Брайан Мастерс

Алтарь смерти. История маньяка-каннибала Джеффри Дамера

Посвящается покойному Джеймсу Креспи

Главнейшая среди страстей-стихий

Их всех пожрет, как Ааронов змий.

Александр Поуп, «Опыт о человеке», Эпистола 2, строка 131 (Пер. В. Микушевича)

Глава 1

Обвинения

– Дамы и господа присяжные заседатели, вам предстоит отправиться в одиссею.

Так начал свою вступительную речь Джеральд Бойл на суде по делу Джеффри Дамера 30 января 1992 года. Это были слишком тяжелые, слишком зловещие слова для небольшого уютного здания суда в Милуоки, где юристы привыкли лишь дружелюбно болтать и подтрунивать друг над другом и где летом судья может позволить себе вести процесс в рубашке с короткими рукавами. Но на дворе стояло не лето, и в деле, которое собирался представить мистер Бойл, не было абсолютно ничего приятного или хоть немного утешительного. Интонацией своего голоса он определенно пытался предупредить сидящую перед ним аудиторию. За несколько месяцев подготовки к судебному процессу он ясно понял, что именно его ждет. Его задача – отворить окно в глубины извращений и беззакония, которые едва ли можно вообразить; при этом суметь заставить и себя, и присяжных рассуждать непредвзято, постараться понять преступника, не испытывая к нему отвращения. Казалось, Бойл пытается извиниться перед своими слушателями за то, что пытается отождествить себя с ними, чтобы дело, которое он собирался им представить, не бросило тень и на него самого. Можно сказать, он дистанцировался от своего клиента. И к концу дня было совсем не сложно понять, почему.

Но для общественности эта одиссея началась уже в 23:30 вечером 22 июля 1991 года на углу Килборн-авеню и 25-й Северной улицы в Милуоки. Стояла знойная ночь, и, так как этот район города считался довольно неблагополучным, вечерами улицы часто становились ареной для многочисленных ночных конфликтов и драк. Двое полицейских, Рольф Мюллер и Роберт Раут, ехали в патрульной машине, привычно готовые ко всему, но в то же время расслабленные. Они уже точно не ожидали никаких серьезных происшествий, когда их неожиданно остановил 32-летний темнокожий мужчина по имени Трейси Эдвардс. С левого его запястья свисали наручники. Патрульная машина притормозила, и офицеры Раут и Мюллер вышли из нее. Эдвардс сказал им, что наручники нацепил на него «какой-то псих», и попросил полицейских их снять.

– Я просто хочу их снять, – пояснил он.

Офицеры попытались открыть наручники, но их ключи к этой модели не подошли. Сумей они это сделать, Эдвардс, скорее всего, поблагодарил бы полицейских и отправился домой – он жил на Килборн-авеню и мог спокойно дойти пешком. И тогда извращенная драма, дело рук Джеффри Дамера, оставалась бы скрытой от мира в течение еще нескольких недель или даже месяцев.

Офицеры проявили любопытство: каких-либо серьезных подозрений у них не было, но тем не менее Трейси Эдвардс очевидно застрял в наручниках. Он отвел полицейских в квартиру, расположенную в доме № 924 на 25-й Северной улице, где, по его словам, и жил тот самый «псих». В этом многоквартирном доме в основном проживали чернокожие или азиатские семьи. Но человек, обитавший в квартире № 213, был белым, и именно к нему примерно в половине седьмого Эдвардс пришел в гости.

Трое мужчин постучали в дверь. Им открыл 31-летний мужчина, рост метр восемьдесят, со светло-русыми волосами и очками на голове, которого звали Джеффри Л. Дамер. Молодой человек с правильными чертами лица был бледным и каким-то безрадостным. Придерживая открытую дверь, Дамер пригласил их войти. В маленькой, но приятно обставленной гостиной полицейские увидели большое удобное кресло, массивный цветочный горшок на высокой подставке, на полу – восточный ковер, а на окнах – синие шторы. Несколько прекрасных картин на стене и фотография голого мужчины модельной внешности в рамке довершали интерьер. Комнату нельзя было назвать убогой или грязной; она даже казалась на удивление чистой и опрятной для жилья, расположенного в подобном месте.

Поначалу Дамер шел на контакт, но на вопросы отвечал расплывчато. Он сказал, что работает на шоколадной фабрике «Амброзия» в центре города. Дамера спросили про наручники, почему не удается их открыть и нет ли у него каких-либо психических отклонений. Дамер признался, что это он надел наручники на Эдвардса, но не мог объяснить почему. Эдвардс же пошел еще дальше и сказал, что Дамер угрожал ему большим ножом. Тот никак на это не отреагировал, но ответил, что ключи от наручников должны быть в спальне, и указал на дверь. Он пригласил офицера Мюллера пройти, но затем, казалось, что-то вспомнил – и ринулся к двери сам. Но офицер Раут попросил его отойти.

Между тем Мюллер сразу заметил, что под кроватью действительно лежит большой нож, а в открытом верхнем ящике комода – множество полароидных фотографий обнаженных мужчин. Просмотрев их, он с ужасом понял, что на многих из них изображены отрубленные головы, расчлененные конечности, разлагающиеся человеческие торсы; по окружающей обстановке на фотографиях было понятно, что это не коммерческая поделка – их сделали в той же спальне. Ошарашенный Мюллер вернулся в гостиную с фотографиями в руке.

– Эти фото настоящие, – сказал он Рауту.

В этот момент Дамер, казалось, пришел в себя. Пытаясь его задержать, Раут подошел к нему, и двое мужчин, сцепившись в борьбе, упали на пол. Полицейский, удерживая Дамера за руку, сел на него сверху, но тот сумел протянуть другую руку и с силой ущипнуть Раута за бедро. Раут вскрикнул от боли, к нему подскочил Мюллер, чтобы помочь обезвредить Дамера. Они вызвали еще одну патрульную машину, и в 23:50, когда подозреваемый лежал прижатым к полу, на место прибыл офицер Шессоу. Он вернулся в машину за наручниками, и уже после этого Джеффри Дамера соответствующим образом арестовали.

Для Дамера это стало концом очень долгого пути – но для полиции же он только начинался. Трейси Эдвардс рассказал, что Дамер надел на него наручники, когда он подошел к холодильнику, чтобы взять пиво. При этом хозяин квартиры предупредил, что Эдвардс увидит там кое-что и не поверит своим глазам. Рольф Мюллер открыл дверцу холодильника и обнаружил на нижней полке картонную коробку, в которой лицом вверх лежала отрубленная голова чернокожего мужчины. Он быстро закрыл дверцу.

Дамер, которого все еще прижимали к земле, в этот момент повернул голову и проговорил:

– За то, что я сделал, я должен умереть.

После этого офицеры позвонили в бюро уголовных расследований, и вскоре после полуночи крошечная квартира Дамера была забита полицейскими, медицинскими работниками и пожарными.

В 00:05 первым на место происшествия прибыл детектив Джеймс Девалкенаэр. Он начал осматривать спальню и составлять опись найденных в квартире Дамера предметов; Майкл Дабис и Патрик Кеннеди, которые прибыли на место в 00:15, приступили к допросу подозреваемого. Через шесть месяцев именно Кеннеди в полной тишине зала суда зачитает первую часть признательных показаний. В 00:30 об инциденте оповестили офис судебно-медицинской экспертизы округа Милуоки и конкретно доктора Джеффри Джентцена, который немедленно сообщил обо всем своим коллегам. Ширли Гейнс прибыла в квартиру в 00:45, доктор Аллен Стормо присоединился к ней в час ночи, а затем прибыл и сам доктор Джентцен с помощником судмедэксперта доктором Джоном Теггацом. Еще один полицейский, Джеймс Шенекер, также прибыл туда вместе с экспертом по идентификации Ральфом Бэзилом. Именно эти двое провели ночь, делая фотографии места происшествия и предметов, которые нужно было забрать оттуда, – всего сто шесть снимков. Последним, вместе с лестницей и специальным приспособлением – «устройством для перевозки потенциально опасных материалов», – прибыл начальник пожарной охраны Кевин Кларк. С помощью этого оборудования он собирался забрать из спальни большую синюю бочку, источавшую ядовитый химический запах.

Тем временем подозреваемого в сопровождении детектива Патрика Кеннеди увезли в полицейский участок для первого допроса, который длился почти шесть часов – с полвторого ночи до 7:15 утра. После этого Дамера будут допрашивать еще два часа, а в течение двух следующих недель его ждет множество подобных бесед, по длительности сравнимых с марафонским забегом. Подозреваемый не только смирился и начал сотрудничать со следствием, но и сам захотел во всем сознаться: снять с души груз, избавиться от невыносимых и отравляющих ему жизнь воспоминаний.

– Думаю, в каком-то смысле я и сам хотел, чтобы все это закончилось, – признается он намного позже, – даже если это уничтожит и меня самого.

Само признание он представлял себе как «очищение и… обновление»[1]. Джеффри Дамер рассказал постоянно моргающему детективу Кеннеди, который и не подозревал о совершении каких-либо преступлений, что за прошедшие четыре года он убил в Милуоки шестнадцать человек, причем шестерых из них – в течение последних нескольких недель; рассказал, что он обезглавил, расчленил и обезличил тела, а все, что от них осталось, выбросил в мусор; что некоторые из черепов он оставил себе, а некоторые тела поместил в кислоту, чтобы они полностью растворились. Рассказал, что началось все еще в 1978 году в штате Огайо, когда он кувалдой расчленил свою первую жертву и разбросал эти части в лесу; что троих мужчин он убил и расчленил в доме своей бабушки; а затем – ровным, мягким и монотонным голосом – сообщил, что потребуется примерно час, чтобы сварить человеческую голову.

От внезапно свалившейся на него информации детектив Кеннеди пребывал в легком шоке; он вышел из комнаты для допросов в оцепенении и сомнениях, сообщив одному из своих коллег, что Дамер, должно быть, фанатик или псих. Одного Кеннеди еще не знал: пока он всю ночь допрашивал Дамера, следователи в квартире 213 собирали доказательства, подтверждающие каждое слово его признания. Кеннеди дали понять, что он слушал не исповедь претенциозного, жаждущего внимания чудика, а голые факты, лишенные выдумки и эмоций. Это и стало переломным моментом.

Пришло время узнать, что именно было найдено в квартире Дамера. Это поможет нам понять, какой информацией обладали окружной прокурор, адвокат Джеральд Бойл и казавшийся бесконечным парад психологов и психиатров, одни из которых прилагали тяжелые и даже мучительные усилия, стремясь понять, что именно случилось и почему; в то время как другие пытались смягчить уже известные факты и привести дело к благоприятному исходу. Но никто из них не приступал к делу, заранее не вооружившись хоть какой-либо информацией, – так что не будем и мы.

Двери квартиры 213 – и внешняя, и внутренняя – надежно защищены несколькими замками и сигнализацией. На стенах в спальне и в коридоре – несколько плакатов с обнаженными позирующими мужчинами, явно призванными привлечь внимание человека с гомосексуальными наклонностями. В квартире нашлось несколько пустых банок из-под пива и много грязной посуды, а также большое количество порнографических видео, снятых в основном в Калифорнии. Среди фильмов Дамера – «Коктейлс», «Высокий, темный и красивый», «Зажигай», «Суровые парни – 2», «Суровые парни – 3», «Стриптиз» и «Волна тропической жары». Всего два видео оказались неэротического содержания, их названия несколько раз будут упомянуты на суде: «Экзорцист – 2» и «Звездные войны: Возвращение джедая». Как ни странно, на видеокассетах также нашлись лекция об эволюции и эпизод шоу Билла Косби.

В кухне на полу стояли четыре бутылки с соляной кислотой. В холодильнике, помимо уже упомянутой головы чернокожего мужчины, на дне обнаружили несколько капель крови, а в морозильной камере – три полиэтиленовых пакета. В двух из них хранились человеческие сердца, а в третьем – кусок мышечной ткани. У другой стены на полу стояла еще одна морозильная камера, в которой были найдены три человеческие головы и пластиковый пакет с человеческим торсом внутри. На дне камеры был еще один пакет, в котором, по-видимому, находились куски плоти и различные внутренние органы; впоследствии подозреваемый сообщил, что он пролежал там несколько недель, потому что примерз и Дамер не мог оторвать его ото льда. Судмедэксперт решил, что всю морозильную камеру нужно запечатать, увезти вместе с остальными предметами и осмотреть более детально.

В коридоре стоял комод, в котором, помимо постельных принадлежностей, нашлись некоторые химические вещества (формальдегид, эфир, хлороформ); на полке стояли два выбеленных черепа. На полу за комодом – большой алюминиевый чайник с двумя человеческими руками внутри, очевидно принадлежащими одному человеку, так как они были очень похожи, и человеческие гениталии, включая пенис, яички и часть, покрытую лобковыми волосами. В спальне – односпальная кровать с матрасом, залитым кровью, также немного крови было найдено на наволочке и стенах вокруг. Большой нож, о котором Трейси Эдвардс предупреждал полицейских, все еще лежал под кроватью, сверху на нем – фотоаппарат марки «Полароид». Радом с кроватью стоял металлический шкаф. В верхнем его ящике были найдены три человеческих черепа, лежавшие на черном полотенце. Полицейские отметили, что те выкрашены в зеленый цвет, а сверху покрыты черными пятнами, но судмедэксперт сообщил, что черепа окрасили и отшлифовали до «темно-серой структуры, напоминающей мрамор», а полотенце, на котором они покоились, было темно-синего цвета. В нижнем ящике этого шкафа хранился полный скелет человека, а перед ним лежали два бумажных пакета: в одном из них обнаружили высушенные останки человеческого скальпа, а в другом – еще один набор гениталий, также высушенных и мумифицированных.

На полу рядом со шкафом стояла коробка с крышкой из пенополистирола, в которой были найдены еще два черепа, а в дальнем углу комнаты – синяя пластиковая бочка, плотно закрытая черной крышкой, объемом примерно 216 литров, которая позднее была открыта частным подрядчиком, нанятым отделом пожарной охраны по работе с опасными материалами. В ней обнаружили три человеческих тела на разных стадиях расчленения и разложения. В комоде, который увидел открытым Рольф Мюллер, когда впервые вошел в спальню, хранились фотографии особо отталкивающего характера. После пересчета всего их оказалось семьдесят четыре.

Все вещи, хоть как-то связанные с жизнью Джеффри Дамера, были промаркированы, каталогизированы и с особой тщательностью и осторожностью отправлены на изучение. Фотоальбом, черная керамическая кофейная чашка, пустая банка из-под пива «Будвайзер», пустая банка от рома «Парамаунт», пустой бумажный пакет для еды, лежавший на кофейном столике возле дивана в гостиной, – хрупкие, немые осколки жизни обычного человека, соседствовавшие с чем-то зловещим и из-за этого попавшие под пристальное внимание. Четырехлитровая банка отбеливателя «Клорокс» уже казалась не просто обычным моющим средством, как это могло быть в любом другом случае, а бутылка средства «Одорсорб» говорила о том, что в данном месте ее назначение – бороться с неприятным запахом разложения. Вероятно, аналогичной цели служили и ароматические палочки.

В квартире было найдено пятьдесят конвертов, купленных в магазине «Вулвортс», тюбик средства от прыщей, набор для бритья, зубная щетка «Орал-Би», бланк на аренду квартиры № 213, библиотечный билет на имя Джеффри Дамера и пара мужских черных нейлоновых шорт. Визитная карточка на имя доктора философии Лайонела Дамера доказывала, что у подозреваемого была семья, – а различные удостоверения личности на полу в кухне, в спальне, в шкафах и комодах красноречиво сообщали имена тех, кому принадлежали найденные в квартире головы и конечности, показывая, что все они когда-то были живыми людьми. Удостоверение личности на имя Оливера Лейси, права, выданные в штате Висконсин на имя Тони Хьюза, и права, выданные в штате Иллинойс на имя Джозефа Брэдхофта, стали первыми уликами в расследовании, а поскольку на удостоверении личности Оливера Лейси сохранилась фотография, именно его тело смогли опознать первым; с его имени и будет начинаться перечисление всех жертв Дамера в деле. Именно голова Лейси лежала в коробке в холодильнике, его сердце было в пакете, и его скелет хранился в морозильной камере.

Значение некоторых из вещей будет раскрыто гораздо позже. К примеру, изначально под подозрением оказалась игла для подкожных инъекций, в то время как набор для мытья контактных линз выглядел совершенно безобидным, – но в итоге окажется, что и то, и другое сыграло свою роль в диком беспорядке, который творился в жизни Дамера. Из гостиной также забрали две пластиковые фигуры, изображавшие горгулий, устойчивые к химикатам перчатки, которые лежали рядом с галлонами соляной кислоты и шестью коробками очистителя марки «Сойлекс». Оставалось неясным назначение сверл на 9,5 мм и на 1,6 мм, в то время как цель, для которой использовались молоток и ножовка, не вызывала никаких сомнений. И все же нашлось кое-что, что, в отличие от всех этих ужасных, сводящих с ума предметов, наводило на мысль о доброте и порядочности. Например, Библия в версии Короля Иакова, аудиокассеты с научными материалами и Библией, а также кассеты с такими названиями, как «Потоп. Книги Бытия», «Библия, наука и возраст Земли». Обнаружили аудиокассету, подписанную как «Нумерология и объяснение Божественного треугольника», и набор обучающих книг и аудиокассет на латыни. Наконец, нашли четыре книги с информацией по уходу за рыбками и аквариумом, а также и сам красивый, чистый и ухоженный аквариум, полный живых растений и эффектных экзотических рыб.

Пока сотрудники полиции осматривали, изучали и фотографировали находки, зазвонил телефон Джеффри Дамера. Ответил детектив Майкл Дубис. На проводе был отец Джеффри, Лайонел Дамер, который звонил из Питтсбурга, штат Пенсильвания, где он тогда работал. В течение нескольких дней он безуспешно пытался связаться с сыном. Что-то случилось? Детектив Дубис заверил доктора Дамера, что его сын жив, здоров и находится в полной безопасности. Он не стал рассказывать, почему в квартире обыск, но пообещал, что кто-нибудь из бюро уголовных расследований обязательно свяжется с доктором Дамером чуть позже. Отец Дамера всегда переживал, что неприспособленность Джеффри к реальной жизни и действительности приведет к катастрофе. У его сына и раньше были проблемы с полицией: Джеффри Дамер обвинялся в непристойном поведении и нападении на несовершеннолетнего, и доктор Дамер просил властей приглядывать за сыном. Похоже, опять что-то случилось, Джефф снова что-то натворил! Но даже в своих самых худших кошмарах спокойный и скромный химик-технолог не мог вообразить того, что «натворил» его сын.

В тот момент никто даже не догадывался, что полиция уже трижды навещала квартиру № 213 дома № 924 на 25-й Северной улице, и по крайней мере один раз в соседней комнате в это время точно находился труп. Еще более пугающий факт – одну из жертв полицейские самостоятельно передали в руки Дамера. Но все это нам еще только предстоит узнать. В этой поразительной истории совпадений, иронии и неприятных сюрпризов гораздо больше, чем нужно, и все они еще дождутся своего часа. На данный момент довольно удивительной была образовавшаяся пропасть, которая отделяла Джеффри Дамера от всех тех ужасных деяний, в которых он быстро и честно признавался. 23 июля детектив Деннис Мёрфи выслушал большую часть признания Дамера: в общей сложности их общение в течение всего дела длилось примерно шестьдесят часов.

Мёрфи – солидный и надежный человек, невозмутимый, разумный и порядочный; он сумел быстро установить доверительные отношения с подозреваемым, что позволило им обоим расслабиться в эпицентре этих жутких событий. Дамер ему понравился. Он ценил его откровенность, отсутствие лукавства и присущее ему чувство стыда. Они оба были скрытными и сдержанными. И хоть Дамер внешне и не проявлял эмоций, говорил ровным и монотонным голосом, из-за чего казался черствым и безразличным к тем ужасным деяниям, которые он совершил, детектив Мёрфи чувствовал, что причина оскорбительного безразличия Дамера – неспособность выразить чувства, а не грубое отрицание своих поступков. Три дня Мёрфи разговаривал с подозреваемым с глазу на глаз. Детектив, как и несколько психиатров, которые позже допрашивали Дамера, вполне естественно приобрел привычку называть своего собеседника «Джефф» (позже одного из психиатров упрекнут за это на суде). Как станет понятно в дальнейшем, одной из характеристик аберрантного[2] психического состояния определенного вида является то, что у человека полностью подавляются все эмоции до тех пор, пока они не исчезнут совсем. Деннис Нильсен, еще один убийца, признанный виновным в совершенных им преступлениях, поразительно схожих с теми, в которых обвинялся Дамер, так размышлял о своей судьбе: «Природа не предусматривает духовной смерти»[3].

В течение двух следующих недель Дамер просмотрел множество фотографий пропавших без вести людей с целью опознать тех, которые погибли от его рук. Это была главная задача детектива Мёрфи, часть поставленной перед ним цели. Дамер с фанатизмом старался отыскать всех своих жертв – это стало вопросом его самоуважения. Он не отдыхал и не спал, пока не определили имя последнего из них. Почему для него было так важно снова найти этих людей? По его словам, «чтобы успокоить родителей».

– Я хочу сказать, – я понимаю, что это мало, ничтожно мало, но я не знаю, что еще я могу для них сделать. По крайней мере, хотя бы это я могу, – говорил он.

Ему не хотелось, чтобы родители пропавших без вести молодых людей страдали на протяжении долгих лет, он хотел хотя бы просто рассказать им, что произошло, «потому что я виновен в этом кошмаре и хочу сделать все, чтобы положить ему конец, чтобы все это окончательно завершилось». Детективы Мёрфи и Кеннеди в попытке проверить правдивость слов Дамера намеренно добавили фотографии нескольких молодых людей, которые точно были живы на тот момент. Глядя на фото тех, кого он ни разу не видел, он, не колеблясь ни секунды, заявлял об этом – так с его помощью и были проведены все опознания. На самом деле некоторых из жертв Дамера никогда бы и не смогли отыскать без его помощи; кроме документов в стоматологических архивах, по которым смогли опознать часть найденных черепов, Дамер был фактически единственным источником информации в расследовании.

Джеффри Дамер убил семнадцать человек. Два первых убийства не стали поводом для предъявления обвинений: первое – потому что жертва была убита в штате Огайо, то есть там, где не распространялась юрисдикция штата Висконсин, второе – потому что не было никаких доказательств совершенного преступления: ни человеческих останков, ни записей о случившемся, только удостоверение личности, найденное по фотографии жертвы.

25 июля 1991 года, через два дня после задержания, Дамеру предъявили обвинение по четырем пунктам статьи об умышленном убийстве первой степени и задержали под залог в миллион долларов. 6 августа предъявили обвинения в еще восьми убийствах, и сумма залога возросла до пяти миллионов долларов. 22 августа добавились три последних обвинения – всего пятнадцать. В уголовном деле они были указаны как два пункта обвинения в убийстве первой степени и тринадцать пунктов обвинения в умышленном убийстве первой степени, но разница заключалась лишь в формулировке; это были одни и те же преступления, но до совершения Дамером третьего убийства в штате Висконсин изменили номенклатуру.

Так выглядели голые факты предъявленных ему обвинений:

1. Поздно ночью 17 января 1988 года Джефф Дамер встретил молодого мужчину, которого звали Джеймс Доксатор, и убил его в доме своей бабушки в городе Вест-Эллис. Мать Доксатора сообщила о его пропаже 18 января 1988 года.

2. Примерно через два месяца, 27 марта 1988 года, Джефф Дамер встретил Ричарда Герреро возрастом двадцать три года и убил его в доме своей бабушки. 29 марта его отец, Пабло Герреро, сообщил о пропаже Ричарда в полицейское управление Милуоки и разместил в местной прессе фотографию своего сына. Никаких известий о нем не поступало.

3. Год спустя, 25 марта 1989 года, Джефф Дамер встретил двух мужчин возле бара «Клетка» во время закрытия: белого мужчину по имени Джеффри Коннор и двадцатичетырехлетнего чернокожего мужчину по имени Энтони Сирс. Подходящим был именно Сирс. Коннор отвез их обоих на угол Линкольн и 56-й улицы в Вест-Эллисе, и уже оттуда Сирс и Джеффри Дамер отправились в дом Кэтрин Дамер, где Дамер и убил его. Его череп, скальп и гениталии были обнаружены в квартире Дамера во время ареста, они хранились там больше двух лет.

4. 20 мая 1990 года Дамер встретил тридцатитрехлетнего мужчину по имени Рэймонд Смит, опоил таблетками, а затем задушил в своей квартире. Один из раскрашенных черепов, который обнаружили при аресте Дамера, был идентифицирован как череп Смита.

5. 24 июня 1990 года Дамер встретил двадцатисемилетнего чернокожего мужчину, Эдварда Смита, в баре «Феникс». Они поехали в квартиру Дамера на такси, занимались вместе оральным сексом, затем Дамер накачал Смита таблетками и задушил. Никаких останков Эдварда Смита обнаружено не было.

6. У входа в книжный магазин на 27-й Северной улице, в котором продавалась литература для гомосексуалистов, в начале сентября 1990 года Дамер заговорил с двадцатитрехлетним чернокожим мужчиной из Чикаго – Эрнестом Миллером. Миллер согласился поехать с Дамером к нему в квартиру, где и был убит. Его череп был раскрашен, а скелет сохранен целиком для последующего использования. И то, и другое обнаружили в день ареста Дамера.

7. Три недели спустя Дамер встретил Дэвида Томаса, двадцатидвухлетнего чернокожего мужчину, и убил его в своей квартире. На следующий день тело Дэвида Томаса было разделено на куски, а сам процесс запечатлен на фотоаппарат. Никаких останков обнаружено не было. 24 сентября девушка Томаса сообщила о его пропаже, а сестра опознала мужчину по фотографиям, которые сделал Дамер во время расчленения.

8. 17 февраля 1991 года Дамер познакомился с семнадцатилетним чернокожим парнем по имени Кёртис Страугерт и убил его, задушив кожаным ремнем, а затем расчленил тело. Дамер сохранил его череп, руки, гениталии и сфотографировал их. Они нашлись в квартире в день ареста. О пропаже Страугерта сообщила его бабушка, череп молодого человека смогли идентифицировать по стоматологическим записям.

9. 7 апреля 1991 года, незадолго до своего девятнадцатого дня рождения, на 27-й улице возле книжного магазина, где продавалась литература для гомосексуалистов, с Дамером заговорил темнокожий мужчина по имени Эррол Линдси и пошел с ним в его квартиру. Дамер накачал Линдси таблетками и задушил, а затем содрал с тела кожу, которую потом хранил в течение нескольких недель. Череп обнаружили во время ареста, его также смогли идентифицировать по стоматологическим записям.

10. Тони Хьюз, глухонемой чернокожий, был на год старше Дамера. Они познакомились 24 мая в клубе «219» и общались с помощью переписки, хотя Хьюз немного умел читать по губам. Дамер накачал его таблетками, задушил и оставил тело в своей спальне на три дня. Его личность была установлена по одному из черепов и стоматологическим записям.

11. 27 мая возле торгового цента на Гранд-авеню Дамер встретил четырнадцатилетнего Конерака Синтасомфона, сына эмигрантов из Лаоса, и предложил ему деньги, чтобы тот мог вернуться домой. Конерак согласился. Он позировал Дамеру в нижнем белье для двух фотографий, затем его накачали таблетками и убили.

12. Прошел месяц, прежде чем Дамер снова совершил убийство. 30 июня он отправился на гей-парад в Чикаго и после на автобусной остановке познакомился с двадцатичетырехлетним чернокожим мужчиной, которого звали Мэтт Тёрнер. Он пригласил нового знакомого в Милуоки. Они ехали на автобусе, принадлежавшем компании «Грейхаунд», а затем на такси добрались до квартиры Дамера, где тот и задушил Тёрнера. Голову жертвы нашли в морозильной камере, его внутренние органы обнаружили в пакете, примерзшем ко дну, а торс Тёрнера находился в бочке, которая стояла в спальне.

13. Также в Чикаго неделю спустя в гей-баре «Кэролз» Дамер встретил Джереми Вайнбергера – двадцатитрехлетнего пуэрториканца с еврейскими корнями. Они поехали в Милуоки на автобусе, а затем на такси до квартиры. На следующий день, 6 июля, Вайнбергер уже считался пропавшим без вести, но все еще находился дома у Дамера и был жив. Только на третий день Дамер убил его. Невероятные подробности этих двух дней, которые они провели вместе, не разглашались до суда. Голова Вайнбергера была найдена в морозильной камере, а торс – вместе с торсом Тёрнера в синей бочке в спальне.

14. 15 июля на 27-й улице Дамер познакомился с Оливером Лейси, чье имя позже первым запишут в списке жертв в деле о расследовании убийств, совершенных Дамером. Лейси был двадцатичетырехлетним чернокожим мужчиной. Дамер накачал его таблетками и задушил. Он сделал множество фотографий своей жертвы до и после ее обезглавливания. Его голову и скелет нашли в морозильной камере, а сердце – в холодильнике.

15. Четыре дня спустя, 19 июля, Дамер познакомился с белым мужчиной по имени Джозеф Брейдхофт из Гринвилла, штат Иллинойс. Убийца накачал Брейдхофта таблетками и задушил. Дамер оставил его на два дня на накрытой простыней кровати. Когда же через три дня Дамера арестовали, голову Брейдхофта обнаружили в морозильной камере, а торс – в стоящей в спальне синей бочке объемом 216 литров вместе с торсами Тёрнера и Вайнбергера.

За день до того, как Джефф Дамер выпрыгнул из автобуса, чтобы заманить Джозефа Брейдхофта в свою квартиру, он поговорил с Трейси Эдвардсом – молодым человеком, благодаря которому и произошло его разоблачение. Они снова встретились 20 июля – на следующий день после смерти Брейдхофта. Два дня спустя Эдвардс согласился пойти домой к Дамеру, из-за чего и стали известны все драматические события той ночи, описанные выше. Рассказ о том, как именно произошла их встреча и к чему она привела, относится к более позднему этапу повествования, так как мы пытаемся понять, что привело Джеффа Дамера к такому состоянию. Как позже был вынужден подчеркнуть его адвокат, Эдвардс был важным свидетелем: он один мог рассказать о том, как вел себя Джефф Дамер, когда собирался кого-то убить (хотя, как нам позже станет известно, были и другие, кто проводил время с этим человеком и выжил). Именно по этой причине его доставили в Милуоки для дачи показаний, и именно поэтому его в такой грубой форме допрашивал адвокат стороны обвинения.

Есть определенная причина того, что прискорбные судьбы этих пятнадцати человек мы свели к холодному изложению фактов на страницах выше. О каждом из них можно сказать гораздо больше – так мы и сделаем. Можно подробнее рассказать о том, каким жестоким унижениям они подверглись как до, так и после смерти – это также нас ждет впереди. Но все это вызовет чувство ужаса и отвращения, а подобные эмоции – плохая основа для рассуждений и точной оценки результатов. Вопрос об ответственности Дамера за все, что он совершил, зависит от того, насколько он мог контролировать свое поведение. Обвинение утверждало, что он всегда полностью контролировал и себя, и все, что происходило вокруг, – другими словами, был черствым и хладнокровным убийцей. Защита соглашалась с тем, что Дамер был эгоистичен, но считала, что он ничего не мог с этим поделать, так как находился во власти безжалостного и пожирающего его чувства принуждения. У обеих точек зрения имелись аргументы в свою пользу.

С одной стороны, очевидно, что Дамер старательно выбирал себе жертв и с особой тщательностью планировал убийства – свидетельство преднамеренности и обдуманности его поступков. С другой стороны, столь же ясно, что инциденты происходили все чаще и чаще, пока в конце концов не стали «наступать друг другу на пятки» – свидетельство принуждения. Чтобы осознать, что именно преобладало в его поступках, читателю предстоит тщательно изучить этот список чудовищных деяний и в то же время заставить себя думать и чувствовать как Дамер: это позволит понять, почему он дошел до такой степени морального разложения и извращенности. Другими словами, за монстром нам необходимо рассмотреть человека.

Я понимаю, что это крайне опасная затея, и многие решат, что лучше остерегаться таких вещей, а не рассматривать их пристально. Намного проще ткнуть пальцем и назвать Джеффри Дамера дьяволом, чем включить собственное воображение для исследования его внутреннего мира. Так происходит, потому что воображение является отражением самой личности, и даже предположение о том, что человек может понять мир Дамера, означает признать его сходство с собой вместо того, чтобы радостно твердить о ваших отличиях. Но как еще мы можем понять его, кроме как извлекая на свет те самые крупицы узнавания? Читатель должен стать кем-то вроде психотерапевта, который в работе «опирается на свои собственные психологические характеристики», – иначе он будет вынужден барахтаться в успокаивающем его бульоне «объективности»[4]. Страх, лежащий в основе этой нерешимости, представляет собой боязнь посмотреть на ту часть человеческой природы, которая не только пугает, но и разделяет людей. Как осторожно выразился Колин Уилсон: «Наш интерес к убийству сродни пробуждению во сне»[5].

Человек уникален среди всех остальных видов тем, что иногда убивает под воздействием импульса без социальной или биологической на то выгоды, а просто ведомый некой силой, страстью. Дамер часто использовал слово «похоть», когда рассказывал о своих преступлениях. Этолог Нико Тинберген так размышлял над этой необъяснимой загадкой: «Человек является единственным видом, способным на массовое убийство, – писал он, – единственным отклонением от нормы в созданном им самим же обществе. Почему так?» Очевидно, что в зале суда нам не удастся найти ответ на этот вопрос: с ним не могут справиться даже данные психиатром определения. Это в первую очередь философский вопрос, и поэтому на него нельзя ответить, пока каждый из нас не приложит определенные усилия к поиску ответа.

Эрих Фромм убедительно перечислял потребности человека; в числе них – стремление иметь объект поклонения, способность общаться, тяга к единству и родству, желание проявлять эффективность и необходимость побуждения к действию. На каждую из этих потребностей можно взглянуть как с положительной, так и с отрицательной стороны. Объектом поклонения может стать Бог, любовь и истина; но также оно может быть направлено на какие-то извращенные цели. Стремление к единству и родству можно выразить с помощью доброты и альтруизма или зависимости и разрушений. Одни находят проявления единства и родства во взаимном сотрудничестве и мистическом опыте, а другие – в пьянстве, наркомании и деперсонализации[6]. В каждом из перечисленных случаев Джеффри Дамер избрал отрицательный путь.

