни дыр

Ушных, ни вещих глаз.

На твой безумный мир

Ответ один – отказ.

Слово «твой» написано с маленькой буквы. А ведь обращается поэтесса к Богу, Творцу. Бунт против Бога, добровольная сдача в плен «человекоубийце от начала» (Ин. 8:44). А через два с небольшим года Марины Ивановны не станет – повесится.

Гениальность и самоубийство

Правда, еще более страшной является кончина, сопровождающаяся не какими-то богохульными словами или матерщиной, а смерть в результате самоубийства. Иногда самоубийство происходило без слов, иногда были слова, оставленные в записке. Давно известно, что процент суицидов среди работников «литературного цеха» намного выше, чем в целом в обществе. Этот давно известный социологический и медицинский факт имеет кое-какие медико-психологические объяснения, но должного духовного и богословского осмысления он не получил.

Например, итальянский врач-психиатр Чезаре Ломброзо (1835–1909) в своем известном труде «Гениальность и помешательство» (1863) констатирует (что видно уже из самого названия): гениальность и помешательство – близкие понятия. Причем нередко помешательство кончается трагически – самоубийствами. В своем труде он приводит множество примеров гениальности у людей из «литературного цеха» (итальянский поэт Торквато Тассо, французский писатель и философ Жан-Жак Руссо, австрийский поэт-романтик Николаус Ленау, англо-ирландский писатель, философ, поэт Джонатан Свифт, немецкий писатель-романтик, композитор Эрнст Теодор Амадей Гофман, немецкий философ Артур Шопенгауэр и др.). А там, где гениальность – не только психические отклонения, но и повышенная склонность к суицидам.

Интерес работников «литературного цеха» к теме суицидов продолжал возрастать в ХХ веке под влиянием таких «мыслителей», как Фридрих Ницше, Жан-Поль Сартр, Альбер Камю. Ж.-П. Сартр считал, что человек призван быть богом. Но не каждый человек может стать богом. Это лишь тот, кто осмелится смело, добровольно покинуть эту жизнь. Суицид – способ обрести свободу. Надо сказать, что философия Сартра не оригинальна, это перепевы идей Шопенгауэра. Между прочим, именно так рассуждал герой романа Достоевского «Бесы» Кириллов, вынашивая свою философию суицида. Но, между прочим, когда «Бесы» увидели свет (1871–1872), Сартра еще не было на белом свете (он родился в 1905 году). Что касается Альбера Камю, то его философия суицида была изложена в эссе «Миф о Сизифе», опубликованном в 1942 году. Между прочим, оба упомянутых француза были удостоены Нобелевской премии по литературе (Камю – в 1957 году, Сартр – в 1964 году). Нобелевская премия, безусловно, способствовала популяризации суицидных идей «великих» французов.

Как пишет В. К. Романченко, творческая интеллигенция, с точки зрения склонности к суицидам, относится к группе повышенного риска. «Интеллектуалы подвержены болезни самоубийства в не меньшей мере, чем какие-нибудь пьяницы и наркоманы, ибо чувствуют, что заблудились, погибли, не имея упования на Бога и надежды на спасение. Слава для них дороже спасения»[302].

Тема суицида постоянно присутствует в литературных произведениях многих из них. Достаточно вспомнить «Ромео и Джульетту» Шекспира. Обычно говорят, что это история любви двух юных героев. Но как посмотреть. Можно также сказать, что это драма о самоубийстве. А роман Гёте «Страдания юного Вертера». Ведь тут также центральное событие – самоубийство главного героя. Кстати, роман имел большую популярность в Европе и России и вызвал целую волну самоубийств среди молодежи. В романе Джека Лондона «Мартин Иден» главный герой кончает самоубийством (бросается с корабля в океан). Кстати, семь лет спустя после выхода книги в свет автор сам кончил жизнь самоубийством. Правда, иным способом – отравлением. Между прочим, о своих размышлениях по поводу добровольного сведения счетов с жизнью Лондон также упоминает в автобиографической повести «Джон Ячменное Зерно».

А в России трудно найти писателя, который бы не обращался к теме самоубийства, причем многие писали с удивительными подробностями. Например, в «Бесах» Достоевского герой по фамилии Кириллов излагает целую философию суицида. В конце концов, свою философию он «приводит в исполнение» – кончает жизнь самоубийством. А сколько других сюжетов, связанных с суицидами или попытками суицидов в романах Достоевского? Например, герой романа «Братья Карамазовы» слуга Смердяков кончает жизнь самоубийством, а Митя Карамазов пытается наложить на себя руки, но все-таки остается жив. В романе «Бесы» Николай Ставрогин, один из главных героев, в финале повесился. А другой главный герой – Степан Трофимович Верховенский – размышляет о том, как ему побыстрее уйти из жизни. В «Преступлении и наказании» Свидригайлов застрелился. В романе «Идиот» многие главные герои (Парфен Рогожин, Настасья Филипповна, Аглая Епанчина) то и дело мечтают-говорят о самоубийстве. А Ипполит Терентьев готовится к самоубийству, в том числе пишет «Объяснение» (посмертное письмо). Он делает попытку покончить с собой, но она оказывается неудачной. Наверное, можно по пальцам пересчитать те произведения Достоевского, в которых тема суицида не затрагивается (по моим подсчетам, всего несколько рассказов).

А вот другие русские литераторы, затрагивавшие тему суицида: И. С. Тургенев («Затишье», «Несчастная», «Клара Милич (После смерти)»), Л. Н. Толстой («Анна Каренина», «Живой труп»), А. Н. Островский («Гроза»), А. И. Куприн («Яма», «Гранатовый браслет»), Л. Н. Андреев (романы и повести «Иуда Искариот», «Мои записки», «Сашка Жегулев», «Дневник Сатаны» и множество рассказов), А. П. Чехов («Иванов», «Чайка», «Дядя Ваня»), И. А. Бунин («Митина любовь»), Ф. Сологуб («Заложники жизни»), А. Белый, М. А. Булгаков («Морфий»), Н. Р. Эрдман («Самоубийца»), А. Н. Толстой («На острове Халки») и т. д.

Интерес к суициду и философии добровольного ухода из жизни буквально зашкаливал в среде поэтической богемы «серебряного века». Так, в 1914 году был опубликован поэтический сборник Ивана Игнатьева (настоящая фамилия – Казанский) с символичным названием «Эшафот». Кстати, наш герой был содомитом, как и многие другие поэты «серебряного века». Книгу «Эшафот» он издал с эпиграфом: «Моим любовникам посвящаю». Буквально каждое из двадцати стихотворений в этом сборнике пронизаны мотивом самоубийства. Подобно Ницше, поэт-футурист Игнатьев провозглашает мир без Бога. Вскоре после написания указанного цикла, в 1914 году, на следующий день после своей свадьбы Иван покончил жизнь самоубийством, зарезавшись бритвой. Конкретные мотивы его самоубийства остаются неизвестными. Однако духовная причина очевидна: поэт заигрался с тем, кого в Евангелии называют «человекоубийцей от начала» (Ин. 8:44). Велимир Хлебников посвятил несчастному грешнику стихи:

И на путь меж звезд морозных

Полечу я, не с молитвой.

Полечу я – мертвый, грозный —

С окровавленной бритвой».

«Серебряный век» с его демонизмом, разгулом страстей и откровенным развратом не мог не дать обильного урожая в виде суицидов среди литературной богемы. 13 августа 1911 года в Париже в номере отеля в состоянии внезапного психического расстройства покончил жизнь самоубийством, выстрелив в себя из револьвера, поэт Виктор Гофман. В 1913 году застрелился поэт Всеволод Князев – главный герой ахматовской «Поэмы без героя», один из любовников Михаила Кузмина. Ему же посвящал свои стихи Георгий Иванов. В 1914 году повесился в психиатрической лечебнице еще один талантливый поэт «серебряного века» – граф Василий Комаровский. 1916 год – поэт и переводчик Алексей Лозина-Лозинский покончил с собой (до этого уже были две попытки суицида, но они оказались неудачными). Тогда же застрелился свояк Брюсова поэт Самуил Киссин, отравилась цианистым калием Анна Мар, писавшая романы о садистах, мазохистах и лесбиянках. Талантливое дитя «серебряного века» Георгий Иванов хорошо знал нравы своей среды, когда писал: «Стал нашим хлебом цианистый калий».

В начале 90-х годов прошлого века вышла книга «Русская поэзия серебряного века. Антология»[303]. В ней хрестоматийно подобрано творчество 148 наиболее значимых поэтов «серебряного века» и приведены их краткие биографии. Из указанного общего числа поэтов, согласно данным антологии, девять закончили самоубийством – шесть человек до революции 1917 года и три – после революции (все хорошо известны – Сергей Есенин, Владимир Маяковский, Марина Цветаева).

Вот лишь некоторые литературные гении из списка самоубийц (помимо тех, которые выше уже были названы): американский писатель Эрнест Хемингуэй (застрелился), английская писательница, одна из ярких представительниц феминизма в литературе Вирджиния Вулф (утопилась), американский писатель Джек Лондон (отравился морфием), австрийский писатель еврейского происхождения Стефан Цвейг (вместе с женой принял смертельную дозу снотворного), российский писатель Александр Радищев (отравился), российский писатель Всеволод Гаршин (бросился в лестничный пролет), советский писатель Андрей Соболь (застрелился), советский писатель Александр Фадеев (застрелился), японский писатель Юкио Мисима (совершил харакири), советская поэтесса Юлия Друнина (отравилась выхлопными газами в гараже) и т. д. Известно, что большинство литературных гениев страдали теми или иными психическими заболеваниями, имели плохую наследственность, проводили немало времени в психиатрических учреждениях, имели склонность к злоупотреблению спиртными напитками, «баловались» наркотиками, имели беспорядочные сексуальные связи и отклонения, участвовали в разных мистических обрядах (например, спиритические сеансы) и т. п.

Но все-таки первопричины трагедий носят духовный характер. Взять того же Владимира Маяковского. Ему советская власть приказала быть «пролетарским поэтом». Но, судя по всему, пролетарская революция разочаровала Маяковского. Он как поэт считает себя выше любой революции с ее ложными страстями. Он хочет быть настоящим поэтом, а настоящая поэзия (если судить по его дневниковым записям) неизбежно влечет смерть поэта. Сначала появляются мысли о смерти, а потом о самоубийстве. Они его преследуют, превращаются в манию, бред:

А сердце рвется к выстрелу,

А горло бредит бритвою.

Маяковскому всё чаще являются демоны:

В бессвязный бред о демоне

Растет моя тоска.

Идет за мной,

К воде манит,

Ведет на крыши скат.

Но самые страшные слова звучат в предсмертном письме:

С жизнью мы в расчете

И не к чему перечень

Взаимных болей и обид.

Это слова человека, до конца изверившегося в жизнь и уставшего от нее. Некоторые говорят, что, мол, Маяковского убили, никакое это не самоубийство. Но если поближе познакомиться с мыслями «пролетарского поэта» последних лет его жизни, понимаешь, что дьявол готовил его к акту суицида, а Маяковский покорно следовал его указаниям.

Удивительная закономерность. Те писатели и поэты, которые кончали жизнь самоубийством, в своем творчестве всегда погружались в тему суицида. Вероятно, будущие самоубийцы описывали свои собственные переживания и, подобно герою романа «Бесы» Кириллову, готовили свой добровольный уход из жизни. Приведу в связи с нашей темой фрагмент из стихотворения современного поэта Александра Осипова «Поэт и Дьявол»:

Да где ж тот крюк, что выдержит меня?

Где та веревка, что тонка, но не порвется?

Я знаю: Ангелы взрыдают надо мной.

А дьявол очень громко рассмеется.

…

Ладони свои будет потирать:

«Еще один поэт ко мне прибился!»

«Христианския кончины живота…»

Но, слава Богу, не всегда кончина писателя или поэта похожа на ту, какая была у Толстого, Вольтера, Горького или Булгакова, умиравших «своей смертью», но тяжело и даже страшно. Есть немало случаев, когда последние слова писателей свидетельствуют об их раскаянии и о том, что в той, другой жизни, они, наконец, обретут свободу от своего «куратора».

Можно полагать, что такие писатели даже в пору своей творческой активности понимали все риски творчества и пытались их избегать (хотя далеко не всегда это удавалось). Наверное, эти писатели на протяжении своей творческой жизни помнили (или периодически вспоминали) евангельские слова «От слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься» (Мф. 12:37). И эти слова на протяжении жизни мучили их, приводили время от времени к слезам, покаянию, заставляли рвать рукописи. Приведу несколько таких позитивных примеров[304].

Все христиане хорошо знают молитвенное прошение на литургии: «Христианския кончины живота нашего, безболезненны, непостыдны, мирны, и добраго ответа на Страшнем Судищи Христове просим». Надо полагать, что и по-настоящему православные писатели также рано или поздно начинали произносить такую молитву не только в церковном храме, но и за письменным столом и, тем более, на смертном одре.

Первый из них – Н. В. Гоголь (1809–1852). Николай Васильевич, истерзанный врачами, которые пытались оживить его всеми новейшими средствами, кричал и отбивался. «Как сладко умирать… не мешайте… мне так хорошо», – шептал он, обессиленный, и требовал: «Лестницу, поскорее, давай лестницу!»; когда-то он писал о длинной лестнице Бога: от неба до самой земли.

В предсмертной записке автора «Мертвых душ» читаем: «Будьте не мертвые, а живые души. Нет другой двери, кроме указанной Иисусом Христом, и всяк, перелазай иначе, есть тать и разбойник»[305].

Впрочем, для понимания личности Гоголя нельзя ограничиться знакомством лишь с последними днями жизни писателя. Нужно знать последние годы его жизни, которые демонстрировали напряженную внутреннюю борьбу, проходившую в душе Гоголя. Борьба была между Гоголем-христианином и Гоголем-писателем. О некоторых внешних проявлениях этой борьбы мы знаем. Это и сжигание второго тома «Мертвых душ» (1845). Это и написание работы, совершенно не похожей на все предыдущие произведения писателя, которая получила название «Избранные места из переписки с друзьями» (увидела свет в 1847 году). Это и поездка на Святую Землю к Гробу Господню (1848). Это и глубокое общение писателя со своим духовником отцом Матфеем Константиновским (с 1849 года). Писатель почти полностью прекратил свое литературное творчество. Подолгу стал задумываться о смерти. Вот, например, Гоголь написал своему другу поэту Василию Жуковскому: «Пришло мне умирать… Скажи, старший товарищ, как умирать? Песни ли поэта искупают вины его? Неужели еще, и проходя смертное испытание, необходимо лицедействовать и корчить из себя Орфея?»[306] Ю. Воробьевский, описывая эту внутреннюю борьбу писателя и его кончину, заключает: «Принесенный в жертву Гоголь-поэт, может быть, спас душу Гоголя-христианина»[307].

Кстати, о поэте Василии Жуковском. Он ведь тоже многое переосмыслил на излете своей жизни и в молодости, и в апогее славы, поэт подобно многим другим талантам полагал, что вдохновение имеет божественное происхождение. А вот в конце жизни он в этом стал сомневаться, ему небезосновательно стало казаться, что источник вдохновения может иметь противоположное происхождение. Что поэзия «нас часто гибельным образом обманывает на счет нас самих, и часто, часто мы ее светлую радугу, привидение ничтожное и быстро исчезающее, принимаем за твердый мост, ведущий с земли на небо. Под старость я не рассорился с поэзией, но не в ней вся правда; она только земная, блестящая риза правды». И еще: «…лгать себе не хочется. В поэтической жизни, сколь бы она ни имела блестящего, именно поэтому много лжи… и эта ложь теряет весь свой мишурный блеск, когда поднесешь к ней (рано или поздно) лампаду христианства»[308].

Ф. М. Достоевский (1821–1881), придя в себя после кровотечения из легких (лопнула артерия), потребовал: «Немедленно священника!»; после исповеди и Причастия он совершенно успокоился, благодарил жену за прожитые вместе годы, благословил детей, тихо спал всю ночь, утром сам продиктовал для газет бюллетень о своей болезни; через три часа его не стало. Он скончался в один календарный день с Пушкиным, которому поклонялся, и так же, как лицо поэта, его лицо казалось одухотворенным и прекрасным; заря иной лучшей жизни как будто бросала на него свой отблеск.

В. В. Розанов (1856–1919) незадолго до кончины пережил великое горе, потеряв сына, и принял эту скорбь как расплату за некоторые свои сочинения. В болезни он со всеми примирился, всех благодарил, просил прощения, соборовался, несколько раз исповедовался и причащался; в предсмертных письмах он называл себя «хрюнда, хрюнда, хрюнда», а подписывался «Васька дурак Розанов». Умирал тихо и спокойно, не метался, не стонал, т. к. на голову положили плат от раки преподобного Сергия. «Отчего вокруг меня такая радость, скажите? со мной происходят действительно чудеса…» – проговорил он в самый момент кончины; по лицу его разлилась удивительная улыбка, вспоминает дочь, какое-то прямо сияние, и он испустил дух. Отпевали Розанова священник Соловьев, отец Павел Флоренский и архимандрит Иларион, будущий архиепископ, священномученик.

Да, даже у самых гениальных писателей и поэтов были свои падения и подъемы, свои слабости и их преодоления, свои заблуждения и обретения истины, свои метания и восстановление душевного покоя. У одних литературных гениев было топтание на месте иди даже движение вспять. У других был ярко выраженный вектор движения к Истине, и конечной точкой этого движения были предсмертные дни и часы, когда говорилось или писалось самое главное. Священник Николай Булгаков пишет о трех гениях русской литературы XIX века, у которых был четкий вектор движения к Истине: «И Пушкин, и Гоголь, и Достоевский, придя к годам зрелости, обогащенные падениями, страданиями, раздумьями, покаянием, трудами молитвы, пришли к единому – иногда слово в слово совпадающему – выводу: только по закону Христову построенная жизнь может быть жизнью истинной. И не потому на Руси больше было страданий и невзгод, что она хуже других стран, а потому, что она хуже всего для диавола, потому что она ближе других приняла в душу Христа, Его Крест и Его Воскресение»[309].

Вывод из моих рассуждений таков: читайте прежде биографии писателей и поэтов, а потом уже решайте, читать или не читать их книги. И всегда помните слова Спасителя: «Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые» (Мф. 7:18). А когда читаете биографию, обязательно обращайте внимание, какими были последние слова земного творчества писателя. Если это слова богохульные или вопли отчаяния, то лучше не читать. Книги таких «гениев» – неразбавленная цикута.

Если это были слова покаяния, то творчество такого писателя может быть интересно с точки зрения понимания того, как шла незримая брань между писателем и его «куратором». Нам это должно быть не только интересно, но и полезно. Ибо в наш безбожный век все мы в той или иной мере оказываемся зависимыми от этих «кураторов». И нам есть чему поучиться у таких писателей, в том числе на их ошибках. Это мои размышления, отнюдь не претендующие на абсолютную истину, адресованные читателям.

А что сказать писателям? Можно напомнить крылатую фразу: «Если можешь не писать – не пиши» (по поводу ее авторства идут споры: называют Чехова, Толстого и даже Рильке). Ну, а если не можешь не писать? А если у тебя талант от Бога, а таланты, как мы знаем из Евангелия, следует приумножать?

Тут я могу сослаться на святителя Игнатия (Брянчанинова), который говорил, что в идеале источником литературного слова должна стать молитва: «Займитесь постоянно и смиренно, устранив от себя всякое разгорячение, молитвою покаяния, которою Вы занимаетесь: из нее почерпайте вдохновение для писаний Ваших. Затем подвергните собственной строгой критике писания Ваши и, при свете совести Вашей, просвещенной молитвою покаяния, извергните беспощадно из Ваших сочинений всё, что принадлежит к духу мира, что чуждо духу Христову. Горе смеющимся ныне! Это слова Христовы! Это определение, исшедшее от Бога! Невозможно устранить их никаким словоизвинением»[310].

Литература в «сухом остатке»

Давайте юношеству отдыхать на чудных рассказах из Ветхого и Нового Заветов, прикуйте его мысль, воображение к жизни Спасителя; заставьте сделаться близкой сердцу Книгу книг, т. е. Евангелие.

Иван Андреевич Крылов, русский поэт и баснописец

Стремиться к небу должен гений,

Обязан истинный поэт

Для вдохновенных песнопений

Избрать возвышенный предмет.

Александр Сергеевич Пушкин, русский поэт

Для чего нужна литература?

После знакомства со всем выше написанным читатель задаст ряд законных вопросов: Зачем нужна литература? Какая нужна литература? Нужна ли она вообще? Или лучше последовать призыву героя пьесы А. С. Грибоедова (1795–1829) «Горе от ума» (1824) Фамусова? Напомню его слова:

Уж коли зло пресечь,

Забрать все книги бы да сжечь.

Школьные и вузовские учебники по литературе внятного ответа, как правило, не содержат. Суть порой очень заумных предисловий и введений подобных учебников сводится к очень банальному ответу: литературу надо изучать для того, чтобы быть образованным. А для чего надо быть образованным и что такое образованность? – ответы на эти вопросы остаются «за кадром» учебников. Не только учебников по литературе, но и по другим предметам. А не слишком ли много мы ждем от учебников, если принятый в 2012 году Федеральный закон «Об образовании в Российской Федерации», содержащий аж 111 статей, не дает внятного ответа на вопрос, что же такое образование и каковы его цели? Длиннющий список целей образования, содержащийся в статье 2 закона, венчает формулировка: «удовлетворение его (человека – В. К.) образовательных потребностей и интересов»[311].