Это поднимает очередной сложный вопрос, который мы еще изучим на этих страницах. Нет никаких сомнений в том, что Дамер понимал разницу между добром и злом – он не был моральным идиотом. В суде многократно говорили о том, как он делал выбор, о том, что у него всегда была альтернатива, но он раз за разом поступал неправильно. Путаница в вопросах морали – характерная черта убийц подобного рода. Если бы Дамер был аморальным человеком, его случай не подвергся бы подробному изучению, так как нельзя извлечь уроки из страницы, на которой ничего не написано. Тот факт, что он все-таки обладал моральными принципами, но совершил безнравственные поступки, ставит его на одну ступень со всеми нами даже несмотря на то, что он все-таки являет собой очевидное отклонение от нормы. Разница между нами, и Дамером заключается в степени, а не в сущности. Нас всегда обескураживает, что часто у убийцы имеется своя внутренняя моральная система, которой он вынужден подчиняться; «у него есть своя личная, индивидуальная этическая цель, которая остается неясной для окружающих и даже для него самого»[7]. Или, что кажется еще более немыслимым, по словам Мелани Кляйн: «Нельзя утверждать, что преступник не испытывает любовь, но она так глубоко похоронена и спрятана внутри него, что только подробный анализ может вывести ее на поверхность»[8]. Целью данного исследования и является найти тот ключ, который открывает путь к внутренней моральной системе и выявляет эту таинственную этическую цель.

Мотивы и поведение Джеффри Дамера были, безусловно, в высшей степени странными, но тем не менее не выходили за рамки понимания. Они отличались от наших собственных мотивов поведения своей силой, жестокостью, отталкивающим и возмутительным способом их выражения, но не своей сущностью. Они являют собой одни из самых гнусных и самых прискорбных деяний, которые только может совершить человек, но все же подобное, как бы ужасно это ни звучало, присуще всем людям. Колин Уилсон большую часть своей жизни посвятил исследованию этого феномена. «Изучение убийства, – пишет он, – не является изучением нормальной природы человека; это исследование человеческой природы, запятнанной действием, благодаря которому теперь ее можно увидеть на предметном стекле микроскопа»[9]. Эту концепцию запятнанной человеческой природы следует обязательно иметь в виду, пока мы все глубже и глубже спускаемся вместе с Дамером в его личный ад, потому что придет время, когда действия Джеффри начнут укреплять его веру. У каждого человека бывают темные, постыдные, омерзительные импульсы, в целом передающиеся по наследству в рамках нашего вида. Они проистекают из дионисийских[10] порывов к трагедии, разрушениям и анархии, которые должны контролировать структуры цивилизации, включая религию и мораль. Неоспоримо то, что эти дикие, иррациональные побуждения присутствуют у каждого; но также очевидно и то, что, к счастью, они сдерживаются саморегулированием. В случае Дамера ограничения перестали действовать, оковы пали, и Дионис вырвался на свободу.

Мы снимаем с себя часть ответственности, если отказываемся признать Диониса, когда видим его, – ибо это отказ принять самое себя. Сидя в своей камере в ожидании суда в 1983 году, Деннис Нильсен, убивший пятнадцать человек, написал следующее:

Меня всегда искренне изумляло, что кого-то может привлекать нечто столь ужасное. В основной своей массе люди не являются ни «нормальными», ни «обычными». Их как будто держит вместе только коллективное непонимание себя самих. Абсолютно у всех, у каждого из них, есть свои потаенные мысли и свои скелеты в шкафу. Их одержимость такими «типами» (замечу, довольно редкими), как я, заставляет их задаваться вопросом: как и почему человек может творить подобные вещи? И эти вопросы задевают некие темные струны в их душе. Полагаю, они чувствуют, что и сами могут быть способны на подобные действия, отчего презирают все, что напоминает им о собственной темной стороне. Обычная реакция толпы – прилив лицемерного осуждения, неизменно сопровождаемого желанием снова и снова обсуждать малейшие подробности дела в кругу друзей и знакомых[11].

Может показаться, что это не более чем выдуманные отговорки пойманного преступника, но тем не менее все это говорит о весомой точке зрения, которой невольно придерживался и Дамер. Ничего не зная о Нильсене и его деле, Дамер в своем признании часто упоминал о последствиях контакта со своей «темной стороной», а также удивлялся, что его арест привлек к нему столько нежелательного и неуместного внимания. И действительно, с августа 1991 до февраля 1992 года в кофейнях и барах Милуоки происходящее с Дамером стало чуть ли не единственной темой для разговоров. Однако почти все подобные беседы были абсолютно неинформативными. Психологическое дистанцирование, удушающим одеялом накрывшее город, ощущалось почти на физическом уровне. Гораздо проще заклеймить человека чудовищными эпитетами! Чем меньше вы на самом деле знали о Джеффри Дамере, тем больше считали его уникальным воплощением зла.

Еще задолго до начала суда никто в принципе не стремился допустить, что Дамер был помешанным. Поскольку он не утверждал, что слышит какие-то голоса или что его мучают галлюцинации, не бился о стены, не набрасывался на незнакомцев и по виду казался совершенно обычным человеком, все предполагали, что он абсолютно вменяем. Мягкость поведения Дамера и очевидное отсутствие характеристик, присущих «сумасшедшим», стали явными препятствиями в попытке изучить его жизнь и его личность. Для «ненормального» он выглядел слишком «нормально», оскорбляя всех таким своим поведением. С таким же успехом он мог быть футболистом, юристом или страховым агентом! Люди были не готовы представить, что безумие может протекать скрыто. Р. Д. Лэнг однажды буквально всполошил всех предположением, что явно здравомыслящие люди более опасны, чем психически нездоровые. «Когда я признаю кого-то сумасшедшим, – сказал он, – я недвусмысленно утверждаю, что этот человек душевнобольной, что он может быть опасен для себя и окружающих и что ему требуются лечение и уход в психиатрической больнице. Однако в то же время я осознаю, что, по моему мнению, есть и другие люди, которых считают вменяемыми, но чье сознание также радикально нездорово. Они могут быть опасны, но в обществе их не принято считать душевнобольными, и они, также по мнению общества, не должны пребывать в сумасшедшем доме»[12]. Похожая идея – что, хоть Дамер и не был сумасшедшим, он был явно психически нездоров, – в конечном счете и станет центральной линией защиты на суде, но каждый мог заметить, как присяжные сопротивляются этой мысли. Даже некоторые психиатры, задача которых – дать экспертные показания, твердо и упорно придерживались мнения о том, что он вменяем.

Что же следует из данного утверждения? Джеффри Дамер принимал душ, когда в ванной в это время лежали два трупа, и был в здравом уме. Он просверливал дыры в головах живых людей, чтобы сделать их своими верными товарищами, – также в здравом уме. В здравом уме он съел бицепс, который отбил, поджарил на сковороде и полил соусом. В здравом уме он часами лежал рядом с трупами, обнимал их и лелеял. И в здравом уме он хранил одиннадцать разных человеческих голов и два полных человеческих скелета для использования в своем самодельном святилище. Проблема заключалась в том, что, вдобавок ко всему, Дамер был вежливым, застенчивым, почтительным и услужливым, – такого молодого человека вы можете нанять в качестве помощника на огороде у своей бабушки. Фантазии такого уровня пока что безопасны; они не угрожают нашему внутреннему равновесию. А вот позволить воображению двинуться дальше и визуализировать тот ад, в котором жил Джеффри Дамер, – значит инфицировать свое сознание фантазиями куда более отвратительными. И поэтому, даже несмотря на то, что его долгое время изучали детективы, психологи, судебные психиатры, адвокат, судья и присяжные, он все равно оставался жить в своем личном, непостижимом для всех остальных мире, изолированном и недоступном для окружающих. Ему было действительно безразлично, отправят его в тюрьму или в психиатрическую клинику на всю оставшуюся жизнь. Тюрьма, в которой был заперт его разум на протяжении долгих лет, уже была одновременно и жестокой, и пугающей. Несколько лет квартира № 213 хранила в себе большое количество как страшных воспоминаний, так и реально видимых ужасов. Он жил в окружении человеческих останков, рядом с ними спал, среди них ел.

– Можно сказать, это похоже на ночной кошмар, – говорил он. – Кошмар, который длился долгие годы еще до того, как меня поймали… Очевидно, что много лет мой разум был наполнен ужасными, чудовищными мыслями и идеями… настоящий кошмар.

Во время допроса в полиции Дамер отказался от своего права на адвоката. Он заявил, что мечтает сбросить с себя этот тяжкий груз и не хочет ничего скрывать. Лайонел Дамер нанял Джеральда Бойла, чтобы тот вел дело его сына, в основном из-за личного знакомства: Бойл уже защищал Джеффа в 1988 году. Кроме того, все знали, что Бойл всегда старается лично общаться с присяжными в зале суда, дает им понять, что он один из них, – обычный парень, который просто выполняет сложную работу. Заключительные речи Бойла славились риторической яркостью, эмоциональной дерзостью и здравым смыслом. Противостоял ему окружной прокурор Майкл Макканн, добрый и сострадательный человек, ясно осознававший порученное ему бремя – представить общество и выразить его возмущение. Он тщательно готовился, был беспощаден во время представления материалов дела и казался неумолимым. Эти двое много лет знали друг друга, оба баллотировались на должность окружного прокурора в 1968 году; Макканн занимал этот пост до сих пор.

Бойл немедленно попросил доктора Кеннета Смейла оценить состояние Дамера и высказать свое мнение относительно его способности выступать. Смейл заявил, что с подозреваемым все в порядке. Команда Макканна, которая работала вместе с детективами, приступила к сбору всех возможных деталей и фактов правонарушений Дамера. Команда Бойла же сконцентрировалась на его сексуальной истории и на истории его злодеяний для того, чтобы выстроить портрет человека, которого все считали безумным убийцей. Помимо обстоятельств его преступлений, ни один из них не хотел ничего больше о нем знать. Однако помимо того, что уже было сказано, узнавать оказалось особо и нечего. Джефф не отличался умом, мало что сделал, мало чего добился, мало о чем мог поговорить. В его жизни, помимо совершаемых им преступлений, не происходило никаких событий.

Но что-то здесь не складывалось. Ведь обязательно должен существовать зародыш его патологии, какое-то семя, из которого и выросло это ядовитое дерево. Его поведение с людьми, которых он встречал, а затем убивал, было настолько необычным, что могло проявиться только в результате какой-то травмы, возможно, даже похороненной где-то вне досягаемости его сознательного разума. Согласно одной точке зрения, наше сексуальное поведение является символическим повторением нашего самого раннего тактильного существования в мире, «сакрального действия исчезнувших реальностей»[13]. Сексуальное мышление Дамера было настолько наполнено символизмом и ритуалами, настолько фактически ими искажено, что просто невозможно представить, что все они возникли из ниоткуда и развились случайно. Эти «исчезнувшие реальности» должны быть спрятаны где-то в событиях его прошлого, которые, скорее всего, он едва ли мог вспомнить и еще сложнее восстановить в памяти.

Джефф Дамер был с этим не согласен. Он считал, что внутри него нет ничего, кроме скуки и отчаяния:

– Я не мог найти никакого смысла в жизни, когда был там, на свободе. И я чертовски уверен, что не найду его и здесь.

Стоит ли рассказывать его историю? Сам он не видел в этом особого смысла:

– Это грандиозный финал жизни, потраченной впустую, а ее конечный результат оказался крайне удручающим… это просто история больной, незавидной, печальной, жалкой судьбы, вот и все. Понятия не имею, как это сможет хоть кому-то помочь.

Глава 2

Детство

Вскоре после того, как Лайонел Герберт Дамер и Аннетт Джойс Флинт поженились 22 августа 1959 года, появились первые звоночки того, что союз этот будет нелегким. Они практически сразу начали спорить и препираться. Однажды новогодним вечером, когда земля уже была по колено в снегу и пронизывающий ледяной ветер с озера Мичиган, который мог запросто отморозить любому уши, беспрепятственно гулял по широким улицам Милуоки, Джойс босиком выбежала из дома и пешком прошла четыре квартала до парка. Дрожа, она сидела на скамейке, пока Лайонел не пришел за ней, продемонстрировав тем самым свою любовь и внимание. В тот момент Джойс уже была беременна[14].

Как и у многих семей в пивной столице Америки, у Лайонела и Джойс были немецкие корни. Семья отца Лайонела эмигрировала из Германии в девятнадцатом веке, а его мать в девичестве звали Кэтрин Хьюз, родом она была из Уэльса. В какой части Германии или в какой части Уэльса жили его предки, Лайонел уже не знал. Родителями Джойс были Флинт и Кундберг, еще одно немецкое имя. Помимо немецкой крови, у молодоженов практически не было ничего общего.

Лайонел был тихим, холодным, сдержанным молодым человеком, строгим и прилежным в учебе. Он учился, чтобы получить степень бакалавра химии в университете Маркетт, ему было двадцать три года. Джойс (или «Рокки», как она предпочитала себя называть) была всего на несколько месяцев старше него, работала телефонным оператором и недавно продвинулась по службе, получив должность инструктора по телетайпу. В отличие от мужа, она была крайне эмоциональной. Лайонел анализировал, размышлял и делал выводы, Джойс же признавала истину, только испытав соответствующие эмоции, и никакие, даже самые убедительные, аргументы не могли поколебать убеждений, к которым таким образом пришла. Оба они были по-своему эгоцентричными – Лайонел, преданный своей карьере и учебе, не замечал эмоциональную хрупкость, Джойс же стремилась заставить окружающий мир считаться с ее желаниями. Сложно представить более яркий пример несовместимости.

В течение долгого времени Джойс упивалась жалостью к себе, но здесь ее не в чем винить. Она часто говорила, насколько одинокой и беспомощной ощущала себя в детстве, не понимая почему. Она очень рано познала чувство одиночества и лишь позже поняла, что отец казался ей безразличным, так как был серьезно болен. Он страдал от сильной алкогольной зависимости – и этот факт может оказаться важным в нашей истории: иногда алкоголизм передается по наследству. Пьянство отвлекало мистера Флинта от обычных семейных ценностей; в будущем алкогольная зависимость настолько сильно ослабит запреты в сознании его внука, что он станет убийцей.

Джойс решила, что больше никогда не станет страдать от пренебрежения. Но единственный способ справиться с этой проблемой, по ее мнению, – это требовать постоянного внимания и оценивать отношение людей к себе в зависимости от того, как они на это реагируют. Казалось, не будь к ней приковано чье-то внимание, она перестала бы существовать в принципе; ей было нужно всегда находиться под чьим-то пристальным взглядом, кто-то постоянно должен был ее внимательно слушать. Это стало серьезным препятствием, к которому Лайонел оказался не готов и которое по своей природе было ему чуждо. У него тоже был вспыльчивый характер, но он считал, что его, как потенциального врага, нужно держать под контролем, а не раз за разом использовать в качестве своего союзника.

Лайонел, в свою очередь, был так серьезно «женат» на своей работе, что проводил больше времени в лабораториях, чем дома, и не мог не показаться ранимой молодой жене безразличным.

Джойс забеременела через несколько дней после свадьбы и дорого заплатила за бремя, которым оказался для нее ребенок. Практически весь февраль и март 1960 года она провела в постели, мучаясь от токсикоза, и была вынуждена бросить работу. Ее мускулы так сильно сжимались от спазмов, что их семейному доктору Дину Спайресу приходилось делать уколы, чтобы она могла расслабиться. Она горько жаловалась на шум от соседей – грохот чужих сковородок и кастрюль стал для нее буквально невыносим. Встревоженный Лайонел, не видя другого выхода, ради здоровья жены решил съехать с квартиры, и в марте, когда Джойс была на седьмом месяце беременности, они переехали к Кэтрин Дамер в Вест-Эллис. Возможно, нет ничего удивительного в том, что многие видят в поведении Джойс какое-то неосознанное негодование, связанное с тем, что ей пришлось делить внимание с еще не родившимся младенцем; тем не менее несомненная правда заключается в том, что мать Джеффри Дамера заболела, вынашивая его.

Ребенок родился в больнице Евангелистской Диакониссы в Милуоки 21 мая 1960 года в 16:34. Малыш примерно 3,1 килограмма и 47 сантиметров в длину, с каштановыми волосами и сияющими голубыми глаза (следует сказать, что оба родителя были удивительно красивыми людьми). Лайонел и Джойс были им очарованы, и в результате на короткое время их совместная жизнь стала счастливой. Джойс завела специальный альбом, в котором с любовью делала записи о каждой улыбке и каждом движении ребенка, отмечая, что малыш «заставил их поволноваться из-за того, что с рождения до четырех месяцев ему пришлось носить на ногах корректирующий гипс», но в итоге все закончилось хорошо. Единственное, до шести лет нужно было приподнимать ему каблук на обуви на два с половиной сантиметра. В остальном малыш был абсолютно здоров. Они назвали его Джеффри Лайонел.

Ребенок был должным образом вакцинирован против оспы и полиомиелита (прививку от кори предстояло сделать, пока ему не исполнится три года) и впервые получил травму всего через несколько недель после рождения, когда упал с ходунков, ободрав при этом руки и повредив подбородок. Доктор Спайрес сказал, что у него останется небольшой шрам и таким образом он присоединится к большей части человечества, у которой есть ранние напоминания о шатком процессе развития. Первую улыбку Джеффа зафиксировали через несколько недель, впервые он встал без посторонней помощи в шесть с половиной месяцев, а когда ему исполнилось восемь с половиной месяцев, он уже ползал, и во рту у него показался первый зуб. В девять месяцев его даже отшлепали («два похлопывания по попке») и первый раз подстригли. В первый день рождения Джеффа в честь него устроили вечеринку. В общем, ничем не примечательные достижения красивого, здорового, обычного ребенка, которого впереди еще ждет долгое счастливое детство. Джефф рано начал проявлять интерес к животным, и в восемнадцать месяцев ему уже завели золотую рыбку и черепаху. Его мать писала, что с черепахой он «обращался очень нежно», но так ведут себя многие дети, когда получают свой первый опыт общения с живым существом. Помимо общения с черепахой случилось еще кое-что. 25 ноября 1961 года была сделана запись о том, что Джефф впервые начал самостоятельно ходить. «Мне пришлось ловить его, чтобы уложить спать», – гордо сообщила Джойс.

Однако все было не столь гладко, как казалось. Джойс не слишком усердно кормила ребенка грудью. Необходимость соблюдения жесткого графика раздражала и нервировала ее, поэтому она отказалась от этого и перевязала себе грудь. Из-за этого они с Лайонелом поссорились, и она выбежала из дома. Лайонел нашел ее лежащей в высокой траве в одной ночной рубашке, и доктору Спайресу пришлось отругать ее за такое вздорное поведение и строптивость.

И действительно, на Западе тысячи матерей отказываются кормить детей грудью, не придавая этому большого значения, хотя на самом деле стоило бы, потому что никто в точности не знает, как влияет на ребенка такое внезапное прекращение постоянного контакта. Некоторые дети принимают разрыв легко, и бутылочка их успокаивает. Другие же могут почувствовать, что изменение их тактильного мира – это своего рода отвержение или внезапно возникшая дистанция, и они, очевидно, оказываются еще слишком малы для осмысления происходящего. В итоге они привыкают быть отвергнутыми, привыкают к дистанции, и постепенно это чувство превращается в представление о том, какое место они занимают в этом мире. Такие дети начинают считать, что они заслуженно оказались в подобной ситуации, что такое положение вещей «правильно». Мать может и не задумываться о том, что отказывать младенцу в груди немилосердно по отношению к нему. Естественно, мы не можем сказать ничего о раннем эмоциональном развитии Джеффа, но знаем, что, будучи взрослым, он часто говорил о своем бессилии в ситуациях, когда нужно было справиться с чувством разочарования.

Когда Лайонел решил получить степень магистра аналитической химии в университете Маркетт, молодая семья вернулась в Милуоки. Было очевидно, что в этой ситуации переезд поближе к студенческому городку – разумный шаг, но тогда, как и позднее, речь шла об удобстве Лайонела. Джойс просто пришлось с этим смириться. В ответ она снова начала жаловаться, что ей мешают соседи. Любой шум, особенно если в нем были виноваты другие люди, очень ее расстраивал, казалось, она воспринимает это как личное оскорбление. Лайонелу постоянно приходилось разговаривать с соседями, жившими в том же доме; чтобы защитить здоровье своей жены, он просил их разговаривать тише – такие заявления окружающие, естественно, рассматривали как неоправданное вмешательство в их жизнь. Чтобы загладить за это свою вину перед Лайонелом, Джойс стала очень педантично вести домашнее хозяйство, следя за тем, чтобы все стояло на своих местах. Но, само собой, она ожидала похвалы за свои усилия. Ей постоянно требовалось подтверждение того, что ее действительно любят.

К тому времени, как Джеффу исполнилось два года, он уже заговорил. Он называл себя «Джеффи» и умел на пальцах показывать свой возраст. Он мог произнести слова «горшок», «вверх» и «телевизор» и уже через несколько месяцев выучил наизусть свою первую молитву (Лайонел был преданным и набожным лютеранином). Эта молитва звучала так: «Теперь позволь мне отойти ко сну, я молю Господа сохранить мою душу. Да благословит всех Бог. Пусть Джеффи будет хорошим мальчиком. Аминь».

В 1962 году Лайонел получил магистерскую степень и поступил в аспирантуру государственного университета штата Айова ради степени доктора философии. Это повлекло за собой очередной жизненный поворот для семьи: им снова пришлось переезжать. Они купили небольшой домик в городе Эймс, штат Айова. Мебели сначала практически не было (квартиру в Милуоки они снимали с мебелью), но Джефф не расстраивался по этому поводу. Джойс писала, что «он был очень доволен своей голой комнатой, в которой сидела только его собачка Мэгги и стояла кровать»; речь здесь идет о мягких игрушках, которые купила ему тетя Юнис, сестра Лайонела. У него также появился новый питомец – белка Джиффи, которая в поисках еды пришла к ним на подоконник и в итоге осталась жить в доме. Есть фотография, где мать и сын вместе показывают Джиффи; развлечений подобного рода, конечно же, не было в Милуоки, и ребенок пребывал в полном восторге. Вскоре он начал наблюдать за всевозможными мелкими животными и насекомыми, пытаясь понять, что они делают.

Когда Джефф начал ходить в начальную школу в Эймсе, он, по словам его матери, был очень застенчивым. Это выражение она еще много раз будет использовать впоследствии. Поскольку его все время называли «новеньким», для себя он вообразил, что отныне это его имя в новой, необычной обстановке. Учительница подарила ему еще одного питомца – серую мышку, – но этого оказалось недостаточно, чтобы Джефф победил свою стеснительность, и школа абсолютно не привлекала его. Казалось, ему сложно общаться с другими мальчиками, он совсем не знал, как найти с ними общий язык; он был неловким, чувствовал себя не в своей тарелке. Он с трудом самостоятельно надевал и снимал ботинки, а педагоги ему не помогали. Он расстраивался и начинал из-за этого плакать.

В конце 1963 года его лечили от ушной инфекции, а также пневмонии, которая протекала в легкой форме. Родителей Джеффа предупредили, что нужно следить за состоянием его грыжи – может потребоваться операция. Через несколько дней после этого семья чудесно отметила Рождество, во время праздника Лайонел, к огромной радости маленького Джеффа, нарядился Санта-Клаусом, и мальчик с удивлением трогал его искусственную бороду и накладной живот. Однако через несколько недель родителям стало ясно, что грыжу надо срочно лечить, и они с тревогой отправили маленького Джеффри в больницу. Случилось так, что ему пришлось провести две операции по удалению грыжи; подобное вмешательство крайне тяжело проходит даже для взрослого человека, а для четырехлетнего мальчика это и вовсе ужасно. Джеффри вспоминал, что, когда лежал в больнице, они вместе с другими детьми смотрели передачу, которая называлась «Заколдованные»; предположительно это было до операции. Саму операцию провели 19 марта 1964 года.

Все, что он чувствовал, оправившись от наркоза, – это сильная боль в паховой области. Двадцать семь лет спустя он расскажет доктору Джудит Беккер: боль была настолько сильной, что он даже подумал, что ему, должно быть, отрезали гениталии. Интересно, чувствовал ли он это на самом деле и как подробно ему объяснили, что это не так. Очевидно, он спрашивал свою мать, остались ли у него интимные органы, но мы не знаем, что она ему на это ответила. В своем дневнике она отмечала, что Джефф «отлично вел себя в больнице… [но] после этого испытания ему очень не нравился доктор». Джойс проводила с ним столько времени, сколько могла. Ночью он говорил ей: «Иди домой, мамочка, а я буду спать». Боль мучила его около недели, и он запомнил это навсегда. Учитывая беспокойный характер мальчика в будущем и яркую природу его проявления, можно задаться вопросом, не была ли эта операция слишком значимым событием в его жизни. Глубокий разрез в чувствительной области, проникновение в его внутренности, ощущение, что чужие руки вторгаются в твою личную жизнь, – все это еще после проявится неприятным образом. В течение долгого времени это оставалось самым интимным событием в его жизни.

У мальчика все еще не было друзей, он оставался на удивление застенчивым. Иногда Джойс приходилось отводить его в школу в таком несчастном и испуганном состоянии, что по пути он плакал. Когда Джеффу исполнилось пять лет, она перевела его в школу Уиттера, где в автобусе, каждый день отвозившем детей в школу, он сидел рядом с мальчиком по имени Кент. После этого знакомства он начал вместе с ним и другими мальчишками изучать окрестности. В их районе жили люди с низким уровнем дохода, под мостом проходил длинный туннель, и ребятам нравилось исследовать его, потому что он был темным и жутким. Он подружился с одним белым и с одним чернокожим мальчиком, которые жили по другую сторону от железной дороги; чтобы встретиться с ними, ему приходилось идти по туннелю. Дома находились далеко друг от друга, между ними пролегали большие расстояния, где стояли покинутые и заброшенные дома, в которых, как им казалось, больше никто не хочет жить. Искушение безнаказанно проказничать, бросая кирпичи в окна пустых домов, а затем спасаясь оттуда бегством, было слишком сильным, чтобы ему сопротивляться, и однажды к двери дома Дамеров пришла полиция с жалобой, что маленький Джефф «состоит» в банде хулиганов. Лайонелу и Джойс было стыдно, но они только отругали сына. Никто его не бил.

– Когда я был маленьким, я был такой же, как все, – сейчас говорит он.

Он проводил много времени, играя среди яблонь или на кучах угля, приходил домой грязный, весь покрытый угольной пылью, и получал за это очередной выговор. На окраине Эймса находился исследовательский центр, где в научных целях содержали все виды сельскохозяйственных животных, и Джеф часто проводил время, наблюдая за ними. Позднее он понял: это было своего рода место радиационных испытаний, но в то время оно казалось ему волшебным миром живых существ. Люди, которые там работали, носили длинные резиновые перчатки до подмышек, и как-то он увидел человека, который засунул свою руку прямо внутрь коровы. Затем однажды он обратил внимание на большое, длинное заброшенное здание, ступени которого были усеяны дохлыми мышами и крысами. Им овладело любопытство.

– Я подошел и хотел проверить, не заперта ли дверь, и толкнул ее. Никогда в жизни не видел так много мышей и крыс, бегавших по углам. Весь пол находился в движении, там все было просто усеяно ими. Я довольно быстро убежал оттуда. И они тоже выбежали за дверь.

В щели одного из заброшенных зданий Джефф нашел гнездо шершней. Он велел маленькому чернокожему соседскому мальчишке просунуть руку и посмотреть, что внутри, сказав, что там, скорее всего, сидят божьи коровки. Мальчик послушался и был сильно ужален, а когда побежал домой, то рассказал матери, что его укусили божьи коровки.

– Это было подло. Думаю, мне тогда было четыре или пять лет.

И тем не менее его увлечение животными и насекомыми не ослабевало. Змеи, жабы, крабы, черепахи, рыбы, дикие кролики и котенок по имени Бафф будоражили его любопытство и пленяли воображение. Однажды они вместе с отцом ехали на велосипеде по парковке исследовательского центра, когда заметили нечто, похожее на шар пыли – по крайней мере так показалось Лайонелу. Но Джефф присмотрелся получше, и оказалось, что то был ночной ястреб. Они отнесли птицу домой.

– Он был для нас как домашний питомец. Подходил, когда мы его звали, ел из наших рук и тому подобное. Мы назвали его Дасти.

Птица оставалась с ними, пока не окрепла достаточно, чтобы улететь, но тем не менее, по словам Джойс, «она откликалась на свист даже через три дня после исчезновения».

Примерно в то же время Джефф нашел под домом несколько костей, залез туда «ползком», достал их и решил, что они абсолютно потрясающие. Он называл их «смычками» и постоянно с ними играл. Держа в руках кого-то из своих животных, он чувствовал внутри них эти «смычки» и задавался вопросом, похожи ли они на те, что уже были у него.

1969 год стал важным годом для семьи Дамеров. Во-первых, повысилась гиперчувствительность Джойс: усилилась депрессия, а вместе с ней и потребность в конфликтах. Чтобы получать удовлетворение от примирения с мужем, она ссорилась из-за пустяков. Также Джойс начала принимать таблетки в надежде стать поспокойнее и удваивала дозу, когда они не приносили ей желаемого результата. Был случай, когда она с помощью передозировки «Секоналом»[15] пыталась покончить жизнь самоубийством, но возможно, что она просто без должной осторожности забросила большее количество таблеток себе в горло. Затем она стала пить «Мепробамат»[16] три раза в день.

Джойс постепенно погружалась в отчаяние, а количество употребляемых ею лекарств тревожно увеличивалось в течение нескольких последующих лет. Она чувствовала, что Лайонел слишком поглощен учебой, чтобы заметить, насколько тяжелой может быть ее жизнь или как хорошо она обустроила для него дом. Если говорить честно, то Лайонел был невероятно перегружен, – кроме того, что он работал над получением докторской степени, еще ему приходилось ездить по магазинам, потому что у Джойс не было водительских прав. Кроме того, он брал на себя бытовые обязанности, когда из-за нервного истощения или действия таблеток Джойс была не в силах с ними справиться. Иногда Джефф видел, что отец бил мать, когда она кричала, но чувствовал, что он делал это, только чтобы ее успокоить, и никогда не показывал гнев и не проявлял жестокость. Происходящие в доме сцены не были пугающими или необычными. Как ни странно, в докладе учительницы школы города Эймс было, хоть и бездоказательно, указано, что Джефф чувствовал себя покинутым. Возможно, его родители оказались настолько вымотаны и зациклены на своих собственных проблемах, что сторонний свидетель, особенно ребенок, мог запросто почувствовать себя лишним.

Джойс нашла два способа решения своих проблем. (Создается впечатление, что Джойс, более уязвимой и хрупкой в этой паре, приходилось самостоятельно искать выход из снедавшей ее депрессии и принимать решения, на которые Лайонел покорно соглашался, но она была не настолько здравомыслящей, чтобы отвечать за последствия своих поступков.) Во-первых, она открыла для себя Церковь Христа[17], сама крестилась в этой вере, а также обратила в нее и своего мужа. По словам Лайонела, благодаря этому их совместная жизнь стала более тихой. Во-вторых, она заявила мужу, что хочет завести еще одного ребенка. Скорее всего, взвешивая все «за» и «против», Лайонел думал, что груз дополнительной ответственности может окончательно сломить жену, но, с другой стороны, допускал, что радость от нового ребенка позволит ей воспрянуть духом. Как бы то ни было, всегда легче уступить, а Лайонел мечтал о спокойной жизни. Поэтому они перестали предохраняться, и вскоре Джойс обнаружила, что снова беременна.

В это же время Лайонел получил докторскую степень и начал искать работу. Нашлось место химика-исследователя в «Питтсбург Плэйт энд Глэс Компани», но фирма была расположена в Огайо, и семье снова пришлось переезжать. Для Джеффа это значило, что ему придется расстаться со своими питомцами и больше он никогда их не увидит. Кошку Баффи пришлось продать. Ни матери, ни отцу Джеффри не сказал, что думает по этому поводу, и ни разу об этом не заговорил. Но вместе с этим он становился все более закрытым, замкнутым, отстраненным. Джефф одновременно унаследовал и отчужденность отца, и угрюмую обидчивость матери – все это постепенно уничтожало его собственную личность, как бы сводя ее на нет еще до того, как она смогла окончательно развиться. Как и его мать, он был крайне эгоцентричным; как и его отец, неестественно сдержанным. В результате он стал молчаливым и задумчивым.

Однако на тот момент ожидание младшего братика отвлекало Джеффа от зацикленности на самом себе. Он очень хотел, чтобы это был мальчик, с которым они могли бы вместе играть, и, как писала своим родителям Джойс, «у него было много конкретных идей по поводу имени». Джойс прижимала его головой к своему животу, чтобы он мог почувствовать малыша внутри, а Джефф гладил животик, «чтобы ребенок знал, что у него есть брат». Скорее всего, он действительно ждал рождения братика и искренне благодарил мать за то, что она беременна!

В октябре 1966 года Дамеры переехали в маленький городок Дойлстаун в штате Огайо, а 18 декабря у них родился второй ребенок. Джефф, которому к тому времени уже исполнилось шесть лет, сам выбрал имя для своего брата – Дэвид. Уже до родов Джойс впала в депрессию, что несколько подорвало общую радость от происходящего, и Джефф замечал, что дома царит мрачная атмосфера. Однако у него появилось новое увлечение – Фриски, веселая и игривая собака, которую родители подарили ему, чтобы компенсировать утрату тех домашних животных, которых пришлось оставить.

– Было здорово иметь такого друга, – вспоминал он. – Мы ходили играть на луг, бегали повсюду, она была хорошей собакой.

Джефф не проявлял ни капли ревности к своему маленькому братику, хотя Джойс и боялась, что так может случиться. «Джеффу пришлось привыкать, – писала она, – но он любит Дэви и хорошо к нему относится. Но все-таки Фриски занимает главное место в его сердце. Они все время резвятся и играют».

Пребывание в Дойлстауне длилось недолго. Джойс снова заявила, что не может вынести шум, который исходит от соседей, и им нужно переехать. (Это была сельская местность, поэтому соседи должны были шуметь очень громко, чтобы их хоть немного было слышно.) Когда у нее заканчивались таблетки, она умоляла Лайонела принести еще. Джойс сжимала его запястья и говорила, что без них она не выживет. Покорный и встревоженный Лайонел нашел в аренду дом в Барбертоне, штат Огайо, и семья переехала туда через несколько месяцев после прибытия в Дойлстаун. К счастью, Джеффу не пришлось бросать Фриски. Новые соседи (которые, по-видимому, понравились Джойс) построили для собаки будку на заднем дворе.