Вот это сущая правда: в 99 % случаев человек сегодня приходит в школу и затем в университет ради того, чтобы удовлетворить свой «образовательный интерес». А он банально прост: получить «корочки», самообразование в его первоначальном смысле сегодня не интересно ни получателю так называемых «образовательных услуг», ни учреждению, которое их предоставляет.

Иногда говорится о том, что преподавание литературы должно привить школьнику любовь к чтению. Но зачем нужна любовь к чтению, также не понятно. Когда мне говорят о любви к чтению «вообще», то почему-то на память приходит герой гоголевских «Мертвых душ» Петруша, который был слугой у Чичикова. Петруша (или Петрушка) – «просвещенный» лакей. Он испытывал тягу к книгам и постоянно что-то читал. Правда, смысл книг он мало понимал, но получает глубокое удовлетворение, удовольствие от самого процесса чтения: «…имел даже благородное побуждение к просвещению, то есть чтению книг, содержанием которых не затруднялся: ему было совершенно всё равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь или молитвенник, – он всё читал с равным вниманием; если бы ему подвернули химию, он и от нее бы не отказался. Ему нравилось не то, о чем читал он, но больше самое чтение, или, лучше сказать, процесс самого чтения, что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое иной раз черт знает что и значит…» Порой и сегодня мне приходится видеть таких «Петрушек», которые читают всё подряд, а в голове в лучшем случае ничего не остается, а в худшем случае возникает сумбур, грозящий умственным и душевным помешательством.

Также говорится о том, что литература воспитывает в человеке чувство прекрасного, выполняет эстетическую функцию. Можно было бы с этим согласиться. Но вот всё чаще в учебниках и учебных пособиях по литературе мы встречаем ссылки на произведения так называемых «постмодернистов» и «концептуалистов», экспериментирующих с «формами». А формы эти выражают самое настоящее безобразие. Если еще в начале текущего столетия литературный постмодернизм внедрялся в высшей школе, то сегодня это литературное безобразие проникает уже в среднюю школу[312].

Наконец, нам говорят о том, что литература формирует нравственность, отвечает на вопрос «что такое хорошо и что такое плохо». Но тут в романах, повестях, рассказах, поэмах и стихах порой возникает полная неразбериха. Даже в рамках одного произведениях герои спорят о том, что «такое хорошо и что такое плохо». Не могут договориться, ругаются, начинают ненавидеть друг друга, иногда даже такие истории кончаются убийствами. Уже не приходится говорить о том, что в вопросах этики одни писатели опровергают других. Например, Д. И. Писарев утверждал, что книги всех писателей, которые ему предшествовали (включая А. С. Пушкина и Н. В. Гоголя) следует отправить на помойку. Примерно так же рассуждали некоторые советские писатели в отношении писателей дореволюционной эпохи. Для пролетарского писателя незыблемым принципом было: «нравственно всё, что служит делу революции (строительства социализма)». В общем, размытость критериев приводила к релятивизму нравственности. Многие писатели прикрывались формулой древнегреческого философа Протагора «Человек – мера всех вещей». Она трактовалась и таким образом: «Человек сам определяет нормы нравственности». Но это была лукавая формула, поскольку человек всегда был и остается величиной непостоянной, иногда опускаясь до уровня животного. Учебники по литературе не очень-то погружают ученика или студента в осмысление того, «что такое хорошо и что такое плохо». С точки зрения Родиона Раскольникова из романа «Преступление и наказание», убийство им старухи-процентщицы – поступок положительный, даже нравственный. Ведь тем самым он освободил общество еще от одного вампира-ростовщика и сделал его хотя бы чуть-чуть более справедливым и счастливым. А с точки зрения некоторых других героев, это нарушение шестой заповеди «Не убий!», что является смертным грехом. И т. п.

И боюсь предположить, что ответы на вопросы о назначении литературы оказываются «за кадром» не только учебников, но также сознания учителей и преподавателей. По самой простой причине: ведь большая часть учителей и преподавателей сами учились по таким же учебникам.

Еще недавно вопрос «Зачем нужна литература?» казался дурацким. А сегодня, оказывается, на верхних этажах власти (особенно – по части образования и науки) многие «умные дяди» (и не менее «умные тети») приходят к выводу, что литература не очень-то нужна молодому поколению. Что надо готовить его к жизни в «цифровом мире», вырабатывать у молодежи «компетенции», повышать ее «креативность» и «коммуникативность», а также многое другое, что выражается с помощью слов явно не русского происхождения. Я не буду подробно останавливаться на вопросе о том, как идет наступление на преподавание литературы и статус этого предмета в школе. Достаточно отметить, что в «нулевые» годы в школе отменили выпускное сочинение по литературе, правда, в нынешнем десятилетии вновь восстановили. Но экзамен по литературе в виде «угадайки» ЕГЭ, который стал единственной формой аттестации выпускников школ по основным предметам с 2009 года, остался. И существенных изменений за десятилетие не претерпел.

Всё чаще встречаю оценки русской литературы, которые отличаются от привычных стереотипов. Последние сводятся к тому, что, мол, русская художественная литература – наша гордость, «наше всё». Мол, во многих вопросах России и отставала, и отстает от Запада, а вот в области литературы мы «впереди планеты всей».

Альтернативные мнения о русской литературе сводятся к тому, что такая литература в своей массе (за редкими исключениями) может порождать (и порождает) у читателя пессимизм. А причина такого пессимизма – в отсутствии положительных героев. Такие герои в России всегда были и есть. И литераторы необъективны и несправедливы по отношению к России, когда они всё внимание концентрируют только на отрицательных героях. Мол, литераторы похожи на навозных мух, которые кружат над навозными кучами и помойками. А им следовало бы уподобляться пчелам, которые летают с цветка на цветок и собирают мед.

В качестве примера можно привести эссе известного современного писателя Михаила Веллера «Русская классика как яд национальной депрессии»[313]. Оно очень едкое, может быть, не во всем справедливое, но заслуживает внимания. Вот постановка вопроса Михаилом Веллером: «Я был зван на совещание по проблемам русской литературы в школе: плохо знают, мало хотят, как поднять интерес, втиснуть всё в программу… Тогда у меня впервые и возник этот вопрос, вернее – вдруг сформулировался: а с кого подростку брать пример из героев русской классики? Кому подражать? Чему его эта классика учит? Строго-то говоря? К чему его призывают шедевры великой русской литературы? Они ему жить хоть как-то помогают? Лучше делают? Лишние люди Онегин и Печорин? Убийца Раскольников? Изменившая мужу и бросившаяся под поезд Анна Каренина? Они его чему учат? Какой, простите, пример подают? В школе-то я такие вопросы и вообразить себе не мог, думать даже не смел… И тогда – вопрос ужасный как следствие, недопустимый, кощунственный просто вопрос: а что ему русская классическая литература дает? Она ему на кой черт нужна? Чем интересна? Он вот для себя, для своей жизни, по своим интересам – что там может почерпнуть?»

А вот некоторые умозаключения Веллера по затронутой им теме: «Если у русского классика не восторжествует зло – он просто спать спокойно не сможет!.. Русская классическая литература выковала образ злокачественного неудачника. Жертвы властей, общества, нравов, жертвы человеческого несовершенства и собственной слабости воли и характера. Этот образ растиражирован и вчеканивается в мозги.

И русская классическая литература может оказывать на человека то благое влияние, что делает его умнее и порядочнее: она глубоко копает жизнь и призывает милость к падшим, справедливость и милосердие проповедует.

Но! Более русская классическая литература может оказать – и оказывает, жить и так трудно – то вредоносное и разрушительное влияние на мировоззрение человека и на его характер, что она проникнута пессимизмом, депрессией, ее герои страдают всеми формами комплекса неполноценности, не хотят и не умеют бороться и добиваться цели, да и цели их ничтожны, если вообще бывают».

Формулировка жесткая, но заставляет задуматься о том, какой же вклад внесла (и продолжает вносить) художественная литература в жизнь русского общества. А также о том, какие книги читать, а какие не стоит. А также о том, как преподавать литературу в школе. И т. д., и т. п.

Об отрицательном герое. Метод «от обратного» или «чернуха»?

Что удивительно: в литературных произведениях даже тех писателей, которые постоянно думают об Идеале и ищут Идеал, герои их так же далеки от Идеала, как Земля от Солнца. А некоторые герои являются антиподами Идеала. Здесь действует метод «от обратного»: писатель ни в коем случае не хочет такого посредственного или отрицательного героя сделать предметом (объектом) подражания. Наоборот, такой негативный герой заставляет читателя задуматься о его противоположности, напоминает ему о евангельском Идеале.

Святитель Игнатий (Брянчанинов) допускал изображение зла в литературном произведении, но обязательно вкупе с наказанием, и называл это «душеполезным познанием зла», т. е. таким познанием, которое, «не смешиваясь со грехом, хранит от зла себя и ближних»[314].

На просторах интернета уже давно ведутся дискуссии о том, кого из персонажей русской литературы относить к положительным, а кого – к отрицательным героям. И нужны ли нам вообще эти самые отрицательные герои? Некоторые участники дискуссий считают, что отрицательные герои также важны для воспитания читательской аудитории, особенно молодежи.

Вот, например, герой романа Достоевского «Преступление и наказание» Свидригайлов. Во всех учебниках по литературе его однозначно заносят в «черный список» героев. Дворянин, служивший в кавалерии, вдовец, шлявшийся по Петербургу, лицемер и шулер. В свое время был выкуплен женой из тюрьмы, семь лет жил в деревне. Циничный и развратный человек. На его совести самоубийство слуги, 14-летней девочки, возможно, отравление жены. Также домогался Дуни, сестры Родиона Раскольникова. Одним словом, законченный развратник, считающий себя свободным от нравственного закона. В итоге он кончает с собой выстрелом из револьвера.

Но, оказывается, по мнению участников дискуссии, такой герой нужен читателям. Это не пример для подражания, а наглядный урок того, как происходит убийство души человека. Получается, что таких героев можно уподобить лекарствам, содержащим яд, но такие лекарства лечат. Естественно, что передозировка яда может привести к обратному результату – смерти. Однако с таким пониманием нужности отрицательных героев согласны далеко не все.

Н. А. Лобастов пишет по поводу отрицательных героев в русской литературе: «Зачем же Гоголь высмеивает своего героя? Потому что не реальность его интересует, а Идеал, его искажение. Идеал этот в любом случае (пусть хоть 99 % будут чичиковыми) является отправной точкой, критерием Истинности. И идеал этот всегда – не свой для каждой эпохи и каждого писателя, а единый – евангельский. Все книги наших великих классиков с одной целью написаны: чтобы читатели стали христианами! Чтобы развенчать жизнь “от мира сего”, хождение “широкими путями” Онегиных, Печориных, Чичиковых… Обличение совести – этого гласа Божия в человеке – порождает заняться творчеством, искусством. Человек выплескивает во внешние формы свой стыд за отступление от Идеала: от совершенной любви – в блуд (Онегин), от бескорыстия – в сребролюбие (Плюшкин), от высокого – в пошлость (герои Чехова) и т. д.»[315].

Правда, как мне кажется, Н. А. Лобастов полагает, что в сегодняшних условиях показ Истины по методу «от обратного» уже не срабатывает: «Я не встречал ни одного человека, которому бы понравилась старуха из “Сказки о рыбаке и рыбке”. Но подавляющее большинство всех читателей, кому эта старуха неприятна, и они смеются над ней, – тем не менее живут в точности по законам этой старухи и в жизни смеются над стариком. Зачем же Пушкин написал сказку? Он что, не знал, что люди всё равно будут жить не по примеру его старика? Знал. Но критерий оставил для читателей один – Евангельский… И такова вся классика. Никто вслух не озвучивает своей симпатии к Чичикову, – но в жизни 90 % учеников с легким сердцем ищут любые лазейки в законе, чтобы сделать деньги (копия, как Чичиков)»[316].

Современная литература, к сожалению, полна отрицательных героев, но мы, увы, не видим стремления писателей и поэтов использовать этот мрак жизни для того, чтобы читатель задумался о свете. Нет, литераторы уже приучают читателя к этому мраку как норме жизни. Правда, Н. А. Лобастов в длинном ряду русских литературных классиков все-таки выделяет А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского и некоторых других как «позитивных» писателей и поэтов XIX века, ведущих читателя из «мрака» к «свету». Или, по крайней мере, заставляющих читателя задуматься о существовании «света».

Вот и Михаил Веллер в уже упомянутом эссе «Русская классика как яд национальной депрессии» обращает внимание на сверхвысокую концентрацию отрицательных героев в русской литературе: «Дорогие мои, с такой точки зрения школьная программа русской классической литературы есть злостная воспитательная диверсия! Пессимизм, критиканство, несправедливость, кругом несчастья – да что это за жизнь такая?!» И тут же задает риторический вопрос: «Чему тут учиться – каким не надо быть?» [317] И, воспроизводя дискуссию о том, какой должна быть школьная литература, автор эссе намекает на положительный литературный опыт советского времени: «…очень не хватает положительных примеров. И ветераны с ностальгией вспомнили “Как закалялась сталь”, “Повесть о настоящем человеке” и “Молодую гвардию”. Уже советские».

Веллер дает короткие, хлесткие характеристики творчеству основных русских прозаиков и поэтов, начиная с Николая Карамзина и Василия Жуковского и кончая Антоном Чеховым и Иваном Буниным. И не щадит никого, даже А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского. Но по указанным писателям оценки Михаила Веллера достаточно спорны и расходятся с оценками упомянутого выше Н. А. Лобастова. А вот по ряду других литераторов они интересны и справедливы.

Буквально несколькими штрихами он описывает мир героев драматурга Александра Островского: «Великий русский драматург Александр Островский. Бесприданницу погубили, муж ничтожество, любимый – подлец. Катерина утопилась. Да всё равно топиться – да чего ж она гадину-свекровь-Кабаниху ухватом не убила? Муж тряпка и алкаш, любовник эгоист: вот Варвара свалила с Кудряшом – так еще ограбить бы и спалить стервозную Кабаниху святое дело было бы; ан нет…»

А вот штрихи к коллективному портрету героев писателя Ивана Гончарова: «Гончаров Иван Александрович. Обломов. Лежать на диване. Безволие. Прекрасная душа расслабилась донельзя и скисла. Сгинул в сытости и лени. А вот его же Адуев (“Обыкновенная история”) – подергался по молодости, пострадал, повибрировал – и стал делать бессмысленную чиновничью карьеру. А его прожженный дядюшка-циник-резонер-наставник движется во встречном направлении – разочаровался в карьере, проникся покаянной любовью к кроткой жене и бросил службу вообще, лечить ее за границу поедет. Обломов, от которого произошло даже слово из активного словаря “обломовщина”, превзошел влиянием самого Акакия Акакиевича (Башмачкин – герой повести Н. В. Гоголя “Шинель”, яркий пример “маленького человека” в русской литературе. – В. К.). Как славно и спокойно ничего не делать. О, автор скорбит, осуждает, показывает и предостерегает: какой милый, тонкий, добрый человек, и вот – эта сонливость русская традиционная, сон послеобеденный, эта любовь пожрать, эта покладистость… губят, понимаешь. В Спарте его били бы палками, заставляли бегать целый день с оружием по горам, кормили черной похлебкой, учили терпеть боль – ничего, не сдох – так стал бы человеком. Покажите нам такого Обломова! Чтоб один сдох – а второй стал человеком!»

Наконец, Веллер добирается и до Антона Павловича Чехова: «Чехов! Великий Чехов! И насчет денег вкладывать и преумножать понимал, и насчет женщин понимал, и талант был высоко оценен и щедро оплачивался.

Но Ваньку Жукова ейной селедочной мордой – в харю, Варька удушила младенца и облегченно заснула, Ионыч превратился в бесчувственного циника и стяжателя, а уж пьесы! Это Чехов, не умея писать длинные вещи, не владея интригой, не в силах свинтить сюжет, стал писать пьесы, в которых ничего не происходит. Если режиссер не выкрутит на основе пьесы спектакль, где выдаст на-гора то, чего в пьесе и не было, – постановка провалится. Так Чехов стал родоначальником нового театра – в котором ничего на фиг не происходило: ХХ век, модернизм, экзистенциализм, вовремя. У Чехова там все протухают в собственном соку, в стоячем болоте. Они ничего не делают, ни на что не способны – они тоскуют и страдают. У них ничего не получается, мечты тают, планы не сбываются. Их хочется сдать в шарашку, в трудовую армию – в ежовые рукавицы, строем, десять часов работы, трехразовое питание, по воскресеньям увольнение в город. И они закричат об утраченной свободе – но запоют о счастье причастности к общему делу и труду, я вас уверяю! А еще любовь. “Дама с собачкой”. Медленно и печально, кровать скрипит, а сами плачут. Ничего невозможно».

Иногда автор эссе собирает литературных героев многих авторов в одну кучу и показывает, что при всех индивидуальных особенностях эти герои очень похожи. Они – «лишние люди». И они подаются читателю как образец для подражания для того, чтобы и читателя сделать «лишним человеком»: «Господа! А ведь Лиза и Акакий Акакиевич, Онегин и Печорин, Обломов и Адуев, Раскольников и Мышкин, Базаров и Инсаров – господа, они же все бесплодны, господа! Они все лишние, все неудачники, все плохо кончают, никакого следа не оставив на земле! Это же проклятие какое-то!

И нет в них душевного величия, сносящих горы страстей, и цели великой нет, и идеалов нет, а если вдруг есть что – так нелепая, негероичная, случайная и бытовая смерть – отнюдь на самом деле не случайная, а закономерная, вот в чем горе! – смерть как неизбежная подробность жизни вырывает очередного дорогого товарища из наших рядов – пока он ничего не успел совершить, понимаешь».

Веллер приводит крылатую фразу из рассказа В. Г. Короленко «Парадокс» (1894) «Человек рожден для счастья, как птица для полета!» как пример литературного пустозвонства. И с иронией ее комментирует: «Это ж надо так свистеть! Человек в русской литературе рожден для счастья, как гусь для духовки, как посуда для погрома, как вилка для глаза!».

По мнению Михаила Веллера, русской литературе не нужен положительный герой, он не интересен читателю: «Национальная особенность русской классической литературы в том, что она ненавидит активную жизненную позицию. Не приемлет. Такие испытывает чувства, что в победу над несчастьями мы не верим, к величию державы отношения не имеем, героев в упор не существует – зато над всем, заслуживающим внимания, можно только плакать!..»

Что, неужели в России нет положительных героев, с которых можно «писать жизнь», достойную подражания? Они были и есть. Но почему-то литераторам они неинтересны. Веллер подсказывает имена таких героев: «Господа мои, а ведь был генерал Скобелев, хирург Пирогов, инженер Можайский, изобретатель Лодыгин! Но подобные им персонажи с их конскими копытами в калашный ряд литературы не годились».

Что ж, этот список можно продолжить, причем герои из разных веков нашей истории: князь Дмитрий Донской, генералиссимус Александр Суворов, писатель и этнограф Владимир Даль, математик Николай Лобачевский, художник Виктор Васнецов, русский общественный деятель-консерватор Лев Тихомиров, академик-физиолог Иван Павлов, советский физик-атомщик Игорь Курчатов, конструктор космических аппаратов Сергей Королев, композитор Георгий Свиридов, писатель Михаил Шолохов, герой Александр Матросов, маршалы и другие военачальники Великой отечественной войны, герой чеченской войны солдат Женя Родионов и т. д.

Все они очень разные, но все – несомненно, положительные герои. Причем герои не только литературные, они реальные герои нашей истории. И их тысячи и тысячи. Кстати, хочу напомнить, что в советское время (еще в 1933 году) была запущена серия «Жизнь замечательных людей» (ЖЗЛ)[318], которая и была предназначена для того, чтобы пропагандировать «положительных героев» русской и мировой истории. Конечно, подбор «героев» осуществлялся с учетом идеологических установок ЦК КПСС, были искажения и в описаниях жизни и деятельности целого ряда «героев». Выпуск книг в серии ЖЗЛ продолжается и по сей день.

Впрочем, следует сказать, что часть героев русской истории уже прославлена. Они канонизированы. Теперь они – святые. О некоторых из них написаны уже обширные жития святых. Но по многим имеются лишь крайне лаконичные описания. Обширнейший материал для написания житий!

Подводя промежуточный итог размышлениям о положительных и отрицательных героях, подчеркну: готовых решений и вечных формул нет. Литература – лекарственный напиток, в котором кроме «меда» (положительные герои) могут содержаться определенные дозы яда (отрицательные герои), помогающие исцелению.

Но, во-первых, тут нужна мера. Во-вторых, лекарство должно быть сугубо индивидуальным, учитывающим духовно-нравственное состояние «пациента» (т. е. читателя).

Поиск идеала

Есть смысл искать ответ на вопрос «зачем нужна литература?» у самих писателей. Правда, значительная часть литераторов вам правду не скажет. Потому что они пишут книги для удовлетворения собственных потребностей и интересов. А потребностей здесь две – деньги и слава. Но чтобы прикрыть эту неприглядную мотивацию своей писательской деятельности, они будут говорить о всяких высоких целях, об интересах читателя, общества и даже человечества. Писателей, которые хотят и пытаются творить ради целей иных, нежели деньги и слава, очень немного, но они есть. О предназначении литературы нам оставили немало мыслей такие русские поэты и писатели, как А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь, Ф. М. Достоевский и некоторые другие. Свои мысли они пытались выражать в своих произведениях. Не всегда удачно, но пытались.