Джеффу не понравилась школа в Барбертоне, и он не смог довериться своим новым друзьям. Кроме того, в это время произошел один инцидент, который представляет особенный интерес по нескольким причинам. Несколько мальчиков «боролись» друг с другом, и кто-то в шутку предложил попробовать, каково это – попытаться задушить друг друга. Это довольно распространенная детская игра, которая предоставляет возможность интимного тактильного контакта и в то же время позволяет не чувствовать смущения, связанного с поиском объекта привязанности. Это является начальной стадией переживания сексуального опыта – руки прикасаются к шее, ты чувствуешь чье-то близкое дыхание, испытываешь чувство таинственности и опасности, ожидаешь услышать упреки – хотя дети, конечно, неспособны распознать весь спектр подобных эмоций. Один маленький мальчик, которого Джефф считал довольно дружелюбным, предложил Дамеру попытаться задушить его и пообещал, что ничего не скажет учителю. Джефф взял мальчика руками за шею и сжал их. В это время другой мальчишка пошел прямо к учителю и рассказал обо всем, а Джеффа наказали десятью шлепками по заду. Мы не имеем здесь в виду, что от произошедшей ситуации Джефф почувствовал больше удовольствия, чем от обычной школьной шалости, и не будем допускать таких предположений. Здесь важно то, что он доверился мальчику, а этому не придали никакого значения, его доверие не оценили. Дамер вспоминает, что чувствовал себя «преданным».

Характерной чертой шизоидной личности является полная неспособность доверять кому-либо из страха, что его недооценивают и презирают; даже если его понимают и принимают, в своем сознании он все равно считает себя уязвимым, боится быть разоблаченным. Уже очевидно, что Дамер в детстве имел черты личности, которые можно характеризовать как шизоидные. Понятие доверия с первого дня жизни медленно развивается у ребенка путем проб и ошибок, оно помогает ему осознать свое место в мире и свою ответственность перед ним. Человек крайне редко впадает в изолированное, полностью лишенное доверия шизоидное состояние, но посеять «семена» такого состояния легко, а их урожай в итоге бывает крайне разрушительным.

В школе Барбертона была учительница, которая нравилась Джеффу.

– Я в какой-то степени привязался к ней и подумал, что поймаю несколько головастиков и подарю ей. Она поблагодарила меня и в целом вела себя так, словно это очень хороший подарок, и из-за этого я был счастлив.

Но через день или два он заметил, что их нет в классе.

– Мне было интересно, куда делись головастики. Раньше она держала их в школе на подоконнике, но затем они исчезли. Я подумал, что, возможно, она просто забрала их домой или куда-то еще.

После этого Джефф пошел в гости к своему другу, который был его ровесником и жил за домом, и там, в гараже, в том же самом контейнере он увидел головастиков. Он едва ли мог в это поверить. Он снова почувствовал, что его предали, а затем разозлился. Он налил в емкость моторное масло и убил всех головастиков. «Если они и ей не нужны, значит, они не нужны никому», – подумал он. Опять-таки здесь имеет значение не сама ситуация (двое мальчишек снова стали друзьями уже через несколько дней, а на поступок бестактного учителя он не обратил никакого внимания), а ее тайный, скрытый, накапливающийся эффект.

Основным семейным развлечением в то время были совместные поездки куда-нибудь по воскресеньям. В основном они устраивались, чтобы порадовать Джойс, так как в противном случае она бы застряла дома еще на неделю, но мальчикам тоже это нравилось. Во время одной из таких поездок они отправились в поселок Бат в штате Огайо и случайно увидели выставленный на продажу дом, в который Джойс влюбилась с первого взгляда. Они обязательно должны его купить! Лайонел взял ссуду в банке, и они приобрели дом № 4480 на Вест-Бат-Роуд и поселились там в 1968 году. Это был их третий переезд за два года и шестой после свадьбы. Джойс была в полном восторге. Джефф также был несказанно счастлив, и особенно потому, что он мог взять с собой Фриски, а рядом располагались лес и пруд. Он думал, что это прекрасное место для жизни. Наконец они смогут здесь остаться и построить стабильное будущее. Это место будет их домом следующие десять лет, пока не распадется брак Дамеров и не начнется вольное плавание Джеффри в неизведанных водах внешнего мира.

По сравнению с теми домами, в которых последнее время жили Дамеры, дом на Бат-Роуд оказался просто замечательным. Он располагался на свежем воздухе, в настоящей сельской местности на природе, и вокруг царили мир и покой. Кроме того, он был очень большим по размеру, а значит, в движении по социальной лестнице Дамеры сделали заметный шаг вперед. В таком идеалистическом месте у них появились все шансы зажить стабильно и счастливо. Лайонел построил курятник, чтобы выращивать кур и иметь запас своих собственных свежих яиц. Джефф тоже принимал в этом участие, а также помогал разводить овец, кроликов и уток на земле вокруг дома. Фриски бродила по лесу и однажды принесла домой мертвого сурка. Джойс же старалась сделать дом максимально красивым и уютным.

Казалось, Джеффу пришлась по вкусу деревенская жизнь, но так было, пока от него практически ничего не требовали. Он навещал живущее неподалеку семейство Лерсов, чтобы покататься на санках с их сыном Стивеном, который был на год младше него, и однажды вместо него разносил газеты, когда тот уехал отдыхать. Однако сам Джеффри не хотел постоянно этим заниматься. Лайонел стал беспокоиться, что его сын, похоже, почти ничем не интересуется: занят какими-то своими делами, которые держит в тайне и о которых никому не рассказывает. Бывали моменты, когда Джефф словно погружался в свой собственный мир. Лайонел понимал, что однажды ему придется проявить инициативу, чтобы вывести мальчика из его очередной летаргии. Возможно, он слишком поздно спохватился; ему следовало начать проводить с ним больше времени задолго до этого.

В средней школе Иствью Джефф завел много друзей, но отношения между ними были поверхностные, хотя какое-то время он даже играл на кларнете в школьном оркестре. Во время обеда он обычно сидел за столом с Биллом Генри, Грегом Роджерсоном и Дэвидом Борсволдом, но все остальные считали его немного странным и говорили: «мальчик умный, но, действительно, необычный» или «хороший, тихий, закрытый». Он с трудом вписывался в коллектив, и, похоже, групповая деятельность его не привлекала в принципе.

– Я никогда не был одним из тех, кто играл в футбол, бейсбол или какие-то другие подобные игры по собственному желанию, – вспоминал он. – Меня просто-напросто не интересовали групповые виды спорта.

Однако в общении с Дэвидом Борсволдом он обнаружил, что у них есть общие интересы. Оба мальчика увлекались геологией и историей древних времен. Они собирали камни и вместе искали рисунки динозавров. Тогда даже сам Джефф еще не осознавал, что интерес к изображениям скелетов и костям динозавров был вызван чем-то, глубоко спрятанным в его подсознании, о чем другие мальчишки никогда бы не смогли даже помыслить. Дэвид и Джефф часто виделись, приезжая друг к другу домой на велосипедах. Они приняли участие в конкурсе проектов для научной выставки: Дэвид изучал динозавров, а Джефф – различные виды плесени и грибка, которые нашел в лесу на прилегающей к их дому территории. Когда проходила научная выставка, их стенд в течение недели с гордостью был выставлен в коридоре.

Через некоторое время Джефф почувствовал, что знает Дэвида достаточно хорошо, чтобы показать ему часть своего маленького личного мира. В частые моменты уединения он играл в игру, в которой участвовали сделанные из палочек человеческие фигурки и спирали. По правилам игры тоненькие люди из палочек уничтожались, если подходили слишком близко друг к другу, поскольку каждый из мальчиков управлял своей маленькой армией. Спирали олицетворяли собой явно выраженные символы спуска, конечной целью которого была черная дыра. Он назвал эту игру «Страна Бесконечности». В то время ему было примерно девять лет, и этот факт пока еще нельзя уложить в какую-то теорию, но тревожно то, что он использовал подобное название для простой детской игры. Глядя на это со стороны, уже можно различить первые признаки того, кем он являлся, сам того совершенно не подозревая. Люди из палочек были лишены плоти; он задумал так, что они, в отличие от живых людей, будут состоять из одних костей. Для них опасность заключалась в сближении; любой контакт приводил к забвению, так как близость в этой игре считалась катастрофой и величайшим риском. Забвение он представлял как черную бесконечную дыру, как жалкое, безликое, безнадежное ничто, которое ребенок, возможно, уже видел, заглядывая вглубь себя. Или, может быть, он видел в этом опасность, грозившую любому, кто к нему приближался.

Все это – определенного рода догадки и домыслы, поскольку мы не знаем, откуда мальчик взял эту любопытную игру; мы можем только предполагать. Его рисунки говорят нам о том, что он был личностью бездушной, закрытой и замкнутой, запертой в ловушке. Дамер годами фантазировал о «Стране Бесконечности», наслаждался ею в одиночестве и никому об этом не рассказывал. Позднее он поделился этим только с Дэвидом, и тот наивно присоединился к игре, которая была первым шагом к уничтожению личности. Дэвид оказался первым человеком, которому Дамер хоть и мельком, но позволил заглянуть в мир своих фантазий. Он также стал последним, кто сделал это добровольно.

Однажды вечером четверо Дамеров ели курицу на ужин. В их семье было заведено ужинать вместе независимо от того, какое напряжение царило в воздухе. Джефф спросил у своего отца, что произойдет, если они возьмут оставшиеся куриные кости и поместят их в отбеливатель. Лайонел Дамер посчитал это научным любопытством, достойным похвалы, и очень обрадовался исходящей от Джеффа инициативе. Он подготовил сковороду, налил в нее отбеливатель и поместил туда куриные кости, Джефф же в это время молча и не моргая наблюдал за происходящим. Ему тогда было десять лет.

Примерно в это же время, в 1970 году, стало ухудшаться хрупкое здоровье Джойс Дамер. Она постоянно увеличивала количество употребляемых препаратов и теперь пила восемь таблеток «Мепробамата» в день, а также слабительное и снотворное. Ее тело постоянно била сильная дрожь. Было трудно понять, из-за чего она чувствует себя настолько несчастной, что все время пытается сбежать от самой себя. Лайонел не был настолько внимательным мужем, какими бывают некоторые мужчины, но и никогда не обижал ее.

– Мне просто казалось, что родители не слишком сильно любят друг друга, – вспоминал Джефф. – Из-за этого я был не уверен в прочности нашей семьи. Я рано решил, что никогда не женюсь, потому что не хочу проходить через что-то подобное.

Но все было отнюдь не так плохо, как кажется. Они вместе ходили в походы, при этом зарубками отмечая на посохе, сколько миль они прошли; они ездили в различные питомники, где покупали растения для сада. Но за всем этим всегда чувствовалось напряжение и неуверенность в том, что Джойс сможет с этим справиться.

– Когда она принимала лекарства, а это, как мне кажется, продолжалось в течение многих лет, большую часть времени она чувствовала себя слишком уставшей, чтобы что-либо делать… Кажется, пока мы жили в Бате, она почти все время просто лежала в постели.

Дэвид Дамер подтверждает, что атмосфера в доме была тяжелой, постоянно слышались крики и звуки падения различных предметов. Однако детей никто не трогал. Те просто наблюдали за происходящим и ждали. В конце концов Джойс попала в больницу и провела месяц в психиатрической клинике. Затем в течение следующего месяца у нее было двадцать два сеанса психотерапии. Однако количество принимаемых ею таблеток существенно не изменилось.

Джефф отреагировал на это привычным образом, продолжив винить себя в болезни матери. Всю жизнь он помнил, что она начала страдать депрессией после его рождения, и поэтому именно он был виновен в ее недуге. А значит, скорее всего, он и был причиной каждого ее рецидива. Он не мог рассказать о своей боли, потому что это могло спровоцировать болезнь матери. Чтобы защитить ее, чтобы в доме хотя бы недолго царило спокойствие, он должен был оставаться самим собой, мало говорить и еще меньше что-либо делать. Чем чаще она станет видеть его, тем хуже будет себя чувствовать. Его брат Дэвид сказал: «[Джефф] так и не научился открыто выражать негативные эмоции… он в одиночестве шел в лес и рубил там деревья на дрова». Из дома было слышно, как он стучит по стволам. Это походило на выплеск гнева (один из психиатров на суде Дамера так и назовет данный процесс), но, скорее всего, это всего лишь дарило ему утешение в условиях полной изоляции. Джефф просто-напросто чувствовал себя никому не нужным и считал, что если кто-нибудь начнет его ценить, то этим только навредит себе.

Это раннее чувство отчужденности – общая черта многих людей, которые становятся серийными убийцами. Джозеф Каллинджер, чей случай был исчерпывающе изучен Флорой Ретой Шрайбер в книге «Сапожник», говорил: «Мне не хватало чувства, что я являюсь частью кого-то или что кто-то является частью меня»[18]. Печально известный преступник Леонард Лейк, арестованный в Сан-Франциско в 1985 году, также ощущал, что не является частью мира, что он только наблюдает за жизнью вокруг со стороны. (Находясь под стражей, он покончил жизнь самоубийством.) Так же было и с хвастливым «серийным убийцей» Генри Ли Лукасом, арестованным в Техасе в 1983 году, чья мать была психически нездоровой. Все они чувствовали себя в некотором роде плывущими по течению, оторванными от мира всех остальных людей, которые нужны друг другу и связаны между собой. Они же одиноки и существуют отдельно ото всех. Они живут в эмоционально нейтральной зоне. Джефф Дамер, который стучал по деревьям в лесу в компании вторящего ему эха, двигался прямиком к этой же развязке.

Его литературное эхо – странный персонаж Мерсо в романе Альбера Камю «Незнакомец». Эта короткая, но захватывающая история стала почти священным текстом для людей целого поколения, склонных рассуждать над понятием «абсурд» и считающих своим долгом бороться с ним. С нашей же точки зрения, книга демонстрирует то чувство отчуждения, которое испытывает центральный персонаж. Мерсо безо всякой причины убивает мужчину на пляже в Алжире; ему скучно, а этот человек просто оказывается рядом с ним. Он равнодушен к тому, что его арестовали и собираются судить, словно он всего лишь беспристрастный зритель. Он почти не замечает похороны своей матери; это занимает его не больше, чем желание закурить сигарету. Дело не в том, что Мерсо черствый или жестокий, он просто другой. Он не может реагировать на события, как остальные люди, ни моральным, ни эмоциональным образом, потому что его моральное и эмоциональное развитие было приостановлено. Ему все равно, потому что он не умеет испытывать эмоции – он существует отдельно от мира привязанности и уважения.

Чтобы стать частью этого мира, ребенок должен чувствовать, что его ценят, что его существование приносит пользу. Если это не так, то он ото всех отстранится. Так случилось и с Джеффри Дамером, и вскоре после этого он начал предаваться фантазиям, которые уничтожали как его самого, так и тех, кто подходил к нему слишком близко. Практически невозможно преувеличить опасность такого отстранения (если, конечно, оно не способствует творческой изоляции художника, который в данном отношении является полной противоположностью убийце). Если ребенок вырастет человеком, который не сможет общаться привычным для всех способом, он найдет отклоняющиеся от нормы возможности установить отношения – используя жестокость, садизм, контроль или в конечном счете уничтожение. Полная изоляция, отсутствие хоть какого-либо внешнего воздействия, в итоге становится просто невыносима[19].

Один из анонимных пациентов формулирует данную проблему следующим образом: «Я в некотором роде был мертв. Я отрезал себя от других людей и замкнулся в себе. И понял, что вместе с этим умираешь ты. Ты должен жить в мире вместе с другими людьми. В противном случае что-то внутри тебя погибает»[20]. И это полностью отражает собственные мысли Дамера: «Я даже не знаю, способен я испытывать нормальные эмоции или нет, потому что я не плакал уже очень давно. Просто ты так долго подавляешь эмоции, что они, наверное, начинают исчезать, по крайней мере частично. Я не знаю».

На самом деле неудивительно, что в детстве Джефф был проблемным и требовательным ребенком. Многие дети капризничают и доставляют много хлопот – таким образом они учатся взаимодействовать с другими людьми и проверяют границы своего влияния. Это обычное жизненное явление. Ребенок, который не требует внимания, потому что уже знает, что он его не получит, показывает свою внутреннюю безжизненность, которую можно ошибочно принять за доброту или мягкость характера. Джеффри Дамер непреклонно заявлял, что не нужно винить его родителей за то, что он сделал, даже косвенным образом. Он яростно их защищал и говорил всем, что вина за совершенные им преступления целиком и полностью лежит только на нем. В каком-то смысле он все еще считал себя ответственным за нестабильное эмоциональное состояние матери и хотел любой ценой защитить ее от постороннего вмешательства. Это правда, что внутри семьи Джефф никогда не сталкивался со случаями жестокого обращения, также точно известно то, что никто из членов семьи не стал бы скрывать подобную информацию. Но кто знает, что юный Джефф чувствовал по поводу отношений со своей эгоцентричной матерью и отстраненным, вечно занятым отцом? Самостоятельно он разобраться в своих эмоциях не мог. Для нас все еще непостижимой остается сила его внутреннего сопротивления полному познанию себя.

Тем не менее, когда ему исполнилось одиннадцать или двенадцать лет, стало совсем ясно, что с его отстраненностью надо что-то делать. Лайонел пробовал все, чтобы привлечь его внимание, разбудить его энергию. Он научил его играть в теннис, и они сыграли много матчей вместе. Но игра не занимала сердце Джеффа: у его школьных друзей сложилось впечатление, что его «заставляли» в нее играть. На короткое время он присоединился к отряду скаутов, но это также было сделано неохотно.

– Я не хотел быть бойскаутом, но мои родные решили, что будет здорово, если я начну чем-то интересоваться, – говорил он.

Его отправили на ранчо, где скауты провели две недели в глуши во время похода.

– Нам пришлось привязать еду между двумя деревьями, чтобы медведи не могли ее достать.

Все это звучит интересно и захватывающе, но почти все время Джефф вел себя так, словно его там и не было. Его апатия касалась даже процесса его самовыражения.

– Было очень трудно чего-то от него добиться, – сказал его брат Дэвид, который, помимо этого, вспомнил, что Джефф начал монотонно разговаривать уже с раннего возраста.

У Лайонела сложилось впечатление, что Джефф расстроился, когда увидел выращенных им ягнят, которых забирали на заклание, но ему могло просто показаться.

– Джефф никогда открыто не проявлял своих эмоций.

Мальчик уже запер себя в им самим же созданную тюрьму. И, оказавшись там, он начал постепенно цементировать стены и делать свое убежище неприступным. Он продолжал пассивно соглашаться со всеми попытками отца «оживить» его, но не видел в них особого смысла. Что касается матери, то она, похоже, отстранилась от происходящего и заботливо берегла свое собственное убежище, которое заключалось в приеме успокоительных. Иногда, когда Джефф в конце дня возвращался из школы, мать все еще лежала в постели и, казалось, не шевелилась с самого утра. Нити, которые связывали мать с сыном, никогда не были особо прочными, а тогда почти окончательно исчезли. Они жили в одном доме, ели за одним столом, но у каждого был свой собственный мир. Когда Джойс сталкивалась со множеством небольших повседневных проблем, в воздухе сразу же ощущалась атмосфера отчаяния, практически паники; Джефф же на все реагировал поразительной скрытностью.

Когда Джефф вступил в период полового созревания, его не слишком интересовали или беспокоили изменения в его эмоциональных реакциях, скорее всего, потому, что те были приглушены. В то время как большинство мальчиков старались выразить эти новые чувства посредством страстной дружбы или драматической демонстрации преданности, Дамер остался один, сбитый с толку. У него не было «лучшего друга», с которым они могли бы взяться за руки, вдвоем посмеяться над чем-то или гордиться тем, что их видели вместе. Возможно, он уже оказался вне досягаемости.

С одним соседским мальчиком, Эриком Тайсоном, они действительно несколько раз бессистемно физиологически исследовали тела друг друга. Эрику было десять лет, он был на три года младше Джеффа, но его сексуальный аппетит был развит не по годам. Примечательно, что инициатива исходила от Эрика, а Джефф просто на это согласился. Они часто проводили вместе время, рыбачили и ходили в походы, у них был свой дом на дереве и крепость, которую они иногда ремонтировали. Именно там Эрик предложил ему раздеться. Два мальчика трогали, ласкали и целовали друг друга, но не более. Они делали это три или четыре раза, но страх, что обо всем узнают, заставил их отказаться от подобной затеи. Что касается подростковых приключений, они были довольно несерьезными. Дамер никогда не показывал своих эмоций, хотя понял, что ему было интересно увидеть тело Эрика; но он, конечно же, рассматривал его только как объект для изучения, а не как человека, который мог разделить его энтузиазм.

Все заметили, что со времени пребывания в средней школе Иствью и старшей школе Ревира с ним произошли серьезные изменения. Во-первых, он немного прибавил в весе, и сначала никто не мог понять почему. Позже стало известно, что Джефф, по словам брата, примерно с четырнадцати лет начал пить. Возможно, он смотрел вглубь себя и боялся того, что там видел; сейчас уже поздно рассуждать об этом, а сам он точно не помнит. Или, возможно, в выпивке было виновато всепожирающее чувство изоляции, уже слишком сильное, чтобы что-то исправить, но все еще казавшееся ему неестественным. Вероятно, апатия угнетала его, и алкоголь стал для нее единственным противоядием. В старшей школе друзья Дамера заметили, что общество его не принимает. В классе его считали «клоуном», который выставляет себя дураком, очевидно, пытаясь привлечь к себе внимание. Одной из его шуток было блеять в классе, как овца, и нарушать таким образом дисциплину. Он мог симулировать эпилептический припадок, мог споткнуться о невидимый объект, выплюнуть еду или притвориться больным. В магазине он вел себя «как умственно отсталый», скидывал предметы с полок и, как правило, устраивал неловкие ситуации. Такого поведения можно ожидать от неуверенного в себе молодого человека, который отчаялся найти общий язык со своими товарищами и хочет, чтобы они проявили к нему внимание и интерес. В случае Дамера это вызывает серьезное беспокойство. Он отказался от идеи установить контакт и уже закрылся от мира. Новый персонаж, которого он отныне показывал всем, непредсказуемый шутник – это изобретение, созданное им специально для того, чтобы спрятать и скрыть свое настоящее «я» так, чтобы его невозможно было обнаружить.

Дружба с Дэвидом Борсволдом внезапно оборвалась еще в прошлом году из-за вмешательства миссис Борсволд, которая считала, что Джефф является опасным товарищем для ее сына. Возможно, она опасалась того, что между ними могла появиться некая гомосексуальная привязанность, но поскольку данные подозрения были почти абсолютно бездоказательными, более вероятно, что на самом деле ее встревожила «странность» и обособленность Дамера. Его дружба с Биллом Генри также была скорее несерьезной, чем настоящей. Школьный библиотекарь и пара учителей замечали, что он практически ни с кем не общается, и были этим встревожены.

Дома, будучи в одиночестве, он нашел для себя утешение в мастурбации и начал ежедневно этим заниматься. Но нет никаких конкретных свидетельств того, что это сопровождалось какими-то определенными фантазиями.

Учеба в школе страдала из-за приступов апатии, употребления алкоголя и идиотского поведения, и его оценки резко ухудшились. Он был явно сообразительным и умным мальчиком, что сильно затрудняло возможность оправдать его неудачи в учебе. Лайонел и Джойс наняли репетитора, помочь ему улучшить результаты, но эти усилия не увенчались успехом. Казалось, Джефф плывет по течению на своем собственном куске старой коряги.

Рядом с домом на Бат-Роуд располагалась небольшая хижина, где Джефф мог проводить время в абсолютном одиночестве. Эрик Тайсон заходил туда в поисках Дамера и заметил в хижине несколько скелетов разных мелких животных – бурундуков, белок, птиц, за которыми, очевидно, кто-то с особой тщательностью ухаживал. Также там была коллекция особей моли и банки с законсервированными в формальдегиде насекомыми. (Некоторые из этих банок хранились в спальне Джеффа.) Рядом с хижиной он устроил небольшое кладбище домашних животных, на котором установил кресты и повесил на них настоящие черепа зверей. Дэвид Дамер знал о кладбище животных и думал, что брат «делает доброе дело», когда хоронит мертвых существ. Однажды Джефф хотел показать ему, насколько он продвинулся в изучении биологии, и показал Дэвиду мертвого крота. Затем он разрезал животное, удалил у него сердце и печень, которые после поместил в формальдегид. В другой раз он помогал препарировать поросенка на уроке биологии и уговорил учителя разрешить ему забрать свиную голову домой. Позднее в гараже он снял с нее кожу и плоть, а череп оставил себе.

Никто не видел в этих действиях ничего ужасающего. Напротив, они наконец-таки дали понять, что Джефф проявляет к чему-то интерес, и этот интерес нужно поощрять и воспитывать. Это любопытство стало неким признаком искры в мальчике, и у многих других его сверстников подобная заинтересованность в конечном итоге приводила к интеллектуальному поиску. Было бы неплохо, если бы его будущее оказалось связано с прикладной биологией. В действительности Лайонел Дамер был рад, что нашелся хотя бы один школьный предмет, который заинтересовал его сына, потому что по всем остальным его оценки оставляли желать лучшего, и он понятия не имел, как заставить сына повысить уровень успеваемости. Отец решил, что ситуация улучшается. Но интерес Джеффа к мертвым животным начал выходить за рамки простого любопытства и перерастать в своего рода болезненную одержимость. Он стал высматривать на дороге трупы «убитых животных», которые столкнулись с автомобилем на широких проселочных дорогах, и приносить их домой. Следующие два года он несколько раз приносил трупы и разрезал их спереди, чтобы узнать, как те выглядят внутри.

Джеффри Дамер никогда самостоятельно не убивал животных. Часто бывает так, что люди, которые становятся серийными убийцами, проявляют садистские наклонности уже в детстве, мучая животных, – это общая отличительная их черта. В этом отношении Дамер был не похож на остальных. Он не проявлял жестокости, не интересовался страданиями животных или тем, как они реагируют на боль. Он проводил эксперименты только над трупами. Мальчик, который проявляет жестокость по отношению к живому существу, изучает, может ли причинить ему боль и к каким результатам это приведет, проявляет чувства по отношению к живому созданию, – отнюдь не нежные, жестокие, но все-таки чувства. Так можно легко обнаружить зарождающийся садизм. Дамера же интересовало не причинение боли живому существу, а исключительно холодное механическое вскрытие мертвого тела. Даже садизм, жестокий и безразличный, является проявлением жизни, в садизме можно найти его причину – это душа, которая интересует мучителя и которой он стремится причинить боль. Джеффа Дамера не волновала душа или чувства, только чистая механика – он хотел увидеть, как устроен живой организм. Он мог бы даже попытаться заново собрать его, предварительно разделив на части. Эта одержимость «механизмом» жизни, а не самой жизнью, типична для некрофила.

Дамер находил на дорогах сбитых автомобилями собак, лис, опоссума. Однажды он принес домой труп очень большой собаки, вроде сенбернара, оставил его на улице, чтобы плоть сгнила, а затем собрал кости и отбелил их. Он намеревался собрать скелет заново, но так и не нашел на это времени. Много лет спустя труп еще одной собаки прославится на всю Америку. Джефф принес его домой, а затем так объяснил свой поступок: «Я хотел посмотреть, как выглядят внутренности, и поэтому разрезал его». Позднее он водрузил голову этой собаки на шест, стоявший в лесу, видимо, как своего рода малопонятный даже ему самому ритуальный жест, и оставил его под открытым небом. Вскоре после этого соседи – Джим Клиппель со своей девушкой и его четырехлетний брат – гуляли по лесу и заметили это ужасное зрелище. Клиппель увидел, что тело собаки висит на сломанной сосновой ветке, полностью выпотрошенное, а внутренности обвиты вокруг самого дерева. Немного поодаль находилась насаженная на палку голова. Они были до глубины души потрясены этим чудовищным зрелищем. Клиппель рассказал обо всем своему другу Кларку Секарду, который на следующий день пошел в лес и все сфотографировал; именно это фото будет опубликовано в национальной прессе, когда шестнадцать лет спустя Джеффри Дамера арестуют.

На протяжении всего периода своих экспериментов они оставались преданными друзьями с собакой Фриски, которой на тот момент исполнилось восемь лет. Ему никогда даже не приходило в голову ни причинить вред Фриски, ни изучать труп какой-либо собаки, которую он знал лично. Был случай, когда Фриски играла с соседской собакой.

– Он был ростом примерно как этот стол, короткошерстный, похож на добермана, очень дружелюбный пес. Когда мимо проезжала машина, Фриски погналась за ним на улицу, обе собаки были вместе, рядом друг с другом, и эта машина врезалась в большую собаку и просто чудом проехала мимо моей. О боже, как же нам тогда повезло.

Джефф рассказал соседям, которым принадлежала собака, о случившемся, но препарировать ее он никоим образом не захотел.

Когда ему исполнилось шестнадцать лет, Джефф еще больше отдалился от своих школьных друзей. Билл Генри, Грег Роджерсон – все они постепенно отошли на второй план. Но, конечно, Дамер сам был в этом виноват. Он становился все более угрюмым, малообщительным; все чаще и чаще бывал пьян. Школьники иногда считают, что злоупотребление алкоголем является признаком зрелости, но постоянное пьянство, хоть они в этом и не признаются, пугает их. Часто пьяный Джефф заставлял их чувствовать себя неуютно, и они стали его избегать. Все, кроме одного. Именно в этот момент у него появился новый друг, который так же стремился сбежать от реальности. Джеффу Стиксу тоже было шестнадцать лет, и он, в числе других, продавал марихуану в старшей школе Ревира. Однажды во время обеда они с Дамером познакомились, и Стикс предложил ему покурить. С тех пор каждый день они вместе пили и накуривались, пили, как выразился Джефф Стикс, «пока наши носы не онемеют», и курили травку, чтобы довести себя до полного безразличия. Эта новая дружба вполне устраивала Дамера, потому что не предполагала ни эмоциональной привязанности, ни контакта с реальным миром. Наркотический дурман и алкоголь были пропуском к бездумному блаженству, и Дамер практически прекратил учиться в школе.

У Джеффа Стикса была одна привычка, которую не одобрял Дамер. Он любил быстро ездить на машине, искал собак, идущих по дороге, стремительно набирал скорость и давил их, явно получая от этого удовольствие.

– Я был просто поражен. За день он задавил четыре собаки. А сколько же всего собак он встретил на своем пути… он быстро ускорялся – и все, дело сделано. Последним стал маленький щенок, который вышел на дорогу, и я помню, как это было ужасно, он очень быстро набрал скорость, и собака перелетела через машину. Я оглянулся и увидел, как она с испуганным видом убегает оттуда. Не знаю, насколько сильно ему было больно, но, думаю, очень сильно. Меня из-за этого чуть не вырвало. Я сказал ему отвезти меня обратно и выпустить из машины.

Он навсегда запомнит укоризненный взгляд этого испуганного щенка. Глаза, которые с упреком и недоумением смотрят на тебя и тем самым заставляют невольно признать жизнь, теплящуюся в них. Доктор Хаят Уильямс в Лондоне однажды лечил убийцу, которого преследовала память о раненой горлице. Пациент утопил ее, чтобы избавить от страданий, но птица смотрела на него удивленным, непонимающим взглядом, пока он не довел дело до конца[21]. Тот факт, что Джефф Дамер запомнил глаза той раненой собаки, позволяет предположить, что он все-таки мог спасти от краха свою психику, потому что в этот момент в нем все еще теплились крупинки сострадания, которые зажгла одна небольшая трагедия. После этого они ослабели и начали пропадать, пока не потухли окончательно. В 1991 году одна из его жертв умерла с открытыми глазами, но тогда было уже слишком поздно для того, чтобы он мог увидеть в них укоризну или упрек; Дамер всего лишь отметил, что это было странно, так как у всех остальных глаза были закрыты.

Отныне отношения с Джеффом Сиксом ограничивались лишь совместным употреблением наркотиков. В семнадцать лет Дамер все еще был девственником и при этом так и не начал испытывать каких-либо эмоций. С момента исследования тела Эрика Тайсона прошло четыре года, и за это время он не установил никаких сексуальных отношений и не предпринял никаких попыток сексуального завоевания; никто не проявлял к нему интереса. Девушки, казалось, совсем не замечали его, хотя он был очень привлекательным юношей со светлыми волосами. К этому времени привязанность, которая еще существовала между его родителями, полностью исчезла: Джойс заставила Лайонела спать в одиночестве в своей каморке. Ситуация обострилась до такой степени, что общение между ними свелось лишь к взаимным оскорблениям. «Эта обстановка ожесточила наши сердца», – сказал одиннадцатилетний Дэвид Дамер. Тогда он даже не подозревал, как тяжело пришлось его брату.

Однажды школа организовала экскурсию в музей анатомии в Кливленде, и по крайней мере на одного из учеников эта поездка произвела настолько сильное впечатление, что намного превзошла намерения учителей. Дамер смотрел на горизонтально расположенные части человеческого тела, изучал, как оно устроено и как работает, и был абсолютно потрясен. Это было похоже на его собственные эксперименты со сбитыми на дороге животными, на те моменты, когда он оказывался так близко к самой сокровенной части другого существа, к его внутреннему устройству, к источнику и причине самого бытия, к некоему двигателю, который заставлял эти часы тикать. Теперь там, в музее, он увидел эти интимные, располагавшиеся внутри человека «детали», на них смотрели все, но по-настоящему их видел только он. Остальные, по-видимому, не осознавали важность этого момента и не ценили его. У них был иной путь, так откуда им этим интересоваться? А Джефф вглядывался в открывавшиеся перед ним горизонты.

В то время он стал все больше мастурбировать, иногда чаще трех раз в день. Для многих семнадцатилетних подростков в этом нет ничего удивительного, они страдают от обостренного либидо, которое нужно как-то успокоить. Но к тому времени большинство из них уже нашли способ открыть для себя сексуальные тайны совместно с другим человеком; те же из них, кто был предоставлен сам себе, подпитывали почву для развития своей фантазии. Джефф Дамер обнаружил, что существуют журналы, в которых демонстрируют обнаженных мужчин, и ему удалось их достать. Во время мастурбации он разглядывал фотографии, которые больше всего будоражили его: обычно это были изображения мускулистого торса и безволосой груди. Именно на области живота и груди он смотрел во время мастурбации, и в его сознании сформировалась фантазия о том, как однажды он прикоснется ладонями к такой груди, будет находиться рядом с ней, обладать ею. Его интересовал не человек, которому принадлежало тело – в действительности это могло стать изъяном или осложнением, – а качества самого тела. Он представлял себе не интимные отношения с возлюбленным, а интимные отношения с прекрасной и красивой вещью. На самом деле Джефф Дамер был настоящей мечтой порнографа, поскольку к тому времени он почти полностью лишился каких бы то ни было чувств.

Его фантазия стала просто логическим, но эмоционально пустым продолжением распространенной среди подростков неуверенности в том, что они смогут привлечь или удовлетворить партнера. Сколько мальчиков мечтают о девушке, которая была бы готова просто лежать и позволять им делать все, что захочется, трогать и исследовать ее тело, и которая при этом не станет жаловаться и требовать чего-то большего! Это является частью процесса обучения. По мере взросления, когда открываются удовольствия взаимной близости, эти фантазии утихают. Но вряд ли человек повзрослеет в этом плане, если его интерес ограничен лишь телом, а сам он безразличен к человеку, которому это тело принадлежит.

Параллельно с этим у Джеффа Дамера была и другая фантазия – заглянуть внутрь человеческого тела и изучить его. Две эти фантазии еще не объединились; пока он не думал о внутренностях мужчин, чьи фотографии созерцал во время мастурбации. Некрофильное влечение еще не было связано с сексуальным удовлетворением. Но оба объекта, о которых он постоянно фантазировал, возникли в один и тот же подростковый период, и несмотря на то, что появляться в его сознании они будут по отдельности, а не одновременно, возможность того, что один в конечном счете начнет подпитывать и усиливать другой, уже существовала. Другие воспоминания Дамера слились с его воображением – воспоминание о том самом интимном моменте в его жизни, когда рука хирурга трогала его кишечник, чтобы удалить грыжу, и его собственный тайный мир – серьезная и глубокая концепция его фантазии о «Стране Бесконечности», обещающая абсолютную и нерушимую конфиденциальность.

Один мужчина, который бегал по утрам, во время пробежки регулярно появлялся перед домом Дамеров № 4480 на Вест-Бат-Роуд. Джефф каждый день наблюдал за ним. Этот человек обладал очень сильным и впечатляющим телосложением, и именно к такому телу Джефф хотел бы прикоснуться, но как он смог бы устроить подобную встречу? И даже если бы она состоялась, что бы он делал дальше? Едва ли он мог пригласить этого незнакомого человека лечь рядом и предложить ему ласкать свое тело. Это невозможно, так это не работает. В любом случае он не хотел кого-то просить: он желал, чтобы этот человек полностью подчинялся ему, не сопротивляясь, даже преклонялся бы перед ним. Он фактически хотел поймать его. Но был только один способ сделать это. Он должен каким-то образом совершить на него нападение и заставить этого человека потерять сознание. Затем он потащит его в лес и ляжет рядом с ним или на него. Он сможет поцеловать этого мужчину даже без его ведома. И вот однажды он взял в руки бейсбольную биту и стал ждать этого мужчину возле дороги, по которой тот обычно пробегал. Джефф был готов претворить этот план в жизнь. Но провидение каким-то образом повлияло на незнакомца, и в этот день он не вышел на пробежку, а взволнованный мальчик со своей бейсбольной битой и своими фантазиями вернулся домой. Но он ничего не забыл.

Глава 3

Фантазии

– Я не знаю, почему это началось. У меня нет однозначного ответа на этот вопрос. Если бы я знал истинные, настоящие причины, из-за чего это началось, еще до того, как все произошло, вероятно, я бы ничего подобного и не совершил.

Самый простой ответ – допустить, что исчезновение личности Дамера и его преступления произошли в результате безрассудного, повсеместного потакания фантазийной жизни, которую следовало держать под контролем. Но, к сожалению, вопрос все равно остается без ответа, потому что фантазия – это не источник проблемы, а инструмент, с помощью которого эта проблема решалась хотя бы какое-то время. Мы должны смотреть глубже. Дамер никак не мог знать «истинные, настоящие причины», потому что они были предшественниками его фантазий, а сами фантазии, в свою очередь, появились, чтобы нейтрализовать и сдержать их. Если мы проследим эволюцию этих фантазий до более ярких и более отчетливых образов, нам нужно продолжать надеяться, что мы сможем постепенно снимать пласт за пластом, которые в защитных целях наслоились на расшатанную психику. Не существует быстрого пути; эта дорога постоянно изгибается и иногда заводит в тупик. Но если мы создадим картину, даже несмотря на то, что она будет неполной и появится перед нами лишь на короткое время, эта загадка может быть разгадана.

Во-первых, важно понять, что в фантазии как таковой нет ничего плохого. Для младенца это полезный фундамент и опора, от которой он отказывается только потому, что сама реальность становится для него более заманчивой и интересной. Для взрослых она является источником воображения и поэзии, художественного творчества и выдающихся устремлений. У Гойи есть знаменитое высказывание, в котором заключена дилемма, лежащая в основе этой книги. «Фантазия, покинутая разумом, порождает невероятных монстров, – писал он. – Вместе с ним она мать искусств и источник созданных им чудес»[22]. В случае Дамера совершенно очевидно, что фантазии шли не рука об руку с разумом, а вступали с ним в противоборство. В конечном итоге они стали для него более реальными, более ценными, более важными, чем сама реальность.

Фантазия – это царство Диониса, бога энергии, безумия, свободы и хаоса. Дионис высвобождает ограниченное «я», позволяет ему уйти от запретов и подчинения и отказаться от порядка. Вот почему он считается богом драмы, обмана и притворства. Актеры выходят за рамки самих себя, чтобы заработать себе на жизнь, а фантазеры – чтобы освободиться, но занятия их похожи, и покровитель их один и тот же. Дионис также считается богом секса и зрелищ, неконтролируемых побуждений и скрытых желаний. Он стоит выше реальности и во многом является богом того, что заразило голову Джеффа Дамера. Сексуальные отклонения Дамера, которые родились в его сознании в середине подросткового возраста, были продуктом дионисийского воображения, рожденного разочарованием и недовольством, а также необходимостью создания для себя лучшего жизненного сценария, в который бы он вписывался.

Большинство фантазий настолько своеобразны и неосуществимы, что никогда не претворяются в жизнь, и в итоге хозяева уносят их с собой в могилу. «Это хорошо для общества, – писал Вильгельм Штекель, – что мы не знаем всех фантазий, которые сознательно, полусознательно или бессознательно сопровождают каждое эротическое пристрастие»[23]. Далее Штекель утверждал, что мы были бы поражены, если бы о них узнали. Трагедия данной истории заключается в том, что мы их знаем, и мы действительно поражены. Воображение Дамера оказалось открытым, как книга, и те люди, с помощью которых он питал свои фантазии, поплатились за это жизнью.

Сексуальная фантазия обычно влечет за собой мастурбацию и, как правило, ею и удовлетворяется. Для этого мастурбация не просто простительна, а подходит идеально. Это необходимый предохранительный клапан, без которого общество могла бы захлестнуть невообразимая неожиданно освободившаяся энергия. Пока импульс этой энергии остается в фантазийной жизни, он всемогущ и свободен; все будет происходить так, как того хочет мастурбирующий, неограниченно и раскрепощенно, без раздражающих непредвиденных обстоятельств реальной жизни. Но, поскольку в фантазиях возможно все, а в реальности существуют ограничения, нужно строго разделять эти области; нельзя позволять им перетекать друг в друга. Реальность отравляет источник фантазии, тогда как фантазия, попадая в реальный мир, несет с собой разрушение.

Жестокий парадокс состоит в том, что свобода, присущая фантазии, в некотором смысле создает свою собственную тюрьму, поскольку отрицает богатое многообразие реального мира и заменяет его бесплодными, неосуществимыми ограничениями, которыми характеризуется навязчивая идея. Не стоит завидовать человеку, который обладает тайной фантазийной жизнью, и не стоит поклоняться Дионису. «Сознание настолько погрязло в разочаровании, что оно похоже на крошечную комнату без окон»[24]. К своим семнадцати годам Джефф Дамер был уже надежно заперт в этой крошечной комнате, и для общей безопасности он и должен был там оставаться. Этим он очень похож на свою мать, которая попала в ловушку эгоцентризма и оказалась беспомощна в борьбе с раздражающими условиями реальности. В конце концов, в фантазийной жизни есть что-то абсолютно эгоистичное. Она не предполагает того, что удовольствие можно с кем-то разделить. Джефф Дамер не думал о том, что можно провести время с мужчиной, выходящим на пробежку, – для него тот был предметом мебели в его личном спектакле.

1978 год стал для него во всех отношениях неудачным. Дом № 4480 на Вест-Бат-Роуд задыхался от ссор и неприязни; Лайонел Дамер вспоминал этот период как «преимущественно депрессивное и болезненное существование». Незадолго до Рождества они с Джойс решили подать на развод. Весь прошлый год они пытались спасти брак, посещая профессионального консультанта, но безуспешно. Последней каплей стало то, что в сентябре Джойс уехала из штата на похороны отца и там изменила мужу с кем-то еще. После этого они приняли решение о разводе и рассказали об этом Джеффу и Дэвиду, подчеркнув, что хотят сохранить мирные отношения. Но Лайонел, несомненно чувствуя себя уязвленным и униженным из-за открывшегося факта неверности, похоже, передумал, и дома снова начались скандалы. Джойс получила заказное письмо от адвоката, где говорилось, что у нее есть неделя, чтобы съехать из дома. Они часто ссорились, угрожали друг другу на глазах у мальчиков. Лайонел сказал сыновьям, что их мать сошла с ума, после чего она изо всех сил старалась контролировать себя и сохранять спокойствие, чтобы доказать, что он неправ, – а это, в свою очередь, до крика раздражало его. В конце концов было решено, что Лайонел сам покинет дом, в котором жила семья; он собрал вещи и переехал в мотель «Огайо», в доме № 2248 на Норт-Кливленд-Массилон-Роуд, примерно в шестнадцати километрах от прежнего жилья.

Суд постановил, что миссис Дамер должна пройти психологическое обследование в городе Акрон, штат Огайо. Лайонел отправил психологу подробные записи истории ее психического состояния и пристрастия к лекарствам, но он мог этого и не делать, поскольку, разговаривая с доктором, она и так находилась в состоянии крайнего нервного возбуждения. Психологу сообщили и о нервных срывах, и о пребывании в психиатрическом стационаре, а также о ее отказе делить с Лайонелом супружеское ложе (она рассказывала соседке, что муж «ненасытен»). Доктор отметил, что Джойс Дамер страдает очень серьезными проблемами: постоянно расстраивается, злится и крайне требовательна в межличностных отношениях. Она вольно интерпретирует мотивы поведения окружающих и, похоже, отрицает их право критиковать ее собственное поведение и оценивать, как оно влияет на них. Недавно она «нашла себя», посетив собрание женщин в Центре психического здоровья, писал доктор, но несмотря на то, что мистер Дамер был готов искать дополнительную профессиональную помощь с целью сохранения их брака, сама она к этому же не стремилась. Казалось, Лайонел искренне недоумевал, почему Джойс так настаивает на разводе. Что еще более важно, они волновались, с кем в таком случае останется Дэвид и где он будет жить, но никогда не думали, что произойдет с Джеффом или где будет жить он.

Джеффу было почти восемнадцать лет, и, возможно, он был уже достаточно взрослым, чтобы заботиться о себе самостоятельно, но здесь важно, что с ним даже не посоветовались по этому поводу. Дамеры оказались настолько поглощены своим конфликтом, что не заметили, как сильно их старший сын теперь абстрагировался от окружающего мира.

– Возможно, я начал закрываться во время бракоразводного процесса, – сказал он, словно забыв на мгновение, как глубоко он был погружен в себя еще до этих событий. – Это был мой способ избавиться от тягостных мыслей: просто занять удобную позицию или притвориться безразличным, чтобы избавиться от боли, которую я чувствовал из-за развода. Может, тогда все и началось. И это было эффективным, это сработало.

Дэвид был больше расстроен из-за развода, так как был моложе, проще и менее замкнутым. Джефф же отреагировал в типичном для него ключе – изолировавшись. Он все больше и больше пил, почти всегда в одиночестве. Один из учителей старшей школы Ревира однажды увидел его сидящим на траве возле стоянки, в коричневом бумажном пакете – двенадцать банок пива, три из которых он уже опустошил. Учитель, мистер Смеско, сказал Джеффу, что не стоит приносить алкоголь в школу и что он вынужден об этом сообщить. Джефф ответил, что у него «много проблем», о которых знает помощник директора, мистер Кунгл. Оба преподавателя считали, что «проблемы» связаны с разводом родителей. Но они не знали, что помимо этого Джефф боролся с жуткими мыслями. Мистер Смеско не мог не заметить, что глаза мальчика блестели и были налиты кровью и что выглядел он «мрачным и подавленным». Нечасто в ходе обычного разговора учителя замечают такую деталь в настроении.

Чудо, что Джефф вообще окончил школу. Однако в Соединенных Штатах провал не считается таковым, если существует приемлемый способ его замаскировать, и в данном случае все признали лишь то, что Дамер был недостаточно успешен в учебе; другими словами, он бы мог сдать экзамены с отличием, если бы действительно старался. Джеффа знали как умного мальчика, способного воспринимать информацию, которую могли бы и не усвоить другие ученики – его IQ составлял 117 пунктов. Но его способность к восприятию равнялась нулю, да и вовлеченность была такой же. Несмотря на то что он был способен поприветствовать человека и немного с ним поболтать, его эмоциональная изоляция уже стала непреодолимой. Таким образом, к выпуску из школы он подошел с очень плохими оценками, из-за которых, по закону, его должны были исключить.

Следующим громким событием была одна из священных американских традиций – выпускной вечер. Кульминация учебы в старшей школе – выпускной бал – это вечеринка, танцы, праздник, посвящение и, прежде всего, негласный переход во взрослую жизнь. Каждый мальчик должен пойти на «свидание», а каждая девочка ждет, что ее пригласит самый интересный или самый гламурный парень в школе, как правило, спортсмен. Дамер отнюдь не был спортсменом, но из-за своей привлекательной, хоть и еще мальчишеской, внешности, тем не менее, являлся неплохой партией. Его недостатками были неспособность оставить свой след, так что у девушки не появилось бы веских причин гордиться тем, что она держит его за руку, и всем известное пьянство. Сам Джефф ни разу не ходил на свидание с девушкой и никогда этого не хотел. В мае ему исполнилось восемнадцать, но он оставался абсолютно неопытным в этих делах. Ему не очень хотелось идти на бал, но пришлось; традиция не допускала свободного выбора – добровольное отсутствие казалось немыслимым. Поэтому остальным пришлось искать девушку, которую Джефф Дамер мог бы пригласить на выпускной.

Двое его одноклассников, Майк Костлоу и Линн Соквел, нашли решение. Они подошли к шестнадцатилетней девушке по имени Бриджит Гейгер и спросили ее, не хочет ли она пойти на свидание с Джеффом. Бриджит не была с ним знакома, но слышала, что он чрезмерно употребляет алкоголь, и отнеслась к предложению настороженно. Она сказала, что согласится, только если он пообещает не пить, и так они пришли к договоренности.

Джефф появился в ее доме не одетым в смокинг, считавшийся непременным условием этого ритуала; она же, в свою очередь, надела длинное вечернее платье и выглядела очень красиво. Он ужасно нервничал и, пытаясь прикрепить корсажный букетик к ее платью, трясся, словно боялся прикоснуться к ее коже. В конце концов, миссис Гейгер пришлось самостоятельно приколоть цветы к платью дочери. Всем было ясно, что этот застенчивый светловолосый молодой человек впервые идет на свидание. Сначала они поужинали в дорогом ресторане, а затем отправились на выпускной, который проходил не в старшей школе Ревира, а в городе Акрон, штат Огайо. Джеффу сказали, что он должен доставить Бриджит домой не позднее часа ночи.

Для Бриджит выпускной бал почти было превратился в досадную катастрофу: сразу вскоре после их прибытия Джефф куда-то исчез. Из-за его ужасных манер она чувствовала себя словно судно, которое выбросило на мель, и жалела, что пошла с ним. По правде говоря, он любой ценой стремился избежать привычных церемоний и ожиданий, напрямую связанных с балом. Он боялся, что о нем начнут судачить, но в то же время знал, что окружающие никогда не отличались проявлением благосклонности по отношению к нему. К несчастью, Бриджит начала искать Майка и Линн, чтобы попросить подвезти ее домой, потому что она осталась без кавалера, но затем внезапно появился Джефф и заявил, что он не наелся за ужином, отправился искать «Макдоналдс», чтобы купить себе чизбургер, и заблудился. Он отсутствовал большую часть вечера и был явно пьян. Четверо из них ушли оттуда вместе и, прежде чем вернуться домой, зашли в бар в Бате. Джефф привез Бриджит домой к одиннадцати вечера, хотя у нее оставалось еще два часа. Он пожал ей руку и пожелал спокойной ночи. Если она и ожидала, что он поцелует ее, то напрасно.

На протяжении этого периода времени в Ревире – экзамены, окончание учебы, выпускной бал – подготовка к разводу Дамеров шла полным ходом. Джефф притворялся, что ему все безразлично, и на вопрос Майка Костлоу о разводе пренебрежительно пожал плечами, но на самом деле это сильно подорвало его состояние. Хаос, царящий в доме, имел другие, более потенциально опасные последствия. Отец Джеффа жил в мотеле, а мать часто уезжала навестить родственников в Висконсине и забирала с собой Дэвида. Иногда Джефф был предоставлен самому себе, и его воображение пускалось во все тяжкие. Момент, когда его фантазии могли вырваться на свободу и стать видимыми, быстро приближался.

Однажды троица, вместе ходившая на выпускной вечер – Майк, Линн и Бриджит, – а вместе с ними еще один или два человека, собралась в доме Дамеров, чтобы устроить спиритический сеанс. Джефф утверждал, что в доме обитают привидения и дух предыдущего владельца можно вызвать с помощью предельной концентрации и силы воли. Безобидная чепуха, которая, тем не менее, казалась пугающей при выключенном свете. Для Линн темнота оказалась слишком гнетущей: она закричала, когда что-то зашевелилось между сидящими за столом, а Бриджит вскочила и сказала, что уходит. Один из парней вышел и отвез ее домой, и это был последний раз, когда она видела Джеффри. Вскоре спиритический сеанс прервал вернувшийся доктор Дамер, который заставил всех уйти.

В следующий раз дом посетил Джефф Сикс, после чего пропали некоторые драгоценности. Лайонел подал заявление в полицию – были украдены три кольца и браслет общей стоимостью более тысячи долларов, – после чего Джеффу наотрез запретили принимать гостей. Однажды вечером он пошел выпить с Майком и Джеффом Сиксом, и, когда парни высадили его возле дома № 4480 на Вест-Бат-Роуд, доктор Дамер вышел из дома и начал ругаться с Джеффом. «Я говорил тебе не болтаться с этими ребятами», – заявил он. Позже те же двое снова пытались наладить контакт с Джеффом, но Лайонел, открывший дверь, отказал им, заявив, что они плохо влияют на его сына и что Джефф не хочет иметь с ними ничего общего. Майк возразил, что предпочел бы услышать это от самого Джеффа, но доктор Дамер отклонил его просьбу. Ирония заключалась в том, что Джефф говорил с парнями о своем интересе к сохранению и воссозданию смерти с помощью таксидермии и насторожил их своим настойчивым интересом к ней. Если и могло возникнуть какое-то вредоносное влияние, то оно исходило скорее от Джеффа, чем от его гостей.

Когда Джефф закончил школу, Джойс пригласила на праздничный ужин его дедушку и бабушку, – она хотела, чтобы они все вместе обсудили его будущее. Помимо красивого жеста это был практически единственный раз, когда кто-то волновался по поводу дальнейшей судьбы Джеффа. Лайонел подчеркнул: развод настолько истощил его банковский счет, что теперь он не может позволить себе отправить Джеффа в колледж. Дедушка и бабушка предложили самостоятельно оплатить его учебу, если Джефф улучшит свои оценки. Было решено, что он должен поступать в Университет штата Огайо и начнет посещать общие курсы в сентябре. Джефф был крайне удручен и отнесся к решению абсолютно без энтузиазма.

Дело о расторжении брака слушалось в суде общей юрисдикции в июле 1978 года, и развод был разрешен на основании «грубого пренебрежения своим долгом и крайне жестокого отношения» Лайонела Дамера по отношению к своей жене. Несмотря на попытки Лайонела доказать, что жена не сможет справиться с опекой, несмотря на чувство несправедливости, которое терзало его в течение долгого времени, Дэвида оставили с Джойс.

Возможно, до сих пор в этом рассказе оставалось незамеченным, что именно Дэвид был объектом глубокой привязанности своего отца; эти чувства были прямо противоположны досадному разочарованию старшим сыном. Потеря Дэвида глубоко ранила Лайонела. Ему предоставили «разумное право на посещение» сына, но также был наложен судебный запрет, который не позволял ему появляться в доме без предварительной договоренности. В соглашении также оговаривалось, что жена не имеет права перевозить ребенка «на постоянное место жительства за пределы юрисдикции суда без предварительного разрешения мужа или постановления суда». Джойс не могла просто взять и похитить Дэвида, когда ей этого захочется.

Помимо алиментов в размере 400 долларов в месяц Лайонел обязан заплатить Джойс сумму 23 500 долларов за ее долю в доме № 4480 на Вест-Бат Роуд, получив которую, она должна была покинуть дом; в случае невыплаты она могла остаться. У нее были права на автомобиль «Олдсмобил» 1968 года (три года назад она научилась водить машину), и Лайонел сделал ее собственником автомобиля. Ему оставался «Форд» 1972 года, на котором он и ездил. Далее следовал огромный список наименований предметов обстановки, которые становились исключительной собственностью Джойс Дамер: диваны, стулья, столы, занавески, кровати, тостер, стол для пинг-понга, стереоаппаратура, гриль для барбекю и тому подобные вещи, перечисленные на двух страницах. Мужу достались плита и холодильник, а также занавески в игровой комнате. Этот печальный документ, вероятно, сотни раз на дню составляют во всем западном мире: опись и мелочный раздел предметов обстановки призваны константировать окончательный крах отношений.

24 августа Джойс загрузила вещи в машину и увезла Дэвида с собой в Висконсин вопреки постановлению суда. Ее сестра сказала, что она якобы боится, что Лайонел может что-то им сделать. Говорят, что и Джеффа упрашивали поехать, но он, как обычно, находился в оцепенении. Поэтому Джойс уехала, чтобы никогда не возвращаться, убедив при этом Джеффа не рассказывать отцу о содеяннном.

Джефф остался в доме один. В холодильнике, кроме двух литров молока, не было ничего. Некоторые продукты хранились в кладовой уже два года. В доме царил беспорядок. В гараже не было машины. Джефф Дамер оказался в изоляции как в эмоциональном смысле, так и в буквальном. Только через несколько недель его обнаружил отец, у которого не было в мотеле телефона и который по решению суда не имел права посещать дом. Он понятия не имел, что Джойс уехала. Узнав об этом, он сразу же въехал в дом со своей новой подругой Шари Джордан – с ней он познакомился несколько месяцев назад в клубе «Спрингсайд Рэкет», где она брала уроки тенниса. Шари была обаятельной, уверенной в себе, с большим сердцем и пышной грудью. Ее поразило чудовищное состояние дома и ужаснуло, что можно оставить кого-то в таком месте без присмотра – в доме не работал даже холодильник. Джефф выглядел дезориентированным и растерянным сиротой. Он явно испытал облегчение, когда отец и Шари переехали, и Шари приступила к уборке дома.

С Джеффри и Дэвидом она познакомилась в мотеле в Огайо еще несколько месяцев назад: Лайонел хотел представить мальчикам свою новую подругу. Шари была поражена, что братья оказались совсем не похожи друг на друга – в то время как Дэвид был харизматичным и общительным, Джефф оказался закрытым, замкнутым, показательно вежливым и чрезвычайно тихим. «Мне было всем сердцем жаль его», – говорила она.

Знакомство случилось в мае. А одного в доме его оставили в сентябре. Все обстоятельства и события, которые случились с ним за тот период, привели к тому, что Джеффри Дамер оказался в крайне нестабильном вакууме. Школу посещать не нужно, а учебный семестр еще не начался. Нет семьи, которая занимает тебя безопасным и привычным образом. Нет друзей: немногих из тех, кто все еще хотел тебя видеть, прогнали. Не было у Джеффа и хобби, он не занимался спортом или вообще хоть чем-нибудь, чем можно заполнить свой день. Не стоит еще раз упоминать и развод родителей – они расстались, и рассмотрение дела в суде было лишь формальностью, подтвердить то, что уже давно произошло. Еще до того как Джойс собрала вещи и уехала, она часто забирала Дэвида и ездила навестить свою семью в Чиппева-Фолс, штат Висконсин. В таких случаях Джефф Дамер был полностью предоставлен самому себе, и у него не было никаких дел или амбиций, кроме фантазий, питавших его разум. Больше всего ему требовалась надежно и стабильно устроенная жизнь, система приоритетов, могущая удержать его от блуждания в своей Стране Бесконечности, обязательства и обязанности, которые бы останавливали его. Даже посещение школы хорошо его дисциплинировало. Теперь, когда все это исчезло и все связи оказались разорваны, хрупкая хватка его рассудка ослабла.

Никто не догадывался, что его захватили фантазии демонических масштабов, иначе его бы не оставили одного ни на минуту. Когда Лайонел и Шари обнаружили его бесцельно стоящим посреди пустого дома в конце лета, они не могли знать, что однажды июньской ночью эта жуткая фантазия наконец вырвалась в реальный мир и оставила след на всей его последующей жизни.

Джефф не забыл мужчину, который пробегал мимо его дома. Теперь у него появилось куда больше времени, чтобы думать о нем, размышлять, представлять их встречу, которая могла бы увенчаться успехом. Он мастурбировал, мечтая об этом, и после того, как достигал удовлетворения, мысли на какое-то время отступали. Но ненадолго. Они становились все более навязчивыми, все более настойчивыми. Через неделю одиночества Джефф обнаружил, что эти мысли приходят в голову по несколько раз в день, и, вспомнив этого мужчину, понял, что с пятнадцати лет его фантазии сосредоточены на человеке, который ничего об этом не знает и который, возможно, даже уже умер. Думают ли парни его возраста о таком, когда мастурбируют? Скорее всего, нет; они думают о девушках или об обнаженных женщинах, которые отвечают им взаимностью. А если они думают о других мальчиках, то, вероятно, уже тискались с ними и занимались сексом, который произошел случайно, в результате этой «возни». Мечтают ли парни-гомосексуалы о сексуальном общении и любви? Он понятия не имел. Он знал только, что в его фантазиях секса было меньше, чем исследований, любви меньше, чем обладания. Иногда в них было даже убийство человека в попытке удержать его. Это было абсурдно, и он это знал. Это было стыдно, нереально, бессмысленно. Но также необходимо – что-то сжималось под ребрами и в паху, требуя разрядки. И вот он мастурбировал, а мысли на время исчезали.

Возможно, это будет автостопщик, представлял он. Красивый парень с красивой грудью, которого он увидит на обочине дороги, пригласит к себе, ну, и кто знает, что дальше? Он месяцами думал об этом автостопщике, рассказывая себе историю, которая имела выбранное им завершение. Но этого, конечно, не происходило – просто не могло произойти, потому что это была фантазия. Кроме того, у него не было машины, а в той сельской части штата Огайо он ни разу не видел идущего вдоль дороги человека, ни разу с тех пор, как эти мысли появились. И было бы бессмысленно его искать. Подобные вещи не происходят в реальности, это просто грезы и мечтания. Тем не менее он не прекращал об этом думать, мысли летели, по его словам, «как стрелы из ниоткуда, поражая разум», и он лелеял их, взращивал снова и снова. Он не читал литературы, которая могла зародить такие фантазии, не находил идеи в фильмах или книгах; они сами по себе приходили в его голову, из ниоткуда, и, насколько он мог судить, он сам их создал. Скорее всего, они вообще не пришли в его голову, а родились в ней.

Стоял теплый летний день середины июня, когда Джефф решил ненадолго выйти из дома. Он спросил отца, может ли он одолжить синий «Форд», чтобы сходить в кино; он отвезет Лайонела в мотель «Огайо» и вернет машину на следующий день. Лайонел согласился, и Джефф уехал из мотеля в середине дня.

Примерно в пять часов, проезжая по шоссе, Джефф увидел его. Там, на противоположной стороне дороги, по направлению к нему шел автостопщик. На вид ему было около девятнадцати лет – примерно ровесник Джеффа, которому в прошлом месяце исполнилось восемнадцать. Он был одет в джинсы и теннисные туфли, но из-за жары снял рубашку. Это была самая важная, самая соблазнительная деталь. Грудь парня была открыта, и, видимо, ее даже можно было потрогать. У него были каштановые волосы до плеч, и он неплохо выглядел. Он поднял руку с большим пальцем вверх для голосования, но на этом участке дороги почти не было автомобилей. Джефф продолжал ехать вперед, размышляя. Его фантазии проснулись и явились прямо перед ним. Может, ему стоит попробовать? Казалось, все это подстроено специально, подготовлено именно для него. Раньше он никогда не встречал автостопщиков; он мог и не заметить парня, если бы на том была рубашка; в доме никого не осталось, так что он никого не побеспокоит; впервые он находился один в машине; все встало на свои места. Это же очевидно! Каким-то таинственным образом к нему прислали автостопщика! Обстоятельства складывались слишком идеально, чтобы противиться замыслу. Но тем не менее он сильно нервничал.

Джефф развернулся и догнал автостопщика. Он сказал, что никуда особо не собирается, но если тот хочет, то они могут пойти к Джеффу домой, выпить пива и выкурить косяк. Его родные уехали, поэтому их никто не потревожит. Молодой человек, представившийся как Стивен Хикс родом из Иллинойса, согласился и сел в машину. Через какое-то время он, конечно же, собирался пойти домой. Джефф думал о том, что он будет делать, и испытывал практически вуайеристскую дрожь, глядя на тело этого мужчины и представляя, как он ласкает его: парень был похож на картинку в одной из тех книг, но все же реальный! Идея завоевания или соблазнения не входила в его импровизированные планы; подобные замыслы не вписывались в «мебельную» концепцию фантазий Джеффа Дамера. Было бы, конечно, лучше для всех, если бы так и случилось: завоевание и соблазнение – относительно естественные амбиции, которых большинство людей достигает без насилия. Но в его голове снова промелькнул спектакль, концовкой которого были смерть и единоличное владение этим телом. Он пытался вытеснить эти мысли, изгнать, но в его голове постоянно шла борьба.

Они поехали в дом № 4480 на Вест-Бат-Роуд. Фриски обрадовалась, что Джефф вернулся домой. Собака быстро успокоилась, и ребята отправились в комнату Джеффа. У него оставалось немного марихуаны из запаса, которым обеспечил его Джеф Сикс, но Стивену курить не понравилось. А вот пива он выпил с удовольствием. Джефф хотел начать заигрывать с ним, но не знал, как это сделать. Вскоре стало ясно, что Стивен не гомосексуалист: он противился любым попыткам заговорить на сексуальные темы и рассказал, что только что отпраздновал девятнадцатилетие и собирается навестить свою девушку. Тогда все окончательно стало очевидным. Джефф хотел попросить его раздеться, но не решился. Это был первый раз, когда он имел возможность удовлетворить свои гомосексуальные фантазии, но просто-напросто не мог этого сделать. Он был напуган. Наверняка его отвергнут, а затем он останется с этими ужасными, навязчивыми мыслями в одиночестве.

Все эти разговоры о девушках, устремлениях и будущем подействовали на Дамера как ржавые тиски, и в результате его сознание устремилось навстречу взрыву и катастрофе. У него-то будущего не было, он не развивался; он обречен сидеть в этом доме и отравлять свою жизнь страшными мыслями. Ему нужно срочно удержать этот момент и заставить происходящее развиваться согласно его воле; хотя бы раз попытаться что-то контролировать и быть самим собой, каким бы он ни был. Ему понравилось находиться в компании Стива, и он вожделел его тело, так почему он должен быть отвергнут?

Пару часов они выпивали и болтали, затем Стивен Хикс поблагодарил Джеффа и сказал, что ему пора уходить, пока не стемнело. Волна разочарования внутри Джеффа росла до тех пор, пока не заполнила его ноздри и не поднялась к вискам. Он не уйдет. Он не может уйти. Джефф не позволит ему уйти.

Он спустился в подвал и взял двадцатисантиметровую штангу без гирь на конце. Когда он поднялся наверх, Стивен все еще сидел в кресле, спиной к двери. Дамер неожиданно с силой ударил его штангой по голове. Стивен изумился, но отреагировал. Произошла быстрая драка, и Дамер ударил его во второй раз, после чего Стивен потерял сознание. Дамера охватили паника и возбуждение, страх и нетерпение, его действия были вызваны всплеском эмоций, отныне недоступных для нашего разума. Он начал душить штангой обмякшее тело Стивена Хикса, пока тот не перестал дышать.

Как только он перестал тяжело дышать, Дамер аккуратно снял с него одежду, чтобы явить красоту, так волновавшую его. Он провел руками по груди, погладил ее, поцеловал, а затем лег рядом с телом. Наконец, он встал над трупом и начал на него мастурбировать.

После этого на него обрушилась реальность. «В ту ночь я чуть не сошел с ума от страха, – вспоминал он. – Я не знал, что делать. Я дошел до такой крайности». Когда стемнело, он вытащил тело на улицу во двор, затем затащил его под дом, оставил там и вернулся обратно. Заснуть он не смог. Его сердце бешено колотилось, он паниковал из-за того, что совершил, думал, как это можно исправить. Ему придется каким-то образом все скрыть. Это казалось невозможным; людям, он знал, снятся кошмары, связанные с убийствами, нежелательными трупами, их обнаружением и следующей за этим ответственностью – скверные сны, другими словами, – и с ним произойдет то же самое, но в реальной жизни. Он должен полностью уничтожить улики, ни больше ни меньше; все остальное подождет.