Литература, по мнению таких немногих литераторов, призвана искать идеал и показывать его читателю. В «Дневнике писателя» Ф. М. Достоевского читаем: «Искусство, то есть истинное искусство, именно и развивается потому во время долгого мира, что идет вразрез с грузным и порочным усыплением душ, и, напротив, созданиями своими, всегда в эти периоды, взывает к идеалу, рождает протест и негодование, волнует общество и нередко заставляет страдать людей, жаждущих проснуться и выйти из зловонной ямы»[319]. Итак, литература как важнейший вид искусства «взывает к идеалу». Прошло много веков и никакого другого идеала, кроме Бога, люди не нашли. Именно Бог является «мерой всех вещей». Он – Абсолют, Эталон, Идеал, с помощью которого можно оценивать всё сущее, включая человека, его мысли, слова и деяния.

Настоящие поэты искали Идеал на Небе, в Боге, в Евангелии. А. С. Пушкин писал в «Египетских ночах»:

Стремиться к небу должен гений,

Обязан истинный поэт

Для вдохновенных песнопений

Избрать возвышенный предмет

Н. В. Гоголь в статье «О лиризме наших поэтов» (содержала обзор стихов Ломоносова, Державина, Пушкина и Языкова) писал: «Этот лиризм уже ни к чему не может возноситься, как только к одному верховному источнику своему – Богу. Ему приторно всё, что ни есть на земле, если только он не видит на нем напечатления Божьего»[320].

Ф. М. Достоевский в сложных и трудных рассуждениях об идеале пришел к выводу, что «Христос был вековечный от века идеал, к которому стремится и по закону природы должен стремиться человек. Между тем после появления Христа, как идеала человека во плоти, стало ясно как день, что высочайшее, последнее развитие личности именно и должно дойти до того (в самом конце развития, в самом пункте достижения цели), чтоб человек нашел, осознал и всей своей природой убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты развития своего “я”, – это как бы уничтожить это “я”, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастье»[321]. Так живет и хочет жить князь Мышкин – герой романа «Идиот». К этому стремится Алеша Карамазов – один из героев романа «Братья Карамазовы».

Не буду отнимать хлеб у наших литераторов и литературоведов. Очень интересно и доходчиво тему идеала в художественной литературе, по моему мнению, раскрыл Н. А. Лобастов в своем фундаментальном труде «Записки сельского учителя». Вот что Николай Алексеевич пишет по поводу идеала: «Это ощущение идеала стало неотъемлемой частью нашей человеческой природы. Оно, конечно, может захлестываться грехами и страстями, но не может исчезнуть навсегда. […] Ощущение идеала, тоска по утраченному совершенству заставляла русских писателей братья за перо. […] Что заставило Достоевского взяться за перо? Не гонорары, не желание славы, не искус блеснуть знанием языка, а разрыв в сознании Раскольникова между библейской заповедью “Не убий” и очередным заблуждением героя. Между тем, как ДОЛЖНО и как ЕСТЬ, между Идеалом и самомнением человека»[322].

Чаще всего в коротких списках положительных героев русской литературы фигурируют персонажи Ф. М. Достоевского: князь Мышкин, Леша Карамазов, старец Зосима, еще два-три героя. Но следует честно признать, что даже указанные персонажи называются «положительными» со многими оговорками.

Вот, например, мнение анонимного автора статьи «Проблема положительного героя в русской литературе второй половины XIX века»[323]. Он считает, что Достоевский в имя главного героя романа «Идиот» князя Льва Мышкина уже заложил противоречие. Душа князя прекрасна, но он не может предотвратить зло или изменить что-либо к лучшему в этом мире. Мышкин с его «нравственной чистотой и иконописной внешностью» появляется на первых страницах романа, а затем, как говорит автор статьи, «испаряется» в конце романа. Но князь Мышкин – «идиот» (по-гречески «раздельный»), и «у него, – как говорит автор, – нет ни прошлого, ни будущего».

В «Братьях Карамазовых» центральной положительной фигурой является Леша Карамазов. Но Леша, по мнению автора, не самостоятелен, он ученик старца Зосимы. Старец умирает. Автор не уверен, что Леша выживет в этом жестоком мире. От себя добавлю, что Федор Михайлович планировал написать продолжение «Братьев Карамазовых». Судя по воспоминаниям жены писателя Анны Григорьевны и по отдельным наброскам самого Федора Михайловича, судьба Леши во втором томе романа должна была кардинально измениться, он должен был стать нигилистом и революционером. Писательская честность Федора Михайловича не позволяла ему создавать лубочную картинку. Он писал «с натуры», а в этой самой «натуре» не было место прежнему «положительному» Леше.

Старец Зосима? – Да, положительный герой. «В образе Зосимы писатель дал свою концепцию святости. Главное, что составляет всю жизнь Зосимы, это – любовь к людям, стремление творить добро. Но Зосима – святой, и значит, – исключение из правил».

Кстати, автор статьи «Проблема положительного героя в русской литературе второй половины XIX века» в ряду положительных героев выделяет таких, кого не упоминают почти никогда. Это герои произведений Николая Лескова: «Н. Лесков поставил своей задачей показать не святых, а просто хороших людей. Он, пожалуй, единственный, у кого положительные персонажи получились не искусственными схемами, а живыми людьми. В этом смысле замечателен цикл “Праведники”. Он описывает святых в реальной жизни, простых людей со своими странностями, которые пытаются на практике применять евангельскую мораль и у которых это получается. И квартальный надзиратель Рыжов-Однодум, и Голован, в котором “совершенная любовь победила страх”, и “Человек на часах”, и многие другие – все они праведники и при этом живые люди. Представляется, что только у Лескова положительные персонажи были не схемами и не отвлеченными построениями, как у остальных, а живыми людьми».

Вопрос о положительном герое в русской литературе задают сами себе многие литераторы и простые читатели. Вот в одном ЖЖ «Живом журнале» нахожу небольшой обзор под названием «Положительные герои русской литературы»[324]. Анонимный автор его, судя по всему, не писатель, а читатель, причем читатель не «пассивный», а «ищущий». Он пытается составить список основных положительных героев русской литературы. Промежуточные его рассуждения приводить не буду, вот результат поиска в виде списка:

«Пушкин:

Гринев, Савельич, няня Татьяны, Татьяна, Белкин,

Самсон Вырин.

Лермонтов:

Максим Максимович.

Гоголь:

Остап, Акакий Акакиевич Башмачкин, Афанасий Иванович Товстогуб и жена его Пульхерия Ивановна.

Тургенев:

Лемм, Аркадий, Инсаров, Елена.

Достоевский:

Макар Девушкин и Варя Доброселова, князь Мышкин, Алеша Карамазов, Разумихин.

Толстой:

Карл Иванович, капитан Тушин, Платон Каратаев, Николай Ростов, Мария Болконская, Лёвин, слуга Ивана Ильича – Герасим.

У всех:

Природа – Христос – Бог».

Характеристики положительных героев русских литераторов, которую дает автор обзора, не лишены иронии и юмора. Вот, например, характеристики героев Н. В. Гоголя: «Остап из “Тараса Бульбы”, характерный своей неподвижной ограниченностью и высоконравственной дубовостью. Акакий Акакиевич из “Шинели”? Конечно, но только он уж совсем прост и ограничен до трагикомизма. Ну, еще старосветские помещики – Афанасий Иванович Товстогуб и жена его Пульхерия Ивановна, амебно-положительные и трогательные до смешного, выводящего их уже за грань самой положительности в область русской дремучести. И опять – Природа! Всеобъемлющая, всезнающая, вселюбящая, всепрощающая, то есть – Бог».

Суждение автора приведенного списка весьма субъективно. Кстати, в приведенном списке почему-то не оказалось героев Николая Лескова. Наверное, у каждого ищущего читателя будет свой, неповторимый список. И не думаю, что у других читателей он был бы длиннее. Скорее короче. Кстати, состав списка будет, в первую очередь, зависеть не от каких-то особенных литературных вкусов, а, в первую очередь, от мировоззрения читателя. По приведенному выше списку нетрудно догадаться, что ее составитель – человек, считающий себя христианином.

Автор обзора следующим образом комментирует свой список:

«Ну и? Жирным шрифтом выделены незаурядные личности. Их всего трое. Из них Инсаров – потенциальный богоборец. Все остальные – посредственности, но сквозь них говорит Господь. Такова ненамеренная, а естественная, искренняя, скорее всего неосознаваемая позиция русской литературы: “Где просто, там ангелов со сто!” Хорошо это или плохо? Ни то и ни другое. Это – мы».

Книга книг

Литература – ищет истину;

Истина – в Евангелии. Евангелие —

первично; литература – вторична.

Нельзя изучать литературу, игнорируя

Евангелие.

Николай Алексеевич Лобастов, современный литературовед

Все мы знаем, что Библию нередко называют «Книгой книг», и на протяжении тысячелетий она всё еще остается наиболее читаемой в мире. И русские писатели, и поэты дореволюционного времени так или иначе признавали первенство Библии над любыми, самыми гениальными произведениями художественной литературы и философскими трактатами. Литература вторична по отношению к Библии, она лишь помогает человеку постигать Истины Священного Писания. То, что мы находим на страницах литературных произведений, – лишь отражение Истин, но не сами Истины. Порой отражение бывает неточным, иногда даже сильно искаженным. Чтобы искажения были минимальными, автор должен обладать духовной чистотой. Подобно тому, как, например, иконописец, для того, чтобы создать действительно совершенное произведение, должен поститься и постоянно молиться.

Об этом очень убедительно пишет в своей шеститомной работе «Записки сельского учителя» современный литературовед Н. А. Лобастов: «Литература – ищет истину; Истина – в Евангелии. Евангелие – первично; литература – вторична. Нельзя изучать литературу, игнорируя Евангелие.

А вот Евангелие вполне обходится и без литературы. Адам до грехопадения в ней не нуждался, после – нужны всяческие “костыли” вроде литературы. Истину можно познать без литературы. Монахи могут достичь совершенства – без литературы. Ученики же не могут понять Истину без Евангелия, довольствуясь одной лишь литературой. Литература – мостик к Евангелию, как любит повторять современный писатель Владимир Николаевич Крупин. Вера без культуры обойтись может, а вот культура без веры неизбежно погибает»[325].

Наиболее значительные русские писатели и поэты не скрывали, что для них Священное Писание, особенно Евангелие, является «Книгой книг». В. А. Жуковский считал изучение Евангелия «главным предметом жизни». Свои мысли о значении Евангелия для духовной жизни человека он изложил в написанной им повести «Капитан Бопп», где юнга-мальчик приводит грубого и жестокого капитана ко Христу, читая ему Евангелие и молясь о нем. Памятником собственной любви Жуковского к Слову Божьему служит сделанный им перевод со славянского текста на русский язык всего Нового Завета, – труд, предназначенный поэтом для своих малолетних детей.

И.А. Крылов особо обращал внимание на необходимость приучать к Священному Писанию молодежь: «Давайте юношеству отдыхать на чудных рассказах из Ветхого и Нового Заветов, прикуйте его мысль, воображение к жизни Спасителя; заставьте сделаться близкой сердцу Книгу книг, т. е. Евангелие»[326].

А. С. Пушкин называл книги Писания «ключом живой воды». Вот слова Александра Сергеевича о религиозно-нравственном значении Евангелия и Библии: «Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено, проповедано во всех концах земли, применено к всевозможным обстоятельствам жизни и происшествиям мира; из коей нельзя повторить ни единого выражения, которого не знали бы все наизусть, которое не было бы уже пословицею народов; она не заключает уже для нас ничего неизвестного; но книга сия называется Евангелием, – и такова ее вечно новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или удрученные унынием, случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сладостному увлечению и погружаемся духом в ее божественное красноречие. Я думаю, что мы никогда не дадим народу ничего лучше Писания…

Его вкус становится понятным, когда начинаешь читать Писание, потому что в нем находишь всю человеческую жизнь. Религия создала искусство и литературу; всё, что было великого в самой глубокой древности, всё находится в зависимости от этого религиозного чувства, присущего человеку так же, как и идея красоты вместе с идеей добра… Поэзия Библии особенно доступна для чистого воображения. Мои дети будут читать вместе со мною Библию в подлиннике… Библия – всемирна»[327].

Глинка передает, что он раз застал Пушкина с Евангелием в руках, и писатель сказал ему: «Вот единственная книга в мире: в ней есть всё»[328]. Пушкин, по воспоминаниям А. О. Смирновой (Россет), говорил: «Я читал Библию от доски до доски в Михайловском, когда находился там в ссылке, читал даже некоторые главы своей Арине, но и ранее я много читал Евангелие… Иезекииля я читал раньше; на этот раз текст показался мне дивно-прекрасным, я думаю, что лучше понял его. Так всегда бывает со Священным Писанием: сколько его ни перечитывай, чем более им проникаешься, тем более всё освещается и расширяется… Народ везде склонен к религии. Я хочу этим сказать, что народ чувствует, что Бог существует, что Он есть высшее существо вселенной, одним словом, что Бог есть… Я, в конце концов, пришел к тому убеждению, что человек нашел Бога именно потому, что Он существует. Нельзя найти то, чего нет, даже в пластических формах – это мне внушило искусство…»[329]

Известно, что Гоголь никогда не расставался с Евангелием. «Выше того не выдумать, что уже есть в Евангелии, – говорил он. – Сколько раз уже отшатывалось от него человечество и сколько раз обращалось. Несколько раз совершит человечество свое кругообращение… несколько мыслей совершит… оборот мыслей… и возвратится вновь к Евангелию, подтвердив опытом событий истину каждого его слова. Вечное оно вкоренится глубже и глубже, как дерева, шатаемые ветром, пускают глубже и глубже свои корни»[330]. По свидетельству современников, Гоголь ежедневно читал по главе из Ветхого Завета, а также Евангелие на церковнославянском, латинском, греческом и английском языках. Ольга Васильевна Гоголь-Головня, сестра Н. В. Гоголя, вспоминала: «Он всегда при себе держал Евангелие, даже в дороге. Когда он ездил с нами в Сорочинцы, в экипаже читал Евангелие. Видна была его любовь ко всем. Никогда я не слыхала, чтобы он кого осудил»[331].

Призывая к обновлению всего строя жизни на началах христианства, Гоголь пророчески утверждал: «Один только исход общества из нынешнего положения – Евангелие…»[332] Достаточно подробно тему «Гоголь и Библия» раскрывает в своих работах современный исследователь творчества писателя Владимир Алексеевич Воропаев в ряде своих книг и статей[333].

Особого внимания заслуживает Ф. М. Достоевский и его произведения. Перерождение самого Достоевского, по его же признанию, началось с того времени, когда он, уже находясь в ссылке, стал регулярно читать Евангелие. В Тобольске, по дороге в омскую каторгу, произошло незабываемое событие, сыгравшее важнейшую, возможно, даже решающую роль в духовной биографии Достоевского. Жены декабристов Ж. А. Муравьева, П. Е. Анненкова с дочерью О. И. Ивановой и Н. Д. Фонвизина добились («умолили», по словам Достоевского) тайного свидания с петрашевцами на квартире смотрителя пересыльной тюрьмы. В «Дневнике писателя» за 1873 год Достоевский вспоминал: «Мы увидели этих великих страдалиц, добровольно последовавших за своими мужьями в Сибирь. <…> Они благословили нас в новый путь, перекрестили и каждого оделили Евангелием – единственная книга, позволенная в остроге. Четыре года пролежала она под моей подушкой в каторге. Я читал ее иногда и читал другим. По ней выучил читать одного каторжного», а еще раньше в «Записках из Мертвого дома» Достоевский писал об этом Евангелии: «Эту книгу, с заклеенными в ней деньгами, подарили мне еще в Тобольске те, которые тоже страдали в ссылке и считали время ее уже десятилетиями и которые во всяком несчастном уже давно привыкли видеть брата»[334].

Анализ главных его романов позволяет заключить, что Священное Писание, прочитанное через жизненный опыт писателя, поучения старцев и отцов Церкви, являются исходными текстами, без которых романы Достоевского не достигли бы такой глубины. В романах Федора Михайловича имеются и библейские отрывки, органично введенные в тексты. Например, воскрешение Лазаря, эпизод с бесноватым из Гадаринской страны и его исцеление, стих из двенадцатой главы Евангелия от Иоанна (Послание Лаодикийской Церкви), в котором содержится обличение зла, а также указание на духовное возрождение. «Во всех них центральным является момент перехода от смерти – для героев Достоевского от тоски, чувства вины, неспособности найти смысл существования – к жизни во всей ее полноте, радости, гармонии с самими собой и миром»[335].

Очень содержательны и о многом говорят многочисленные пометки (подчеркивания, слова и знаки на полях) в том самом Евангелии, которое он получил еще в Сибири от жен декабристов[336]. За два часа до кончины (28 января 1881 года) писатель завещал самое ценное, что у него было, – книгу Евангелия – своему сыну Федору.

Я неожиданно для себя сделал небольшое открытие. Практически ни один из дореволюционных писателей и поэтов (сколь-нибудь значимых) не обходился без того, чтобы прибегать к библейским образам и сюжетам. Иногда эти образы и сюжеты вписывались в произведения, названия которых были далеки от тематики Священного Писания. Иногда же в самих названиях поэм, стихов, романов и повестей содержались слова, относящиеся к тематике Священного Писания. Особенно наглядно это видно, если просматривать стихотворные сборники XIX – начала XX века. Вот, например, некоторых стихи, посвященные тематике Ветхого Завета:

Владимир Бенедиктов «Грехопадение» (об Адаме и Еве в раю), 1839;

Яков Полонский «В потерянном раю», 1876;

Константин Бальмонт «Молитва», 1894;

Максимилиан Волошин «Сотворение мира», 1923;

Валерий Брюсов «Адам и Ева», 1905;

Иван Бунин «Потоп», 1905, «Каин», 1906–1907, «Засуха в раю», 1915. «Потерянный рай», 1919;

Вера Фигнер «Когда нахлынувшие воды», конец XIX века;

Николай Гумилев «Ворота рая», 1914, «Рай», 1909, «Сон Адама», 1909, «Потомки Каина», 1909;

Анна Ахматова «Долгим взглядом твоим истомленная…», 1921.

И это только малая толика всех стихов, посвященных сюжетам, событиям, героям Ветхого Завета. Выше я лишь указал стихи, отражающие допотопную историю. А история после Великого потопа вплоть до христианской эпохи – тут стихов уже на порядок больше. А стихов, относящихся к истории Нового Завета, вообще не счесть.

Можем посмотреть на творчество отдельных авторов, взять того же Ивана Бунина. Кроме отмеченных выше стихов ветхозаветный цикл его произведений включает следующие стихотворения: «Сатана Богу» (1903–1906); «Авраам» (1903–1906); «Благовестие о рождении Исаака» (1916); «Иаков» (1914); «Трон Соломона» (1906–1908); «Самсон» (1903–1904); «Столп огненный» (1903–1906); «На исходе» (1916); «Тора» (1914); «Из Книги пророка Исаии» (1918); «Господь скорбящий» (1914); «Искушение» (1952).

А вот новозаветный поэтический цикл Ивана Бунина: «Источник звезды» (1906–1911); «На пути из Назарета» (1912); «Новый Завет» (1914); «Бегство в Египет» (1915); «Крещенская ночь» (1886–1901); «Вход в Иерусалим» (1922); «В Гефсиманском саду» (1894); «Христос воскрес!» (1896); «Сын человеческий» (1903–1906); «Матфей прозорливый» (1916).

Кроме того, у Ивана Бунина имеются стихи на апокалиптическую тематику. Наиболее значимые из них: «Из Апокалипсиса» (1901); «Судный день» (1912).

В качестве примера можно еще привести поэта К. Р. (за этой аббревиатурой скрывается великий князь Константин Романов). У него имеется большой цикл «Библейские песни», а также известная пьеса «Царь Иудейский».

Некоторые поэты свои стихи посвящали теме Священного Писания (Библии, Евангелия) в целом. Это, в частности, «Библия» (К. Д. Бальмонт, 1905); «Над Евангелием» (священник Иоанн Благодатов, 1903); «Новый Завет» (И. С. Никитин, 1853); «Евангелие» (Н. И. Поздняков).

Нужна ли цензура?

Один из великих наших сограждан сказал однажды мне, что если у нас была бы свобода книгопечатания, то он с женой и детьми уехал бы в Константинополь.

Неуважение к чести граждан и удобность клеветы суть один из главнейших невыгод свободы печати.

Александр Сергеевич Пушкин, русский поэт

Кстати, такая «негативная» литература появилась на Западе давно. О ней писал еще А. С. Пушкин: «Писатели французские… положили, что и нравственное безобразие может быть целию поэзии, т. е. идеалом! Прежде награда добродетели и наказание порока были непременным условием всякого их вымысла; нынешние, напротив, любят выставлять порок торжествующим, и в сердце человеческом обретают только две струны: эгоизм и тщеславие. Такой поверхностный взгляд на природу человека… смешон. Но уже “словесность отчаяния” (как назвал ее Гёте), “словесность сатаническая” (как говорит Соувей), словесность каторжная, пуншевая, кровавая, цигарочная и пр., – эта словесность… начинает упадать даже и во мнении публики»[337].

Увы, А. С. Пушкин здесь выдавал желаемое за действительное. «Словесность сатаническая» никуда не исчезла. Она, к сожалению, сегодня наступает, публика к ней интереса не теряет. И это касается не только Запада, но и России.

Как защититься от «сатанической» литературы? Конечно, было бы идеально, если бы каждый человек обладал даром различения литературы от сатаны и литературы от Бога. То, что святые отцы называли даром различения духов[338]. Но такой дар крайне редок.

Поэтому нужна элементарная цензура. Кстати, тот же А. С. Пушкин считал, что без нее никак обойтись нельзя. Всем нам известно еще со школьных лет произведение Александра Сергеевича «Путешествие из Москвы в Петербург» (1833–1834)[339]. Там есть небольшой раздел, называемый «О цензуре». Приведу выдержки из него.