На следующий день он купил большой нож, а когда вернулся, сразу же направился прямиком к телу Стивена, лежавшему под домом. Так называемый «подпол» – практически то же самое, что подразумевает его название, это неиспользуемое место под домом, в которое можно заползти. Похоже на пространство, которое остается между сваями, когда на них стоит дом; чаще всего такое случается, если дом построен на наклонной поверхности. В доме № 4480 на Вест-Бат-Роуд можно было стоять в конце прохода, который становился все ниже по мере того, как двигаешься вперед, пока в итоге пол и земля не соприкасались друг с другом. Именно там Дамер и приступил к расчленению и уничтожению тела Стивена Хикса. Сначала он отрезал руки и ноги, а затем голову. В жалком, жестоком подобии экспериментов, которые он проводил со сбитыми на дороге животными, он разрезал живот, чтобы посмотреть, как выглядят внутренности – при этом вытекло много крови, впитавшись в землю. (Лишь намного позже истинная цель и назначение этой операции будут раскрыты и окажутся чем-то бо́льшим, нежели праздное любопытство.) Он поместил разные части тела в три трехслойных мешка для мусора, а одежду и удостоверение личности на имя Стивена Хикса сжег в бочке для мусора за обрывом, примерно в сорока метрах от дома. Мешки для мусора он пока оставил под полом.

Весь следующий день Дамер провел в раздумьях. Он был в отчаянии от того, что наделал, а также испытывал ужас при мысли о том, что все откроется. Постепенно его начинала мучить совесть. В конце концов он принял решение, что сбросит останки в овраг примерно в шестнадцати километрах от дома, поздно ночью, когда никто его не увидит. Набравшись смелости и выпив пива, он положил пакеты на заднее сиденье машины и уехал. На часах была середина ночи.

В три часа ночи Дамера начал преследовать полицейский автомобиль, и его попросили остановиться. В машине был только один полицейский – они с Джефом оказались вдвоем на пустой проселочной дороге. Офицер вызвал подмогу, и вскоре после этого на место происшествия прибыл еще один автомобиль. Они видели, как он поворачивал налево с центральной части дороги, то есть делал это не совсем правильно. Не мог бы он немного отойти? Джефф сделал как велено; затем они потребовали, чтобы он обошел машину, потому что хотели его протестировать – приложить палец к носу и идти по прямой линии. С обеими задачами он, на радость полицейские, справился. (Это было до того, как появились алкотестеры.) Однако на этом испытание не закончилось. Один из офицеров направил фонарик на заднее сиденье машины и увидел там большие пластиковые пакеты.

«Что это за запах?» – спросил он.

Джефф объяснил, что в пакетах бытовой мусор, который он хотел вывезти на городскую свалку. Почему так поздно? Потому что его родители сейчас переживают сложный развод и он не может уснуть; он думал, что поездка на автомобиле заставит его забыть обо всем.

Офицеры были готовы в это поверить и не стали проводить дальнейшее расследование. Не успокойся они этим, одиссея Дамера, конечно, вовсе бы не состоялась: в местной прессе просто появилась бы очередная заметка о еще одном убийстве, целью которой было встряхнуть общественность. Но даже в этом случае для семьи этого молодого парня-автостопщика было уже слишком поздно. Если кто и размышлял об этом больше других, так это полицейский, остановивший Дамера той ночью. Тринадцать лет спустя на допрос Дамера полицейское управление штата Огайо отправит в Милуоки того же человека. Полицейский Ричард Манси уже станет лейтенантом Манси; он будет пребывать в глубоком шоке, когда просмотрит протокол этого ночного происшествия и обнаружит, что именно он тогда остановил Дамера на шоссе.

Джеффу выписали штраф за опасное вождение и отпустили домой, в общей сложности он провел с полицейскими полчаса. То, что он сделал потом, было крайне странным и тревожным. Он положил пакеты обратно под пол, а затем открыл их, чтобы найти голову. Достав ее, он отнес ее наверх в свою спальню. Положил голову на пол и, глядя на нее, начал мастурбировать. Сейчас она принадлежала ему, его спутник и утешение – эта отрубленная голова; его фантазия стала реальностью, его собственным, личным возбудителем, и, когда он стоял там и двигал рукой, пытаясь таким неестественным способом успокоиться, восемнадцатилетний мальчишка из уединенной сельской местности штата Огайо сделал первый шаг на пути к безумию.

* * *

Следующей ночью Дамер вытащил мешки с туловищем и конечностями Стивена Хикса и затолкал их в широкую глубокую дренажную трубу на заднем дворе, а затем засыпал землей. Он не мог придумать, что еще можно с ними сделать, и все время задавался вопросом, придется ли их когда-нибудь оттуда доставать или же само их существование является доказательством его преступления. Он вообще не мог ясно мыслить. Голову он ненадолго оставил у себя, но потом и ее пришлось убрать с глаз долой, поскольку она начала сильно разлагаться. Если бы он мог точно так же взять и выбросить из головы весь этот жуткий эпизод, он бы это сделал.

Он поехал к реке Кайахога и бросил ожерелье Стивена в воду вместе с ножом, которым разрезал тело. Но он не мог бросить в воду воспоминания, не мог убрать из своей головы образы, не мог избавиться от страха, который преследовал его весь день. Джефф знал, что он обречен. «Та ночь в Огайо, – вспоминал он, – та ночь, когда я так импульсивно себя повел. После нее все пошло не так. Такое губит всю вашу жизнь. После того как это случилось, я подумал, что постараюсь вести как можно более нормальную жизнь и забуду об этом, но такое не забывается. Я не думал, что будет еще хуже, но так все и случилось – это губит всю вашу жизнь».

Неудивительно, что его попытки стереть память о содеянном и смягчить потрясение, которое он испытал, в итоге не увенчались успехом. Произошедшее будет мучить его еще девять лет, и образ Хикса, который мог без предупреждения возникнуть перед ним в любой момент, лишь частично исчезал при употребление больших доз алкоголя. В какой-то степени в этом самом первом инциденте оказалось две жертвы – просто одна из них не умерла. Память о первом убийстве продолжала причинять Джеффу Дамеру страдания еще долгое время после того, как нормальные человеческие реакции на смерть и страдания у него атрофировались. Он оплакивал этого парня все последующие годы, как не оплакивал никого из последующих своих жертв. Когда он вспомнил об этом во время разговора с психиатром в 1991 году, его голос задрожал и наступила тишина. Врач почувствовал, что должен что-то сказать ему. «Я не позволю тебе упасть обратно в яму», – произнес он, наблюдая, как этот человек впадает в муки жестокого самоанализа. Все, что Дамеру удалось ответить: «Я бы предпочел разговаривать о чем угодно в мире, но только не об этом».

Из-за религиозных привычек, усвоенных в детстве, он иногда молился о прощении, но в то же время считал, что недостоин такого подарка. Он понимал, что его «извращенная похоть» стала причиной смерти Хикса и что эта похоть выросла на благодатной почве моральной инерции – «не беспокойся о других, не беспокойся о себе».

В июле 1978 года, на следующий день после того, как официально произошел развод его родителей, и на следующий день после того, как его мать наконец-таки сбежала в Висконсин, дорожный суд города Акрон, штат Огайо, оштрафовал Джеффа Дамера на двадцать долларов за то, что он поворачивал налево от центра дороги 25 июня в три часа ночи. Последний раз Стивена Хикса видели живым (кто-то, помимо его убийцы) 18 июня. Его останки будут найдены только через тринадцать лет.

После того как Лайонел и Шари нашли в доме растерянного Джеффа, с собакой и пустым холодильником, они приступили к планированию его будущего. Они пытались поговорить с ним, узнать, чего он хочет, но он был абсолютно лишен каких-то амбиций и идей. Судя по всему, он отказался от жизни как таковой, что, как они считали, было крайне печально в таком юном возрасте. Все, чего он хотел, – это выпить. Он выпил почти все бутылки спиртного в доме, и однажды, когда Шари рано пришла домой с работы, она обнаружила, что Джефф лежит на своей кровати, потеряв сознание после того, как выпил зараз пятую часть бутылки виски «Джек Дэниэлс». Он умолял Шари не рассказывать об этом отцу и сказал, что пьет только потому, что ему скучно и нечем заняться. Лайонел настаивал на том, чтобы Джефф поступил в университет, но он не проявлял к этому никакой заинтересованности, тогда Шари решила взять быка за рога и все равно подала за него документы. Более решительная и активная, чем Лайонел, она видела, что иначе эта тяжелая ситуация затянется и ни к чему не приведет. Шари повела Джеффа по магазинам, купила ему одежду и через пару недель заставила подготовиться к поступлению в колледж. Они с Лайонелом отвезли его в государственный университет штата Огайо.

Джеффа поселили в комнате № 541 общежития «Росс Хаус», где он жил с тремя соседями – Крейгом Чвайгером, Майклом Прочаска и Джеффри Гердериком. Все они считали Дамера довольно странным, и он не зря производил на них такое впечатление. Во-первых, большую часть времени он проводил лежа на спине на верхней койке двухъярусной кровати, раз за разом слушал альбом группы «Битлз» и подпевал, особенно ему нравилась композиция «Я морж». Без видимой причины (поскольку тогда он был аполитичным, как и сейчас) он приколол к стене фотографию вице-президента Уолтера Мондейла. Однако больше всего их раздражало его постоянное употребление крепких напитков, из-за чего он был не в состоянии посещать занятия. Он мог запросто не встать утром – просто записывал лекции, а затем слушал их, пока напивался, и в день ему было нужно примерно две бутылки виски. Скромной суммы, которую ему присылал отец, не хватало, чтобы финансировать свою алкогольную зависимость, поэтому Джефф нашел способ пополнить свой кошелек, сдавая два раза в неделю кровь в университетских центрах плазмы. В итоге ему пришлось пометить ногти, чтобы он не мог сдавать кровь чаще, чем раз в неделю.

Его поведение было странным и непредсказуемым. Однажды вечером трое его соседей по комнате пошли выпить, оставив Джеффа, как обычно, дома – в штате Огайо у него даже в университете не было ни друзей, ни даже знакомых; похоже, что он постоянно находился в подвешенном состоянии. Когда они вернулись, то обнаружили, что вся мебель сложена в один угол, а повсюду разбросаны куски пиццы. Никаких объяснений этому он не дал. В следующий раз он без видимой причины ударил ногой по кафельной плитке в ванной и повредил ее. Он потерял ключи от комнаты, украл взятый напрокат велосипед, его подозревали в краже часов, радио и ста двадцати долларов наличными у ребят, когда те находились на лекциях. Они считали, что он заложил эти вещи, а деньги потратил на выпивку, потому что в его записной книжке нашли адрес местного ломбарда.

Чвейгер, Прочаска и Гердерик решили, что Дамер им надоел; он оказывал на них негативное влияние, причинял одни неприятности и отрезал себя от них всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Они ходатайствовали о его выселении из комнаты, но им сказали, что ничего нельзя сделать до конца семестра и придется с этим смириться. В итоге проблема решилась сама собой: успеваемость Джеффа за первый семестр была настолько низкой, что все заинтересованные стороны – он сам, университет и его отец – согласились, что продолжать обучение в колледже будет неразумно. Несмотря на то что оплачен был и следующий семестр, на Рождество его отчислили.

В тех нескольких жалких неделях, проведенных в колледже, нетрудно увидеть довольно стандартный способ, которым Джеффри скрывался от реальности. Употребление алкоголя во все более пугающих количествах указывает на отчаянные и безуспешные попытки избавиться от навязчивых мыслей. Неспособность установить дружеские отношения показывает отвращение к себе и сомнения по поводу того, какое место он занимает в отношениях с другими людьми – другими словами, подтверждение основной шизоидной дилеммы и ее решение: полное отчуждение от остальных. Всплеск гнева, из-за которого пострадала стена в ванной комнате (что напоминает прежние примитивные попытки рубить стволы деревьев), хоть и сам по себе незначителен, явно показывает, что Дамер находился в кризисном состоянии, что он боролся, пытаясь изгнать воспоминания и избавиться от чувства вины. Что касается его необъяснимого поведения, когда он сложил всю мебель в углу, то в свете того, что мы теперь знаем, можно назвать это симптомом мучительной внутренней потребности прекратить самокопание посредством любой двигательной активности, которая могла бы занять его разум; это форма обмана, при которой человек лжет самому себе. Но ничего из этого не сработало, и неудивительно, что как-то раз в течение этих недель, оставшись наедине с самим собой в комнате № 541 в пьяном ступоре, Джеффри Дамер не выдержал и заплакал.

Вернувшись домой, он опять начал искать забытье в марихуане и часто бывал в компании Джеффа Сикса; им обоим выписали предупреждение, когда они заехали на чью-то лужайку перед домом. Однажды он без разрешения взял машину отца, а затем потерял ее – или просто не мог вспомнить, где оставил. Лайонелу и Шари пришлось отправиться на поиски собственного автомобиля.

Казалось, у Джеффа остается один выход – пойти в армию. Отец отвел его в военкомат в Акроне, штат Огайо, и его приняли на военную службу сроком в три года, при этом сначала его должны были отправить в военную полицейскую школу в городе Форт-Макклеллан, штат Алабама.

Через несколько недель, в канун Рождества, Лайонел и Шари поженились. Джефф на свадьбе не присутствовал. 29 декабря он уехал в Алабаму.

В течение первых четырех недель базовой подготовки курсантам было запрещено употреблять алкоголь. Именно такая непреложная дисциплина, по мнению Дамеров, и требовалась их заблудшему мальчику. Он также страдал от избыточного веса, и, чтобы быстро от него избавиться, его посадили на строгую диету – пять сваренных вкрутую яиц в день и восемь километров пешком, – что принесло мгновенные результаты. В течение дня, занятого заботами и делами, у него не оставалось времени на размышления, но, когда снова разрешили пить, Джефф вместе с бутылкой опять ушел в свое внутреннее убежище. Его регулярно отчитывали за пьянство, и однажды, к его огорчению, за неподчинение Джеффа был наказан весь взвод, после чего несколько человек его избили. Он был весь в крови, ему повредили барабанную перепонку, и даже десять лет спустя у него периодически возникала острая ушная боль. Джефф никогда не пользовался популярностью, держался в стороне, никто ему не симпатизировал, но после избиения он старался не доходить до состояния алкогольного паралича.

Также в этот период базовой подготовки он узнал, что дома от инсульта умерла его собака Фриски. «Ей было двенадцать лет, – вспоминал он. – Нет, я не плакал. Я любил ее, она была отличной собакой, но нет, никаких сильных эмоций я не испытывал». Он не плакал с тех пор, как учился в колледже. «Это было, когда я учился в колледже, и в тот день я думал о Хиксе. Я пил и был в сентиментальном настроении, и из-за этого заплакал».

11 мая 1979 года Дамера отправили в школу армейского госпиталя в Сан-Антонио, штат Техас, где он прошел шестинедельный курс медицины и первой помощи и стал квалифицированным медиком. Совершенно ясно, почему он проявлял склонность к этой научной дисциплине – его отец был химиком по профессии; впервые в жизни ему удалось освоить определенный курс обучения и довести его до конца. К сожалению, многое из того, чему он научится в медшколе, он будет использовать не для спасения жизней – а совсем наоборот.

После завершения обучения Дамера отправили в бронетанковую дивизию 2/68 второго батальона, которая дислоцировалась в городе Баумхолдер в Западной Германии, и, по прибытии туда в июне 1979 года, он, как и положено, присоединился к отряду на станции медпомощи батальона.

Учитывая, что он проведет в Германии почти два года, примечательно, что слишком мало известно и о его тамошней жизни, и о впечатлении, которое он производил на остальных. Возможно, скудность информации – свидетельство того, что он почти всегда избегал общества своих сослуживцев. Он, конечно же, видел людей каждый день, ел вместе с ними, ходил с ними в рестораны, время от времени общался с ними, но не прилагал никаких усилий, чтобы познакомиться с кем-то поближе. Никто не узнал его как следует, но его личное пространство уважали. Как и везде, сослуживцы вспоминали его как одинокого, крайне тихого и угрюмого человека, который явно погряз в бесконечной депрессии. Кроме того, скоро стало очевидно, что он все еще был девственником.

Некоторые из мужчин, тяжело переживающих отсутствие подруг, с которыми они встречались на родине, были крайне удивлены признанием, что он ни разу не целовался с девушкой, и решили, что помогут ему потерять девственность. Целая группа сослуживцев привела его в «Дом Анабеллы», известный бордель в Фогелуэй, и двое солдат, ровесники Дамера, представили его одной из девушек. Затем все разошлись и потеряли друг друга из виду. Позже выяснилось, что Дамер выскользнул из дома, так ничего и не сделав. Сослуживцы посчитали, что всему виной его застенчивость, пока он не заявил, что никогда и не собирался посещать подобные места и что ему «не нужна ни одна девушка». Один из пожилых мужчин про себя подумал, что Дамер мог оказаться гомосексуалом, но решил так не из-за инцидента в борделе или каких-либо его явных манер, а потому, что ему «всегда казалось, что тот что-то скрывает». Это было проницательное и важное наблюдение.

За время службы в Германии у Дамера не случилось никаких серьезных сексуальных приключений. Он утверждает, что с ним флиртовал старший сержант, но он не отвечал ему взаимностью. Один из его товарищей заметил, что он «был похож на ребенка в теле мужчины». Он открыл для себя книжные магазины, в которых продавалась литература для гомосексуалистов – во Франкфурте их было предостаточно, – и купил порнографию, которую использовал во время мастурбации. Он действительно испытывал чувство разочарования, осознав, что практически все мужчины его возраста уже имели какой-либо сексуальный опыт, но, поскольку его возбуждали только мужчины – как он считал, неприемлемый порок, – он выражал свое разочарование при помощи уединенного онанизма. Один он знал, к каким опасным крайностям может привести его сексуальное влечение, если он попытается разделить его с кем-то еще. По крайней мере, на какое-то время Дамер обрек себя на длительную изоляцию, потому что для него это был единственный безопасный путь.

В одиночестве он предавался и другим занятиям, приносящим ему удовольствие. Ему нравилось бродить по сельской местности и смотреть, с кем он может там встретиться. «Я помню, что однажды видел семью диких кабанов, которые спускались со склона холма. Они были такими большими, что сначала я принял их за катившиеся с холма валуны. Кругом полно снега, все белым-бело, но тем не менее это действительно было семейство диких кабанов. Весом примерно от ста восьмидесяти до двухсот семидесяти килограммов, с крепкими мускулами, покрытые темно-коричневой шерстью. Будучи в очень плохом настроении, они могут разорвать тебя на части, и к тому же они отлично бегают. Их скорость может достигать пятидесяти километров в час».

Еще ему нравилось стрелять, и в какой-то момент он, уйдя из армии, решил превратить это в свое хобби. Дамер с нетерпением ждал тренировки по стрельбе и вскоре обнаружил, что накопил много полезных знаний о разных типах оружия. «В армии я стрелял из М-60, это орудия, которые устанавливают на танках. Эти штуки пробьют семь сантиметров прочной стали. И я палил из сорок пятых».

Тем не менее именно доступ к дешевому алкоголю предоставил Джеффу возможность предаваться его самому давнему хобби – напиваться. Солдаты могли покупать спиртное за полцены, чем Дамер в полной мере пользовался. Но случалось, что алкоголь пробуждал в Джеффе воспоминания о Стивене Хиксе, которые он не мог усмирить, и тогда он начинал рыдать. Однако важно остановиться и понять, почему именно. Сожаление о том, что случилось с Хиксом, на тот момент уже уступило место жалости к самому себе, причиной которой было бремя, которое он возложил на себя, совершив это убийство.

В ноябре 1979 года, на День благодарения, Карлос Круз и его жена пригласили нескольких молодых солдат разделить с ними традиционный праздничный ужин у них дома. (Круз служил в том же отделении на станции медицинской помощи батальона.) Среди них были Дамер и солдат по имени Престон Дэвис. Пока они ужинали, на улице начался сильный снегопад, и Круз предложил всем остаться на ночь. По какой-то причине Дамер и Дэвис поссорились, и Дэвис к сердцах велел ему вернуться в город. Решив, что так и сделает, Джефф вышел из дома в снегопад в половину одиннадцатого. Баумхолдер был расположен на расстоянии в тринадцать километров, вокруг горы; на улице было очень холодно. Когда Круз понял, что произошло, он вышел на улицу и пятнадцать минут искал Дамера, но из-за мороза его заставили вернуться домой и одеться потеплее. Он снова вышел из дома и продолжал поиски еще полчаса, прежде чем сдаться, поскольку решил, что Джефф поймал такси.

Четыре часа спустя Джефф постучал в дверь. Дэвис крикнул: «Это наш потеряшка!», и все пригласили его обратно в дом. Дамер выглядел смущенным, растерянным, его мысли постоянно где-то блуждали. Кроме того, он потерял очки. Его куртка на ощупь оказалась не такой холодной, как они думали, но при этом он не был похож на человека, который провел четыре часа на улице при минусовой температуре. Круз отвел Джеффри на кухню, где тот начал лихорадочно мыть руки; в тот момент Крузу показалось, будто он заметил следы крови на его одежде. Затем Джефф сел и уставился на кухонный стол. Он сказал Крузу, что не может вспомнить, где был и что делал, но предположил, что, скорее всего, он совершил «что-то плохое». Мог ли он попытаться навредить себе этими очками? Его считали довольно странным и могли запросто подумать, что он пытался покончить жизнь самоубийством. Скорее всего, он просто нашел где-то дыру, сидел там и размышлял – ведь мысли не оставляли его в покое, продолжая безжалостно на него давить. Несколько дней спустя Круз предложил Джеффу рассказать, что его беспокоит, но Дамер не мог или не хотел говорить ничего вразумительного. Однако он сделал интересное и разумное замечание: «Знаешь, – сказал он, – иногда лучшее, что ты можешь сделать для души, это во всем признаться».

Но вместо того, чтобы признаться, Дамер продолжал душить свое внутреннее «я», пытаясь и дальше держать его под контролем, или топил его в алкоголе. В такие моменты Джефф казался глупым и пустым; и, только вовлекая его в разговор, как говорили его сослуживцы, можно было понять, насколько умен он был на самом деле. Но лишь немногие пробовали это сделать, а те, кто все-таки пытался, не получали никакой отдачи. В конце концов, алкоголь окончательно победил, и Джеффри понял, что пьет не только на службе, но и в свободное время. После нескольких выговоров, наказаний и дисциплинарных взысканий стало очевидно, что зависимость мешает его способности и желанию подчиняться приказам, и Джеффри Дамер был уволен со службы за шесть месяцев до предполагаемой даты окончания его контракта. Это увольнение считалось почетным, но тем не менее преждевременным.

24 марта 1981 года Дамера отправили в Форт-Джексон в Южной Каролине для проведения дальнейшего инструктажа и выдали ваучер на поездку в любое место Соединенных Штатов. Он не хотел возвращаться в холодный климат Огайо, поэтому полетел прямо во Флориду, где, как он себе представлял, солнце, тепло и близость океана его успокоят. Его родители не знали, что он ушел из армии, пока однажды чемодан Джеффа и его личные вещи, включая корреспонденцию от правительства, не прибыли в дом № 4480 на Вест-Бат-Роуд. Позднее Дэвид Дамер найдет в чемодане немецкие порножурналы, которые дали ему первый ключ к разгадке сексуальности брата. В попытке начать новую жизнь Джефф положил их в багажник и отправил в Огайо вместо того, чтобы забрать с собой во Флориду. С этого момента мы видим в его жизни все более острую потребность уйти от прошлого и выбрать новый путь: любое направление, единственное условие которого – находиться подальше от самого себя.

В Майами-Бич он снял комнату в мотеле и нашел работу в «Саншайн Сабз», местном сэндвич-баре, примерно в километре вниз по дороге от его нового жилья. Он работал там семь дней в неделю и пропивал весь свой заработок. Флорида не стала той панацеей, на которую он надеялся; это была борьба за выживание, постоянная попытка свести концы с концами, а его работа вряд ли была слишком сложной или увлекательной. Он не предпринимал попытки найти гомосексуальные районы в городе или встретиться с кем-либо в сексуальных целях. Даже случайная попытка завязать дружбу ускользнула от него, за исключением одного редкого случая. За шесть месяцев, которые он провел в Майами, Дамер завязал знакомство еще с одним работником «Саншайн Сабз», англичанкой по имени Джули. Она стала единственной подругой за всю его жизнь вплоть до ареста в 1991 году. Джули работала нелегально и, поскольку у нее была только гостевая виза в Соединенные Штаты, очень хотела узаконить свое положение. Они с Джеффом обсудили ее проблему и зашли так далеко, что Джули спросила, женится ли он на ней, чтобы сделать ее гражданкой США. Он не был в восторге от этой идеи, и, хотя Джули нравилась ему, сам он полностью отбил у нее интерес к своей персоне.

Когда у него закончились деньги и он больше не мог позволить себе снимать комнату в мотеле, он собрал все свои немногочисленные пожитки и разбил лагерь на пляже. Он шел туда сразу после работы и засыпал под звездами. Ситуация практически плачевная, и вскоре он пришел к выводу, что такая жизнь ни к чему не приведет. За короткое время он стал бездомным и нищим, и, несмотря на то что это было частью его плана побега от самого себя, все равно у него ничего не вышло. Мысли все еще крутились у него в голове; они преследовали его, мучили тогда, когда он меньше всего этого ждал. И он решил, что существует только один способ наконец-то избавиться от них – лишить их пищи. Все то, о чем он мог подумать, должно перестать существовать.

Он позвонил отцу, который прислал ему деньги на дорогу из Флориды в Огайо, и в сентябре он вернулся домой, туда, где жил начиная с восьмилетнего возраста. Это было место воспоминаний – в частности, тех, от которых он собирался избавиться. Пока его отец и Шари были на работе, он залез в дренажную трубу и достал оттуда мешки с останками Стивена Хикса, которые пролежали там три года. Он отнес эти мешки в лес на вершину небольшого утеса и там открыл. Плоть сгнила, но кости остались – как вечное напоминание о том, что он когда-то называл «ужасной ошибкой», а теперь именовал «своим грехом». Он достал их и с помощью большого камня начал ломать одну за другой, пока они не превратились в щепки. Череп он тоже разбил, превратив в порошок; «мне пришлось», – сказал он, и эти слова были чем-то похожи на извинения. Он должен был уничтожить не только улики, но и образы, которые били и оставляли синяки в глубине его сознания, насмехаясь над ним. Голыми руками он поднял фрагменты костей, которые раньше были головой Стивена Хикса, и разбросал их по лесу.

Глава 4

Борьба

Дома в Огайо оказались не рады возвращению блудного сына. Лайонел уже привык к спокойной жизни, которую обрел во втором браке. В отличие от Джойс, которая сидела дома и с нетерпением ждала встречи с мужем по вечерам, Шари сама была занята на работе. Они вели тихую, размеренную жизнь. Правда, какое-то время у них жил квартирант – молодой человек, которому Шари хотела помочь и который в ответ был обязан содержать двор в чистоте, – но в остальном в доме царила полная идиллия. Неуклюжий, безработный и малообщительный парень не казался желанным соседом по дому.

Нельзя сказать, что Дамеры не беспокоились о Джеффе: они пытались помочь ему выбрать свой жизненный путь. Однако они твердо решили, что, каким бы этот путь ни был, Джефф должен идти по нему подальше от родового гнезда. Лайонел был разочарован тем, что сын, казалось, упускал одну возможность за другой, и начал задаваться вопросом, получится ли из него хоть что-то; если даже в армии не смогли с ним справиться и с радостью уволили, вряд ли это сможет сделать кто-то другой. Джефф был олицетворением настоящего бездельника – ленивый и вялый, если предоставить его самому себе; при этом пассивный и покорный чужим наставлениям.

Джефф признавал свои недостатки и пытался их исправить. В конце концов, ему нравилось находиться дома, и он попросил отца поручить ему какие-нибудь дела, которыми он мог себя занять. К примеру, он загородил пространство под домом. Джули, его бывшая коллега, несколько раз звонила из Майами, чтобы узнать, как у него дела.

Всего через две недели после прибытия Джефф был арестован в отеле «Рамада» за пьянство и неправомерные действия. Его попросили покинуть холл отеля «Максвелл», потому что он пил водку прямо из бутылки. Он отказался, и тогда его вывели на улицу, где он продолжил пить возле входной двери. Двое сотрудников сообщили ему, что это также запрещено, но, когда он снова отказался уйти, позвонили в полицию. Джеффа доставили в исправительное учреждение Акрона и заключили под стражу. На вопросы полицейских он не отвечал, разражаясь нецензурной бранью. Ему предъявили обвинения в хулиганстве и попытке сопротивления аресту, но дело не продвинулось дальше муниципалитета.

И все же жизнь в Бате не сулила ему ничего хорошего. В конце концов, Лайонел и Шари решили, что он должен уехать и какое-то время пожить у бабушки в городе Вест-Эллис, штат Висконсин, чтобы принять решение по поводу своего будущего. Кэтрин Дамер старела и чувствовала себя одиноко, так что ей бы не помешала не только помощь в саду, но и компания. В обмен на выполнение некоторых дел по дому Джефф получал питание и жилье. Он, как обычно, был не в восторге от данной идеи, но Лайонел и Шари настояли на том, чтобы он все-таки воспользовался возможностью. Таким образом, в декабре он переехал в Вест-Эллис, в дом, где жил его отец, пока в первый раз не женился.

Джеффу понадобилось немного времени, чтобы понять, что ему нравится такой поворот событий, и он решил остаться. За этим решением последовали шесть лет иллюзорной стабильности и скрытого хаоса. Дом № 2357 на 57-й Южной улице был очень уютным, располагался в достаточно тихом районе, но в то же время недалеко от центра Милуоки. Джефф очень любил свою бабушку. Характерно, что, когда Дамера прямо спросили, любит ли он ее, он сказал: «Ну да, она жила в этом доме очень долго», явно уклонившись от ответа. Честное признание было напрямую связано с трудностями, которые он испытывал при формировании эмоционального контакта. Он прекрасно знал, что его бабушка была милой, и сам всегда говорил об этом, но не мог заставить себя прямо сказать, что любит ее, потому что не считал себя способным любить; использование этого слова он считал слишком «субъективным», самонадеянным и даже оскорбительным. Поэтому он его избегал. Вот что он говорит о Кэтрин Дамер: «Думаю, ее можно назвать идеальной бабушкой: она очень добрая, ходит в церковь каждое воскресенье, с ней легко найти общий язык, она любящая, дружелюбная и просто очень милая женщина». Кэтрин Дамер придерживалась старомодных взглядов из серии «относись к другим так же, как хочешь, чтобы относились к тебе»; религиозные принципы определяли ее сердечную доброту. Она могла бы стать прекрасным примером для Джеффа и как-то повлиять на него, если бы он начал жить с ней намного раньше, но сейчас было слишком поздно. Он по достоинству оценил все ее личные качества, но был уже не в силах впитать их.

Вместе они проводили простые, похожие дни. «Я чистил дорожки и косил лужайку, помогал с клумбой, а она готовила еду, так что мы очень помогали друг другу». После еды они вместе смотрели телевизор. Она запретила ему только одну вещь. В армии Джефф сильно пристрастился к сигаретам и теперь курил пачку в день.

– Мне все время приходилось курить на улице, – вспоминал он. – Она терпеть не могла, когда в доме пахло сигаретным дымом. Я ни в чем ее не винил и курил на улице.

Вскоре после переезда в Висконсин Дамера приняли на работу в центр плазмы крови в Милуоки на должность флеботомиста. Ему необходимо было брать донорскую кровь, в чем он был достаточно опытен, так как изучил данную технику в пункте медицинской помощи в армии. Но на работе он не проявлял рвения, считая ее всего лишь способом заработать себе на жизнь. Прежде всего он полагался на щедрость бабушки.

В январе он купил в магазине пистолет, «магнум» 357-го калибра с коротким стволом, черной резиновой рукояткой и серебряным корпусом, весом около трех килограммов. Это было очень мощное оружие, но он использовал его только для тренировки стрельбы – еще одна привычка, которую он приобрел в армии. «Как только папа с бабушкой узнали, что у меня есть пистолет, они решили, что это не очень хорошая идея, поэтому отец забрал его и в итоге продал в Огайо». На самом деле был собран настоящий семейный совет, на котором решалось, что делать с этим проклятым пистолетом; бабушка нервничала даже при мысли о том, что он находится в доме, поэтому они просто поставили Джеффа перед фактом, и тот без колебаний отдал пистолет отцу. Лайонел хранил его у себя примерно шесть месяцев.

Появились у него и другие занятия, которым он предавался тайно, потому что бабушка также могла счесть это «плохой идеей». У него была копия «Сатанинской Библии» Антона Лавея, которую он изучал в своей комнате, пока она молилась своему более милосердному Богу. Еще более своеобразным оказался эксперимент, который он провел на работе. Принимая каждый день так много крови у людей, он обнаружил, что задается вопросом, какова она на вкус и какое влияние может на него оказать. Он спрятал в кармане пузырек с кровью, принес его на крышу центра плазмы и начал ее пить. Вкус ему не понравился, и он все выплюнул. Зачем же тогда нужно было ее пробовать? Дамер утверждает, что им двигало простое любопытство, но в свете того, что произошло позднее, возможно, его поведение было обусловлено потоком бессознательного желания.

Это были первые ростки пробуждения интереса к тому, что Дамер ошибочно называл «сатанизмом»: с годами это явление будет развиваться, пока не придет к поразительной развязке. Это был личный поиск, невнятная и неуклюжая попытка установить контакт с этими бурными, темными и безусловными потребностями первобытной природы, признанными язычниками до того, как цивилизация сумела укротить их путем отрицания. Полностью эти темные порывы никогда не были искоренены, поскольку предшествовали самому основанию этого мира, и на протяжении всей истории проявляли себя в скрытой форме, наполняя действия и мысли людей едва уловимыми бессознательными представлениями. Искусство, закон и общество стараются держать их под контролем; религии же невольно провозглашают их власть. Суть этих стихийных сил – их необходимость и непреложность; они не случайны, но стабильны и неизменны. Они не могут преобразиться, с ними нельзя бороться, потому что они представляют собой бесконечный цикл Земли и ее деяний, ее постоянное развитие и регресс, спад и подъем, движение к единственно возможной цели, которая заключается в восстановлении своей истинной сущности.

Я не предполагаю, что Дамер хоть как-то пытался интеллектуально исследовать подобные вопросы, но он, сам того не осознавая, пытался понять их. Поскольку он не мог воспринимать себя в рамках принятых норм и категорий цивилизации, возможно, ему удалось бы найти что-то похожее на признание и объяснение в хаосе первобытной ночи. Он искал своих демонов[25], своих личных опекунов в сумрачном мире борьбы и желаний. Плотные спирали, которые он рисовал в детстве, олицетворяли собой постоянное вращение и движение к неизбежной Бесконечности, в которой он смутно ощущал себя «своим». Желание увидеть Сатану было вызвано вопросом сходства, надеждой на то, что в нем он, как в зеркале, увидит самого себя. Выпив кровь, он бессознательно пытался открыть для себя этот мир, существовавший еще до появления человека, и его глубинную суть. Но ему не понравилось. Это был не его путь. В дальнейшем он будет искать и другие способы, призванные помочь обнаружить некую связь с подземным миром, которому он принадлежал.

Через десять месяцев Дамера уволили за некачественное выполнение служебных обязанностей. Поскольку работа была низкооплачиваемой и не нравилась ему, он был абсолютно не против. Вместе с бабушкой он поехал в Бат, штат Огайо, чтобы в 1982 году провести День благодарения с Лайонелом и Шари. Это было счастливое время и начало нового периода в жизни Джеффа, когда он был полон решимости пойти новым, как он выразился, «прямым и узким» путем, заручившись поддержкой своей праведной бабушки.

За пару месяцев до того, как Дамера уволили из центра плазмы, у него снова появились проблемы с полицией. 7 августа 1982 года на ярмарке штата Висконсин его арестовали и предъявили обвинения в хулиганстве. В действительности преступлением было мочеиспускание в общественных местах, но полицейский, который производил задержание, об этом не упоминал. Он сказал, что видел, как «обвиняемый со спущенными штанами и обнаженным пенисом опирался на цветочный горшок, расположенный на южной стороне Колизея, где в тот момент находилось двадцать пять человек, включая женщин и детей». 19 августа прошел суд, где его оштрафовали. Это был первый зарегистрированный случай эксгибиционизма Дамера; позднее он начнет чаще совершать подобные действия, и нам станет более ясен их смысл. В тот момент Джефф понял, как сильно может опозорить свою бабушку (из-за этого во время ареста он указал свой адрес в Бате, а не тот, где Дамер проживал, когда его арестовали), и решил начать свою жизнь с чистого листа.

Сразу после возвращения в Вест-Эллис миссис Дамер и ее внук стали проводить больше времени вместе. Они ходили в церковь и читали Библию. В сознательной попытке побороть тьму внутри себя и избавиться от нее Джефф стал углубляться в изучение Библии и занимался этим, даже когда был один. Долгое время казалось, что он в этом преуспел, особенно примечательным было то, что он в то время не работал и жил на пособие по безработице. В его жизни не было дисциплины, он оказался в таких щадящих условиях, которые в прошлом уже привели его к падению. Однако в этот раз, благодаря примеру своей бабушки и поддержке церкви, он постепенно пришел к спокойной и относительно безгрешной жизни, которую не омрачали его первобытные желания. «Я тогда читал Библию, пытаясь наладить свою жизнь, и иногда давал немного денег бездомным или посылал их различным миссионерам». Будучи добрым и милосердным, он надеялся искоренить свою греховность или хотя бы подавить ее внутри себя. Воспоминания о Стивене Хиксе исчезли и больше не появлялись внезапно среди дня, начиная мучить его. Кроме того, он справился со своей привычкой постоянно мастурбировать: теперь он ограничивался одним разом в неделю. Он чувствовал, что это неправильно и что нужно это прекратить; вместо того чтобы использовать руку, он терся о кровать, сумев убедить себя, что это не имеет ничего общего с проявлением жестокости к самому себе. Также он испытывал чувство вины из-за фантазий в голове, которые сопровождали эту псевдомастурбацию, так как они всегда были гомосексуального характера, а Библия учила, что гомосексуальность – грех. Он научился их сдерживать и был крайне доволен собой.

Этот «положительный» период продолжался около двух лет и не был омрачен какими-то инцидентами или страданиями. На суде по делу об убийствах в 1992 году о нем упоминали обе стороны процесса, и каждая пыталась представить его в поддержку своей собственной версии. Это либо являлось доказательством того, что Джефф Дамер, когда хотел, все-таки мог контролировать свое поведение и, следовательно, отвечать за действия, которые совершал в течение жизни; или что он постоянно участвовал в тяжелейшей схватке, которую в конечном итоге проиграл более сильному сопернику. Обе точки зрения имеют свои доказательства, и противостояние между ними, созданное юридической и психиатрической системами, скорее надуманное, так как обе они не взаимоисключают друг друга. Одним из способов измерить уровень нравственности человека является способность приложить определенные усилия для борьбы с безнравственностью; грешник, многократно повторяющий свою ошибку, вполне вероятно, столько же раз пытался противостоять этому греху.

Также в течение этих двух лет Джефф в последний раз навестил свою мать и провел Рождество 1983 года с ней и с Дэвидом. Он не видел ее после развода родителей в 1978 году и даже не хотел с ней разговаривать, пока не был арестован по обвинению в убийствах.

14 января 1985 года Дамер устроился на шоколадную фабрику «Амброзия», которая находилась в центре города. У него была скромная должность, не требующая особых навыков, так как всему необходимому можно было научиться за день, но он довольствовался и этим, работа помогла ему стать более ответственным, и он начал платить бабушке разумную арендную плату – триста долларов в месяц. Дамер работал в третью смену, с одиннадцати вечера до семи утра, шесть раз в неделю, с выходным в субботу. Его жизнь была довольно однообразной и пустой, но его хотя бы не преследовали призраки. Пока в один роковой день кое-что не произошло.

Джефф Дамер сидел в публичной библиотеке города Вест-Эллис и читал книгу. Мимо прошел незнакомец и уронил ему на колени записку. Он развернул ее и прочитал. «Встретимся в туалете на втором этаже. Я тебе отсосу». Джефф не мог поверить своим глазам. О таком он и думать не смел и был абсолютно не готов к такому повороту событий. Несмотря на то что ему уже исполнилось двадцать пять лет, у него все еще ни разу не было полноценного сексуального контакта и отсутствовал какой-либо сексуальный опыт, за исключением случая с трупом Стивена Хикса. Он считал, что наконец-то избавился от этого ужасного воспоминания, а вместе с ним от фантазий и тяги к гомосексуальным практикам. Он ощущал, что стал чище, что искупил свою вину. Теперь же, в тот момент в библиотеке, коварные мысли снова заполонили его разум. Он перечитал записку. Раньше ему никогда не предлагали ничего подобного. Но он не пошел в туалет и больше никогда не видел этого человека. «Нужно что-то посерьезнее, чтобы заставить меня сойти с выбранного пути», – сказал он себе. Однако из-за этого инцидента Джефф начал думать, что им пытаются манипулировать, хотят его «подставить», и его сопротивление начало ослабевать.

Он понял, что снова все чаще и чаще мастурбирует, а фантазии, которые он для этого использует, становятся все менее эффективными. Как пишет Штекель, во второй раз фантазии не дают желаемого эффекта, потому что их истинную цель уже заменили фиктивной; поэтому теперь удовлетворение возможно получить только путем полного изнеможения. «В большинстве случаев мастурбация приводит к крайне тяжелым последствиям и может стать причиной онанизма, акты которого совершают по двенадцать раз в день», – утверждает он[26]. Дамер мастурбировал в среднем по четыре раза в день. Он рассказывал психиатрам, что его похоть становилась все сильнее и сильнее, пока примерно через два месяца после инцидента в библиотеке он окончательно не утратил контроль.

Теперь он осознал, что должен найти человека, с которым сможет лечь в одну постель. Но не знал, с чего начать. Он был слишком зажат, чтобы с кем-то знакомиться, и еще больше опасался сексуальных или эмоциональных требований, которые в таком случае ему могли предъявить. Дамер не хотел ни с кем «встречаться», он надеялся просто найти партнера для случайной встречи. Он стал реже ходить в церковь и, к большому огорчению своей бабушки, снова начал пить.

Прежде всего он должен был выяснить, куда идти. В газете для гомосексуалистов он нашел адреса книжных магазинов, специализирующихся на порнографии для геев. Он купил много литературы, но раскаивался в этом и продолжал испытывать чувство вины. Затем он узнал, что существует способ, благодаря которому можно анонимно вступить в сексуальный контакт без риска для своей частной жизни. В некоторых подобных магазинах, как в Америке, так и в Европе, есть специальные кабинки, где за деньги в течение нескольких минут можно смотреть порнофильмы, а если хочется продлить удовольствие, надо просто-напросто выложить еще несколько монет. Такие кабинки предназначены для одиночного использования, но в некоторых случаях, когда в магазине не слишком соблюдают правила безопасности, дверь в кабинку остается приоткрытой. Кроме того, существуют так называемые «специальные помещения», где мужчины могут собраться вместе в условиях полной секретности. Эти помещения не освещаются, в них всегда темно, вступать в контакт можно только посредством прикосновения, тем самым удовлетворяя сексуальные потребности в абсолютно анонимной обстановке. Никто не говорит ни слова, зрительный контакт невозможен, поэтому ваша личность остается в секрете. Идеи любви или дружбы напрочь отсутствуют в подобных местах. Именно в такой обстановке Дамер и получил свой первый сексуальный опыт.

Его еще примерно шесть раз ловили за онанизмом в общественных местах, но ни разу не задерживали. Краффт-Эбинг высказывает мнение о том, что такая активность по своей сути является садистской, потому что оскорбляет чувства скромности и стыдливости других людей, заставляет их стать свидетелями того, чего они видеть не хотят, – что в какой-то степени можно назвать проявлением жестокости[27]. Скорее всего, в случае Дамера это стало результатом робости, конфликтом между жаждой утолить сексуальное желание и страхом обрести эмоциональную привязанность. Для него эксгибиционизм был безрезультатным и неэффективным, но в то же время безопасным способом общения с кем-либо. Он не принимал во внимание чувства или реакцию людей, которые становились подопытными в этом эксперименте; для него они уже были всего лишь объектами. Вскоре Дамер впервые предстанет перед судом, и это станет второй возможностью остановить его еще до того, как его девиантность вновь станет опасной для окружающих.

Помимо всего этого он по крайней мере один раз занимался фроттеризмом – прижимал пах к ничего не подозревающему человеку без его согласия в общественном месте. Данная активность также происходит от желания удовлетворить сексуальное влечение без какого бы то ни было общения с партнером и скорее показывает страх, чем безрассудство; к тому же это всегда можно объяснить случайностью. Кроме того, для себя преступник считает данное действие менее «грязной» заменой настоящему сексу; когда Джефф терся половым органом о свою кровать, он считал это только предварительной подготовкой, «притворством», которое не подразумевало открытого участия его сознания. Дамер занимался фроттеризмом, движимый чувством вины, и в его случае это показывает, что в тот момент церковь все еще имела на него влияние. Вскоре он найдет способ заниматься подобными вещами безо всякого оправдания.

Уже сейчас можно заметить развитие одержимости Джеффри Дамера. Я ранее упоминал, что многим достигшим половой зрелости мальчикам хотелось бы иметь партнера, который бы мог лежать неподвижно, позволяя при этом трогать и ласкать себя, и что фантазии в конечном счете вытесняются более зрелым желанием получения взаимного удовольствия; это приходит по мере роста уверенности. С Джеффри Дамером этого так и не произошло: он застрял на раннем юношеском этапе, в котором секс рассматривается всего лишь как способ самоудовлетворения, а объект сексуального желания – как вспомогательный механизм. Он не хотел иметь сексуальный контакт с подвижным, энергичным человеком, который бы выражал собственные желания и, возможно, удивлял и требовал слишком многого. Идеальным партнером для него был тот, кто просто бы лежал и позволял гладить себя, восхищаться собой и которого он мог использовать только в качестве вспомогательного средства для мастурбации. Таких людей найти непросто.

Первый шаг на этом пути он сделал в 1984 году, когда однажды шел по Саутриджу и его взгляд упал на мужской манекен в витрине магазина «Бостон». Он сразу же подумал о том, что хотел бы иметь такой у себя дома. Однажды вечером он спрятался в магазине, дожидаясь закрытия.

– Около одиннадцати часов ночи, когда все ушли и заперли магазин снаружи, я вышел и раздел манекен. У меня был с собой большой спальный мешок, я его туда положил и вынес из магазина. Это было довольно опасно. Я даже не думал, что у них могут быть установлены камеры видеонаблюдения или что я не смогу выбраться оттуда, но я сумел это сделать и забрал его домой. В итоге я взял такси, привез его и держал у себя пару недель. Я просто переживал с ним разные сексуальные фантазии, представляя, что он настоящий человек, что мы занимаемся сексом, при этом я раздевал его и мастурбировал.

Такое поведение кажется менее странным, если учесть, как много магазинов, специализирующихся на сексуальных товарах, имеют в продаже надувных кукол, которые мужчины используют во время мастурбации, и сколько раз через объектив скрытой камеры замечали мужчин в художественных музеях, которые, думая, что их никто не видит, проводили руками по телу античной статуи. Но от этого ситуация менее жалкой не становится.

Идея Дамера о «сексе» с манекеном, конечно, не включала в себя имитацию проникновения. Это не было его целью. Но он все еще был неудовлетворен и недоволен. Когда бабушка спросила его о манекене, он придумал какое-то оправдание, сказав, что купил его, но затем, поняв, что она беспокоится по этому поводу, решил от него избавиться. Он сломал манекен и выбросил в мусорное ведро. «Лучше бы я так и продолжал развлекаться с манекенами, – как-то сказал он. – Это намного, намного лучше».

В том же году его брат Дэвид приехал навестить бабушку и остался у них на пару ночей. В то время ему уже исполнилось восемнадцать, а Джеффу – двадцать четыре. Им пришлось спать в одной постели. Джефф, по его словам, «почувствовал возбуждение и все такое и захотел заняться сексом», а в тот момент рядом с ним оказалось то самое неподвижное, спящее тело, которое было «без сознания», доступное для исследования. Джефф попытался прикоснуться к брату. «Он абсолютно точно на это бы не согласился. Я абсолютно уверен. И он сам сказал мне об этом утром», – вспоминал он. Джефф извинился, и подобный инцидент больше не повторялся. Ему было стыдно, и в то же время он испытывал разочарование из-за того, что брат отверг что-то важное для него. Но нельзя утверждать, что это сильно его беспокоило. Это был очередной эксперимент с пассивностью партнера, и только.

Затем, в 1985 году, он открыл для себя бани – подходящий способ, позволяющий найти пассивного партнера. Бани для гомосексуалистов были культурным феноменом 1960-х и 1970-х годов, вытеснив более скромные турецкие бани, существовавшие раньше. Обычно они представляли собой клубы, где были кафе и комната для отдыха с телевизором, сауна, бассейн, а позднее даже джакузи. Однако главным в этом месте считался верхний этаж, где располагались ряды кабинок, в каждой из которых стояла простая кровать и полка или прикроватная тумбочка. Такие кабинки позволяли людям выставлять себя напоказ с целью удовлетворения сексуальных потребностей или совершать внезапные свидания – требовалось всего лишь зайти внутрь и закрыть за собой дверь. Часто подобные клубы оказывались крайне примитивными и мерзкими, но в некоторых из них было весело, и в итоге они стали популярными. В начале своей карьеры Бетт Мидлер[28] выступала в одном из таких заведений в Нью-Йорке: пела джентльменам в полотенцах, которые опоясывали их чресла, пока они отдыхали от своих трудов.

Дамер считал баню расслабляющим, иногда довольно странным местом. Она привлекала людей с самыми разными фетишами, поскольку была анонимной, а следовательно, допускала возможность свободно выражать свои особые желания, не боясь при этом шокировать остальных. Там он встретил человека, которому больше всего на свете нравилось сосать людям ноги. Судя по всему, у него не было зубов: Дамер откинулся назад и наслаждался процессом.

Однако в основном все мужчины, с которыми Джефф встречался, требовали более напряженных усилий для удовлетворения своих потребностей, и все эти действия отталкивали его. Дважды его подвергали анальному проникновению, что ему совсем не нравилось, иногда он играл активную роль во время полового акта, что привлекало его гораздо сильнее. Но больше всего он хотел, чтобы человек находился без движения.

«Я привык рассматривать людей только как объекты потенциального удовольствия, – сказал он, – вместо того чтобы считать их живыми существами. Звучит жестоко, но так все и было». Следует добавить, что таких взглядов придерживались все участники подобных клубов. Функция этих мест заключается в инициировании секса ради самого себя, и поэтому бани являются печальным рассадником эгоизма, так же как и публичные дома провозглашают идею отсутствия чувств у гетеросексуальных мужчин. Если человек посещает их редко, они могут служить какой-то определенной цели; если же человек бывает там часто и не проявляет любую другую сексуальную активность, они могут нанести серьезный вред душе. «Я смотрел на это и воспринимал как опыт, – говорил Дамер. – Никакого эмоционального взаимообмена, во всяком случае, в моей голове не происходило. Я всегда был довольно эгоистичным».

Впервые Джеффри Дамеру выдали рецепт на снотворное 6 июня 1986 года. Врача звали Родольфо Суавердес с Вест-Линкольн-авеню, Милуоки, в следующем месяце он собирался выписать еще два таких рецепта, но пациент перешел к другому доктору, Кэрроллу Оллсону, с 90-й Южной улицы. Обоим медикам Дамер рассказывал одну и ту же историю: ему требовалась помощь, так как он не мог заснуть, работая в ночную смену, и его организм не мог привыкнуть к такому необычному графику. Оба раза он лгал. Снотворное стало его последним экспериментом. Он тайно пронес его в бани вместе с алкоголем, чтобы дать своему временному партнеру, когда они уединятся в кабинке. Первый раз мужчина потерял сознание на полчаса, но в итоге это время увеличилось до восьми часов, в течение которых Дамер мог дать волю своей фантазии. Если мужчина просыпался слишком быстро, в следующий раз Джефф увеличивал дозу, пока в итоге не пришел к выводу, что пять таблеток на каждого «партнера» будет вполне достаточно. Несколько молодых людей подверглось подобным действиям без какого-либо ущерба: этот факт мы знаем не только по рассказам самого Дамера, но также со слов людей, которые помнят, как проводили с ним время.

Девятнадцатилетний Ричард Баргер, который приехал из Техаса, познакомился с Дамером в банном клубе на Висконсин-авеню на 7-й улице и принял таблетки, которые дал ему Джефф. Его все устраивало. Кевин Бирн трижды вступал в половой контакт с Дамером в клубе, а в последующие месяцы часто видел его в барах, где они здоровались друг с другом. Бирн сказал, что он был очень тихим человеком, и вспоминал, как однажды Дамер попросил его побрить свое тело, потому что ему нравилась гладкая безволосая грудь. Примерно восемь других мужчин, которых Дамер накачал таблетками, попытались пожаловаться руководству, но против него не предпринимали никаких действий, пока один мужчина восточной внешности не погрузился в такой глубокий сон, что его пришлось доставить в больницу: он не мог прийти в себя в течение двух дней. Сообщалось, что мужчина провел в больнице больше недели. На данном этапе руководство решило, что с них довольно, и аннулировало членство Джеффа. Однако не стало сообщать об этом в полицию. Владелец, конечно же, хотел, чтобы власти обращали как можно меньше внимания на его заведение.

Его, разумеется, можно понять. Но, если бы он и его коллеги осознали, насколько потенциально опасным был человек, который накачивает людей снотворным только для того, чтобы они проводили с ним время, заявление в полицию было бы полезным. Очевидным ключом к разгадке такого поведения являются некрофильские наклонности, ведь коматозное состояние лишь на одну ступень предшествует смерти. С другой стороны, множество людей с большей вероятностью посчитали бы связь между этими понятиями абсурдной.

Потеряв возможность посещать бани, Джефф заменил их дешевой комнатой в отеле «Амбассадор», куда шесть раз приглашал мужчин и накачивал снотворным. Решающим обстоятельством в ситуациях, которые произошли в бане и в отеле, является не то, что он опоил таблетками своих партнеров, а то, как он потом вел себя по отношению к ним. Лишив их возможности заниматься «грубым» сексом, он ложился рядом и представлял, что они принадлежат ему. Пока они бодрствовали, у него практически не было эрекции, но когда засыпали, она тут же появлялась, и он мастурбировал три или четыре раза во время их долгого «свидания». Иногда он просто ласкал партнеров и наслаждался близостью. Он все держал под контролем, и ничто не могло его побеспокоить, не было необходимости спешить или достигать апогея. Через несколько часов он тоже засыпал рядом со спящим телом, иногда обнимая его. Самое странное, что много времени он проводил, положив голову на грудь мужчины и прислушиваясь к его сердцебиению, или на живот, слушая звуки его тела. Если бы он мог заснуть в таком положении, он был бы максимально доволен, потому что внутренности этого человека, его органы, самые сокровенные части, в таком случае тоже принадлежали бы ему.

Летом 1986 года молодой человек по имени Уильям Блэр опасно приблизился к воображаемому миру Джеффа Дамера. Они познакомились в бане, где три или четыре раза занимались сексом. Никакой договоренности о встрече не было, они просто случайно столкнулись друг с другом и провели вместе какое-то время. Между ними не существовало привязанности – нежные чувства, которые они показывали, были фиктивными и надуманными. Однажды Блэр увидел Дамера на углу 7-й улицы и Висконсина, и они обменялись приветствиями. Джефф рассказал ему, что иногда снимает на ночь комнату в «Амбассадоре» и сейчас как раз собирается туда; не хочет ли Блэр к нему присоединиться? Мужчина согласился, и они вместе отправились в отель. Блэр тоже снял комнату, по соображениям безопасности или ему так было удобнее – сложно сказать; сначала он пошел в комнату Дамера, чтобы выпить. Он не помнит, что произошло дальше, но на следующее утро он проснулся голым на кровати в своей комнате, а несколько часов жизни словно исчезли из его памяти. Джефф рассказал, что отнес его в комнату посреди ночи, но больше ничего не говорил. Неизвестно, что он делал со спящим Блэром, чтобы исправить ситуацию, которая на этот раз пошла не по плану. Впоследствии Уильям Блэр несколько раз видел Дамера в гей-барах Милуоки и дружески приветствовал его, но больше никогда не соглашался провести с ним время наедине.

Бары стали новым пристанищем Джеффа. В городе их было несколько, и располагались они в паре минут ходьбы друг от друга: три бара на 2-й Южной улице стоят практически рядом. Клуб «219» – яркое, веселое, мирное заведение, привлекающее также и гетеросексуальных мужчин и женщин, которые любят ночные клубы; гомосексуалы здесь объединяются и чувствуют себя спокойно в дружелюбной атмосфере. Большой танцпол освещают яркие лучи светомузыки, играет громкая музыка. В выходные в «219» полно народу, как сказал Дамер, «люди стоят везде», и те, кому тесно, могут отправиться пообщаться в «Селяви» или в бар «Феникс» на углу, где нет танцпола. Ни одно из этих заведений ни в коей мере не является неприятным или скверным, а скорее наоборот, приятным и создающим положительное впечатление. Джефф стал постоянным клиентом в «Фениксе» и клубе «219». «Мне нравились восторг, который я испытывал от общения с незнакомыми людьми, возможность встретить какого-нибудь симпатичного парня. Те же самые эмоции и привели меня в банные клубы: волнение и ожидание встречи с незнакомцем среди ночи…» И все же он, скорее всего, не прикладывал никаких усилий для того, чтобы с кем-то познакомиться. В «Фениксе» он всегда сидел за барной стойкой на одном и том же стуле, пил и курил в одиночестве, а когда бармен пытался вовлечь его в разговор, отвечал односложно. Он был вежлив, отличался хорошими манерами, но все так же пытался отстраниться ото всех. В баре замечали, что он иногда вступал в беседу с чернокожими посетителями, но в остальном держался особняком. И редко улыбался.

Если не считать той странной ночи в «Амбассадоре», он все еще жил со своей бабушкой в Вест-Эллисе и с тех пор, как перестал руководствоваться религией, пытался приспособиться к кардинальной смене своих привычек. Кэтрин Дамер не хотела, чтобы ее внук так поздно приходил домой; она считала, что христианин не должен так легкомысленно относиться к распорядку дня. Джеффу было уже не до споров с ней по этому поводу; ему исполнилось двадцать шесть, и он жаждал приобрести опыт. Его прежде подавленное либидо теперь получило некое выражение, а гиперсексуальность пришла на место самодисциплины. Он покупал все больше и больше порнографии и слишком часто мастурбировал. В этом он был похож на многих людей, не опускающихся до убийства. Но Дамер испытывал напряжение, которое невозможно было до конца снять из-за его фантазийной природы. Он все еще пытался сдерживать себя, находить приемлемые способы удовлетворения своих желаний и думал, что у него получается. Он не осознавал, что расплачивается за это своим душевным равновесием.

Соразмерно с ослабевающей способностью возбуждаться, более сложными становились и его фантазии, росло и желание превращать людей в «объекты». Объективизировать – значит контролировать, демистифицировать, обладать, истощать живительные соки и делать партнера податливым. Конечно, воображение Джеффри Дамера питалось порнографическими изображениями, которые сами по себе – объекты, плоские картинки на странице; манекен тоже был объектом, трехмерным предметом, стоящим на полу; тела одурманенных товарищей были объектами, но они дышали, у них билось сердце, а кишечник производил звуки. Оставался один шаг до того, чтобы стать владельцем самой ценной вещи – обезличенного человека.

Дамера гипнотизировали андрогины мускулистого и мощного телосложения в сочетании с женской пассивностью и отсутствием волос – некий совокупный образ отца и матери, мужа и жены, земли и океана, несуществующий идеальный друг, игрушка, принадлежащая только тебе. Такое существо должно было открыть для него собственный путь к Эросу, его личному порнографическому фильму. «Секс – это точка соприкосновения человека с природой, где мораль и добрые намерения сводятся к примитивным побуждениям»[29]. Инстинкты Дамера действительно были упрощенными, слишком примитивными, чтобы другие могли их постичь, разве что ретроспективно. Они обитали в глубинах фрейдистского мрака и являлись противоядием от оптимизма Руссо, который считал, что сущностная природа человека купается в доброте.

Однажды он задумал найти свежий труп и просматривал колонки некрологов в поисках подходящего кандидата. Он обратил внимание на заметку о восемнадцатилетнем мальчике, поэтому пришел на похороны, чтобы узнать, где будет похоронено тело. Позже той же ночью он пошел на кладбище с намерением выкопать труп и забрать его домой, но земля замерзла и не поддавалась, кроме того, неподалеку лаяла собака и ухала сова, и это его спугнуло. Дамер рассказывал эту историю всем психиатрам, которые его обследовали, последовательно рассказывал подробные детали, но ни один из них не спросил, была ли у него лопата и где он ее достал. Это не значит, что история не соответствует действительности, а значит, что она вымышленная и является плодом его воображения. Дамер не первый, кто выдумал что-то подобное: во Франции в середине девятнадцатого века существовала почти легендарная фигура – сержант Бертран, который плыл по замерзшим рекам, пытаясь добраться до кладбища, выкопать труп и похитить его, и с тех пор таких, как он, было еще много. В полицию поступает много случаев о мужчинах, арестованных за то, что они прятались на кладбище, но эти истории редко доходят до прессы, потому что читатели не хотят видеть ничего подобного. Дамер не заполучил труп, но в данной ситуации это несущественно; скорее всего, в своем сознании он уже им владел.

Он взял напрокат видео под названием «Лица смерти» – на этот раз совсем не порнография, а коммерчески доступная картина, в которой изображалась ужасная реальность того, как различные культуры относятся к смерти. В фильме была сцена детального вскрытия трупа молодого человека, погибшего на войне: ему вскрыли черепную коробку, чтобы достать мозг. Джефф несколько раз пересматривал данный фрагмент, позднее утверждая, что не понимает, почему его это настолько заинтриговало.

Между тем в его социальном поведении появились новые признаки нестабильности. 18 августа 1985 года ему выписали предупреждение за непристойные жесты в адрес полицейских на углу Уэллс и 7-й улицы (он показывал им «средний палец»). 7 апреля в 3:15 утра в баре на 2-й Южной улице произошел более серьезный инцидент. Дамер был пьян и агрессивен. Бармен, мисс Ключински, отказалась его обслуживать, после чего он через барную стойку бросил в нее монеты и потребовал, чтобы его обслужили, иначе он ее застрелит. Она позвонила в полицию, и Дамер окончательно рассвирепел. Четырем полицейским пришлось задержать его и заключить под стражу. Он находился в отделении до часа дня, в тот же день ему предъявили обвинения в хулиганстве, угрозе причинения вреда здоровью и сопротивлении аресту и освободили под подписку о невыезде. До суда дело не дошло.

8 сентября 1986 года два двенадцатилетних мальчика, Ричард Кон и Джон Остланд, стояли у моста на бульваре Кинникинник Ривер в Милуоки, когда увидели возле реки человека, его штаны были спущены на бедра, а рубашка задрана вверх. Мужчина, похоже, мастурбировал. Ричард, который был достаточно взрослым, чтобы понять, чем занят этот человек, крикнул: «Тебе весело?», на что мужчина ответил: «Да, я прекрасно провожу время». Мальчики сообщили об этом инциденте в полицию и дали точное описание мужчины, которое затем транслировали по всем патрульным автомобилям. Полицейский Ричард Мензел заметил человека, который соответствовал описанию, на Вест-Джексон-Парк-Драйв и остановил его. Это был Джеффри Дамер. Его привезли обратно к реке Кинникинник, оба мальчика его опознали, после чего его арестовали полицейские, предъявив обвинения в непристойном поведении и демонстрации половых органов в общественных местах.

Дамер пытался оправдаться тем, что просто мочился и понятия не имел, что за ним наблюдают, но на самом деле его эксгибиционизм всегда скрытно проявлялся, просто раньше он занимался этим только в общественных парках. Теперь ему впервые предстояло предстать перед судом, а его личность должны были подвергнуть тщательному изучению и анализу. Врачи могли бы узнать о его странных фантазиях, если бы они знали, что искать. Обвинения, предъявленные Дамеру, сократили до одного – хулиганские действия, и он, как полагается, был осужден судьей Арлин Коннорс 10 марта 1987 года. Приговор был достаточно мягким – год испытательного срока, но условием его освобождения под залог стала психологическая консультация, связанная с вопросами сексуального поведения и проблемами самоконтроля, и суд направил его к клиническому психологу Эвелин Розен.

Во-первых, Дамеру дали два письменных теста, которые были призваны предупредить врачей о возможных проблемах и расстройствах личности. Оба имели очень сложные названия (многоосевой клинический опросник Миллона и тест завершения структурированных предложений Форера). Тесты должны были посредством сознательного использования сигнальных слов позволить открыться подсознанию. В первом (тест Миллона) пациенту предлагается прочитать ряд утверждений и указать, просто раскрашивая кружок, считает ли он данное утверждение истинным или ложным в его конкретном случае. Дамер указал, что большинство утверждений не имеет к нему никакого отношения, но некоторые из тех, которые он пометил как «истинные», интересны в свете того, что мы уже знаем об этом человеке:

«В последнее время я чувствуя себя одиноким и опустошенным».

«Идеи снова и снова крутятся в моей голове, никогда не исчезая».

«В последнее время я сильно разочаровался в жизни, и мне грустно».

«Оглядываясь на свою жизнь, я понимаю, что заставлял людей страдать так же, как страдаю я сам».

«У меня возникают странные мысли, от которых я хотел бы избавиться».

Врачи обратили внимание на некоторые из них и еще раз обвели их кружком, но нет никаких доказательств того, что кто-то подробно расспрашивал Дамера об этих «странных мыслях» и «идеях», а также о причинах внутренней пустоты, которую он чувствовал. Поскольку он категорически отказывался от сотрудничества, вполне возможно, что они просто не нашли способ провести нормальное психологическое тестирование. Еще одно утверждение, которое он считал истинным, из-за своего коварства вызывает больше тревоги, чем все остальные: «Я знаю, что я прекрасный человек, поэтому мне все равно, что подумают обо мне люди».

Второй тест (Форера) состоял из незаконченных предложений, которые тестируемый должен был дописать самостоятельно. В целом Дамер показал, что не отнесся к данному тесту серьезно, но тем не менее тест явно дает понять отношение Джеффа к своему отцу: для него это был только мужчина, который постоянно был занят на работе, а не любящий отец или близкий ему человек. (Слова, выделенные курсивом, были написаны Дамером.)

«Мой отец всегда много работал».

«Мои самые ранние воспоминания о моем отце – это когда он уходил на работу».

«Когда мой отец приходил домой, я был счастлив».

«Когда моя мать приходила домой, я смотрел телевизор».

Тест явно выявил и другие присущие ему черты характера: недоверие к браку, угрюмый цинизм и нежелание вписываться в какой-либо устойчивый шаблон. Единственный проблеск когда-либо существовавшей у него привязанности можно заметить в предложении: «Мне было грустно, когда умерла моя собака».

В совокупности результат обоих тестов показывает, что такой человек, по-видимому, обречен на изоляцию и одиночество. Во-первых, несмотря на ощущение превосходства, о котором было сказано выше (причем, возможно, это всего лишь постулируемый идеал, а не воспринимаемая реальность), он чувствует свое бессилие в бесконечной борьбе с миром живых людей, где они делают и говорят что-либо, не считаясь с ним. Во-вторых, он погряз в обыденности, его жизнь абсолютно лишена высшего замысла или специально направленных энергий. У него чрезвычайно низкая самооценка; он ощущает себя бесполезным, считает, что ничего не стоит. Он мечтает стать чем-то большим, чем сейчас; хочет расти и развиваться, но чувствует, что задыхается. «Человек, который может заявить о себе социально приемлемым способом, редко проявляет жестокость; скорее всего, именно слабые нанесут удар в спину»[30].

Следует подчеркнуть истинность этого замечания Сторра. Мы обязательно должны иметь в виду этот парадокс, если хотим заранее распознать убийцу. Смысл этой фразы заключается в том, что самые страшные и ужасные преступления совершаются не людьми чудовищной силы и магнетизма, а теми, кто чувствует себя бессильными и неадекватными этой реальности. Человеку, чья воля господствует над его жизнью и окружающим миром, не нужно подпитываться разрушением – он и так всем доволен. Но если на пути к желанным целям стоит препятствие, созданное либо самим человеком, либо посторонними факторами, волна разочарования, появившаяся в результате этого, крайне опасна. Джеффри Дамер ничего не знал о самом себе и из-за этого не мог понять ценность своего существования или хотя бы как-то ее оправдать. Это была пустая трата времени. Он чувствовал, что превратился в несуществующий объект, в обломки, которые плавно покачиваются на поверхности бытия. Подобно тому как он объективировал своих сексуальных партнеров, потому что не умел по-другому, он, в свою очередь, был также объективирован и стал бесполезным, а виной тому – жестокие жизненные обстоятельства. По крайней мере, он так считал.