«Я убежден в необходимости цензуры в образованном нравственно и христианском обществе, под какими бы законами и правлением оно бы ни находилось… Нравственность (как и религия) должна быть уважаема писателем. Безнравственные книги суть те, которые потрясают первые основания гражданского общества, те, которые проповедают разврат, рассеивают личную клевету, или кои целию имеют распаление чувственности приапическими (возбуждающими низменные инстинкты) изображениями…

<…>

Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли. Никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типографического снаряда. Уважайте класс писателей, но не допускайте же его овладеть вами совершенно. Мысль! великое слово! Что же и составляет величие человека, как не мысль? Да будет же она свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном соблюдении условий, налагаемых обществом… Разве речь и рукопись не подлежат закону? Всякое правительство вправе не позволять проповедовать на площадях, что кому в голову придет, и может остановить раздачу рукописи, хотя строки оной начертаны пером, а не тиснуты станком типографическим. Закон не только наказывает, но и предупреждает. Это даже его благодетельная сторона».

Во времена А. С. Пушкина цензура уже была. В 1804 году император Александр I подписал новый цензурный устав, являвшийся инструкцией для цензоров, который гласил, что цензура вводится «не для стеснения свободы мыслить и писать, а единственно для принятия пристойных мер против злоупотребления оною». Более заметное ослабление ограничений на свободу печати произошло в 1855–1861 годах в период правления императора Александра II. В особенности оно коснулось изданий университетов, которые были освобождены от ведомственной цензуры. Цензурная либерализация, безусловно, сыграла свою роковую роль в подготовке «русских» революций начала ХХ века. В 1917 году Февральская революция поначалу отменила цензурные ограничения, однако они были восстановлены уже в августе после попытки мятежа под предводительством генерала Л. Г. Корнилова. Что касается большевиков, то уже через два дня после октябрьского переворота 1917 года Совнаркомом был выпущен Декрет о печати, установивший жесткую цензуру. Она сохранялась более семидесяти лет. 12 июня 1990 года Верховным Советом СССР был принят Закон СССР «О печати и других средствах массовой информации», в котором было прямо указано, что «цензура массовой информации не допускается». Безусловно, этот акт ускорил распад Советского Союза.

А что мы имеем сегодня в Российской Федерации? Статья 29 Конституции РФ гарантирует каждому свободу мысли и слова, право свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию любым законным способом; гарантируется свобода массовой информации; цензура запрещается.

Да, в России есть правовые нормы, которые все-таки как-то регламентируют пределы свободы слова. Запрещается, в частности, возбуждение ненависти и экстремизм, реабилитация нацизма, оскорбление религиозных чувств, клевета и оскорбления, порнография, пропаганда наркотиков, гомосексуализма и т. п. Но в состоянии ли правоохранительные органы проверить каждое художественное произведение на предмет соблюдения этих минимальных норм? – Конечно, нет. Так называемая «художественная» литература стала каналом, по которому мутный поток безнравственности и разврата доходит до миллионов наших граждан, совершенно не способных к различению «света» и «тьмы», «меда» и «цикуты». Происходит отравление и духовно-нравственное уничтожение народа. Мудрый А. С. Пушкин предвидел эту ситуацию и в той же работе «Путешествие из Москвы в Петербург» писал: «Законы противу злоупотреблений книгопечатания не достигают цели закона: не предупреждают зла, редко его пресекая. Одна цензура может исполнить то и другое…»

Пушкин писал о «злоупотреблениях книгопечатания». А ведь сегодня появились более мощные, чем книгопечатание, средства воздействия на сознание человека – радио, телевидение, интернет. И на потоки грязи, которые идут в общество по этим новым каналам, надо поставить заслон в виде цензуры. Ненавистники России, жаждущие ее уничтожения, делают всё возможное для того, чтобы такого заслона не было. И кроме традиционной цензуры сегодня требуются некоторые дополнительные защитные меры. Например, блокирование в интернете любых материалов порнографического и экстремистского характера, призывов к насилию, материалов с ненормативной лексикой и т. п.

Опросы общественного мнения в России показывают, что большинство граждан выступают за восстановление цензуры в сфере культуры[340]. Вот, в прошлом году на экраны вышел скандальный фильм «Матильда», режиссер которого имеет очень многозначительную фамилию Учитель. Фильм клеветнический, оскорбляющий религиозные и культурные чувства граждан, был все-таки показан, несмотря на массовые протесты со стороны граждан. Фильм стал притчей во языцех и опять обострил вопрос о необходимости цензуры в отношении произведений культуры. После некоторого молчания министр культуры Владимир Мединский выступил с заявлением по фильму и вновь напомнил о недопустимости цензуры. Вряд ли его можно после этого называть «министром культуры». Скорее, он заслуживает звания министра варварства, дикости и разврата. Вот одно из откровенных заявлений господина Мединского: «У нас уже была цензура долгое время – государство это не спасло». Напомню, что в царской России цензура была упразднена Манифестом 17 октября 1905 года. Именно отмена цензуры ускорила приближение краха Российской империи. Неужели Владимиру Мединскому, автору многих книг по истории России, это неизвестно?

Более того, рассуждая на тему цензуры, вернее ее отсутствия в «демократической» России, Мединский делает совершенно чудовищное заявление: «Падает ли в обществе культура? Нет, не падает»[341]. Как говорится, комментарии излишни.

Думаю, что в ближайшее время борьба вокруг проблемы цензуры в России обострится. Этому, в частности, способствуют баталии, развернувшиеся в ходе подготовки проекта закона «О культуре»[342].

О положительном герое

Русские писатели в своем большинстве не только не думали о создании образа положительного героя, но всячески уходили от решения такой задачи. Н. А. Лобастов обращает внимание на то, что последний писатель, у которого действующих лиц можно назвать «героями» (в античном смысле слова), был А. С. Пушкин. А далее – сплошь «персонажи» и «лишние люди»[343]. «Лишними человеками» наполнены все романы, повести и рассказы. «Лишний человек» – почти исключительно дворянин, который, как я уже отмечал не раз, перестал служить царю и Отечеству. После императорского указа 1762 года, освобождавшего дворянство от обязательной военной службы, дворяне в целом стали вести расслабленный образ жизни. Безусловно, было много и достойных, но все-таки они уже стали составлять исключение. «Лишними» становились по своей воле, точнее – по причине отсутствия воли. А также по причине потери смысла и цели жизни. А это происходило, в свою очередь, из-за потери веры в Бога. «Были не лишними, когда служили Богу, а значит, и ближним. Сливались с народом в цели существования. Ни сами не чувствовали себя оторванными от народа, ни народ не ощущал их чужеродным элементом. Потеряв свою роль, дворянин стал лишним…В христианской среде понятие “лишних” появиться не могло: у Бога нет лишних»[344].

Вот Иван Солоневич в «Народной монархии» обращает внимание на то, что Лев Николаевич Толстой всячески избегаетизображатьвсвоихроманахирассказах «счастливые семьи», его интересуют лишь «семьи несчастные»: «Дело, в частности, заключается в том, что всякая литература, в особенности большая литература, всегда является кривым зеркалом жизни. Ее интересует конфликт и только конфликт. Л. Толстой так начал свою “Анну Каренину”: “Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастная семья несчастлива по-своему”. […] Большая литература есть всегда литература обличительная. Именно поэтому благонамеренной литературы нет и быть не может. Тоталитарные режимы не имеют обличения – не имеют литературы. “Обличение” обличает всякие неувязки жизни – их есть всегда достаточное количество. Но творчество жизни также всегда проходит мимо литературы. Счастливая семья, занимающаяся творчеством новых поколений, – о чем тут писать? Толстой попробовал, но, кроме пеленок Наташи Ростовой-Безуховой и пуговичек Долли, даже и у него ничего не получилось. Или – получилось что-то скучное. Критика разводит руками: зачем нужны были эти пеленки?»[345]

Любой настоящий художник слова или кисти рано или поздно приходит к выводу, что его творчество может принести пользу человечеству лишь в том случае, когда он будет стремиться показать аудитории положительного героя. Такого героя, которому люди захотят подражать. Причем не выдуманного, сказочного или фантастического, а «списанного с натуры». Людей не обманешь, они придуманным образцам, «искусственным моделям» доверять не будут. Поохают, поахают, выразят свое восхищение, но тут же забудут.

Даже сами писатели признаются, что выводить положительных героев в своих произведениях – дело неблагодарное. На этом ни славы, ни денег не заработаешь. Писатель – существо, в высшей степени зависящее от читательской аудитории. А массовый читатель живет страстями, жаждет не истины, а острых ощущений. Литература питает страсти плотские и душевные, культивирует не любовь, а ненависть. Годится любая ненависть – межличностная (бытовой уровень) или классовая, национальная, религиозная. «Писатель, который любит или ненавидит, менее убедителен, чем тот, кто любит и ненавидит», – признает современный колумбийский писатель и философ Николас Гомес Давила (1913–1994).

Итак, писатели понимают, что положительный герой – товар не ходовой. Публике нравится отрицательный герой. Почему? – Да потому, что читатель чувствует себя выше такого героя, получает моральное удовлетворение. Как тот евангельский фарисей, который стоял в храме рядом с мытарем-грешником и «молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю…» (Лк. 18:11–12).

Если отрицательного героя правильно подать, то он может даже повеселить. Хрестоматийные примеры – поэма «Мертвые души» или пьеса «Ревизор» Н. В. Гоголя. Сам Николай Васильевич признавал, что единственное положительное лицо его комедии «Ревизор» – смех. В жизни писателя произошло духовное прозрение, и Николай Васильевич попытался кардинальным образом развернуть свое творчество в сторону добра и положительного героя. Чтобы таким образом вести читателя к Богу. Сел с этой целью писать второй том «Мертвых душ». «Гоголь хотел так написать свою книгу, чтобы из нее путь ко Христу был ясен для каждого»[346]. Попытка, как полагают исследователи творчества и жизни писателя, не удалась, рукопись второго тома была сожжена. Наступил творческий кризис.

Как пишет Александр Пономарев, «Гоголь потерпел великую неудачу в попытке художественно изобразить Добро. Зло, похоть, разврат как-то особенно легко и сочно удаются их изобразителям: первая часть “Мертвых душ” как раз об этом. Вторая часть замышлялась как антипод, писатель собирался вывести на страницах идеального представителя Добра: …замысел не удался, Гоголь понял, что достиг предела своих возможностей как художник – здесь тропа литературы кончалась и начиналась иная. Выпускать недоделку он не мог, посему сжег рукопись»[347].

Следующую серьезную попытку перестроить свое творчество и подчинить его служению Христу предпринял Федор Михайлович Достоевский. Как писал протоиерей Василий Зеньковский, «особое значение имеет то, что Достоевский с такой силой поставил проблему культуры внутри самого религиозного сознания. То пророческое ожидание “православной культуры”, которое зародилось впервые у Гоголя и которое намечало действительно новые пути исторического действования, впервые у Достоевского становится центральной темой исканий и построений»[348]. Литературоведы считают, что самым положительным героем в творчестве Достоевского является князь Лев Николаевич Мышкин в романе «Идиот» (в черновиках писатель даже называл своего героя «князь Христос»). Но многие критики даже этого героя со знаком «плюс» оценивают на «тройку с минусом». Во-первых, потому что фигура несколько искусственная, читатель не верит в существование таких людей в своем окружении. Во-вторых, потому что он и «не совсем положительный», до идеала недотягивает.

Когда Федор Михайлович приступил к работе над романом «Идиот» (в 1867 году), он в письме к племяннице С. А. Ивановой признавался: «Главная мысль романа – изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете. Все писатели… кто только не брался за изображение положительно прекрасного, – всегда пасовал. Потому что это задача безмерная. На свете есть только одно положительно прекрасное лицо – Христос… Боюсь страшно, что будет… неудача»[349].

Так чем же кончилась попытка писателя? – Современный литературовед Н. А. Лобастов в «Записках сельского учителя» пишет: «И неудача действительно постигла писателя. Не в романе, а в первоначальной идее. Образ положительно прекрасного человека – князя Мышкина – он создал, но, верный найденной им Истине, Достоевский привел его к полному краху в преображении действительности.

Властителями умов в то время были Ренан, Штраус, заявлявшие, что Христос был всего лишь человеком. И Достоевский в романе «Идиот» показывает, как было бы, если бы Христос был всего лишь человеком. Мышкин пытается взвалить на себя грехи всех людей, которые видят в нем своего спасителя, но в результате и сам впадает в безумие, и всех этих людей губит. «Идиот» – самый мрачный из романов Достоевского именно потому, что показано, какой был бы ужас, если бы Христос был только человеком и не был Богом. Не Мышкин спасает окружающих, а они увлекают его за собой и губят.

Гордыня, своеволие и зло глубоко коренятся в человеке, говорит Достоевский. И их невозможно победить лишь с помощью человеческих усилий. Без помощи Божией человек бессилен. Не человек спасает, а Бог через человека»[350].

По мнению Александра Пономарева, Достоевский – предел того, что может художественная литература в деле приближения человека к Богу: «Достоевский перешел на сугубо церковную тематику и так и не смог явить образ идеального носителя Добра в литературе. Видимо, есть естественный предел искусства, когда оно из художественного должно перейти в церковное: живописец должен стать иконописцем, философ богословом, поэт от стихов перейдет к псалмам, композитор будет писать литургические гимны»[351].

Жития святых

Кстати, у русского человека, который еще не успел погрузиться в мир художественной литературы, были свои положительные герои. И их было очень много. И о них он черпал свои знания из такого источника, как Жития святых (которые часто еще называли «Четьи Минеи»).

Жития не являются чисто нашим, российским феноменом. Еще святой Климент, епископ Римский, во время первых гонений на христианство поставил в различных округах Рима семь нотариев для ежедневной записи происходившего с христианами в местах казней, а также в темницах и судилищах. Несмотря на то что языческое правительство угрожало записывающим смертной казнью, записи продолжались во всё время гонений на христианство.

Жития первых русских святых – это сочинения «Сказание о Борисе и Глебе», жития Владимира Святославича, княгини Ольги, Феодосия Печерского, игумена Киево-Печерского монастыря, и др. Среди лучших писателей Древней Руси, посвятивших свое перо прославлению угодников, выделяются Нестор Летописец, Епифаний Премудрый и Пахомий Логофет.

Но, конечно, наиболее известным и полным произведением данного жанра были жития святых святителя Димитрия Ростовского. Помимо самих жизнеописаний, туда вошли описания праздников и поучительные слова на события жизни святого. Главный агиографический труд[352] святителя был издан в 1711–1718 годах. Святитель Димитрий до самой своей кончины продолжал собирать новые материалы по житиям святых. За проделанный труд святителя Димитрия стали называть «русским Златоустом». В 1745 году Святейший Синод поручил архимандриту Киево-Печерской Лавры Тимофею (Щербацкому) исправить и дополнить книги святителя Димитрия. Впоследствии жития святых дорабатывали архимандрит Иосиф (Миткевич) и иеродиакон Никодим. Собрание житий святых угодников Божьих не раз переиздавались на церковнославянском языке в XVIII–XIX веках. В 1900 году они впервые были изданы на русском языке.

В дореволюционной России было множество вариантов житий. Среди них: «Жития всех святых, празднуемых Православной греко-российской Церковью (поименованных в месяцеслове св. Синода и других месяцесловах) и сказания о всех праздниках Православной Церкви и чудотворных иконах Пресвятой Богородицы» (протоирей Иоанн Бухарев); «Жития русских святых» (профессор С. И. Смирнов); «Избранные жития святых» в двух томах (святитель Филарет Черниговский).

Имелось большое количество других сборников житий с описаниями жизни святых, объединенных по времени или месту. Кроме того, еще имелся обширный пласт «индивидуальных» житий.

Обзор русской житийной литературы содержится в книге русского религиозного философа Георгия Федотова (1886–1951) «Святые Древней Руси» (1931). Впрочем, с момента выхода книги Георгия Федотова прошло без малого девять десятков лет.

За это время было много новых канонизаций, появился новый сонм святых. Пишутся новые жития. Впрочем, работы непочатый край. Так, в базе данных Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета содержится более 36 тысяч имен новомучеников Церкви Русской (пострадавших за веру в годы послереволюционных гонений). Правда, следует признать, что писать жития по новомученикам земли Российской крайне сложно. Один из современных составителей жизнеописаний святых – игумен Дамаскин (Орловский) говорит об этих сложностях[353]:

«Мученики – основной корпус из тех, кто был недавно прославлен, пострадали в основном в период от 1918 до 1938 года. На настоящий момент очевидцев этих событий почти не осталось. Власти в те годы уничтожали не только главных носителей христианского идеала, но и вокруг всех свидетелей, которые тоже обычно попадали в лагеря. То, что мы принимаем часто за свидетельства очевидцев сейчас, – это опосредованный рассказ, полученный часто через третьи или четвертые руки, и здесь нужно всё проверять. Откуда взялся рассказ, кто был источником информации, через кого она передавалась, то есть приходится проводить фактологический анализ…

Современные жития становятся, по сути, огромным расследованием. Ведь эпоха-то мученическая, в рамках государства совершено большое преступление, погибли многие люди; те, кто убивал и составлял планы этих убийств, старались как-то это скрыть, извратить истину. Так что волей-неволей человек, занимающийся сейчас составлением житий, становится как бы следователем, он сам должен во всем разобраться. Разбирательство такое требует огромного количества документов, поэтому уже не до того, чтобы что-то сочинять и даже думать, что бы можно такого полезного и поучительного еще дополнительно из этого извлечь».

В дореволюционные времена жития были для многих верующих основным чтением (наряду со Священным Писанием). Причем в житиях акцент делался не на каких-то биографических деталях святого. Через эти биографии авторы житийной литературы наставляли читателей, духовно их воспитывали. Н. А. Лобастов ностальгически пишет об этих временах: «В житиях мы берем примеры для подражания в борьбе с грехом. Литература также показывает греховность человека, но уже, как правило, не показывает средства борьбы, плоды, радость победы. Недаром до революции жития святых читали чаще и больше, чем соблазнительные книжки»[354].

К сожалению, сегодня Церковь (точнее, священники и другие ее служители) редко напоминает верующим о необходимости читать не только Священное Писание, но и жития святых. В этой связи можно напомнить следующие слова святителя Игнатия (Брянчанинова): «Непременно нужночтение, соответствующееобразужизни. Иначебудешь наполняться мыслями, хотя и святыми, но неисполнимыми самым делом, возбуждающими бесплодную деятельность только в воображении и желании; дела благочестия, приличествующие твоему образу жизни, будут ускользать из рук твоих. Мало того, что ты сделаешься бесплодным мечтателем, – мысли твои, находясь в беспрестанном противоречии с кругом действий, будут непременно рождать в твоем сердце смущение, а в поведении – неопределенность, тягостные, вредные для тебя и для ближних. При неправильном чтении Священного Писания и святых отцов легко можно уклониться со спасительного пути в непроходимые дебри и глубокие пропасти, что и случилось со многими». И еще: «Отныне, во время краткой земной жизни, которую Писание не назвало даже жизнию, а странствованием, познакомься со святыми. Ты хочешь принадлежать на небе к их обществу, хочешь быть участником их блаженства? отныне поступи в общение с ними. Когда выйдешь из храмины тела, – они примут тебя к себе, как своего знакомого, как своего друга (Лк. 16:9)».

Что читать?

Уважайте класс писателей, но не допускайте же его овладеть вами совершенно.

Александр Сергеевич Пушкин, русский поэт

Идеальные духовные книги – это такие книги, где мысль и чувство принадлежат Святому Духу, а человеку – только воплощение их в слове. Такие книги редки, но тем более велико их значение.

Валерий Кириллович Романченко, наш православный современник

После прочтения всего выше написанного мне могут возразить. Мол, состояние русской литературы изображено в слишком мрачных красках. Что в истории и мировой, и русской литературы было много гениальных произведений, которые человека не уводили от Бога, но, наоборот, приближали к Нему. Что они были «напитком», состоящим из одного «меда», без всяких примесей «цикуты».

Что ж, может быть, краски и не совсем веселые. Но я это делаю намеренно, чтобы хотя бы отчасти нейтрализовать тот избыточный «мажор» по поводу художественной литературы, который сложился в сознании современного среднестатистического человека. И я не питаю никаких иллюзий, что после знакомства с изложенными выше мыслями среднестатистический читатель сразу же выбросит романы-триллеры или фантастику и возьмет в руки томик произведений святителя Игнатия (Брянчанинова) или святителя Николая Сербского. Я лишь рассчитываю на то, что он может стать немного более разборчивым в выборе своего чтива (отдавать предпочтение «продуктам» с меньшим содержанием «цикуты»), а при чтении выбранной книги будет более внимателен.

И совсем не обязательно книга должна быть посвящена библейским сюжетам или вопросам церковной жизни. Совсем нет. Книга может быть об истории, о природе, о космосе, о животных, о человеке. Но при этом желательно, чтобы автор книги подавал материал таким образом, чтобы за всеми рисуемыми картинами чувствовалось присутствие Бога как Творца мира и Промышляющего о человеке и человечестве. В том случае, если этого присутствия не видит автор, его должен замечать читатель (для чего, естественно, нужна хорошая подготовка). Духовно возрастать должны не только авторы, но и читатели. Как писал святитель Феофан Затворник, «и книги с человеческими мудростями могут питать дух. Это те, которые в природе и в истории указывают нам следы премудрости, благости, правды и многопопечительного о нас промышления Божия… Бог открывает Себя в природе и истории так же, как и в Слове Своем. И они суть книги Божии для тех, кто умеет читать»[355].

В качестве пожелания и писателям, и читателям можно привести следующие слова нашего православного писателя и публициста Юрия Воробьевского: «…главным предметом изучения русской литературы должно стать не что иное, как различение духов. Тех самых бесплотных, которые в ней присутствуют. Здесь важны и подлинные биографии художников, и понимание того, что Бог есть Слово, а дьявол – словечки…»[356]

Что касается духовно полезных произведений, то я соглашусь с моими незримыми оппонентами, что они есть. Но их немного. При этом я предпочел бы их называть не художественной, а духовной литературой[357]. А что собой представляет духовная литература, уже отчасти дал ответ святитель Игнатий (Брянчанинов) в приведенных выше цитатах. К ним могу добавить еще следующее определение современного автора В. К. Романченко: «Идеальные духовные книги – это такие книги, где мысль и чувство принадлежат Святому Духу, а человеку – только воплощение их в слове. Такие книги редки, но тем более велико их значение»[358].

Я не литературовед, и составление списка таких книг явно выходит за пределы моей компетенции. Время от времени появляются некоторые наброски таких списков. Вот, например, в одной православной газете дается такой набросок: «Во второй половине прошлого века в России появились первые ростки такой православной литературы. Это – прежде всего Достоевский, затем Н.

Лесков, оставивший нам повести “Запечатленный ангел”, “Соборяне” и еще с десяток истинно православных рассказов и повестей. Правда, он еще не встал на новый путь целиком, писал одновременно в духе обычной литературы тех времен. Позже появились чудесные авторы-прозаики: Е. Поселянин, С. Нилус и др. Но то были скорее публицисты, чем творцы художественной прозы. В поэзии кое-что сумел В. Соловьев, много православного наряду с обычным было у Тютчева, А. К. Толстого и др. поэтов. Но собственно православным писателем, разом двинувшим вперед сей род литературы, был Иван Шмелев. Вот, собственно, и всё. Можно лишь добавить, что уже в наши дни яркой звездой в только еще формирующейся православной поэзии засияло творчество иеромонаха Романа»[359].

Конечно, список неполный. Туда следовало бы добавить писателей-прозаиков Василия Никифорова-Волгина, Бориса Зайцева, Василия Шукшина, баснописца Ивана Крылова, поэтов великого князя Константина Романова, Сергея Бехтеева, Владимира Диксона, Анну Ахматову, Николая Рубцова и т. д. А также служителей Церкви: святителей Димитрия Ростовского, Тихона Задонского, митрополита Филарета (Дроздова), Игнатия (Брянчанинова) и многих других (они оставили нам не только проповеди и работы строго богословского характера, но также рассказы, повести и стихи).

Наблюдательный читатель наверняка заметил, что в бескрайнем массиве художественной литературы произведений, где Евангельские Истины стоят на первом месте, а всё содержание (романа, повести, поэмы, стихотворения) подчинены этим Истинам, очень мало. Можно сказать, капля в океане. Вот как объясняет такой феномен Н. А. Лобастов: «Могут спросить: а почему так мало чисто православных писателей, если каждый искренний художник стремится к Истине? Ответ прост: да, стремится; но как только сердцем прикоснется к блаженству стояния в Истине, так сразу… бросает светский писательский труд. Они несовместимы – святость и писание романов. Кто достиг святости, тот охладел к романам; кто упивается романной жизнью – тот еще далек от святости. Поэтому не надо среди святых искать писателей (в привычном понимании слова), а среди писателей – святых»[360].

Но даже к тем писателям и поэтам, которых давно уже причислили к исключительно православным, следует подходить с осторожностью. Так, у того же Тютчева, например, есть стихи, проповедующие пантеизм (отождествление Бога и природы). «Уважайте класс писателей, – предупреждал А. С. Пушкин, – но не допускайте же его овладеть вами совершенно»[361]. «Литература – та же попытка богословствовать, только в образах, а не в четких словесных формулировках. И еще заметим, что очень важно, попытка человека заблудшего», – отмечает современный литературовед Н. А. Лобастов[362].

Да, нашему православному читателю нужны мудрые наставники, которые бы объясняли сильные и слабые стороны тех или иных писателей, свет и тени тех или иных художественных произведений. В школе таковыми должны быть учителя литературы. А для взрослой аудитории нужны хотя бы списки рекомендуемых произведений, которые играли бы роль «навигатора» в бескрайнем океане мировой литературы. Впрочем, в качестве одного из таких «навигаторов» может быть использован фундаментальный труд профессора Московской духовной академии Михаила Михайловича Дунаева (1945–2008) «Православие и русская литература»[363]. Недавно появилось еще одно ценное издание. Это шеститомник Н. А. Лобастова «Записки сельского учителя»[364], содержащий обзор с позиций Православия русской литературы с начала XIX века до нашего времени.

Для пропаганды духовно полезного чтения и поиска нужных душеполезных книг можно использовать такое ежегодное мероприятие, как День православной книги. С 2010 года Русская Православная Церковь официально отмечает такой день 14 марта по новому стилю (1 марта по церковному календарю)[365].

Закат литературы?

И взял я книжку из руки Ангела, и съел ее; и она в устах моих была сладка, как мед.

Откр. 10:10

Нельзя обойти стороной вопрос, который каждый раз всплывает при любых серьезных дискуссиях о литературе: а имеет ли будущее литература? Слишком много признаков того, что литература «усыхает» и даже может не сегодня-завтра окончательно умереть. Тема «заката», «конца» или даже «смерти» литературы стала достаточно актуальной, по ней высказываются как писатели, так и читатели, а также «независимые наблюдатели». Масса публикаций и выступлений на указанную тему. Правда, многие вместо слова «смерть» предпочитают эвфемизм «кризис»[366]. Слово «кризис» создает ощущение, что когда он (кризис) завершится, то начнется возрождение литературы. Правда, некоторые все-таки настаивают на том, что литературу ожидает смерть. Я, пожалуй, более солидарен со вторыми.

Тема имеет две стороны. Одни считают, что смерть литературы может произойти по той причине, что вырождаются настоящие писатели и поэты. Шекспиров, Байронов, Пушкиных, Гёте, Диккенсов, Достоевских и Толстых больше не будет. Как пишет один блогер, в лучшем случае останутся деятели литературного «ширпотреба» типа Марининой, Донцовой, Незнанского, Акунина, Бушкова, Лукьяненко, Дэна Брауна, Мураками, Кинга и даже какого-нибудь Эдварда Радзинского[367].

Итак, люди, считающие себя работниками «литературного цеха», мельчают. Но, кроме этого, есть другая веская причина заката литературы. Как выразился один автор, не стало «пищи для литературы»: «Для литературы в привычном понимании нет пищи… потому что нет героев и нет историй. В нашей глобальной деревне ютьюбов, фейсбуков и блогов все сами себе герои и одновременно никто. Каждый восходящий на пьедестал славы и внимания в этой глобальной деревне мгновенно, почти в этот же миг свергается миллионами комментариев, плевков, в конце концов, новым пьедесталом. Создание и свержение героев настолько ускорилось, что легче сказать, что все мы герои или что их нет»[368].

Другие полагают, что причина литературного заката – не в «предложении», а в «спросе», т. е. в читателях. Ни для кого не секрет, что читатель с каждым годом всё более деградирует и интеллектуально, и духовно-нравственно. Следовательно, современный потребитель «книжной продукции» не в состоянии читать серьезную литературу. Что нынешние работники «литературного цеха» подстраиваются под читательскую аудиторию. А для нее на первом месте стоит внешняя занимательность, сюжет, без всякой «философии» и «духовного подтекста». Вторым условием интереса к произведению стал понятный язык. А это рубленые фразы, ставший привычным новояз. Плюс к этому строгие ограничения по объему. Никаких «Саг о Форсайтах» (Голсуорси) на многие тысячи страниц. Желательно, чтобы книга не превышала формат «покетбук» или объема 300 килобайт.

«Классика» уже сегодня теряет свои позиции на книжном рынке. Даже на родине Шекспира читатели лучше знают Гарри Поттера, чем Гамлета. А Джоан Роулинг имеет читательские рейтинги выше, чем Шекспир. В России по итогам 2017 года был опубликован рейтинг 20-и самых читаемых авторов произведений художественной литературы по показателю тиражей изданных книг[369]. На первых местах оказались Дарья Донцова, Стивен Кинг, Рэй Брэдбери, Александра Маринина, Татьяна Устинова, Татьяна Полякова, Эрих Мария Ремарк, Екатерина Вильмонт, Дэн Браун, Дэниел Киз, Олег Рой, Грегори Дэвид Робертс. Как видим, лидерами оказались российские литературные «обновленцы» или же иностранные авторы. А где же русская классика? В топ-20 оказалось лишь два русских классика – Федор Михайлович Достоевский и Лев Николаевич Толстой – соответственно 13-е и 15-е места.

В 2018 году был опубликован список 10 самых читаемых книг в России[370]. Там девять авторов – иностранцы. Это Дэн Браун и ему подобные из разряда современных литературных «новаторов». Лишь одного иностранца можно назвать действительно заслуживающим внимания – Джорджа Оруэлла с его романом-антиутопией «1984». Единственным отечественным автором в рейтинговом списке оказался Михаил Булгаков с его «Мастером и Маргаритой» (напомню, что первоначальное название романа – «Евангелие от Воланда»). Никаких следов русской классической литературы в этом и некоторых других подобных рейтингах нет. Всё те же иностранцы (но отнюдь не Шекспиры), иногда российские литературные «обновленцы» (типа Донцовой и Марининой) и всё тот же Михаил Булгаков с его сатанинским «евангелием».

Сегодня во всех сферах жизни происходит лукавая подмена и смешение понятий. Под писательской деятельностью понимается самый банальный книжный бизнес. Если ты пишешь для «рынка», то есть шанс, что ты не умрешь от голода и даже можешь обрести некоторое материальное благополучие. А если ты пишешь по-«старомодному», не для «рынка» (т. е. не так, как Борис Акунин или Дарья Донцова)? Тогда шанс умереть от голода резко повышается[371]. Думаю, сегодня не сумели бы выжить даже такие талантливые писатели, как Достоевский или Чехов (я не говорю о Тургеневе, Толстом, Гончарове и некоторых других, кто были помещиками или из купцов и имели иные источники существования). Живи сейчас Федор Михайлович, он не смог бы написать своих «Братьев Карамазовых» (последний роман, 1880 год), поскольку умер бы от голода или в лучшем случае был бы вынужден оставить писательство после своих первых произведений («Униженные и оскорбленные», «Записки из мертвого дома» – 1860–1861). В наше время писательство как профессиональная творческая деятельность исчезло. Остался лишь бизнес, по недоразумению называющийся «писательством».

Иногда тему заката литературы комментаторы подменяют несколько иной – закат литературы сводят к «смерти» традиционной книги. Действительно, традиционная, т. е. бумажная книга всё больше уступает свои позиции книгам электронным. Да, это очень серьезное явление, последствия которого до конца еще трудно просчитать. Но все-таки это не означает еще смерти литературы. Ведь изобретение печатногостанка Гутенбергом не привело в свое время к смерти литературы. Скорее всего, печатный станок стал своеобразным «катализатором», который активизировал спрос на художественную литературу. И тем самым создал для творческих людей дополнительный стимул писать романы, повести, поэмы и стихи. Правда, минусом такого перехода к печатному слову было то, что бумажная продукция печатного станка стала отвлекать людей от Библии, Божьего Слова. Слово писателей, поэтов, философов и других «властителей дум» стало замещать Слово с большой буквы. Это было важной вехой в процессе апостасии, т. е. отпадении европейцев от Бога. А переход от бумажной книги к электронной стал еще одной важной вехой в апостасии. Раньше читателю в бумажном виде предлагали напиток, представлявший собой смесь меда и цикуты (у разных авторов в разных пропорциях). А в наше время уже предлагается почти чистая «цикута». И хотя он выступает в электронном виде, но еще опасней, чем яд вещественный.

Не разделяющие точки зрения тех, кто считает закат литературы в наше время очевидным и необратимым, апеллируют к некоторым мыслителям и писателям прошлого. Были такие творческие люди, которые еще в прошлом и даже позапрошлом веках предрекали гибель литературы. Примеров много.

В 1876 году известный русский литературный критик Максим Антонович в статье «Причины неудовлетворительного состояния нашей литературы» оценивал отечественную литературу как хиреющую и умирающую: «Одни говорят, что наша литература хиреет и чахнет оттого, что она не имеет здоровых корней, <…> оттого что она не имеет живой связи <…> с тем простым народом, который живет в деревне. Чего же можно ожидать, кроме фантазерства или мертвечины, от подобной кабинетной, книжной литературы, не видавшей и в глаза тех людей, на которых должна быть направляема ее заботливость?»

Да, на тот момент А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, Н. В. Гоголь были уже в прошлом. Но это было время, когда еще творил Ф. М. Достоевский, только что были написаны романы Л. Н. Толстого «Война и мир» и «Анна Каренина» (позднее им были написаны многие другие романы и повести), это было время расцвета творчества И. А. Гончарова, Н. С. Лескова, А. Н. Островского и многих других. А им на смену шли А. П. Чехов, А. И. Куприн, И. А. Бунин, имена которых были еще никому не известны.

Но вот почти через два десятилетия после М. Антоновича мы слышим опять о закате русской литературы. Дмитрий Мережковский в статье «О причинах упадка и новых течениях современной русской литературы» (1894) писал: «Напрасно, гордясь великим прошлым, мы стали бы утешать себя мыслью, что не может постигнуть полное литературное варварство ту страну, у которой есть Пушкин, Тургенев и Толстой. Благодатные гении прошлого отступаются от своего народа, если он недостоин их. <…> Кто знает, и современная литературная Россия может, наконец, сделаться недостойной великого прошлого, недостойной Пушкина, и Пушкин станет чужим в одичавшей литературе, и гений его – страшно сказать – отступится от своего народа».

А вот, например, мнение Александра Блока, высказанное им в смутное время после первой «русской» революции в 1907 году в статье «О современной критике»: «Печальные мысли о состоянии современной литературы приходят в голову очень многим. Едва ли для кого-нибудь составляет секрет то обстоятельство, что мы переживаем кризис. Обольщаться и провозглашать то или иное произведение гениальным приходит в голову только желторотым птенцам нашей критики».

Да, тогда, на рубеже XIX–XX веков, русская литература действительно переживала кризис. До конца его преодолеть она, конечно, не смогла, но частично сумела. В ХХ веке, уже после революции 1917 года, у нас были такие имена, как Алексей Толстой, Михаил Шолохов («Тихий Дон»), Леонид Леонов, Александр Твардовский, Борис Пастернак, Анна Ахматова и другие. Это те, кто жил в СССР. Была еще эмигрантская литература: Иван Шмелев, Борис Зайцев, Иван Бунин, Евгений Замятин, Георгий Иванов, Владислав Ходасевич и др.

На стыке XX–XXI веков остатки русской литературы (в ее советской модификации) пережили еще один кризис. В мир иной ушли последние настоящие писатели и поэты, такие как Василий Белов, Валентин Распутин, Виктор Астафьев, Василий Шукшин, Николай Заболоцкий… А кто пришел им на смену? – Борис Акунин или Дарья Донцова? Если их «творчество» считать «преодолением кризиса» (хотя бы частичным), то следует признать, что литература жива.

Но лично мне кажется, что это уже не литература. Я склонен думать, что эпоха художественной литературы действительно завершается. Наступают если не последние, то, наверное, предпоследние времена. Это времена, когда поляризация общества достигает своего предельного значения. Мир распадается на две части. И ни той, ни другой части литература по большому счету не нужна.

Одна часть – люди, которые окончательно оказались в руках (лапах) врага рода человеческого. Нужна ли им настоящая художественная литература типа Шекспира или Достоевского? – Думаю, что им уже нужна не литературная классика, а литературные наркотики, которые помогли бы отвлечься от ужасов текущей и грядущей жизни. Дьявол порабощает людей страхом и ложью. Чистая, неразбавленная «цикута» – та самая ложь, с помощью которой дьявол окончательно убивает человека. Ложь заключается даже в том, что эту «цикуту» по инерции называют «литературой». Это обман и самообман. Дэны Брауны и Дарьи Донцовы – уже не литература, а чистая «цикута», подаваемая в упаковке, на которой написано «литература».

Людям, которые следуют за Богом, стремятся к Богу, исповедуют Бога, художественная литература также не очень нужна или даже совсем не нужна. Если она им и нужна, то только преимущественно для того, чтобы приводить через лучшие художественные произведения своих детей к Богу[372]. В первую очередь им нужно Слово Бога, которое дает веру, надежду, любовь и Жизнь вечную[373]. Они выбирают «мед» и отвергают «цикуту». Так было в первые столетия христианской эры. Так будет и в конце земной истории человечества.

О том, что Слово Божие, запечатленное в Священном Писании, подобно меду, мы читаем в Откровении апостола Иоанна Богослова: «И взял я книжку из руки Ангела, и съел ее; и она в устах моих была сладка, как мед» (Откр. 10:10). Правда, этот стих кончается загадочными на первый взгляд словами: «когда же съел ее, то горько стало во чреве моем». Но эти слова на самом деле очень просты и понятны: человеку, постигающему Слово Божие, становится горько по поводу своих грехов. Таков парадокс Слова Божия: оно и сладко, подобно меду, оно и горько, как лекарство. Но в конечном счете только Слово Божие (а не художественная литература, культура, науки и философия) спасительно для человека и человечества.

P. S

В заключение нашего разговора о закате литературы в качестве небольшой разрядки предложу читателям стихотворение нашего современника Владимира Алексеева[374]:

Литература умирает.

Приходит лекарь по утрам,

Температуру вымеряет

И грелку ставит ей к ногам.

А после, цокая потешно

Своим ученым языком,

Так безысходно и кромешно

Диагноз ставит за углом:

И недостаточность в идеях,

И стиль, упадочный весьма,

И оттого-де, холодея,

Лежит больная без ума…

Когда б рассказов граммов триста,

Новелл, романов килограмм,

Пяток-десяток беллетристов

И свежий сочинитель драм

Образовали ей микстуру

Под сенью благородных муз…

Но тот, кто пишет, пишет сдуру

Довольно часто. —

В пышный ус

Так долго он зудит про это,

И добавляет у дверей,

Что пара тепленьких поэтов

Пользительна была бы ей!

Но тщетно до аптеки мчатся,

Рецепт сжимая записной,

Испуганные домочадцы —

Нетранспортабельный больной…

О Русском экономическом обществе имени С. Ф. Шарапова

Русское экономическое общество им. С. Ф. Шарапова (РЭОШ) было создано в конце 2011 года в рамках духовно-просветительской организации «Переправа», её духовно-религиозным ориентиром является Православие. В России, на протяжении последней четверти века, нашему народу навязываются чуждые идеи экономического либерализма, разрушающие русскую цивилизацию. Подобно тому, как до этого её разрушала не менее чуждая нам марксистская идеология экономического материализма.

Главной целью РЭОШ является просветительская работа по формированию в нашем обществе православного представления об экономике. Формирование такого представления предполагает прежде всего возвращение русскому человеку того богатейшего духовного и интеллектуального наследия, которое на протяжении многих веков накапливалось в христианском мире. К такому наследию относятся, в первую очередь, труды святых отцов по вопросам богатства, бедности, труда, милостыни, денег и иным аспектам хозяйственной жизни. Кроме того, это работы русских богословов и философов дореволюционной России, а также труды русских мыслителей и практиков, непосредственно относящиеся к устройству хозяйственной жизни России. Таким образом, главная цель Общества – вспомнить хорошо забытое мировоззрение наших православных предков по вопросам хозяйственной жизни и осмыслить его с учетом реалий нашей современной жизни.

Перечень конкретных задач, стоящих перед Обществом, крайне широк. Это оценка и критика с позиций православия нынешней капиталистической модели экономики, господствующей в мире и в России; оценка и критика нехристианских альтернатив современному капитализму; разработка предложений о выходе России из нынешнего тяжелого экономического состояния с учетом исторического опыта нашего Отечества и других стран; разработка предложений по организации на местах хозяйственно-трудовой жизни православных людей на основе отечественного и зарубежного опыта; распространение православных представлений об экономике в нашем обществе и противодействие разрушающему действию на русского человека идеологии экономического либерализма («религии денег»).

Примечания

1

Катасонов В. Ю. Православное понимание экономики. – М.: Русская цивилизация, 2017.

2

Катасонов В. Ю. Русская социологическая мысль на рубеже XIX–XX веков. К. Леонтьев, Л. Тихомиров, В. Ю. Соловьев, С. Булгаков, С. Шарапов. – М.: Родная страна, 2015.

3

Катасонов В. Ю. Лжепророки последних времен. Дарвинизм и наука как религия – М.: Кислород, 2017.

4

Катасонов В. Ю. «Философия и христианство. Полемические заметки “непрофессионала”». – М.: Библиотека РЭО им. С. Ф. Шарапова, 2018 (серия «В поисках истины»).

5

Катасонов В. Ю. О судьбах народов и человечества. Очерки, навеянные трудами святителя Николая Сербского. – М.: Русская цивилизация, 2018 (серия «Метафизика истории»).

6

Катасонов В. Ю. Мир глазами святителя Николая Сербского. – М.: Русская цивилизация, 2018 (серия «Метафизика истории»).

7

Святитель Василий, епископ Кинешемский (Преображенский). Беседы на Евангелие от Марка. – М.: Отчий дом, 2014, сс. 394–395.

8

Святитель Игнатий (Брянчанинов). Слово о человеке (раздел «Идолопоклонство»).

9

Всего до революции 1917 года было три «поэтических цеха» и еще один в 1920-е годы в эмиграции.

10

Цит. по: Алипий (Кастальский-Бороздин), архимандрит. Исайя (Белов), архимандрит. Догматическое богословие: Курс лекций. – Троице-Сергиева Лавра, 1995, с. 14.