Человек, существующий сам по себе, отдельно от общества и признанных им норм, – это вулкан, который вот-вот начнет извергаться. Нет ничего более опасного, чем сдерживаемая воля. Воля Дамера подавлялась апатией и чудовищным самокопанием. Он не считал себя «выше» остальных, потому что девять лет назад убил человека и никто об этом не узнал. Наоборот, он считал, что это унижает его, связывает, и постоянные мысли о необходимости предотвращения подобных ситуаций в будущем медленно его уничтожали. Если бы он заявил о себе и позволил «настоящему Джеффу» вырваться на свободу, проявления его воли могли бы стать разрушительными. Только сам Дамер знал, насколько он опасен. Те немногочисленные случаи, когда он выражал свой гнев (скандалы в общественных местах или удары по стволам деревьев), были ничем по сравнению с той силой, которая оставалась скрыта. Он считал себя неполноценным, девиантным из-за необходимости постоянно сдерживать эту особенность своей личности. Ему приходилось подавлять волю, потому что он знал, к чему она может привести, и в результате он начал страдать от серьезного психологического расстройства.

Философ Абрахам Маслоу однажды выдвинул знаменитую теорию о «пирамиде потребностей», которая оказала решающее влияние на поколение, достигшее зрелости в 1960-е годы[31]. Согласно Маслоу, главными потребностями человека являются безопасность и еда; только когда они удовлетворяются, вперед выступает потребность в сексе, которая также требует удовлетворения; когда удовлетворяются сексуальные потребности, самым важным становится желание получить одобрение и принятие других людей, и самое главное – потребность в самооценке. Наверху пирамиды находится интеллектуальный и творческий уровень, который, в конце концов, также жаждет реализации. Маслоу предполагал, что сломать хотя бы одну ступень в лестнице данной иерархии – значит навлечь на себя опасность; если существует трудность, препятствие для выражения любой из этих потребностей, то воля, которая прокладывает сквозь них свою дорогу, не может продвигаться вперед, становится бездействующей или накапливается в избытке. По его словам, это неизбежно приводит к психическому заболеванию. Единственный путь к психологическому здоровью – непрерывное движение от потребности в пище к потребности в творчестве.

Потребность в самооценке возникает после секса, и обычно ее труднее удовлетворить. В случае Джеффа Дамера он едва сумел продвинуться вперед от самых элементарных потребностей и жил «на автомате», работал, пытаясь получить достаточно денег, которых хватит до следующего дня, когда он снова пойдет на работу. Он не знал, каково это – получить сексуальное и эмоциональное удовлетворение, а чувство гордости за свои достижения и в принципе было ему незнакомо. Так или иначе, ему хотелось сделать нечто, что мог бы одобрить его отец и благодаря чему он перестал бы чувствовать, что подвел его из-за своей никчемности, но он и подумать об этом не смел, пока неудовлетворенными оставались его низменные желания. Из этого следует, что он оказался совершенно неспособным стать достойным человеком, но в то же время знал, что это качество похвально. Ему бы жилось легче, если бы он был глупым. Так или иначе, неуверенность в себе стала для Джеффа бесконечным источником разочарований.

Именно поэтому он был крайне недоволен тем, что доктор Розен требовала от него доверия, и часто отказывался сотрудничать, тем самым демонстрируя свое неприятие терапии (спустя четыре года этот факт будет неоднократно подтвержден в суде). Записи доктора Розен показывают картину тяжелого пациента – угрюмого, молчаливого, но находящегося в тревожном состоянии. Она заметила, что он крайне неохотно говорил о себе, его ответы становились все более и более односложными по мере продолжения сеанса. Когда они встретились в следующий раз, он также был все время «молчаливым» и постоянно жаловался на долгую дорогу до офиса; как ни странно, она не до конца поняла, что означала эта раздражительность, которая являлась замаскированным способом получить одобрение за то, что он вообще приехал. Она сказала, что, если бы у него была машина, таких проблем бы не возникло, но он не хотел ее слушать; после этого все оставшееся время он упорно молчал. Сопротивлялся он и любым попыткам заговорить о его семье.

На следующем сеансе Джефф был недоволен тем, что ему приходится оплачивать сеансы самостоятельно. Почему он должен это делать, если их назначил суд, а сам он посещать их не хочет? Несомненно, суд и должен за них платить. Затем он снова впал в уныние, что навело доктора Розен на жалобное размышление: «Разговаривать с ним – все равно что вырывать зубы». Она предложила ему самостоятельно выбрать тему для беседы, но он отказался. Он явно хотел, чтобы она сдалась в своих попытках его разговорить. Доктор Розен заметила, что Джефф легко выходит из себя, и, чтобы контролировать свой гнев, ему постоянно приходится держать себя в руках. Она описывала его так: «Чувствительный человек, который постоянно с трудом пытается себя контролировать». Постепенно Джефф все-таки начал немного рассказывать о своем прошлом, и благодаря этому доктор Розен узнала, как сильно его травмировал развод родителей. Конечно, она не знала всей правды – как тесно развод был связан с убийством Стивена Хикса; реакция Дамера на упоминание о разводе родителей часто совпадала с его скрытой реакцией на упоминание о Стивене, чья судьба оказалась тесно связана с этим событием.

Доктор Розен пыталась поговорить о неприличном инциденте, из-за которого Джефф и оказался у нее в кабинете, но он очень рассердился, обвинив ее в сговоре с правовой системой. «Когда он злится, он, можно сказать, теряется в своих параноидальных убеждениях, – писала она, добавляя при этом, – которые кажутся ему истинными». Однако, помимо всего прочего, она несколько раз замечала, что он всегда красиво, чисто и аккуратно одет, что на подсознательном уровне вполне могло сигнализировать о том, что он пытался ей угодить. Неудивительно, что прежде всего она отметила его отказ обсуждать какие-либо вопросы и личные темы. Она не видела от него никакой отдачи, и терапия становилась все более и более бессмысленной. Доктор Розен задавалась вопросом, почему он продолжал держаться за такую низкоквалифицированную должность на шоколадной фабрике, тогда как его интеллект был явно выше среднего и он мог запросто приложить усилия и найти что-то получше. Но раздражение, которое она испытывала из-за его заразительной угрюмости, помешало ей в поисках ответа без его участия.

Именно тогда Дамер начал вести себя определенным образом, что также стало позже предметом обсуждения на суде об убийствах. В соответствии с постановлением суда он записывался на прием, но в течение всех пятидесяти минут сеанса отказывался говорить, отворачиваясь от психотерапевта на стуле. «Он продолжает приходить, но я не знаю почему», – писала доктор Розен. Ее явно раздражала его способность избегать контакта. Однако во время сеанса, который был перед Рождеством, он заговорил с ней о подарках, которые купил для своей бабушки, а затем снова замолчал, когда доктор Розен попыталась выяснить отношения. Он ответил, что лучше проведет время в тюрьме, чем на сеансе психотерапии, и особенно с ней! Обсуждать свои проблемы с алкоголем он также отказался.

Сеансы подошли к концу, не принеся каких-либо весомых результатов. Если и можно было сделать какой-то вывод, то всего лишь о том, что пациент считает интроспекцию[32] настолько опасной, что готов пойти на все, только чтобы ее избежать. Оставалось неясным, почему он так боялся откровенных разговоров.

Помимо психотерапии Дамера также отправили на психологическое обследование на факультет клинической психологии университета в Висконсине – первое из нескольких обследований, которые предстояло пройти за то недолгое время, которое ему осталось провести на свободе. С клиницистом Кэти Боуз он был более открытым, чем с психотерапевтом, хоть и откровенно лгал ей: например, рассказывал, что в старшей школе встречался с девушкой, что в Германии спал с проститутками и что с тех пор продолжал регулярно прибегать к их услугам. Во время разговора об отце он дал ему оценку, но не говорил о своих чувствах к нему – о них оставалось только догадываться. Дамер рассказал, что отец всегда был слишком занят и не мог проводить с ним много времени и что он был до такой степени деспотичным, что постоянно стремился властвовать над другими людьми. Он редко поддерживал связь с семьей, потому что не любит писать письма и потому что ему вообще «не о чем рассказывать». Клиницисту было очевидно, что у Дамера нет друзей, хобби или каких-то интересов. Она заметила, что он крайне нетерпелив, потому что постоянно шаркает ногами и стучит пальцами по столу; и только постоянный запас сигарет помогает ему сдерживать раздражение.

Тесты, которые он прошел, показали, что он явно с трудом справляется с расстраивающими его ситуациями и что ему сложно концентрировать внимание. Несмотря на это, «исключительная способность к использованию речи и абстракций» указывала на то, что потенциально он намного способнее и умнее, чем предполагает созданный им образ. Дамер был замкнутым и закрытым. На вопросы теста, который был разработан для понимания базовых эмоций человека, он отвечал «крайне медленно» и «чрезвычайно немногословно»: ограничения были связаны с тем, что он боялся итоговых результатов. Он злился, когда с ним начинали обсуждать поступок, из-за которого его направили в клинику. «Он испытывает раздражение, когда ему говорят, что делать; его легко расстроить или обидеть». Самым интересным стало странное упоминание о его фантазиях: «Его личные цели в этом мире – то, чего он хочет достичь, – не соответствуют реальности».

Сейчас несколько странным кажется то, что терапевтические сеансы с доктором Розен как раз охватили период, когда Дамер больше не смог продолжать борьбу с самим собой. Одна из таких встреч состоялась 16 ноября 1987 года. А через четыре дня Джеффри Дамер встретил Стивена Туоми.

Стивен приехал из Онтонагана, маленького городка в штате Мичиган, и работал в семейном ресторане Шустеров на Ист-Уэллс-стрит, расположенном сразу за спортивным клубом в Милуоки. Это было скромное заведение, в котором подавали гамбургеры и хот-доги, в Англии его бы называли кафе для рабочих, а в США – закусочной. В 1987 году это место называлось «Ресторан Джорджа Уэбба», и в сентябре того года Стивен устроился туда поваром, работая в третью смену, с десяти вечера до шести утра. В заявлении о приеме на работу на вопрос, как долго он планирует работать в этом месте, он написал: «Сколько угодно». 21 ноября у него был выходной, и он пошел в бар на 2-й Южной улице.

Когда заведения закрывались, возле клуба «219» на тротуаре толпились мужчины, договариваясь о свиданиях или просто собираясь ехать домой. Среди них был и Джефф Дамер. Он заметил рыжеволосого Стивена – ему было двадцать пять лет, но выглядел он молодым и обаятельным, – и заговорил с ним. У Стивена не оказалось планов, он никуда не спешил, поэтому охотно принял предложение Джеффа отправиться с ним в номер в отеле «Амбассадор». На самом деле, скорее всего, он был впечатлен сильным, мужественным видом Дамера, а также его непринужденностью, поэтому уговаривать его не пришлось. Если бы Стивен знал, какого мнения придерживаются о Дамере и доктор Розен, и сотрудники факультета клинической психологии университета в Висконсине, он бы ни за что никуда с ним не поехал, и не важно, как сильно тот ему приглянулся.

Кэти Боуз завершила свой отчет ошеломляющим прогнозом. Дамер, по ее словам, мог превратиться в психопатического извращенца, социопата с шизоидными наклонностями. «Его девиантное поведение обязательно продолжится в какой-либо форме, а возможно, даже усугубится… Без постороннего вмешательства, призванного оказать помощь, его защитная реакция, скорее всего, примет болезненную форму. В дальнейшем он может приобрести тягу к злоупотреблению психоактивными веществами с возможным последующим усугублением мазохизма или садистских тенденций в поведении».

Прогноз Эвелин Розен был намного обширнее и, следовательно, еще тревожнее. В своих записях она подчеркнула: «Нет сомнений в том, что в настоящее время он страдает шизоидным расстройством личности и может проявлять выраженные параноидальные наклонности. ОН ОПРЕДЕЛЕННО ОПАСЕН!»

Ранним утром Джефф и Стивен поймали такси и поехали в отель «Амбассадор».

Глава 5

Падение

Когда Джефф Дамер проснулся на следующее утро, оказалось, что он лежит на Стивене Туоми. Он сразу понял, что мужчина мертв. Его голова свисала с края кровати, а из уголка рта текла кровь. Хуже того, Дамер чувствовал под собой его ребра так, словно держал в руках сами кости. Он увидел, что грудь Туоми подверглась ударам, она была частично обнажена и при этом вся в синяках. Затем он посмотрел на свои ладони и руки; они также полностью были в синяках черно-синего цвета. Он, как и в прошлый раз, понял, что это руки убийцы.

– Я испытал сильнейший шок, – вспоминает он. – Даже не мог в это поверить. Шок, ужас, паника, я просто не мог поверить, что после всех лет, когда я не делал ничего подобного, это случилось снова.

У него было тяжелое похмелье, но он с трудом сумел подняться на ноги, чтобы обдумать, что могло произойти. Затем он перетащил тело в шкаф и запер там, чтобы никто его не увидел. Следующие пять часов он провел, расхаживая взад и вперед по гостиничному номеру, и без остановки курил сигареты, «размышляя, что делать и как справиться с этой ситуацией».

Как бы он ни старался, он не мог ничего вспомнить о том, как умер Стивен. Он знал, что они поднялись к нему в комнату накануне вечером и выпили много рома с колой. Также он помнил, что напоил Стивена снотворным, которое заранее добавил в стакан на случай, если встретит кого-нибудь в клубе «219» и вернется вместе с ним домой. Но он был уверен, что не собирался никому причинить зла. Они разделись и легли спать, мастурбировали друг другу, целовались и обнимались, все происходило по обоюдному согласию, пока не подействовало снотворное. После того как Стивен потерял сознание, он продолжал гладить его и наслаждаться телом мужчины. В какой-то момент он и сам заснул. Больше никаких воспоминаний, помимо ужасного зрелища, которое он увидел этим утром, в его голове не было.

– Словно я на какое-то время потерял над собой контроль, – рассказывал он. – Я не знаю, что происходило в моей голове. Я ничего не помню. Я пытался раскопать воспоминания, но совершенно ничего не помню.

Они пили ром, но куда подевалась бутылка? Ее нигде не было. Это означало, что он мог пойти, чтобы выбросить ее, и оставить дверь открытой, а кто-то тем временем заглянул внутрь – могло произойти что угодно. Он повсюду искал эту бутылку. Неужели он выкинул ее в окно?

– Я посмотрел вниз, спустился на тротуар под окном, не знаю, что я с ней сделал. Должно быть, ночью я взял эту бутылку и куда-то ее положил. Я так и не узнал, что с ней случилось. Это до чертиков меня напугало, а мысли о ней преследовали еще долгое время.

Хоть он и не мог вспомнить, когда убил Стивена, по синякам было ясно, как он это сделал. Но почему? Спустя годы ему сказали, что можно забить человека до смерти, если ты вдруг позволяешь себе выпустить весь свой гнев на волю.

– Да, да, вы правы, – ответил он. – Я не могу это отрицать. Увиденное с утра повергло меня в шок. Но я не знаю, откуда взялась такая ярость и почему это произошло. Я ничего не понимал. Не знаю, почему я так разозлился и почему обрушил на него эту злость. Должно быть, я бил его с ужасной силой, потому что грудная клетка была сломана, и я чувствовал кость. Но все равно не могу ничего вспомнить.

Существует еще одно объяснение, менее очевидное, чем ярость, но в данном случае, возможно, даже более убедительное. По своей природе этот поступок демоничен. Мы уже знаем, что Дамера гипнотизировало биение сердца и звуки тела, знаем, что его восхищала грудь, на которую он любил класть голову. Возможно ли, что он, ослепленный алкоголем и безумием, всадил кулаки в грудь спящего человека, чтобы проникнуть внутрь его тела и добраться до того, что в его воспаленном сознании считалось высшим проявлением близости? Есть более простые способы убить человека, когда ты ослеплен гневом, чем пытаться вырвать ему сердце.

Примерно в 13:00 он пошел в торговый центр на Гранд-авеню и купил большой чемодан в магазине «Вулворт», который больше напоминал сундук с колесами. Дамер купил самый большой чемодан, который только смог найти. Вернувшись в отель, он оплатил еще одну ночь и поднялся с чемоданом наверх. Поздно ночью он затолкал в него тело Стивена, закрыл и вынес на улицу, где вызвал такси. Таксист помог ему поставить чемодан в багажник, а затем отвез его домой к бабушке в Вест-Эллис. Бабушка спала. Дамер поставил чемодан в погреб с фруктами и лег спать.

Через пять дней вся семья должна была собраться у Кэтрин Дамер на День благодарения, и это вынудило Джеффа на неделю оставить чемодан в погребе с фруктами. Трудно представить, как ему удалось отметить праздник, прожить обычный день и ночью отправиться на шоколадную фабрику «Амброзия». В понедельник и во вторник он взял больничный, но в среду, четверг и пятницу, как обычно, явился на работу.

К выходным родственники уехали из дома, и он принялся за дело. «Вообще, я ненавидел этим заниматься», – рассказал он. Расчленять тело было трудно, он делал это очень неаккуратно, но это был единственный практический вариант, доступный ему. По его словам, выходные прошли «беспокойно». Специально купленным для этой цели ножом он отделил голову от тела и разрезал живот, а затем и само тело на небольшие куски – такие, чтобы с ними можно было легко справиться, и положил их в пластиковые мешки для мусора. На полу фруктового погреба он расстелил простыню, затем обернул ею кости и разбил их кувалдой; ткань он использовал, чтобы осколки не разлетались по всему подвалу. Это заняло у него около двух часов. В понедельник рано утром он положил мешки с телом в мусорный бак, содержимое которого вскоре должны были забрать на свалку.

Тем временем Дамер еще две недели прятал голову под одеялом на верхней полке в своей ванной комнате. Он сварил голову в чистящем средстве «Сойлекс» и отбеливателе, чтобы оставить для себя череп, на который он смотрел во время мастурбации. Но из-за отбеливателя кости стали слишком хрупкими, потому и череп он также в конце концов разломал и выбросил. Ему так и не предъявили обвинений в убийстве Стивена Туоми; от тела ничего не осталось, и в поддержку обвинительного заключения не смогли собрать достаточно доказательств.

Домовладельцы отправили Стивену уведомление о выселении, в котором утверждалось, что он не внес месячную плату в размере 240 долларов. Письмо было доставлено по адресу уже на следующий день после того, как его в последний раз видели живым.

То, что случилось в отеле «Амбассадор», стало точкой невозврата для Джеффри Дамера. Раньше ему удавалось подавлять мысли и желания, которые он считал нечестивыми, и ограничиваться удовольствием, которое он получал от псевдосмерти партнера под действием препаратов. Но теперь, после непреднамеренного убийства, которое он не мог вспомнить, он чувствовал, что больше не способен сопротивляться, словно все шлюзы вдруг оказались открыты. Он отказался от борьбы. С этого момента он прекратит противиться желанию, а будет принимать его, соглашаться с ним, встречать, как старого друга.

Понятия принуждения, зависимости, навязчивой идеи начинают формировать его представление о себе как о послушном пособнике злой силы.

– Одно я знаю точно, – говорил он. – Меня явно заставляли заниматься этим, потому что я никак не мог остановиться. Я пытался, но после «Амбассадора» не мог ничего поделать. Было бы здорово, если бы кто-то мог ответить, зачем я все это совершил и что послужило для этого поводом, потому что сам я ответ найти не могу.

Мысль о погоне за идеальными трофеями из фантастической превратилась в реальную, отныне она постоянно будет присутствовать в его сознании и захватывать его с такой силой, что постепенно изгонит оттуда все имеющиеся ранее концепции морали и безопасности.

– К тому времени мои моральные принципы настолько ослабели, настолько испортились, что это стало главной целью в моей жизни. Мои фантазии. Вот что происходит, когда вы считаете, что ни в чем и ни перед кем не обязаны отчитываться. Вы думаете, что сможете скрыть все, что натворили, что вам никогда не придется за это отвечать. Такое поведение может привести к чему угодно, и вот что произошло.

С одной стороны – недоумение, с другой – признание личной ответственности: в конечном итоге две приведенные выше цитаты станут стержнями, на которые и будет опираться суд над Дамером. В данном случае для нашего понимания важно, чтобы они не рассматривались как противоречащие друг другу, поскольку человек может сохранять совершенно ясное представление о том, что хорошо, а что плохо, но при этом поступать дурно и неправильно. Необходимо исследовать природу и источник этого принуждения, а также его глубину, и простое отрицание здесь не поможет. Психиатры говорят о «расстройстве личности», что предполагает, что ранее существовавший в сознании порядок сбился с курса; врачи ссылаются на «химический дисбаланс», который также приводит к нарушению равновесия в сознании. Дамер родился в религиозной семье и два года боролся со злом, которое видел внутри себя, поэтому естественно, что понимание им данной дилеммы выражалось в терминах одержимости дьяволом. Дьявол рассматривается как агент дисбаланса или беспорядка, виновник хаоса и моральной анархии.

– Я просто очень злой человек, или это какое-то влияние сатаны, что это? – размышлял он. – Понятия не имею. Я вообще этого не понимаю. А вы? Могут ли на человека влиять духовные создания? Я знаю, что это звучит как простая отговорка, как способ сказать, что я ничего не мог с собой поделать, но если принять во внимание все то, что говорит Библия, то выходит, все-таки есть силы, которые прямо или косвенно влияют на поведение людей.

С этого момента Дамер начал с радостью встречать навязчивые мысли, откуда бы они ни исходили. «Библия называет эти силы сатаной. Я полагаю, это возможно, потому что мне кажется, что некоторые мысли у меня в голове не мои собственные, а просто появляются там». И эти мысли становились более мощными и настойчивыми и неуклонно набирали силу, словно его жизнью руководила злокачественная опухоль. «Они очень сильные, крайне разрушительные, и они никуда не уходят. Это не те мысли, когда можно просто покачать головой, и они исчезнут. Они не уйдут». Эпизод в отеле «Амбассадор» освободил силы, которые больше нельзя было сдерживать. «После того как страх и ужас от того, что я сделал, ушел, примерно через месяц или два, я начал все сначала. С тех пор это стало страстным желанием, голодом, не знаю, как это описать, принуждением, и я просто продолжал делать то же самое, совершать раз за разом, когда предоставлялась возможность».

Ранее Дамер уже упоминал о «темной стороне», и отныне доминировала именно эта его часть. Представление о темной составляющей человеческой природы восходит почти к началу процесса мышления, когда человек впервые задумался о своей способности совершать плохие поступки, а также о том, почему он их совершил. Не желая считать себя плохими по своей сути, люди постоянно стремились возложить вину за совершенное зло на чью-то злую волю, так что понятие одержимости злым духом имеет еще дохристианское происхождение. Ранняя еврейская история изобилует ветхозаветными примерами, то же есть и у многих примитивных народов, а печально известное становление эта идея получила в Средние века. В 1484 году папа Иннокентий III объявил неопровержимым фактом существование «демонов разврата». Даже сегодня в некоторых крестьянских сообществах причиной головных болей или плохого настроения считают озорных духов.

Мы уже отмечали, что идея о демонах изначально была связана с духом-покровителем, который сопровождал человека по жизни и присматривал за ним, помогая мудрым советом, так как сам человек был якобы неспособен понять духовный мир. (Современный «гуру» – ближайший аналог этого явления.) Эти создания не всегда были злыми, но могли оказывать как положительное, так и отрицательное влияние. Идея о существе, которое обладает сверхъестественными силами и посвятило себя служению злу, утвердилась только с приходом христианства. Единое происхождение хорошего и плохого влияния подтверждается даже этимологически: слова «Бог» и «дьявол» в конечном итоге происходят из одного и того же источника[33]. Когда эти понятия разделились, изначально дьявол был послушным слугой Бога, которому отвели менее приятные обязанности среди остальных ангелов. Христианство полностью отделило эти концепции друг от друга, сделав дьявола ответственным только за негативное влияние, в то время как Богу приписывались более положительные аспекты человеческой натуры.

Убеждение в дьявольской силе укоренилось настолько глубоко, что невольно всплывает в обычном разговоре; например, человек, недоуменно восклицающий «Не знаю, что на меня нашло», подразумевает, что в данном случае некая злая сила несет ответственность за содеянное. И в обычном названии плохого сна, в французском слове cauchemar — «кошмар», второй слог происходит от слова, которое означает «дух» или «эльф». Даже слово «эпилепсия», которое пришло из греческого языка, показывает, что в прошлом считалось, будто жертва этого заболевания одержима дьяволом или он «схватил» ее. Поэтому нет ничего необычного в том, что Джеффри Дамер без особой убежденности приписывал свои убийства действиям злонамеренного присутствия. Покойный доктор Бриттен в своем новаторском исследовании 1970 года показал, сколько убийц подобного типа говорят о двух противостоящих силах, сражающихся внутри них за обладание их душой, и с тех пор многие подтверждали его наблюдения[34].

Существует еще два варианта понимания этой идеи, которые мы должны обязательно рассмотреть. Во-первых, сейчас нам уже ясно, что Дамер страдал от острой депрессии, а одним из признаков депрессивного заболевания является склонность идентифицировать демонов как существ, которые пожирают пациента и крадут его волю. В депрессии человек часто чувствует, что его пытаются устранить, ликвидировать, уничтожить. «При депрессивных расстройствах, – пишет Гершель Принс, – чувство контроля или влияния злых, сатанинских сил отнюдь не редкость»[35]. Кроме того, чрезмерное употребление алкоголя может ухудшить депрессивное расстройство и вызвать состояние «одержимости». Возможно, было бы лучше, если бы адвокаты Дамера исследовали глубину его депрессии, о которой существовало достаточно свидетельств, вместо того чтобы сосредоточиться на болезни, которую никто не мог определить.

Другой аспект, о котором уже упоминалось, – это универсальная вера в то, что сексуальное поведение обязательно является прерогативой демонического влияния, и данное утверждение негласно разделяют даже те, кто считает сексуальный аппетит благотворным. Заявленная цель сексуального наслаждения, «экстаз», – греческое слово, означает перестать быть собой, выйти за пределы себя и испытать изменение личности. Таким образом, цель секса – высвободить то другое, скрытое, свободное «я», которое прячется внутри и жаждет выражения. Сексуальное воображение почти всегда демонично по своей природе, что убедительно подтверждается дикими дионисийскими порнографическими образами. Только сексуальные порывы Дамера были связаны с побуждением, исходящим от этой силы, в то время как поведение, не движимое этим принуждением, было абсолютно безвредным. Один из самых известных серийных убийц Америки, Тед Банди, был очень приятным и разумным молодым человеком, за исключением тех случаев, когда он чувствовал, что попадает под сильное влияние, которое мешает ему «быть самим собой»; в такие моменты, по его словам, он был «отвратительным и бесчеловечным»[36].

Когда Банди приговорили к смертной казни, он сказал суду кое-что очень странное. «Я не могу согласиться с приговором, – сказал он, – потому что этот приговор не мне. Это приговор кому-то другому, кто в данный момент отсутствует здесь»[37]. Он имел в виду не то, что арестовали не того человека, а то, что убийца не был с ним в данный момент, что разделение личности Банди носило эпизодический характер. Сложно найти более наглядное изображение чувства временной одержимости дьяволом, чем это, поскольку сама идея данного феномена является интеллектуальным явлением. Сам Аврелий Августин считал, что зло представляет собой отдельную силу, действующую независимо от человека, чье поведение она заражает: «Грешим не мы, а какая-то низшая в нас природа»[38]. Большинство людей, равно как и все религии, не могут признать возможность того, что зло естественно для человеческой природы.

Существует много убийц, чей язык и поведение соответствуют явлению сиюминутной одержимости. Десятки детей на острове Джерси знали Эдварда Пайснела как дядю Теда, также он был очень популярным Санта-Клаусом. В то же самое время он терроризировал островитян, совершая одно особо тяжкое убийство за другим, пока его не поймали в 1971 году. Эд Гин, чьи преступления отличались особой наглостью и жестокостью, также был заботливой и надежной сиделкой. В 1970 году Мак Эдвардс самостоятельно сдался властям, заявив, что демон его покинул; до этого он в течение семнадцати лет убивал детей. В этих и других случаях поразительно то, что часто в добром и нежном с виду человеке внезапно может открыться чужеродная личность, которая позволяет явиться хаосу. Один молодой человек, который сбежал от Денниса Нильсена в 1982 году, потому что ему посчастливилось дожить до того, как «фаза» убийцы закончилась, говорил, что до и после нападения преступник вел себя словно «святой». Мы увидим, что аналогичный инцидент произошел и с Джеффом Дамером, когда он воздержался от убийства Луи Пине и сам не понял почему. Во время инцидента с Трейси Эдвардсом, за несколько часов до того, как преступник был арестован (у нас есть фотография Дамера, который фактически стоит на пороге изменения личности, или, если хотите, когда он вот-вот станет «одержимым»), Эдвардс увидел, как Джефф сидит на краю кровати, «раскачивается и поет песни»; обвинение, по понятным причинам, стремилось дискредитировать это доказательство.

Доктор Хаятт Уильямс очень ясно говорит об этом. «Человек способен демонстрировать наиболее жестокое и деструктивное поведение, – пишет он, – тогда как почти сразу до или после такого поведения он бывает добрым и сострадательным»[39]. Похоже, что какое-то внутреннее замыкание может привести к высвобождению той модели поведения, которую индивидуум считает неконтролируемой и, следовательно, которая исходит не от него самого. Фредерик Вертам назвал это «кататимическим кризисом»[40], но мы, если хотим, вправе называть это одержимостью; разница только в номенклатуре, а язык мифов более понятен, чем язык врачей.

Литературный язык демонстрирует данное явление намного ярче. Двойственные персонажи часто встречаются в мировой литературе, и особенно много их в произведениях Достоевского, например, Раскольников в «Преступлении и наказании» или Версилов в «Подростке», который говорит: «Право, мысленно раздваиваюсь и ужасно этого боюсь. Точно подле вас стоит ваш двойник». Конкретно на данную тему Джеймс Хогг написал целую книгу под названием «Личные воспоминания и признания оправданного грешника», где главный герой Роберт Рингим встречает незнакомца и под его влиянием совершает ряд убийств. Они похожи внешними чертами и манерами. И лишь постепенно читатель начинает приходить к пониманию того, что незнакомец может быть не другим человеком, а олицетворением той части собственного «я» Рингима, которую он не может в себе признать. Неважно, назовете ли вы этого незнакомца Дионисом, или дьяволом, или лишенным совести Рингимом, или «темной стороной» Рингима, роман настолько неоднозначен, что все четыре варианта одновременно возможны. Джефф Дамер не утверждал, что у него есть «двойник», но его слова и явное недоумение дают возможность сделать аналогичный вывод. Он не может поверить, что все это «реально», что это сделал он, хотя знает, что это правда, и может подробно и с пугающей объективностью описать свои действия. Так называемый британский «болотный убийца» Иэн Брэди, как известно, верил, что он одновременно и наблюдал за своим сознанием, и ощущал себя отдельно от него.

Это разделение на «я», злобное и кровожадное, и «я», которое садится в автобус, ест, работает, вызвало бы большие проблемы в зале суда, когда решался вопрос о вменяемости Дамера. Достаточно на мгновение представить, что убийца может точно определять время и делать выводы из информации, но не может понять причины своего девиантного поведения; если бы мог, то он взял бы за это ответственность. «Сомневаюсь, что во мне есть что-то хорошее», – сказал однажды Дамер. Он обратил внимание доктора Джудит Беккер на отрывок из Послания апостола Павла к римлянам (книга V), добавив: «Я делаю не то, что хотел бы делать, а то, что я ненавижу… отныне не я совершаю действие, а грех, который поселяется во мне. Я знаю, что во мне нет ничего хорошего… Когда я хочу сделать что-то хорошее, у меня ничего не получается; но то, что я делаю, неправильно, против моей воли; а если то, что я делаю, противоречит моей воле, ясно, что действующее лицо здесь больше не я, а грех, который поселяется во мне». Это следует понимать как намек Дамера на действующее на него «принуждение».

В течение нескольких недель после смерти Стивена Туоми Дамер продолжал посещать назначенные сеансы с доктором Розен, отказываясь сотрудничать в любой манере общения, кроме самой поверхностной. Он перестал паниковать, когда никто, как ему казалось, не заметил, что Стивен пропал и что его исчезновение было как-то связано с отелем «Амбассадор» (где Дамер зарегистрировал номер на свое имя). Соответственно, вместе с этим нарастали и его желания. В январе 1988 года он отвез двадцатитрехлетнего чернокожего парня Бобби Симпсона в дом в Вест-Эллис. В подвале он накачал его таблетками и, пока тот был без сознания, четыре раза мастурбировал, но дальше этого не пошел. Симпсон понятия не имел, как сильно ему повезло.

17 января 1988 года в час ночи Дамер вышел из клуба «219». На автобусной остановке он заметил молодого человека в выцветших бордовых джинсах со свободно свисающими подтяжками, свитере и кепке, как у игрока в гольф. Это был Джеймс Доксатор, коренной американец, который несколько раз угрожал сбежать из дома из-за того, что не ладил со своим отчимом, и который страстно мечтал заполучить автомобиль марки «Ягуар» – сосед обещал отдать Джеймсу машину, когда тому исполнится восемнадцать. Он говорил своей матери Дебре, что если уйдет из дома, то будет поддерживать с ней связь, но не сказал, что собирается пойти в гей-бар на Южной улице и наслаждаться там мужской компанией. Человек, который подошел к нему в ту ночь, был очень милым. Дамер предложил ему пятьдесят долларов за то, чтобы он поехал к нему домой и переночевал вместе с ним, на что Джейми с радостью согласился. Они сели в автобус, который шел в Вест-Эллис, и вышли на углу 27-й и Нэшнл-стрит. Дамер рассказал, что искал «компанию» и посчитал этого паренька привлекательным: «он меня зацепил». Скорее всего, Джейми Доксатор тоже искал компанию, но немного другую.

Миссис Дамер спала наверху. Она никогда не вставала среди ночи. Действие началось в гостиной, где двое мужчин раздели друг друга, начали целоваться и трогать тела друг друга. Это продолжалось более часа, затем Дамер удовлетворил Доксатора орально. После этого они спустились в подвал; не ясно, зачем это было нужно, если только у Дамера уже не сформировалось намерение причинить парню вред. Мысль об этом крутилась в его голове, потому что он наслаждался телом Джейми и не хотел, чтобы удовольствие заканчивалось. Около четырех утра Джейми заметил, что не может задерживаться до утра и что ему нужно вернуться домой. Угроза исчезновения. Обещание уйти. Факт прощания. Дамер смешал напиток.