11

Климов Е. А. Основы психологии: Учебник для вузов. – М.: Культура и спорт, ЮНИТИ, 1997.

12

«Фантазия» // Философский энциклопедический словарь, 2010 (https://dic.academic.ru/dic.nsf/enc_philosophy/3556/%D0%A4%D0%90 %D0%9D%D0%A2%D0%90%D0%97%D0%98%D0%AF).

13

Письмо Н. Л. Озмиздову (18 августа 1880 года) // Достоевский Ф. М. Собр. соч. в 15 тт. Т. 15, с. 643.

14

Цит. по: Ладыженский М. Свет незримый: Из области высшей мистики. – М.: ЛитСовет, Dialar Navigator B. V., 2017.

15

Каббала – заговор против Бога. – М.: Сибирская благозвонница, 2008, сс. 263–264.

16

Преподобный Григорий Синаит. Главы о заповедях и догматах, угрозах и обетованиях, – еще же – о помыслах, страстях и добродетелях, – и еще – о безмолвии и молитве (http://www.odinbla– go.ru/dobrotolubie_5/grigory_sinait/glavi).

17

Там же.

18

Святитель Игнатий (Брянчанинов). Слово о чувственном и о духовном видении духов. Введение. 1. О чувственном видении духов.

19

Святитель Феофан Затворник. Примеры записывания добрых мыслей…, п. 101.

20

Святитель Феофан Затворник. Начертание христианского нравоучения, ч. 1.

21

Святитель Василий Великий. Беседа 3, на слова «внемли себе» (Втор. 15:9).

22

Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические, слово 30.

23

Преподобный Нил Синайский. О восьми лукавых помыслах, гл. 13.

24

Преподобный Никодим Святогорец. Поучения. Две сети диавола.

25

Святитель Тихон Задонский. Об истинном христианстве, кн. 1, § 100.

26

Архиепископ Херсонский и Таврический Иннокентий. Слово … сказанное в Устюжском Иоанно-Предтеченском женском монастыре.

27

Архиепископ Херсонский и Таврический Иннокентий. Слово в пяток 1-й недели Великого поста.

28

Apхиепископ Черниговский Филарет. Сб. «Цветник духовный, ч. 2, гл. 16.

29

Цит. по: О праздномыслии, или о мечтаниях, блуждании и рассеянии ума (http://ni-ka.com.ua/index.php?Lev=prazdnomislie).

30

См.: Катасонов В. Ю. Лжепророки последних времен. Дарвинизм и наука как религия. – М.: Кислород, 2017.

31

Хаксли О. Наркотики, которые формируют умы людей. – М., 1990 (https://royallib.com/book/haksli_oldos/narkotiki_kotorie_formiruyut_ umi_lyudey.html).

32

Воробьевский Ю. Бумагия (М. Булгаков и другие неизвестные). – М., 2012, с. 230.

33

Цит. по: Моруа А. Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго (https://www. litmir.me/br/?b=66527&p=33). Будучи склонным к мечтательности, Гюго пытался бороться с этой своей слабостью. По крайней мере, он понимал опасности мечтаний. Ему принадлежит афоризм:

«Мыслитель имеет определенную цель, мечтатель не имеет никакой».

34

Там же.

35

Пушкин А. С. Заметки по русской истории XVIII века // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 10 тт. – Ленинград: Наука, 1977–1979. // Том 8, 1978, с. 93.

36

Лякишева С. И. Женское чтение в России в конце XVIII – начале XIX века // Ученые записки. – 2012. – Т. 13 (https://docplayer. ru/39804832-Zhenskoe-chtenie-v-rossii-v-konce-xviii-nachale-xix-veka. html).

37

Там же.

38

Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарии. Гл. 3, ч. 4 (http://pushkin-lit.ru/pushkin/articles/lotman/ onegin-kommentarij/onegin-comments-3-4.htm).

39

Архангельский А. Н. Герои Пушкина (https://lit.wikireading. ru/46176).

40

Солоневич И. Л. Народная монархия // Часть II «Дух народа», глава «Кривое зеркало».

41

Цит. по: Аксючиц В. Русский характер. Статья 3: Экзистенциальная боль русской литературы (https://new.pravoslavie.ru/986.html).

42

Аксючиц В. Русский характер. Статья 3. Экзистенциальная боль русской литературы (https://new.pravoslavie.ru/986.html). Использованный в указанной статье термин «экзистенциональный» – от слова «экзистенциализм» (фр. existentialisme от лат. Existentia – «существование»), что означает особое направление в философии XX века, акцентирующее свое внимание на уникальности бытия человека, провозглашающее его иррациональным. В русской литературе для обозначения экзистенциализма иногда используется термин «философия существования».

43

Гоголь Н. В. Искусство есть примирение с жизнью // Гоголь Н. В. Собр. Соч. в 8 тт. – Т. 8, с. 293.

44

Гоголь Н. В. В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность // Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: [В 14 тт.] / АН СССР. Институт русской литературы (Пушкинский дом). – [М.; Л.]: Изд-во АН СССР, 1937–1952. Т. 8. Статьи, 1952, сс. 369–409.

45

Солоневич И. Народная монархия // Часть II «Дух народа», глава «Кривое зеркало».

46

Гоголь Н. В. Собр. соч. в 8 тт. – Т. 8, с. 231.

47

Солоневич И. Народная монархия // Часть II «Дух народа», глава «Кривое зеркало».

48

См.: Волошинов А. В. Математика и искусство. – М.: Просвещение, 1992.

49

Гумерова А. Золотое сечение в природе, человеке, искусстве (http:// bapachi.by/zolotoe-sechenie-v-prirode-cheloveke-iskusstve/).

50

См.: Фесенко Э. Я. Теория литературы: Учебное пособие для вузов. – Изд. 3-е, доп. и испр. – М.: Академический проект; Фонд «Мир», 2008.

51

Достоевский Ф. М. Записки о русской литературе // Собр. соч., т. 18, с. 94.

52

Там же, с. 94.

53

Там же, сс. 77–78.

54

Цит. по: Мочульский К.: Достоевский. Жизнь и творчество // Глава 21. «Дневник писателя» (1876–1877) (http://dostoevskiy-lit. ru/dostoevskiy/bio/mochulskij-dostoevskij-zhizn-i-tvorchestvo/gla– va-21-dnevnik-pisatelya-1876-1877.htm).

55

Главный «бес», руководитель тайной организации. Прототипом Петра Верховенского послужил С. Г. Нечаев (в черновиках он так поначалу и именовался), отразились в этом образе и отдельные черты М. В. Петрашевского (в тех же черновиках: «Нечаев – отчасти Петрашевский»), еще очевиднее – петрашевца Р. А. Черносвитова, а также Д. И. Писарева».

56

Одно из важных действующих лиц романа. Помещик, «профессор», «либерал»; отец Петра Степановича Верховенского, «друг» Варвары Петровны Ставрогиной, воспитатель Николая Всеволодовича Ставрогина. Прототипом этого персонажа послужил, главным образом, Т. Н. Грановский, но проявились в этом образе черты и других либералов-западников, которых Достоевский знал-наблюдал лично, к примеру, В. Ф. Корша.

57

Помещица, вдова генерал-лейтенанта Всеволода Николаевича Ставрогина; мать Николая Всеволодовича Ставрогина, «друг» и покровительница Степана Трофимовича Верховенского.

58

Борьбе с эстетикой посвящены также статьи Писарева «Пушкин и Белинский», «Разрушение эстетики», «Посмотрим!» (1865).

59

См.: Кузнецов Ф. Ф. Публицисты 1860-х годов // Глава «Разрушение эстетики» (https://biography.wikireading.ru/231096).

60

Достоевский Ф. М. Бесы. Подготовительные материалы. Заметки. Характеристики. Планы сюжета. Диалоги. Июнь 1870 г. Продолжение фантастических страниц // цит. по: А. Митрофанова. Красота спасет мир? // Журнал «Фома». № 2 (14), 2002.

61

Письмо Ф. М. Достоевского С. А. Ивановой от 1 (13) января 1868 г. из Женевы.

62

См.: Шарапов С. А. Красота, согласно православному вероучению (http://www.biblioteka3.ru/biblioteka/krasota/index.html#v1).

63

А. Митрофанова. Красота спасет мир? // Журнал «Фома». № 2 (14), 2002.

64

Иеромонах Макарий (Маркиш). Красота – на спасение или на погибель? (https://pravoslavie.ru/43084.html).

65

Протоиерей Василий Зеньковский. Проблема красоты в миросозерцании Достоевского (https://azbyka.ru/otechnik/Vasilij_Zen– kovskij/problema-krasoty-v-mirosozertsanii-dostoevskogo/).

66

Диакон Георгий Малков. Несколько слов о красоте (https://pravosla-vie.ru/49442.html). Содержащаяся в приведенном фрагменте статьи выдержка из письма Ф. М. Достоевского приведена по следующему источнику: Достоевский Ф. М. Письма. Т. 1. М., Л., 1928, с. 142.

67

Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Часть I. – М.: Региональный общественный фонд изучения наследия П. А. Столыпина, 2018.

68

Там же, с. 466.

69

Там же, с. 282.

70

Неизданные письма В. В. Розанова к К. Н. Леонтьеву // Литературная учеба. № 6, 1989, с. 27.

71

Леонтьев К. Н. О всемирной любви // Леонтьев К. Н. Собр. соч. Т. 8. М., 1912, с. 193.

72

Чем больше развивается человек, писал Леонтьев в своем романе, тем больше он верит в прекрасное и тем меньше – в полезное.

73

Леонтьев К. Н. Моя литературная судьба // Литературное наследство. – М., 1935, с. 463.

74

Леонтьев К. Н. Письмо к И. Фуделю // Русское обозрение. № 1, 1895, с. 272.

75

См.: Журавлева А. В. «Эстетический аморализм» К. Н. Леонтьева: pro et contra // Известия Тульского государственного университета. Гуманитарные науки. № 3, 2017.

76

Леонтьев К. Н. Моя литературная судьба // Леонтьев К. Н. Собр. соч. в 9 тт. Т. 3. – СПб, 1913, с. 41.

77

Леонтьев К. Н. Мое обращение и моя жизнь на св. Афонской Горе. Моя литературная судьба. – М.: Директ-Медиа, 2014, с. 76.

78

Леонтьев К. Н. Славянофильство и грядущие судьбы России. – М.: Институт русской цивилизации, 2010, с. 267.

79

Корольков А. А. Пророчества Константина Леонтьева. – СПб: изд-во Санкт-Петербургского университета, 1991, с. 60.

80

Леонтьев К. Н. Мое обращение и моя жизнь на св. Афонской Горе. Моя литературная судьба. – М.: Директ-Медиа, 2014, с. 45.

81

Бердяев Н. А. Константин Леонтьев. Очерк из истории русской религиозной мысли (http://www.vehi.net/berdyaev/leontev/03.html).

82

Кошман А. Ю. Эстетика Константина Леонтьева (http://philology. snauka.ru/2014/02/699).

83

Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Часть I. – М.: Региональный общественный фонд изучения наследия П. А. Столыпина, 2018, с. 282.

84

См.: Бычков В. В. Эстетика Отцов Церкви (https://azbyka.ru/otechnik/ Patrologija/estetika-ottsov-tserkvi/); Ильин И. А. Основы христианской культуры (https://azbyka.ru/osnovy-xristianskoj-kultury); Городнянская И. А., Ольховский В. С. О христианской эстетике (http://www. scienceandapologetics.org/text/142.htm); Аничков Е. В. Эстетика и христианство (http://az.lib.ru/a/anichkow_e_w/text_1915_estetika_i_ hristianstva.shtml); Бачинин В. А. Библия, искусство и христианская эстетика (http://www.gazetaprotestant.ru/2010/06/bibliya-iskusst-vo-i-hristianskaya-estetika/).

85

Эйхенбаум Б. М. Теория формального метода (http://transformations. russian-literature.com/eichenbaum-teorija-formalnogo-metoda).

86

Кассань Альберт (Cassagne, Albert 1869–1916), исследователь романтизма. Наиболее известна его работа «Теория искусства ради искусства во Франции среди последних романтиков и первых реалистов» (которая и имеется в виду в приведенном отрывке): La théorie de l’art pour l’art en France: chez les derniers romantiques et les premiers réalistes. – Paris, 1900.

87

В качестве идеала Рёскин выдвигал средневековое искусство, таких мастеров Раннего Возрождения, как Перуджино, Фра Анжелико, Джованни Беллини, и побуждал художников и поэтов «писать картины с чистым сердцем, ни на что не ориентируясь, ничего не выбирая и ничем не пренебрегая».

88

В 1887 году выходят его первые рассказы – «Преступления лорда Артура Сэвила», «Кентервильское привидение», «Сфинкс без загадки». Четыре его драматургических произведения – «Веер леди Уиндермир» (1892), «Женщина, не стоящая внимания» (1893), «Как важно быть серьезным» (1895), «Идеальный муж» (1895) – имели триумфальный успех.

89

Любопытно, что в 1882 году американский писатель Марк Твен опубликовал полушутливый-полусерьезный рассказ «Об упадке искусства лжи». Кое в чем манифест О. Уайльда повторяет рассказ М. Твена.

90

Протоиерей Андрей Ткачев. Портрет Дориана Грея (http://www. pravoslavie.ru/54621.html).

91

«Модернизм» / Глоссарий. ru (http://glossary.ru/cgi-bin/gl_sch2.cgi?R-Muklwtons).

92

Саруханян А. П. К соотношению понятий «модернизм» и «авангардизм» // Авангард в культуре XX века (1900–1930): Теория. История. Поэтика: В 2-х кн. / Под ред. Ю. Н. Гирина. – М.: ИМЛИ РАН, 2010, т. 1, с. 15.

93

Там же, с. 9.

94

Тихомиров Л. А. Религиозно-философские основы истории. – М.: «Москва», 1997, с. 479.

95

Тарнас Р. История западного мышления («Страсти западного ума»). – М.: Крон-Пресс, 1995 (http://psylib.org.ua/books/tarna01/txt11.htm).

96

В концептуальном искусстве, или концептуализме, как отмечают различные справочники и энциклопедии, концепция произведения важнее его физического выражения, цель искусства – в передаче идеи. Концептуальные объекты могут существовать в виде фраз, текстов, схем, графиков, чертежей, фотографий, аудио-и видеоматериалов. Объектом искусства может стать любой предмет, явление, процесс, поскольку концептуальное искусство представляет собой чистый художественный жест. Концептуализм захватил, в первую очередь, изобразительное искусство, но он также проник в литературу. Там он проявляет себя через коверканье слов и словесных конструкций и в виде иных филологических «экспериментов».

97

Эко У. Заметки на полях «Имени розы» // «Иностранная литература». № 10, 1988, с. 194.

98

См.: Аристотель. Поэтика // Аристотель. Соч.: в 4 тт. т. 4. М., 1983.

99

См: Рева Г. В., Цергой Т. А. Эстетизация безобразного в искусстве // Вестник Адыгейского государственного университета. Вып. 1 (212), 2018 (https://cyberleninka.ru/article/v/estetizatsiya-bezobraznogo-v-iskusstve).

100

Шкепу М. А. Эстетика безобразного Карла Розенкранца. – Киев: Феникс, 2010.

101

https://tvrain.ru/lite/teleshow/playlist/playlist-449356/

102

Коппер Л. О зеркале тролля (https://ruskline.ru/analitika/2017/11/11/o_ zerkale_trollya/).

103

Горький М. О литературе. – М., 1935, с. 390.

104

Имеются и иные версии тоста, несколько отличные от приведенного текста. Кстати, на встрече Сталин, приводя фразу об «инженерах человеческих душ», сослался на первоначального ее автора – писателя Юрия Карловича Олешу (1899–1960): «Как метко выразился товарищ Олеша». Но, опять-таки, это только версия. Современный писатель Сергей Шаргунов предположил, что вовсе не Олешу цитировал в свое время Сталин, а переиначил строку Маяковского из его «Мистерии-буфф»: «Я – дровосек / дремучего леса мыслей, / извитых лианами книжников, / душ человечьих искусный слесарь, / каменотес сердец булыжников…» (курсив мой – В. К.).

105

Архимандрит Рафаил (Карелин). Да никтоже прельстит вас. Вопросы и ответы. – Самара: Самарский дом печати, 2008, с. 285.

106

Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Часть VI. – М.: Региональный общественный фонд изучения наследия П. А. Столыпина, 2018, с. 52.

107

Лифшиц М. Почему я не модернист? (http://levoradikal.ru/archives/11029).

108

Лифшиц М., Рейнгардт Л. Кризис безобразия. – М.: Искусство, 1968, с. 197.

109

Лифшиц М. Либерализм и демократия. // Вопросы философии, № 1, 1968 (http://www.gutov.ru/lifshitz/texts/iskystvo/is-4.htm).

110

Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Часть VI. – М.: Региональный общественный фонд изучения наследия П. А. Столыпина, 2018, с. 54.

111

Гутов Д. Михаил Лифшиц. ARTKлязьма. – М., 2003, с. 350.

112

Гутов Д. Марксистско-ленинская эстетика в посткоммунистическую эпоху // Свободная мысль. № 2 (1573), 2007, с. 129.

113

Отчасти причиной такой тяги Михаила Лифшица к постижению истины было его увлечение эстетикой Гегеля, которого он рассматривал важнейшим предтечей марксизма и который был, конечно, бесконечно глубже, чем Карл Маркс и Владимир Ленин с их поверхностной философией (см.: Лифшиц М. А. О Гегеле. – М.: Grundrisse, 2012). Второй причиной было увлечение классической русской литературой (которое М. Лифшиц не афишировал). После смерти (1983) стали публиковаться некоторые его заметки и работы по русской литературе, которые не вполне вписывались в официальную марксистско-ленинскую идеологию. Например: Лифшиц М. А. Очерки русской культуры. – М.: Наследие, ТОО «Фабула», 1995; Лифшиц М. А. Проблема Достоевского. (Разговор с чертом). – Академический проект, М., 2013.

114

Бородин Л. И. Без выбора. Автобиографическое повествование. – М.: Молодая гвардия, 2003, с. 505.

115

Скрипко В. Инженеры человеческих душ (http://ruskline.ru/analiti-ka/2016/08/03/inzhenery_chelovecheskih_dush/).

116

Публикаций в формате статей также немного. Вот две из них: Аленьева Т. В. Кризис культуры в современной России (https:// cyberleninka.ru/article/v/krizis-kultury-v-sovremennoy-rossii); Кара– Мурза С. Угрозы для России. Кризис культуры (http://novsoc.ru/ ugrozyi-dlya-rossii-krizis-kulturyi/).

117

Скоропанова И. С. Русская постмодернистская литература: Учеб. пособие. – 3-е изд., изд., и доп. – М.: Флинта: Наука, 2001, с. 608.

118

Эвфемизм (от греч. ἐυφήμη – «благоречие») – нейтральное по смыслу и эмоциональной «нагрузке» слово или описательное выражение, обычно используемое в текстах и публичных высказываниях для замены других, считающихся неприличными или неуместными, слов и выражений. В политике эвфемизмы часто используются для смягчения некоторых слов и выражений с целью введения общественности в заблуждение и фальсификации действительности. Например, использование выражения «допрос с пристрастием» вместо слова «пытки», «акция» у нацистов для завуалированного названия массовых расстрелов и т. п. (см.: Сеничкина Е. П. Словарь эвфемизмов русского языка. – М.: Флинта: Наука, 2004).

119

Чупринин С. Русская литература сегодня. Жизнь по понятиям. – М.: Время, 2007 (https://www.e-reading.club/book.php?book=101082).

120

И, судя по всему, далеко не ординарным представителем. См.: Вронская Л. И. Эдуард Лимонов как зеркало русского постмодернизма // Русский постмодернизм: предварительные итоги. – Ставрополь, 1998, сс. 146–153.

121

Ваш отец – диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он – лжец и отец лжи (Ин. 8:44).

122

Цит. по: Тыхеев В. В. Постмодернизм и религиозная вера. Вестник Бурятского государственного университета. Философия. Вып. 5, 2017. (https://cyberleninka.ru/article/v/postmodernizm-i-religioznaya-ve– ra).

123

См.: Козлов-Шульженко М. Будущее культуры постмодерна (https:// orthoview.ru/budushhee-kultury-postmoderna/).

124

Вторая реальность (https://dvagrada.ru/wiki/%D0%92%D1%82%D0 % BE%D1%80%D0%B0%D1%8F_%D1%80%D0%B5%D0%B0%D0%B-B%D1%8C%D0%BD%D0%BE%D1%81%D1%82%D1%8C).

125

Блок А. О современном состоянии русского символизма (http:// dugward.ru/library/blok/blok_o_sovremennom_sostoyanii.html).

126

Блаженный Августин. Об истинной религии // Творения. 2-е изд. – Киев, 1912, ч. 7, гл. 34, с. 53.

127

Цит. по: Стейнберг Дж. От кибернетики к Литтлтону – техника управления разумом (https://litlife.club/br/?b=122136).

128

Р. Декарт. Т. Гоббс и другие философы Нового времени стали рассматривать человека как сложную механическую машину, но полагали, что ее можно с помощью человеческого разума усовершенствовать и сделать идеальной и вечной.

129

Профессиональные литераторы, критикующие соцреализм, определяют его как разновидность романтизма. Между прочим, в XVIII веке романтическим называли всё странное, живописное и существующее в книгах, а не в действительности (http://www.kru– gosvet.ru/enc/kultura_i_obrazovanie/literatura/ROMANTIZM.html).

130

Армин Черускер – гностический идол в немецком национализме и правом модернизме, появившийся в XIX веке. Прототип – Арминий (Arminius, 16 год до Р. Х. – ок. 21 года по Р. Х.), вождь германского племени херусков, нанесший римлянам в 9 году поражение в Тевтобургском лесу.

131

Voegelin, Eric. Hitler and the Germans / Eds. Ellis Sandoz, Gilbert Weiss, William Petropulos. – Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1999. – P. 252 // цит. по: Армин Черускер (https://dvagrada.ru/ wiki/%D0%90%D1%80%D0%BC%D0%B8%D0%BD_%D0%A7%D0 %B5%D1%80%D1%83%D1%81%D0%BA%D0%B5%D1%80).

132

Цит. по: Воробьевский Ю. Бумагия (М. Булгаков и другие неизвестные). – М., 2012, с. 233.

133

См.: Апресян Р. Слова любви: eros, philia, agape // Философия и культура, № 8 (56), 2012 (https://iphras.ru/uplfile/ethics/biblio/ Apressyan/Slova_lyubvi.pdf).

134

Лопухин А. П., проф. Толковая Библия. Толкование на Первое послание святого апостола Павла к Коринфянам (https://azbyka.ru/ otechnik/Lopuhin/tolkovaja_biblija_64/13).

135

Тростников В. Православная цивилизация. Исторические корни и отличительные черты. – М.: Издательский дом Никиты Михалкова «Сибирский цирюльник», 2004, сс. 218–219. Слово «омонимы» (приведенное в отрывке) означает одинаковые по написанию, но разные по значению слова и другие единицы языка. Термин введен Аристотелем.

136

Святитель Николай Сербский. Мысли о добре и зле.

137

См.: «О слове – лукавом, ложном и мертвом» // «Лукавые слова Нового времени: бытовой уровень».

138

См.: «О слове – лукавом, ложном и мертвом» // «Лукавые слова Нового времени: бытовой уровень».

139

Основные романы этой писательницы: «Чувство и чувствительность» (первая публикация – 1811); «Гордость и предубеждение» (1813); «Мэнсфилд-парк» (1814); «Эмма» (1815); «Доводы рассудка» (1817); «Нортенгерское аббатство» (1818).

140

Романченко В. К. Сущность нашей жизни. Размышления современника. – М.: Духовное просвещение, 2013, сс. 418–419.

141

Тростников В. Православная цивилизация. Исторические корни и отличительные черты. – М.: Издательский дом Никиты Михалкова «Сибирский цирюльник», 2004, с. 218.

142

Записка Отдела культуры ЦК КПСС «О некоторых вопросах развития современной советской литературы» 27 июля 1956 года (http://www.doc20vek.ru/node/1601).

143

Романченко В. К. Сущность нашей жизни. Размышления современника. – М.: Духовное просвещение, 2013, с. 459.

144

Художественная литература // Словари и энциклопедии на Академике (https://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/41516).

145

Воробьевский Ю. Бумагия (М. Булгаков и другие неизвестные). – М.: 2012, с. 4.

146

Первое издание словаря вышло в 1899 году. Текст словаря имеется в интернете: https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Djachenko/polnyj-tserkovnoslavjanskij-slovar.html.

147

Романченко В. К. Сущность нашей жизни. Размышления современника. – М.: Духовное просвещение, 2013, с. 424.

148

Пономарев А. Искусство и искус. Проблемы творчества и интеллигенция (https://rusk.ru/st.php?idar=110286).

149

Пономарев А. Искусство и искус. Проблемы творчества и интеллигенция (https://rusk.ru/st.php?idar=110286).

150

Достоевский Ф. М. Г-н – бов и вопрос об искусстве // Ф. М. Достоевский. – Ленинград: Наука, 1978, собр. соч. в 30 тт. Т. 18, с. 94.

151

Там же, с. 74.

152

Бабович М. Судьба добра и красоты в свете гуманизма Достоевского // Достоевский. Материалы и исследования. – Ленинград: Наука, 1974, т. 1, с. 105.

153

Романченко В. К. Сущность нашей жизни. Размышления современника. – М.: Духовное просвещение, 2013, сс. 424–425.

154

Романченко В. К. Сущность нашей жизни. Размышления современника. – М.: Духовное просвещение, 2013, с. 426.

155

Там же.

156

Воробьевский Ю. Бумагия (М. Булгаков и другие неизвестные). – М.: 2012, с. 4.

157

Цит. по: Язык наш – поводырь наш в рай или в ад. Издание Международного фонда Славянской письменности и культуры. – СПб: Издательство Л. С. Яковлевой, 2001 (https://www.e-reading. club/bookreader.php/1023624/Yazyk_nash_-_povodyr_nash_v_ray_il– i_v_ad.html).

158

Голованова И. С. История мировой литературы. Лекции (http://17v-euro-lit.niv.ru/17v-euro-lit/golovanova/index.htm).

159

Логосфера – от греч. λόγος «слово, учение, наука» и σφαῖρα – «сфера» – словесная среда обитания человека.

160

А. С. Пушкин. Собр. соч. в 10 тт. Т. 6, сс. 402–403.

161

Вершилло Р. Толстой, Лев Николаевич (https://antimodern.wordpress. com/2010/04/11/tolstoy-4/).

162

Бердяев Н. А. Миросозерцание Достоевского // Н. А. Бердяев. – Paris: YMCA-PRESS, 1997. Собр. соч. в 5 тт. Т. 5, с. 377.

163

Записки петербургских религиозно-философских собраний. 1901–1903. – М.: Республика, 2005, с. 497.

164

Голованова И. С. История мировой литературы. Лекции (http://17v-euro-lit.niv.ru/17v-euro-lit/golovanova/modernizm.htm).

165

Романченко В. К. Сущность нашей жизни. Размышления современника. – М.: Духовное просвещение, 2013, с. 430.

166

По ходу отмечу, что в этой поэме мы видим реабилитацию даже первого падшего ангела – Люцифера, да, пожалуй, и всех обитателей инфернального мира (падших ангелов).

167

Лежава И. Библейские образы-символы в литературе XIX века. О том, почему Люцифер, Демон, Сатана в художественной литературе стали положительными образами (https://www.proza. ru/2010/02/03/1646).

168

Каин и Авель. Закон Божий с протоиереем Андреем Ткачевым. Беседа седьмая (https://pravoslavie.ru/91624.html).

169

Ермилова Г. Г. Каин (https://www.fedordostoevsky.ru/research/aesthetics-poetics/086/).

170

Там же.

171

Соловьев В. С. Лермонтов (1899) // Соловьев В. С. Литературная критика. – М.: Современник, 1990, сс. 274–291.

172

Там же, с. 291.

173

Разбор взглядов Нильса Рунеберга на Иуду см.: Борхес Х. Л. Три версии предательства Иуды // Борхес Х. Л. Письмена Бога. – М.: Республика, 1992.

174

Горький М. Полн. собр. соч. (1968–1976). Т. 16, с. 356.

175

Николаева О. Поцелуй Иуды. – М.: Изд. Сретенского монастыря, 2007, сс. 37–38.

176

Протоиерей Сергий Булгаков. Иуда Искариот – апостол-предатель // Протоиерей Сергий Булгаков. Труды о Троичности. – М, 2001.

177

Протоиерей Сергий Булгаков. Два избранника. Иоанн и Иуда, «возлюбленный» и «сын погибели». // Вестник русского христианского движения, Париж – Нью-Йорк – Москва. № 123 (IV, 1977).

178

Протопресвитер Георгий Граббе. По поводу статьи прот. С. Булгакова «Два избранника» // Журнал «Благодатный огонь», № 15 (https://blagogon.ru/articles/162/print).

179

Gospel of Judas // Encyclopaedia Britannica (https://www.britannica. com/topic/Gospel-of-Judas).

180

См.: Священник Александр Тимофеев, Михаил Ковшов. «Евангелие Иуды» против свидетельства апостолов (https://www.pravmir.ru/ evangelie-iudy-protiv-svidetelstva-apostolov/); «Евангелие от Иуды». Комментарий священника Алексия Емельянова (http://halkidon2006. orthodoxy.ru/i/d/327.htm); Диакон Владимир Василик. Оправдание для предателя. Что мы знаем об авторе «Евангелия от Иуды»? (http:// halkidon2006.orthodoxy.ru/Bogoslovie_10/01109_Diakon_Vladimir_ Vasilik.htm).

181

Воробьевский Ю. Ю. Орден Иуды. Измена не отменяет победы. – М., 2009, сс. 20–21.

182

См., например: Протоиерей Павел (Алфеев). Иуда-предатель (http://halkidon2006.orthodoxy.ru/do/alfeev.htm); Иеромонах Иов (Гумеров). Ни лобзания Ти дам, яко Иуда…(http://www.pravoslavie. ru/put/060421120858.htm); Николаева О. Поцелуй Иуды. – М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2007.

183

Архимандрит Рафаил (Карелин). Церковь и интеллигенция. – Саратов, 2006 (https://azbyka.ru/otechnik/Rafail_Karelin/tserkov-i-intel– ligentsija/#0_14).

184

См.: Жирмунский В. М. Гёте в русской литературе. – Л.: Наука, 1982.

185

Демонология – мифы и учения о жизни падших духов и их влиянии на человека.

186

См: Невидимая брань. Блаженной памяти старца Никодима Святогорца. Издание четвертое Афонского Русского Пантелеимонова монастыря. – Москва. 1904. (https://azbyka.ru/otechnik/Nikodim_Svja– togorets/nevidimaja-bran/).

187

Попова Л. В. Демонизм в поэзии серебряного века // Вестник КГУ им. Н. А. Некрасова, № 6, 2013, с. 176.

188

Слободнюк С. Л. Соловьиный ад. Трилогия вочеловечения Александра Блока: онтология небытия. – СПб: Алетейя, 2002, с. 83.

189

Слободнюк С. Л. Дьяволы серебряного века. Древний гностицизм и русская литература 1890–1930 годов. – СПб: Алетейя, 1998.

190

Соколов Б. Расшифрованный Булгаков. Тайны «Мастера и Маргариты». – М.: Litres, 2018.

191

Цит. по: Воробьевский. Русский голем. – М.: Русский писатель, 2004, с. 85.

192

Презентация по теме «Нравственные идеалы в литературе ХХ века» (https://multiurok.ru/files/prezentatsiia-po-teme-nravstvennye-ide– aly-v-litera.html).

193

Куняев С. Ю. Православие и литература «серебряного века» (http:// www.pafnuty-abbey.ru/publishing/17543/).

194

Собрание мнений и отзывов Филарета (Дроздова), митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно– государственным вопросам, издаваемое под ред. Преосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского. Том дополнительный. – СПб, 1887, с. 165.

195

Там же.

196

Там же, с. 166.

197

Мельник В. И. Святители Филарет (Дроздов) и Игнатий (Брянчанинов) о художественной литературе (http://blagoslovenie.su/ index.php?option=com_content&task=view&id=1050&Itemid=237).

198

Святитель Феофан Затворник. Святая Русь // Святитель Феофан Затворник. Созерцание и Размышление. Краткие поучения. – М.: Правило веры, 2015 (https://azbyka.ru/otechnik/Feofan_Zatvornik/soz– ertsanie-i-razmyshlenie/).

199

Солоневич И. Народная монархия // Часть II «Дух народа», глава «Кривое зеркало».

200

Острецов В. Масонство, культура и русская история. – М., 1998, с. 503 (https://litlife.club/br/?b=220907&p=153).

201

Кара-Мурза С. Г. Манипуляция сознанием в России сегодня. – М., 2001.

202

Воробьевский Ю. Русский голем. – М., 2004, с. 349. Упоминаемые в отрывке люди «шестой расы» – из работы Елены Блаватской «Тайная доктрина». Как пишет Блаватская: «Шестая же Раса быстро освободится от своих уз материи и даже от плоти».

203

Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Часть III. – М.: Региональный общественный фонд изучения наследия П. А. Столыпина, 2018, с. 171.

204

Литературная учеба, № 2, 1991, с. 103.

205

Лебядкин Игнат Тимофеевич (капитан Лебядкин) (https://www.fedor-dostoevsky.ru/works/characters/Lebyadkin_I_T/).

206

Мельпомена – в древнегреческой мифологии – муза трагедии. В наше время служителями Мельпомены иносказательно называют людей, посвятивших себя науке, поэзии, театру, музыке. Их еще называют жрецами Мельпомены (с намеком на сходство с языческими священнослужителями).

207

Сологуб Ф. Когда я в бурном море плавал (1902).

208

Цит. по: Аксючиц В. Поэтическое пророчество (https://pravoslavie. ru/44.html).

209

Белинский В. Г. Из писем В. П. Боткину. 1841 (http://izmy.info/ node/844).

210

Мережковский Д. Революция и религия (1910) (http://az.lib.ru/m/ merezhkowskij_d_s/text_0320.shtml).

211

Острецов В. Масонство, культура и русская история. – М., 1998, с. 503; по теме оценки антихристианской природы русской литературы данного автора также см.: Острецов В. Великая ложь романтизма (http://vetrovo.ru/inoi/viktor-ostretsov-velikaya-lozh-romantizma/).

212

Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени. Приказ № 1 (http:// www.odinblago.ru/filosofiya/rozanov/rozanov_v_v_apokalipsis/ prikaz__1_/). Хлесткие и нестандартные оценки зарубежной и отечественной литературы, сделанные В. Розановым, имеются в следующем источнике: Розанов В. В. О писателях и писательстве. Под общей редакцией А. Н. Николюкина – М.: Республика, 1995.

213

Преподобный Антоний Великий. Вопросы святого Сильвестра и ответы преподобного Антония. Вопросы 45–46.

214

Буздалов А. Пророчества Достоевского: мифы и реальность (http:// ruskline.ru/author/b/buzdalov_aleksandr_vyacheslavovich/).

215

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма // Глава IV. «Русская литература XIX века и ее пророчества».

216

Струве П. Б. Из «Заметок писателя» (http://soshinenie.ru/predskazanie-m-yu-lermontova-kotoroe-dolzhen-znat-vsyakij-russkij-chelovek/). Там же П. Струве пишет: «Вторая часть, начинающаяся стихом: “В тот день…” и т. д., навеяна легендой и культом Наполеона, преображенного в какое-то романтически-ужасное существо. Эта часть риторична и ходульно-холодна».

217

Бердяев Н. А. Там же.

218

Белый А. Апокалипсис в русской поэзии (http://dugward.ru/library/ blok/beliy_apok_poez.html).

219

Бердяев Н. Духи русской революции // Часть 1. «Гоголь в русской революции» (http://www.lib.ru/HRISTIAN/BERDQEW/duhi.txt_with– big-pictures.html#3).

220

Достоевский Ф. М. Письмо великому князю Александру Александровичу от 10 февраля 1873 года (http://store.temocenter.ru/ storage/unzip/2663/).

221

Бердяев Н. Русская идея. Миросозерцание Достоевского (https:// www.litres.ru/nikolay-berdyaev/russkaya-ideya-mirosozercanie-dosto– evskogo/chitat-onlayn/page-21/).

222

Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Часть 3. – М.: Региональный общественный фонд изучения наследия П. А. Столыпина, 2018, с. 129.

223

Бердяев Н. Духи русской революции // Часть 2. «Достоевский в русской революции» (http://www.lib.ru/HRISTIAN/BERDQEW/duhi. txt_with-big-pictures.html#3).

224

Степун Ф. А. «Бесы» и большевистская революция (http://www.vehi. net/dostoevsky/stepun.html).

225

Дневник писателя. 1877, ноябрь, гл. 3, III / Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30 тт. Т. XXVI, с. 90.

226

Достоевский Ф. М. Дневник писателя / Сост., комментарии А. В. Белов, отв. ред. О. А. Платонов. – М.: Институт русской цивилизации, 2010.

227

Письмо Ф. М. Достоевского Н. А. Любимову, 11 июня 1879 года (http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/pisma-dostoevskogo/dosto-evskij-m-lyubimovu-11-iyunya-1879.htm).

228

См.: Павлова И. Б. Споры о судьбе России (Салтыков-Щедрин и Достоевский) (https://vestnik-mgou.ru/Articles/Doc/3235).

229

Салтыков-Щедрин М. Е. Полн. собр. соч. и писем в 20 тт. Т. 15, кн.1. – М.: Художественная литература, 1973, сс. 292–296.

230

О народе Божьем у Достоевского: «Народ Божий любите, не отдавайте стада отбивать пришельцам, ибо если заснете в лени и в брезгливой гордости вашей, а пуще в корыстолюбии, то придут со всех стран и отобьют у вас стадо ваше» (старец Зосима из «Братьев Карамазовых»).

231

Святитель Феофан Затворник. Начертание христианского нравоучения // Творения иже во святых отца нашего Феофана Затворника. Т. 1. Изд. Успенского Псково-Печерского монастыря и издательства «Паломник», 1994, с. 69.

232

Байронизм в русской литературе // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона (http://www.vehi.net/brokgauz/).

233

Cвятитель Василий (Преображенский), епископ Кинешемский. Беседы на Евангелие от Марка. – М.: Отчий дом, 2014, с. 394.

234

Можно ли считать, что развитие российской литературы происходило за счет подражания литературе западной? (https:// thequestion.ru/questions/53143/mozhno-li-schitat-chto-razvitie-rossiis– koi-literatury-proiskhodilo-za-schyot-podrazhaniya-literature-zapadnoi).

235

Романченко В. К. Сущность нашей жизни. Размышления современника. – М.: Духовное просвещение, 2013, с. 452.

236

Воробьевский Ю. Бумагия (М. Булгаков и другие неизвестные). – М., 2012, с. 165.

237

Гёте, Иоганн Вольфганг // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона (http://www.vehi.net/brokgauz/).

238

Воробьевский Ю. Там же, сс. 165–166.

239

Воробьевский Ю. Там же, с. 50.

240

Архимандрит Рафаил (Карелин). Вектор духовности. – М., 2003, с. 411.

241

Там же, с. 410.

242

Романченко В. К. Сущность нашей жизни. Размышления современника. – М.: Духовное просвещение, 2013, с. 282.

243

Константин Николаевич Леонтьев (1831–1891) – русский врач, дипломат; мыслитель религиозно-консервативного направления; философ, писатель, публицист, литературный критик, социолог. В конце жизни принял монашеский постриг с именем Климент. См.: Катасонов В. Ю. Православное понимание общества. Социология Константина Леонтьева. Историософия Льва Тихомирова. – М.: Институт русской цивилизации, 2015.

244

Из переписки К. Н. Леонтьева и Т. И. Филиппова // Леонтьев – Филиппову. 18 апреля 1886 года, Москва (http://az.lib.ru/l/leontx-ew_k_n/text_1891_iz_perepiski.shtml).

245

Можно ли считать, что развитие российской литературы происходило за счет подражания литературе западной? (https:// thequestion.ru/questions/53143/mozhno-li-schitat-chto-razvitie-rossiis– koi-literatury-proiskhodilo-za-schyot-podrazhaniya-literature-zapadnoi).

246

Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма (https://www.litmir. me/br/?b=114525&p=3). Данная работа увидела свет в 1938 году на немецком языке. На русском языке она впервые была издана за границей в 1955 году.

247

В статье «К новой эмиграции, а также и к старой» (начало 1950х годов) Иван Солоневич писал: «И “народ”, и “интеллигенция” продолжают стоять по обе стороны пресловутой пропасти, и никаких мостов через нее не построено. Это и есть основной факт нашей истории за последние лет двести пятьдесят. В этом факте ничего не меняет то обстоятельство, что двести пятьдесят лет назад наш образованный слой цеплялся за Лейбница, а теперь цепляется за Сартра».

248

О российской интеллигенции см.: Катасонов В. Ю. Философия и христианство. – М.: Библиотека РЭО им. С. Ф. Шарапова, 2018 // Глава «Философствующая интеллигенция и русская катастрофа».

249

Острецов В. Масонство, культура и русская история. – М., 1998 (https://litlife.club/br/?b=220907&p=154).

250

Романченко В. К. Сущность нашей жизни. Размышления современника. – М.: Духовное просвещение, 2013, с. 474.

251

Цит. по: Романченко В. К. Сущность нашей жизни. Размышления современника. – М: Духовное просвещение, 2013, с. 419.

252

Воробьевский Ю. Бумагия (М. Булгаков и другие неизвестные). – М.: 2012.

253

Там же, с. 289.

254

См. очерк «Об истоках русской литературы XIX века» в данной книге.

255

Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: статьи и материалы. – М.: Новое литературное обозрение, 1995, сс. 100, 176.

256

С течением времени эта «семейная пара» стала всё больше напоминать окружающим отца и сына («Нежный, умный, талантливый мой сынок…» – пишет ему Кузмин). Действительно, Юрий был моложе Михаила на 23 года.

257

Романченко В. К. Сущность нашей жизни. Размышления современника. – М.: Духовное просвещение, 2013, с. 461.

258

Толстова А. Безбашенная компания (https://www.kommersant.ru/ doc/541413).

259

Чуковский К. И. Дневник. 1901–1969. Т. 2 (https://coollib. com/b/216038/readp).

260

Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Часть VI – М.: Региональный общественный фонд изучения наследия П. А. Столыпина, 2019, с. 75.

261

Откуда такое прозвище? – Знаменитое стихотворение Бодлера называлось «Падаль». Содержание достаточно просто: первые девять четверостиший посвящены детальному описанию разлагающегося трупа, в последних трех поэт, обращаясь к своей возлюбленной, говорит о том, что и ей суждено истлеть в земле, но она останется в его стихах и силой его дара избежит забвения. Русские декаденты были в восторге от этого стихотворения и пытались подражать Бодлеру.

262

Шарль Бодлер, Теофиль Готье. Искусственный рай. Клуб любителей гашиша. – М.: Аграф, 1997.

263

Цит. по: Сакс О. Галлюцинации. – М.: АСТ, 2013.

264

Епископ Василий Кинешемский. Беседы на Евангелие от Марка. – М.: Отчий дом, 2014, сс. 182–183.

265

Назван по именам двух всемирно известных психиатров: Виктор Хрисанфович Кандинский (1849–1889) – русский психиатр, один из основоположников российской психиатрии; Гаэтан Анри де Клерамбо (1872–1934) – французский психиатр, один из ведущих исследователей психического автоматизма в ХХ веке.

266

Воробьевский Ю. Бумагия (М. Булгаков и другие неизвестные). – М., 2012.

267

Автор романа «Чайка…» не раз рассказывал, что писал эту вещь практически под диктовку «откуда-то свыше». И сначала им была записана лишь первая половина текста – и таинственный голос вдруг пропал! Все попытки дописать эту вещь «от себя» ни к чему не привели. И лишь несколько лет спустя ему была «продиктована» вторая половина…

268

Ги де Мопассан (http://myrt.ru/persons/376-gi-de-mopassan.html).

269

Цвейг С. Фридрих Ницше (http://thelib.ru/books/cveyg_stefan/frid-rih_nicshe-read-6.html).

270

«Черная аристократия» Европы – это нелюдь, только выглядящая как люди (https://michael101063.livejournal.com/697257.html).

271

Лежава И. Библейские образы-символы в литературе XIX века. О том, почему Люцифер, Демон, Сатана в художественной литературе стали положительными образами (https://www.proza. ru/2010/02/03/1646).

272

Архимандрит Рафаил (Карелин). Церковь и интеллигенция. – Саратов, 2006 (https://azbyka.ru/otechnik/Rafail_Karelin/tserkov-i-intel-ligentsija/#0_14).

273

Георгий Иванович Чулков (1879–1939) – прозаик, критик, поэт, публицист, был заметной фигурой в среде символистов и популярным писателем начала XX века. Его близкими знакомыми и друзьями были В. Иванов, А. Блок, Ф. Сологуб, Л. Зиновьева-Аннибал, Л. Андреев. О них, о «психологии ревнителей символизма» он рассказал в книге мемуаров «Годы странствий» (1930). До революции он выпустил несколько томов рассказов, сборники литературно-критических и публицистических статей «Покрывало Изиды» (1909), «Вчера и сегодня» (1916), романы «Сатана», «Сережа Нестроев», «Метель».

274

Чулков Г. И. Автоматические записи В. Соловьева (http://az.lib.ru/c/ chulkow_g_i/text_0390oldorfo.shtml).

275

Протоиерей Георгий Флоровский. Пути русского богословия (https:// pravbeseda.ru/library/index.php?page=book&id=845#_Toc35250451).

276

Но только не в версии Гёте, у которого Фауст умирает, а душа его не становится добычей Мефистофеля, а уносится ангелами в рай. В литературе имеются другие, более соответствующие христианскому пониманию версии истории, когда душа Фауста достается Мефистофелю. Пример: основанная именно на народных легендах знаменитая пьеса Кристофера Марло (1564–1593) «Трагическая история доктора Фауста», в которой вполне логично не предвидится спасения доктору Фаусту. Стоит также вспомнить немца Фридриха Максимилиана фон Клингера (1751–1831), который принял русское подданство и стал генералом российской армии, видным деятелем российского военного и гражданского образования. Стал себя именовать: Федор Иванович Клингер. Его перу принадлежит роман «Жизнь Фауста» (1791). Его «Фауст» тоже более «достоверный» в своей алчности познания, да и появился на свет раньше, чем у Гёте.

277

Романченко В. К. Сущность нашей жизни. Размышления современника. – М.: Духовное просвещение, 2013, сс. 478–479.

278

Эткинд А. Хлыст. Секты, литература и революция. – М., 1998 (https://www.rulit.me/books/hlyst-read-364566-185.html).

279

Блаватская, гений или шарлатан (http://theosophyportal.ru/archives/ bgsh.htm).

280

Книгоиздание СССР. Цифры и факты. 1917–1987 / Е. Л. Немировский, М. Л. Платова. – М.: Книга, 1987, сс. 292, 308.

281

Замятин Е. И.: М. Горький // Литературная Россия. 26 июля 1987 года. (http://gorkiy-lit.ru/gorkiy/vospominaniya/zamyatin-gorkij.htm).

282

Чуковский К. Две души М. Горького (http://gorkiy-lit.ru/gorkiy/about/chukovskij-dve-dushi.htm).

283

Дунаев М. М. Вера в горниле сомнений // Глава XV. Алексей Максимович Горький (http://palomnic.org/bibl_lit/bibl/dunaev/16/).

284

Ответ Максима Горького редактору французского журнала «Европа» // Красная газета, № 245 от 5 сентября 1928 года (http://gorkiy-lit.ru/ gorkiy/articles/article-75.htm).

285

Воробьевский Ю. Русский голем – М.: Яуза, Пресском, 2005.

286

В поэме «Фауст» оно звучит всего один раз, когда Мефистофель просит нечистую силу расступиться и дать ему дорогу: «Дворянин Воланд идет!» (сцена «Вальпургиева ночь»). В старинной немецкой литературе одним из имен черта, между прочим, было Фаланд.

287

Булгаков М. А. Собр. соч.: В 5 тт. – М., 1990, с. 491.

288

Дунаев М. М. Анализ романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита» (http://litlife.club/br/?b=273782&p=4).

289

См.: Рыбалка А., Синельников А. Интервью с масоном. – М., 2005.

290

Цит. по: архимандрит Алипий (Кастальский-Бороздин), архимандрит Исайя (Белов). Догматическое богословие: Курс лекций. – Троице-Сергиева Лавра, 1995, с. 14.

291

Литературный архив. – М., Л., 1981, с. 134.

292

Святитель Игнатий (Брянчанинов). Иосиф. Священная повесть, заимствованная из книги Бытия // Литературная учеба. № 4, 1991, с. 131.

293

Святитель Игнатий (Брянчанинов). Письма о подвижнической жизни (555 писем). Минск, 2004, cс. 421–422.

294

Там же, с. 219.

295

http://www.megalyrics.ru/lyric/svietlana-kopylova/kistochka-v-bozhikh-rukakh.htm

296

Никонов Д. Размышления о талантах (http://samoderjavie.ru/ node/1158).

297

Цит. по: Степанян В. Предсмертные слова знаменитых людей. – Филологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета, 2002.

298

Цит. по: Игумения Феофила (Лепешинская). Рифмуется с радостью. Размышления о старости. – М.: Храм святой мученицы Татианы при МГУ, 2014.

299

См.: Басинский П. Страсти по Максиму: Горький: девять дней после смерти. – М.: АСТ, 2011.

300

Соколов Б. Расшифрованный Булгаков. Тайны «Мастера и Маргариты». – М.: Litres, 2017 (https://unotices.com/book. php?id=111804&page=104).

301

Воробьевский Ю. Орден Иуды. Измена не отменяет победы. – М., 2009, с. 143.

302

Романченко В. К. Сущность нашей жизни. Размышления современника. – М.: Духовное просвещение, 2013, с. 435.

303

Русская поэзия серебряного века. Антология. – М.: Наука, 1991, 784 стр.

304

Они заимствованы из книги: Игумения Феофила (Лепешинская). Рифмуется с радостью. Размышления о старости. – М.: Храм святой мученицы Татианы при МГУ, 2014.

305

Воропаев В. Гоголь и отец Матфей. – Пермь, 2000, с. 60.

306

Цит. по: Воробьевский Ю. Бедлам (Корабль дураков или ковчег спасения?). – М., 2014, с. 229.

307

Там же, с. 228.

308

Веселовский А. Жуковский. Поэзия чувства и «сердечного воображения». – М., 1999, с. 365.

309

Священник Николай Булгаков. «Будьте живые души!» (https://pravo-slavie.ru/29915.html).

310

Святитель Игнатий (Брянчанинов). Письма о подвижнической жизни (555 писем). Минск, 2004, с. 43.

311

См.: Катасонов В. О судьбах народов и человечества. Очерки, навеянные трудами святителя Николая Сербского. – М.: Русская цивилизация, 2018 // Раздел IX «Об образовании и просвещении» // «Что такое образование? – Версия закона № 273-ФЗ от 29 декабря 2012 года» (сс. 587–589).

312

См., например: Орищенко Светлана Серафимовна. Литература современного постмодернизма в системе литературного образования учащихся 11 класса. – Диссертация… кандидата педагогических наук: 13.00.02 – Самара, 2006, с. 269.

313

Веллер М. Огонь и агония. – М.: АСТ, 2018.

314

Святитель Игнатий (Брянчанинов). Слово о человеке (https://azbyka. ru/otechnik/Ignatij_Brjanchaninov/slovo_o_cheloveke/).

315

Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Часть I, с. 37.

316

Там же, с. 37.

317

Веллер М. Огонь и агония. – М.: АСТ, 2018.

318

С 1932 года книги серии ЖЗЛ стали выходить в издательстве «Молодая гвардия».

319

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30 тт. Т. 25, с. 102.

320

Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. в 14 тт. Т.8 // Выбранные места из переписки с друзьями, статья «О лиризме наших поэтов», с. 249.

321

Достоевский Ф. М. Дневник, статьи, записные книжки. – М.: Захаров, 2004 // «Из записных книжек 1860–1865 годов», Т. 20, с. 172.

322

Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Часть I. – М.: Региональный общественный фонд изучения наследия П. А. Столыпина, 2018, с. 36.

323

(http://litera.su/learner/all-works/review-theme/problem-of-positive-hero-in-russian-literature-of-nineteenth-century).

324

Положительные герои русской литературы (https://rin-ger.livejournal. com/178425.html).

325

Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Часть I, с. 42.

326

Цит. по: Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Часть I, сс. 46–47.

327

Пушкин А. С. Об обязанностях человека. Сочинение Сильвио Пеллико // Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 тт. Т. 6. [Сильвио Пеллико – (Silvio Pellico, 1789–1854), итальянский писатель].

328

Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 тт. Т. 7, с. 470.

329

Записки А.О. Смирновой, урожденной Россет (с 1825 по 1845 гг.). – М.: Московский рабочий, 1999, сс. 175–176.

330

Заметки, наброски, предсмертные записки Гоголя (http://www.pravo-slavie.ru/put/biblio/gogol/gogol27.htm).

331

Воропаев В. «Однажды Гоголь…» Выбранные места (https://foma.ru/ odnazhdyi-gogol-vyibrannyie-mesta-iz-budushhej-knigi.html).

332

Переписка Н. В. Гоголя с Н. Н. Шереметевой / Издание подготовили И. А. Виноградов, В. А. Воропаев. – М., 2001, с. 225.

333

См., например: Воропаев В. А. Творить без любви нельзя. Гоголь за чтением Библии (https://www.portal-slovo.ru/philology/44540.php).

334

Цит. по: Евангелие Достоевского (https://www.fedordostoevsky.ru/ biography/evangelie/).

335

Сальвестрони С. (Simonetta Salvestroni). Библейские и святоотеческие источники романов Достоевского (https://predanie. ru/book/97671-bibleyskie-i-svyatootecheskie-istochniki-romanov-dosto– evskogo/).

336

Священник Дмитрий Долгушин. Достоевский над страницами Нового Завета (http://www.pravoslavie.ru/51647.html).

337

Пушкин А. С. Мнение М. А. Лобанова о духе словесности, как иностранной, так и отечественной. // А. С. Пушкин. Собр. соч. в 10 тт. Т. 6, c. 138.

338

В Первом Послании апостола Павла Коринфянам (12:8–10) сказано: «Одному дается Духом слово мудрости… иному различение духов…»

339

А. С. Пушкин Собр. соч. в 10 тт. Т. 6.

340

82 % россиян уверены, что государство должно контролировать содержание художественных произведений. Таковы результаты опроса, который фонд «Общественное мнение» (ФОМ) провел 25–26 апреля 2015 года в 43 регионах. 19 % сторонников госконтроля считают, что такой контроль и цензура – обязанность государства. Еще 14 % респондентов отметили, что в произведениях искусства бывает много лишнего, пустого, вредного, и столько же опрошенных знают, что в художественных произведениях много эпизодов разврата, насилия, жестокости, много пошлого и безнравственного. 12 % респондентов считают, что многие художественные произведения не рассчитаны на детей и молодежь, вредны для них (https://regnum.ru/news/1922131.html).

341

Нужна ли в России цензура? // Еженедельник «Аргументы и Факты» № 47, 21 ноября 2018 года.

342

Отчасти вопросы защиты общества от опасной информации должны также найти свое отражение в законах по информационной безопасности, рекламе, защите прав потребителей и т. д.

343

Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Часть I. – М.: Региональный общественный фонд изучения наследия П. А. Столыпина, 2018, с. 199.

344

Там же, с. 200.

345

Солоневич И. Народная монархия // Часть II «Дух народа», глава «Кривое зеркало».

346

Воропаев В. А. Н. В. Гоголь: жизнь и творчество. – М, 1999, с. 117.

347

Пономарев А. Искусство и искус. Проблемы творчества и интеллигенция (https://rusk.ru/st.php?idar=110286).

348

Дунаев М. М. Православие и русская литература. Ф. М. Достоевский. – М, 2002, с. 4.

349

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30 тт. Т. 28, кн. 2. – Ленинград: Наука, 1985, с. 251.

350

Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Часть III. – М.: Региональный общественный фонд изучения наследия П. А. Столыпина, 2018, сс. 26–27.

351

Пономарев А. Искусство и искус. Проблемы творчества и интеллигенция (https://rusk.ru/st.php?idar=110286).

352

Агиография (от гр. άγιος – «святой» и γράφω – «пишу»), научная дисциплина, занимающаяся изучением житий святых, богословскими и историко-церковными аспектами святости.

353

Житие и жизнь (http://www.nsad.ru/articles/zhitie-i-zhizn).

354

Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Часть 1, с. 43.

355

Душеполезное чтение, № 4, 1894 г., // цит. по: протоиерей Николай Депутатов. Ревнитель благочестия XIX века епископ Феофан Затворник (http://www.eshatologia.org/791-revnitel-blagochestia-19-ve-ka-episkop-feofan-zatvornik.html).

356

Воробьевский Ю. Русский голем. – М., 2004, с. 349.

357

См. дискуссию на эту тему: Книги, которые нас сберегли (https:// eparhia-saratov.ru/Articles/article_old_61853). Также: Мельник В. И. Святители Филарет (Дроздов) и Игнатий (Брянчанинов) о художественной литературе. (http://blagoslovenie.su/index.php?op-tion=com_content&task=view&id=1050&Itemid=237).

358

Романченко В. К. Сущность нашей жизни. Размышления современника. – М.: Духовное просвещение, 2013, с. 430.

359

Прихожанин В. Художественная литература и Православие // Православная газета (Екатеринбург). № 21 (113), 1 ноября 1999 года (http://orthodox-newspaper.ru/numbers/at25240).

360

Лобастов Н. А. Часть 1, с. 43.

361

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 10 тт. Т. 7, с. 301.

362

Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Часть 1, с. 41.

363

С указанным трудом, состоящим из шести томов, можно познакомиться по следующей ссылке: http://mdunaev.ru/knigi.

364

Лобастов Н. А. Записки сельского учителя. Части 1–4. – М.: Региональный общественный фонд изучения наследия П. А. Столыпина, 2018–2019.

365

В качестве даты праздника было выбрано 14 марта – день выхода в свет в 1564 году первой русской печатной книги «Апостол» Ивана Федорова.

366

См., например: Фрумкин К. Три кризиса художественной литературы (http://magazines.russ.ru/neva/2009/4/fr14.html).

367

Литература умирает (https://forum.ykt.ru/viewmsg.jsp?id=6138220).

368

Колодкин В. Почему литература умирает, и что нас ждет после ее смерти (http://www.relga.ru/Environ/WebObjects/tgu-www.woa/wa/ Main?textid=2738&level1=main&level2=articles).

369

Названы 20 самых популярных в России авторов (https://readrate. com/rus/news/nazvany-20-samykh-populyarnykh-v-rossii-avtorov).

370

Арсентьева Е. 10 самых читаемых книг в России (http://markak-achestva.ru/books/1772-samye-chitaemye-knigi-rossii.html).

371

Как пишущий человек приведу примерные расчеты. Допустим тираж новой книги 5 тысяч экземпляров (это очень хороший показатель, часто тиражи бывают всего 1–2 тысячи, особенно для начинающих). Гонорар автора – в среднем 6 % от объема реализации (по оптовым ценам). Если исходить из предположения, что оптовая цена – 200 рублей за экземпляр (в магазине розничная цена будет в 2–3 раза больше), то в расчете на месяц автору будет перепадать где-то около 10 тысяч рублей. Для сравнения: в советское время я издал книгу в «Молодой гвардии» (тиражом 50 тысяч экземпляров) и получил за нее гонорар 4100 рублей в тех ценах. На такие деньги тогда можно было безбедно прожить 1–2 года, посвящая их написанию новых книг. Я, конечно и сегодня пишу книги, при этом не умираю от голода по той причине, что, кроме писания книг, вынужден заниматься еще чем-то другим.

372

Иногда она помогает и взрослым прийти к Богу, но, по моим наблюдениям, гораздо реже. Как говорит современный писатель Владимир Крупин, художественная литература – мостик, через который человек приходит к Богу. Но для взрослых людей такой мостик – редкость.

373

На тему Слова с большой буквы, или Слова-Бога я размышляю в недавно вышедшей моей книге: Катасонов В. В начале было Слово, а в конце будет цифра. – М.: Кислород, 2019.

374

Алексеев В. Литература умирает (https://www.stihi. ru/2009/04/01/4263).

Content

Валентин Катасонов
Ангелы и демоны литературы

Введение

Литературное творчество как воображение

О воображении и фантазиях

Мечтательность и праздность

Литература как мир мечтаний и фантазий

Об истоках русской литературы XIX века

Русская праздность и литература

Русская литература – творчество «избранных»

Была ли русская литература зеркалом русской жизни?

Зеркало было, но кривое

Россия в восприятии Европы через призму русской литературы

Красота спасет мир?

О литературе и эстетике

Размышления Ф. М. Достоевского о красоте Роман «Идиот»

«Бесы»

«Братья Карамазовы»

О стихотворении Н. А. Заболоцкого. Связь с Достоевским

Раскрытие этики через эстетику

Еще раз об эстетике: взгляды К. Н. Леонтьева

Эстетизм К.Н. Леонтьева

О красоте социального мира

«Сама жизнь лучше, чем наша литература»

О соотношении эстетического и этического критериев

«Эстетическое зрение» как способ восприятия социального мира

Против «здравого смысла». «Эстетическая социология»

Приближение к христианской эстетике

Искусство ради искусства, или «Ничто» в яркой обертке

Форма и формализм в литературе и искусстве

«Искусство ради искусства»

«Эстетизм»

Эстетизм О. Уайльда: взлет и падение

«Модернизм»

«Постмодернизм»

Эстетика безобразного

Литературный модернизм в России

«Серебряный век» русской поэзии

Соцреализм на смену модернизму. «Инженеры человеческих душ»

«Оттепель» и возрождение литературного модернизма

Антимодернистские откровения советского философа и литературоведа

Соцреализм оказался «колосом на глиняных ногах»

Постмодернизм в современной России

Русская литература сегодня. Жизнь по понятиям

Творцы «второй реальности»

Литературные галлюцинации

«Вторая реальность» и социалистический реализм

«Вторая реальность» – дорога к Третьему рейху

О любви и литературе

Лукавые слова Нового времени: «любовь»

Еще раз про любовь, или Как писатели портят Слова

От любовных романов к эротическим

О «бес-духовной» литературе

У коммунистов тоже была «духовность»

Искусство – от слова «искус»

Художественная литература – от слова «худо»

Художественная литература: вклад в дело религиозного модернизма

«Властители дум». Писатели захотели богословствовать

Философы решили не отставать от писателей

Литературная реабилитация Каина

Литературная реабилитация Иуды

Художественная литература и революция

Русская литература: от духовной толерантности к прямому поклонению дьяволу

О тлетворном влиянии литературы на русское общество

Можно ли русскую литературу назвать «зеркалом» жизни?

Удар по русскому языку

«Поэтические» эксперименты с русским языком

«Россию убила литература»

Литературные пророчества XIX века о грядущей революции

Не пророчества, но прозрения

Прозрения русских поэтов

Первые прозрения русской прозы

Ф. М. Достоевский

Откровения Ф. М. Достоевского и сегодняшний день

Русская литература. Такая ли она русская?

Литература русская и русскоязычная

Влияние Байрона

Влияние Гёте

Беспочвенность творческой интеллигенции России

О работниках «литературного цеха»

«Литература есть творчество развратных людей»

Литераторы в жизни. Зарисовки с натуры

О некоторых «слабостях» «властителей человеческих дум»

«Таланты» и «суфлеры»

Творчество под диктовку и с подсказкой

«Таланты» и «суфлеры» в зарубежной литературе

О «Демоне» М. Ю. Лермонтова

О «музах» некоторых других русских поэтов

Женщина как «печатная машинка» демона

Две души Максима Горького

Кто нашептывал Булгакову «Евангелие от Воланда»

«Мед» и «цикута» литературного творчества

Святитель Игнатий (Брянчанинов) о литературном творчестве

Таланты и Суд Божий

О славе земной и славе небесной

Последние слова литературных гениев

Гениальность и самоубийство

Литература в «сухом остатке»

Для чего нужна литература?

Об отрицательном герое. Метод «от обратного» или «чернуха»?

Поиск идеала

Книга книг

Нужна ли цензура?

О положительном герое

Жития святых

Что читать?

Закат литературы?

P. S

О Русском экономическом обществе имени С. Ф. Шарапова

Примечания