Напиток представлял собой коктейль из ирландских сливок, кофе и измельченного снотворного. В ожидании, когда препарат начнет действовать, на что потребовалось около получаса, они много целовались. Затем под воздействием таблеток Джейми заснул на коленях Дамера, считая, что находится в безопасных объятиях своего нового друга. Дамер долго сидел так, поглаживая его кожу. Его тело было успокаивающим и теплым. Затем он положил партнера на простыню, которую расстелил на полу подвала. Так своим нежным, но твердым голосом он рассказывал об этом: «Я знал, что бабушка проснется, но хотел, чтобы он остался со мной, поэтому я его задушил».

Джейми не знал, что с ним происходит, так как находился глубоко без сознания. Дамер лежал, продолжая обнимать его, пока не забрезжил рассвет; пора было спрятать труп в погребе для фруктов. Он пошел завтракать с бабушкой и дождался, пока она уйдет в церковь (это было утро воскресенья). Затем он снова спустился вниз, чтобы забрать тело. «Я принес его в спальню и представлял, что он все еще жив». Он целовал и ласкал его тело, а затем приступил к анальному проникновению.

После этого Дамер вернул тело Доксатора в подвал, где оно пролежало еще неделю. Все это время Дамер ходил на работу и трижды спускался вниз, чтобы лечь с трупом. Через четыре или пять дней запах начал проникать в дом, и миссис Дамер это заметила. Джефф сказал ей, что так пахнет от кошачьего туалета и что он сам обо всем позаботится. В следующее воскресенье он избавился от тела так же, как в случае с Туоми: отрезал голову, разрезал тело на куски и разбил кости кувалдой, при этом не забыв закрыть газетой маленькое окошко в подвале, чтобы его никто не заметил. Кровь быстро стекла в канализацию. Все, кроме головы, он отправил в мусорный бак, который должны были вывезти в понедельник утром. В тот день Дамер взял на работе больничный, но пришел на сеанс к доктору Розен. Как и раньше, он сварил голову и попытался обесцветить череп, который держал у себя еще две недели, воображая, что каждый раз, когда он берет его в руки, он проводит время вместе с молодым человеком, чей дух прежде населял его.

Дамер хотел сохранить этот череп, поскольку к этому времени он уже, в предварительной форме, задумал, что создаст своего рода святилище, в котором череп будет выставлен для его личного поклонения. По его словам, «принуждение» теперь орудовало «на полную», и он больше не думал о том, что нужно пытаться его сдерживать. Он искать путь, чтобы потворствовать захватившим его фантазиям, развивать и увековечивать их. Но череп снова стал слишком хрупким, и его пришлось разбить. Исчезли все следы Джейми Доксатора, заложника лихорадочных фантазий заблудшего разума.

Доксатор был высоким молодым человеком, чуть ниже 180 сантиметров, почти такого же роста, как Дамер. На лице у него были небольшие усики, а на вид никто не дал бы ему больше шестнадцати или семнадцати лет. На самом деле ему было всего четырнадцать.

* * *

Дамер утверждал, что не знает, откуда исходило давление, которое толкало его на это. Когда его попросили описать данное чувство, он сказал, что это было «постоянное и нескончаемое желание заполучить кого-то любой ценой, кого-то, кто хорошо выглядел, кого-то действительно привлекательного». «Только это заполняло мой разум весь день и усиливалось на протяжении тех лет, когда я жил с бабушкой. Эти мысли были очень сильными, они никогда не прекращались».

Следующей жертвой этого всепожирающего желания, всего через два месяца после Доксатора, стал двадцатитрехлетний Ричард Герреро. Убийца действовал по наработанной схеме. Они встретились у бара «Феникс» 27 марта 1988 года, в два часа ночи. Дамер предложил Ричарду пятьдесят долларов за то, чтобы он провел с ним остаток ночи, и тот согласился. Они взяли такси до таверны «Май Кай» и оттуда прошли два квартала пешком до дома бабушки. Она спала. На этот раз они поднялись наверх в спальню Джеффа и вместе занялись «обычным» сексом – ласкали тела, целовались и мастурбировали друг другу. Примерно через два часа было принято решение напоить жертву таблетками и убить. В этот момент перед нами предстает еще один дантовский образ, злобный и жалкий одновременно: Дамер задушил спящего Герреро голыми руками, когда лежал рядом с ним без одежды и смотрел на него, а когда дело было сделано, обвил труп руками и обнял.

Отныне это станет лейтмотивом – акт убийства как гротескное искажение акта любви. Ему не нравилось убивать, но приходилось это делать, чтобы любить; чтобы под видом страшной пародии проявлять близость и заботу, потому что это был единственный вид «любви», который он мог выразить. Еще несколько часов он оставался с телом Ричарда, занимаясь с ним оральным сексом.

Утром, во время завтрака с бабушкой, Дамер оставил тело в постели, отнеся его в подвал, когда она ушла в церковь. Воскресенье было единственным днем, когда он мог расчленить труп, а поскольку он не хотел держать его в доме целую неделю, он был вынужден сразу разрезать тело на части и выбросить останки в мусорный бак, который должны были забрать утром понедельника. Череп он хранил у себя несколько месяцев, потому что нашел способ предотвратить его рассыпание, разбавив отбеливатель водой.

На следующих выходных, когда отмечали Пасху, у Джеффа Дамера состоялось очередное знакомство, которое, однако, не закончилось трагически; это позволяет нам еще раз изучить его манеру поведения на протяжении нескольких часов, предшествовавших нападению. Рональд Флауэрс, красивый, крупный темнокожий мужчина двадцати пяти лет, два-три раза в неделю посещал клуб «219», у него был свой дом в городе Расин, штат Висконсин, в часе езды от этого заведения. В ту субботу друзья пригласили его в клуб, но он отказался, так как ожидал доставку водяного матраса. Когда матрас не привезли, он сам поехал в Милуоки и встретился с друзьями (двое мужчин и одна женщина) в клубе. Все четверо вместе вышли из клуба, но трое уехали на своей машине. Флауэрс пошел к своему автомобилю «Олдсмобиль Ридженси» 1978 года выпуска, который был припаркован напротив, но не смог его завести. После трех попыток разрядился аккумулятор, и он понял, что у него проблемы. Возле клуба «219» стоял телефонный автомат, который часто использовался, возле него почти всегда толпились люди, дожидавшиеся своей очереди. Флауэрс сделал несколько звонков в надежде, что кто-нибудь поможет ему, но безуспешно, и уже хотел было сдаться. Именно тогда к нему и подошел Джеффри Дамер.

Когда Флауэрс объяснил, в чем проблема, Дамер предложил ему вместе поехать на такси до дома, где они могли бы взять машину Дамера, вернуться обратно и с ее помощью завести сломанный автомобиль. Никакой машины у Джеффа, конечно же, не было. Флауэрс выпил только один ром с колой, поскольку собирался вернуться в Расин, так что он был трезв. В такси поддерживать беседу с добрым самаритянином ему было сложно; Дамер постоянно отводил глаза и мрачно вещал о том, как он ненавидит свою работу, что у него плохие отношения с родственниками и так далее. У Флауэрса быстро сложилось впечатление, что это депрессивный и угнетенный, даже, можно сказать, скучный человек. Однако ему действительно было нужно починить свою машину, и он не собирался чем-либо еще заниматься с этим парнем.

Они вышли в двух кварталах от дома. Дамер объяснил, что они сделали так для того, чтобы не разбудить бабушку светом фар или стуком двери. Флауэрс заметил, что возле дома нет никаких следов автомобиля, и что-то заподозрил. Когда они вошли, сверху послышался голос: «Это ты, Джефф?» – «Да, бабушка, я только сделаю себе чашку кофе». Этим ответом он намекал на то, что пришел один.

Беспокойство Флауэрса усилилось из-за поведения Дамера; в особенности из-за того, как он вел себя на кухне. Они сели за стол, чтобы выпить кофе, но Дамер так нервничал, что было заметно, как его трясет. Флауэрс думал о том, чтобы поскорее выйти из дома и вернуться к своей машине, когда у него вдруг закружилась голова, он почувствовал сонливость и потерял сознание. Через два дня он очнулся в больнице – его нашли без сознания в поле и доставили в город на машине «Скорой помощи». Никаких следов приема наркотиков или признаков сексуального насилия не обнаружили, но у него пропали цепочка, браслет и двести долларов. Брат приехал за Флауэрсом, и его выписали.

Вернувшись домой, Рональд Флауэрс заметил две вещи: с обеих сторон на его шее были странные синяки, диаметром около пяти сантиметров, а трусы вывернуты наизнанку.

Он подал заявление в полицию, в котором утверждал, что Дамер накачал его снотворным и украл принадлежащие ему вещи, и 5 апреля, после того как Флауэрс показал им дом, полицейские допросили подозреваемого. Дамер опроверг обвинения, заявив, что Флауэрс слишком много выпил, а он просто помог ему добраться до автобусной остановки на следующее утро. В любом случае никаких доказательств не нашли, и обвинения так и не были предъявлены. Но интересно подумать, что в противном случае могло произойти. Кэтрин Дамер сказала, что видела, как ее внук расстилал в подвале постель для своего приятеля и как они вместе вышли из дома в воскресенье. Вполне возможно, что он сел вместе с Флауэрсом в автобус, затем они где-то сошли и забрели в поле, и все это время Флауэрс находился под действием измельченных таблеток, которые его заставили выпить. Но самое главное, почему Дамер его не убил?

На суде приводилось множество доказательств, каждое из которых убедительно указывало на хитрость и холодный расчет преступника. Рональд Флауэрс был слишком сильным и мужественным, чтобы убить его сразу; он мог начать бороться, шуметь, и бабушка, скорее всего, проснулась бы. Но даже если и нет, она все равно уже видела, как они вошли, и догадалась, что гость Джеффа собирался остаться на ночь. И все же на шее Флауэрса были отметины, которые указывали на то, что Дамер, вероятно, все-таки пытался его задушить. Возможно ли, что он вырвался из лап снедавшего его «принуждения» вовремя и не допустил убийства? И да, и нет. Надо признать, гораздо более вероятно, что он осознал риск и сумел остановиться. Можно представить, как Дамер хочет оставить свою жертву в покое, но в то же время держит у него на шее свои руки, всеми силами старается контролировать нарастающее желание и в итоге побеждает его, разжимая хватку. На суде это было одно из самых ярких свидетельств против него. Однако он, несомненно, имел возможность держать Рональда Флауэрса у себя достаточно долго, чтобы изучить его тело, что объясняет, почему его нижнее белье было одето наизнанку.

Через три месяца Флауэрс снова был в клубе «219», где он узнал Джеффа Дамера по его крайне грязным ботинкам фирмы «Хаш Паппи». Он подошел к нему и спросил, помнит ли Дамер его. Тот сказал, что нет, но все равно пригласил его зайти на кофе.

– Ты знаешь, кто я, черт возьми, – рявкнул Флауэрс, собираясь ударить Дамера, но товарищи успели вовремя его отговорить.

Возле клуба он снова увидел, как Дамер садится в такси вместе с другим чернокожим, который согласился поехать с ним.

– Не надо с ним ехать, – закричал Флауэрс, – он чертов сумасшедший!

Услышав это, незнакомец удалился, по-видимому, не подозревая, насколько близко мог подойти к столкновению с безумием.

Во многом благодаря инциденту с Рональдом Флауэрсом семья решила, что Джеффу пора переехать из дома бабушки и найти свое жилье. Старушка устала от его пьянства и волновалась по поводу «гостей». «На меня давили бабушка, папа и тетя Юнис. Думаю, если можно так выразиться, я немного расслабился». Состоялся семейный совет, на него из города Гриндейл, который находится примерно в шестнадцати километрах от Милуоки, приехала Юнис, сестра Лайонела. «Они говорили о том, чем я занимаюсь ночью, о пьянстве, походах в бары, и поэтому подумали, что мне будет лучше наконец-таки съехать». В тот день они приняли еще одно решение: Джеффу следует обратиться за помощью в связи с его чрезмерным употреблением алкоголя. Следуя этому решению, 26 апреля Лайонел отвел своего сына в социальную службу на Вест-Хайленд-авеню и представил его доктору Майклу Блидорну, который должен был помочь ему вылечиться от алкоголизма. К сожалению, курс состоял всего лишь из четырех сеансов, и доктору приходилось соревноваться за право влияния с новой навязчивой идеей Джеффа, которая прогрессировала как раз в то самое время. Он купил фильм «Возвращение джедая», в котором представлен всемогущий император, обладающий абсолютным контролем над смертными. Он зачарованно смотрел его несколько раз в неделю и настолько отождествлял себя с этим персонажем, что приобрел желтые контактные линзы в тщетной надежде, что они передадут ему часть этой силы, и надевал их, когда ходил в бары. В другой ситуации это может показаться легкой эксцентричностью, но в случае Дамера стало очередным зловещим признаком его безумия.

Следуя этим же путем, летом 1988 года он купил длинный черный стол и две статуи грифонов. Он по-прежнему продолжал вынашивать идею собственного святилища, и это были шаги к ее реализации: черный стол станет алтарем, а грифоны, мифологические существа с головой и крыльями орла и телом льва, будут его охранять.

В июне Дамер арендовал небольшую квартиру в доме № 808 на 24-й Северной улице и собрал небольшой запас снотворного, которое ему продолжал выписывать доктор Кэрролл Оллсон. Череп Ричарда Герреро он забрал с собой в новую квартиру.

Видимая жизнь Дамера продолжала оставаться ничем не примечательной, ее течение никак не нарушали эти внутренние сдвиги. Он был доволен работой на шоколадной фабрике «Амброзия», несмотря на то что его должность абсолютно не требовала интеллектуального напряжения. Он работал на миксере, и в его обязанности входило насыпать сахарную пудру в четыре гигантские бочки, вместимостью пять тонн каждая, и включать механизм, чтобы миксер работал. Затем он разрезал пакеты с какао-порошком и вручную засыпал их содержимое в чаши миксера, вливал туда соевую патоку («похожа на кленовый сироп, но на вкус как моторное масло») и в конце добавлял растительное масло. Смесь превращалась в густую пасту, после чего он выключал миксер, подавал сигнал рабочим, которые трудились этажом ниже, они открывали отверстие в нижней части миксера, откуда паста выливалась большими порциями; после этого она подвергалась воздействию других процессов, чтобы стать порошком, пастой более жидкой консистенции и, наконец, шоколадом. «Было много тяжелой работы, большое количество мешков, которые мне приходилось разрезать, но это была неплохая работа». Вскоре после того, как Дамер устроился на эту должность, у него начали болеть колени и другие суставы; ревматолог объяснил это тем, что ему постоянно приходится поднимать тяжести, но все довольно быстро прошло.

Все четыре года работы на Дамера никто не жаловался. Наоборот, его хвалили, и не только за качество работы, но и потому, что он всегда, к их удивлению, был находчивым, отзывчивым, чистым и аккуратным. В конце 1986 года о нем составили весьма «лиричный» отчет: «Джефф постоянно самосовершенствуется и является очень полезным сотрудником для отдела микширования». В следующем году, согласно их отчетам, он был готов «обучаться», «редко отсутствовал на работе и редко опаздывал», хотя также отметили, что он нуждается в мотивации и руководстве; уровень его концентрации пошел на убыль. И только систематические прогулы в течение последнего года привели к его увольнению. Но к тому времени Дамер уже окончательно потерял рассудок.

Когда с ним разговаривали, он, всегда тихий и нелюдимый, был приятным и вежливым, однако сам не стремился искать компании своих коллег по работе. Собеседники Джеффа считали, что он находится в состоянии стресса, в то время как Тимоти Миллс замечал, что он имел склонность засыпать на работе. Всегда, когда он не был занят служебными обязанностями, Джефф читал книги о животных и рыбах. Тим Макнамер подтвердил, что Дамер иногда засыпал, и сам Джефф признавал, что никогда не высыпался как следует, поскольку в течение дня он занимался делами вместо полноценного отдыха. Ночные смены – настоящее наказание в любой работе.

Только с одним мужчиной он разговаривал по утрам, прежде чем собраться и пойти домой. Он случайно столкнулся с ним в одном из баров, после чего они поняли, что оба имеют гомосексуальные предпочтения. Кроме него никто в «Амброзии» не знал, что Дамер является гомосексуалом, они даже не подозревали об этом, так как он был очень замкнутым.

Его профессиональная жизнь, в какой бы то ни было форме, безмятежно продолжалась до неожиданного ареста в сентябре 1988 года.

* * *

В понедельник, 26 сентября, в 15:30 ученик школы искусств Милуоки, Сомсак Синтасомфон, почувствовал, что по 25-й Северной улице за ним идет человек. Сомсак, уроженец Лаоса, вместе со своей многочисленной семьей бежал от политических потрясений в Юго-Восточной Азии восемь лет назад. Он быстро адаптировался и, в отличие от своего отца, свободно заговорил по-английски. Мужчина остановил Сомсака, и у них завязался разговор. Он сказал, что только что приобрел новый фотоаппарат и хотел бы его опробовать. На улице он просил и других людей позировать ему за деньги, но никто не согласился, посчитав его странным; хотя удивительно, что никто не хочет запросто заработать пятьдесят долларов, ведь нужно всего лишь ему помочь! Хочет ли он попробовать? Это не займет много времени.

Сомсак был достаточно умным, чтобы спросить, придется ли ему раздеться или можно позировать в одежде. Дамер ответил, что это не имеет значения. Делает ли он фото для какой-то компании или для себя?

– Это всего лишь мое новое увлечение, – сказал Дамер.

В итоге мальчик согласился. «Он понравился мне, и я просто-напросто хотел опробовать свой новый фотоаппарат», – позднее заявил он. Они прошли один квартал до 24-й улицы.

Оказавшись в квартире, Дамер достал фотоаппарат марки «Полароид» и начал обдумывать позы. Он велел Сомсаку снять рубашку, мальчик сопротивлялся, однако Дамер заверил его, что так будет лучше, и стянул с него рубашку через голову, обнажив его чистую грудь красивой формы, крайне привлекательную для Джеффа.

– У тебя красивое тело, – сказал он. – Ляг на кровать и закинь руки за голову.

Мальчик послушался, и Дамер его сфотографировал. Затем они пошли на кухню, где Джефф приготовил чашку кофе, которую они выпили вместе, но под напутствиями Дамера Сомсак выпил большую часть, а сам он сделал лишь один осторожный глоток. Вернувшись в гостиную, Сомсак снова надел рубашку, и фотограф предложил ему расстегнуть верхнюю пуговицу и молнию на брюках. Он послушался, но расстегнул молнию только наполовину, после чего Дамер снял с него брюки, стянул трусы и попытался его схватить. Ситуация выходила из-под контроля, мальчик чувствовал, что этот человек очень силен и от него исходит угроза.

– Ты знаешь, что я хочу большего, чем просто тебя сфотографировать, – произнес мужчина.

В этот момент Сомсак заявил, что ему пора уходить.

– Перед тем как уйдешь, сделай мне одолжение, – сказал Дамер. – Подойди и сядь рядом со мной.

Эта просьба показалась мальчику довольно безобидной, поэтому он посидел рядом с ним несколько минут. Затем Дамер произнес странные и тревожные слова.

– Я хочу послушать звуки в твоем животе, – произнес он и положил голову мальчику на живот, а затем начал целовать и лизать ему кожу от пупка до паха.

– Я очень испугался, мне стало плохо, – рассказывал позже мальчик. Он вскочил, схватил свой школьный рюкзак и направился к двери.

– Подожди! Не забудь свои деньги, – окликнул Дамер, – и никому не говори об этом, хорошо?

Сомсак выбежал из квартиры и сразу пошел домой, но по дороге начал чувствовать слабость и дезориентацию. К тому времени, как он добрался до дома, он едва мог стоять на ногах. Два часа спустя отец не смог его разбудить и сразу понял, что что-то не так. Он отвез его в больницу «Добрый Самаритянин», где ему поставили диагноз – последствия передозировки таблетками, – и вызвали полицию.

Сомсака Синтасомфона держали в больнице около трех часов, с 19:30 до 22:30, и он рассказал полицейским, которые пришли его допросить, что именно произошло. Затем он отвел их на 24-ю улицу и показал квартиру. Им понадобилось совсем немного времени, чтобы узнать имя и место работы арендатора, после этого они отправились прямо на шоколадную фабрику «Амброзия», сообщить о том, что сделал подозреваемый, и арестовать его за сексуальное насилие второй степени и соблазнение ребенка в аморальных целях. Тут же на Джеффри надели наручники. Больше, чем самих обвинений, Дамер боялся позора, который повлекло за собой публичное разоблачение; с этого момента его личная жизнь была безвозвратно скомпрометирована и все на работе знали, что он гомосексуал.

Джеффа Дамера отправили в тюрьму, где он в тревоге провел следующие шесть дней. Полиция обыскала его квартиру и с осторожностью изъяла фотоаппарат «Полароид», бутылку ирландского ликера «Бейлиз», две фотографии Сомсака, несколько журналов с обнаженными мужчинами и несколько таблеток снотворного. Но не нашли одну очень важную вещь – череп Ричарда Герреро, обнаружения которого так сильно боялся Дамер.

Это был второй случай, когда полиция могла раскрыть преступления Дамера еще до того, как они превратились в безумную катастрофу, – впервые это произошло, когда офицер светил фонариком на сумки с останками Стивена Хикса на заднем сиденье автомобиля в 1978 году. Конечно, нельзя винить в этом полицию; нам бы определенно не понравилось, если бы полиция всегда ожидала наихудшего варианта развития событий или, наоборот, не проявляла никаких действий. Тем не менее упомянуть об этом необходимо: мы еще увидим случаи, когда Дамер совершит несколько промахов и окажется на грани разоблачения, прежде чем его наконец-таки сумеют остановить. Он так переживал по поводу черепа, что забыл сообщить своим работодателям, что находится в тюрьме, и в итоге пропустил несколько рабочих дней без предупреждения.

Помимо всего прочего, в результате этого происшествия приехал Лайонел, который впервые узнал, что его сын – гомосексуалист. Джефф вспоминает эту встречу в характерной для него отрешенной манере:

– Он спросил меня, правда ли, что я гей, я ответил «да», и он принял это довольно спокойно. Не расстроился или что-то в этом роде. Он только удивился и спросил, почему я не рассказывал ему об этом раньше, а я ответил, что не говорил, потому что стеснялся.

Вероятно, Лайонел высказал не все, что думал на самом деле, поскольку он не был толерантен в этом вопросе и все еще полагал, что Бог не одобряет подобных извращений. Однако сомнений не вызывает следующий факт: Лайонел считал, что Джеффу нужна помощь, и он был готов приложить все усилия, чтобы помочь ему, однако в равной степени нет никаких сомнений и в том, что Джефф чувствовал скрытое неодобрение своего отца.

Поразительны по своей точности и предупредительному характеру несколько психологических характеристик Дамера, сделанных до суда над ним. Вместе с отчетами 1986 года они четко сигнализируют о надвигающейся беде. С доктором Чарльзом Лодлом Дамер проявил удивительную откровенность, сказав, что находится в состоянии серьезного психологического стресса, что он «нервничает, напряжен и подавлен» и что испытывает «глубокое чувство отчужденности». Я надеюсь, что не слишком фантастично видеть в этих словах просьбу о необходимости продолжить исследования – эдакий своеобразный «крик о помощи». В очень редких случаях защитные механизмы психики Дамера давали сбой, но, думаю, эта встреча с доктором Лодлом была одним из таких. Тем не менее ему все равно не хватило смелости окончательно сдаться по собственному желанию.

Лодл высказал мнение, что пациент является «человеком с серьезными психологическими проблемами», и дал мрачное заключение: «Нет сомнений в том, что мистер Дамер нуждается в длительном психологическом лечении».

Здесь мы впервые знакомимся с адвокатом Джеральдом Бойлом, которого нанял Лайонел Дамер, чтобы защитить своего сына от предъявленных ему обвинений. Именно Бойл запросил заключение доктора Лодла, которое затем отправил инспектору по надзору Глории Андерсон. Она, в свою очередь, запросила еще одно заключение у доктора Нормана Гольдфарба, чей прогноз оказался еще более тревожным. Их беседа состоялась через два месяца после встречи с доктором Лодлом, и за это время Дамер отбросил тот предварительный намек на сотрудничество, который демонстрировал ранее. Теперь он был «упрямым и уклончивым», демонстрировал раздражение, гнев, волнение и отвечал на все вопросы односложно. Несмотря на это, его голос оставался абсолютно лишен эмоциональной окраски и выразительности, и Гольдфарб отметил, что он «подозрительно относится к мотивам других людей» – классическая шизоидная черта. Он считал, что Дамер импульсивен, сложно справляется с разочарованием или отсрочкой самоудовлетворения, встревожен отсутствием достижений, склонен к манипулированию и эгоцентричен. Любопытно, что не было ни одного человека, кого бы он мог назвать своим другом.

Было очевидно, что Дамер способен действовать, не вызывая подозрений, но «не будет показывать остальным всю глубину, серьезность или степень своей патологии», и, как следствие, «другие люди склонны не воспринимать его поведение настолько серьезно, как следовало бы». В итоге доктор Гольдфарб назвал Дамера сильно встревоженным молодым человеком со смешанным расстройством личности: «складывается впечатление, что давление, которое он ощущает, усиливается», в результате чего «его нужно считать импульсивным и опасным».

Глория Андерсон обратилась к суду со своими собственными рекомендациями, указав на психические проблемы, от которых страдала Джойс Дамер, и на алкоголизм ее отца. Она продолжила так: «В этой семье представлено много эмоциональной нестабильности, неопределенности и изолированности между членами семьи. Джефф вырос в атмосфере, омраченной тревогой, смятением, проблемами психического здоровья и несогласием друг с другом; в семье, где все были несчастны, что и привело к разрушению самой ее структуры». Далее она процитировала слова Эвелин Розен о том, что Дамер является «шизоидной личностью с параноидальными чертами», и добавила мрачный прогноз: «Джефф не является психически больным человеком, но это всего лишь вопрос времени, и алкоголь приближает его к этому диагнозу».

30 января 1989 года Джеффри Дамер предстал перед судьей Уильямом Гарднером в здании безопасности округа Милуоки и не стал оспаривать обвинение в сексуальном насилии второй степени. Он утверждал, что накачал мальчика таблетками случайно, потому что не заметил остатки препарата в чашке, которую сам использовал до этого. Также он заявил, что был в шоке, когда узнал, что истцу всего тринадцать лет. Был вынесен обвинительный приговор, но судья отложил его оглашение на более поздний срок, так как хотел сперва ознакомиться с заключениями психологов. Три месяца спустя Дамера приговорили к году заключения с проживанием в исправительном учреждении и пяти годам испытательного срока. По предложению адвоката Бойла судья Гарднер впоследствии подписал указ, который позволял Дамеру продолжать работу на шоколадной фабрике «Амброзия» шесть дней в неделю, но Джефф должен был сообщать в исправительное учреждение о том, где он живет.

В этот же период жизни были написаны два важных письма. Первое – от самого Джеффа, в котором он высказал судье Гарднеру свое мнение о приговоре: «Сэр, я всегда считал, что мужчина должен быть готов взять на себя ответственность за ошибки, которые он совершает в жизни. То, что я сделал, – ужасно. В мире достаточно страданий, и я не добавлю к ним новых». Он просил смягчить ему приговор.

В свете того, что сам Дамер уже знал о своих деяниях, это выражение раскаяния либо крайне цинично, либо абсолютно оторвано от реальности. Сейчас он утверждает, что не писал этого письма. Его, по словам Джеффа, написал другой заключенный, мужчина лет сорока пяти или пятидесяти, который отбывал срок за ограбление и который хотел помочь другим заключенным. «Это его письмо с моей подписью. Я не написал там ни слова». – Джефф якобы просто переписал его своей рукой.

Во втором письме от доктора Лайонела Дамера, также адресованном судье Гарднеру, им выражалась обеспокоенность тем, что суд не предпринял никаких последующих действий для лечения его сына. Он писал, что узнал о сеансах психотерапии с доктором Розен, только когда Джефф уже посетил большую их часть, и был обеспокоен, узнав, что она не занимается лечением проблем, связанных с алкоголизмом. А ведь каждый раз его сын попадал в беду из-за алкоголя. «В сложившихся обстоятельствах, – писал Лайонел, – я сильно сомневаюсь насчет шансов Джеффа после выхода на свободу». В заключение он просил не рассказывать Джеффу об этом письме, – предположительно потому, что не хотел, чтобы его сын знал, что он требует для него дополнительных сеансов терапии. Лайонел трогательно подытожил свою речь следующими словами: «Я искренне надеюсь, что вы каким-то образом вмешаетесь и поможете моему сыну, которого я очень люблю и которому желаю лучшей жизни… Это, может быть, наш последний шанс».

Самый проникновенный постскриптум к этому делу дали сама жертва, Сомсак Синтасомфон, и его отец. Мальчик сказал, что после того, как Дамер покинет исправительное учреждение, необходимо следить за ним везде, где бы он ни оказался. Отец объяснил Сомсаку, что если бы он не был здоровым и крепким, то мог бы потерять сознание еще в квартире у Дамера. «Или, – подумал мальчик, – он мог меня убить». Этот мудрый и любящий совет невыносимо читать, зная, что по самому страшному и самому превратному стечению обстоятельств через два года брат Сомсака встретил Джеффри Дамера и погиб от его рук.

К этому времени никакие советы людей или предостережения психологов не могли остановить Дамера, пребывающего в тисках «принуждения». Сложно поверить, но это так: в течение нескольких недель между заседанием суда, где он был осужден за сексуальное насилие, и вынесением приговора Дамер убил в пятый раз.

Глава 6

Кошмар

В глубоком унынии, убежденный в том, что его жизнь едва ли оправдывает свое существование, Дамер еще больше погрузился в апатию. Он начал думать о самоубийстве, но в то же время осознавал, что ему не хватит смелости совершить что-то большее, чем разговор о нем. Он не понимал, как изменить свою пустую и губительную жизнь. Все, чего он хотел, – это постоянное мучительное желание быть с кем-то, с каким-то телом, которое могло на несколько часов избавить его от чувства одиночества; доктору Беккер он описывал это принуждение, характеризуя его словом «болезненное».

20 марта 1989 года он взял отпуск на десять дней, до наступления Пасхи. Готовясь отбывать наказание, он освободил свою маленькую квартиру и вернулся в дом своей бабушки в Вест-Эллис. Через пять дней, в пасхальную субботу, его снова охватило желание завладеть новым партнером, поэтому он пошел в аптеку «Ричардс», где обычно покупал таблетки, и пополнил свой запас снотворного. Дамер регулярно приобретал тридцать таблеток, которые ему, как правило, прописывал доктор Кэрролл Оллсон. Это был его четырнадцатый рецепт.

В тот вечер Дамер пошел выпить в бар. Он почти не разговаривал с людьми и потерял всякую надежду с кем-нибудь познакомиться. Принуждение, казалось, куда-то ушло, так что он даже немного успокоился. Конечной остановкой был бар «Клетка» (названный так в честь нашумевшего французского фильма «La Cage aux Folles») на углу 2-й и Нэшнл-стрит. Незадолго перед закрытием, теперь рассказывает Дамер, «я шел к выходу и не собирался разговаривать или знакомиться с кем-то, и вдруг, совершенно неожиданно, со мной заговорил этот симпатичный чернокожий парень». Это первый случай, когда Дамер не выбирал себе жертву, а сам клюнул на ее удочку. Для двадцатичетырехлетнего Энтони Сирса эта инициатива станет роковой.

Тони не зря считали привлекательным мужчиной, общительным и дружелюбным. Он был одет в свитер с V-образным вырезом и белую футболку под ним, старые выцветшие синие джинсы с дырками на коленях, белые теннисные туфли, а волосы он зачесал назад и собрал в небольшой хвостик. Он пришел не один, но его белокожий друг, Джефф Коннор, болтал с кем-то еще, когда Тони подошел к тихому и замкнутому незнакомцу. Коннор услышал, как Тони спросил у этого человека, нет ли у него «коки», и тот ответил, что помимо нее у него еще есть и ром. «Нет, – ответил Тони Сирс, – я имел в виду кокаин!»[41] С недавнего времени Тони довольно серьезно пристрастился к этому наркотику. Дамер пригласил его к себе переночевать, и Тони с радостью согласился. Надо сказать, что Дамер ему очень понравился. Джефф Коннор увидел, что происходит, и вызвался отвезти их, куда нужно. Он слышал, как Дамер говорил, что живет в Чикаго, а в Милуоки приехал погостить у бабушки. Они втроем пошли на стоянку и нашли там машину Коннора; сам Коннор сел на водительское сиденье, а Дамер и Сирс расположились сзади.

Дамер попросил водителя высадить их на углу Линкольн и 57-й улицы, чтобы они могли пройти остаток пути пешком. По дороге Сирс расстегнул молнию на брюках Дамера, и между ними произошел оральный секс, что стало для Дамера сюрпризом: «Я не думал, что он так возбужден». Джефф Коннор знал, что происходит, и не хотел вмешиваться, но тем не менее чувствовал себя неловко: он ощущал своеобразную «плохую ауру», исходившую от этого человека. По прибытии в Вест-Эллис Дамер вышел из машины первым и ждал на другой стороне улицы. В тот момент Коннор получил возможность поделиться своими опасениями с Тони, но тот пообещал ему, что позвонит сразу же, как освободится, примерно через пару часов, чтобы Коннор вернулся забрать его. Когда он уехал, на часах было три часа ночи.

Двое мужчин какое-то время сидели на кухне в доме № 2357 на Южной 57-й улице, а затем легли спать. Они целовались, обоюдно доставляли друг другу удовольствие, и на этот раз Дамер сам сделал Сирсу минет. Затем он спросил, может ли Тони у него остаться, проведет ли с ним завтрашний день и сможет ли прийти к нему еще раз? Тони ответил, что ему скоро придется уйти, и, скорее всего, он больше не вернется. Эти слова стали для него приговором. Дамер спустился на кухню, смешал вместе кофе, ирландский ликер «Бейлиз» и семь таблеток снотворного и принес напиток Тони Сирсу. Через полчаса Сирс уже крепко спал. Дамер снова поцеловал мужчину и лег как можно ближе к нему. И там, в постели, его задушил.

Проснулась бабушка и приготовила завтрак. В пасхальное воскресенье она собиралась пробыть в церкви дольше, чем обычно, примерно четыре часа, а значит, Джефф сможет побыть наедине со своим «другом», не опасаясь, что их побеспокоят. Как только она ушла, он снова поднялся наверх, лег в кровать, поцеловал Сирса и занялся с ним проникающим сексом. Однако он не мог позволить себе заниматься этим весь день и вскоре начал думать, что нужно избавиться от тела. Он притащил труп в ванную комнату на втором этаже и положил его в ванну, решив, что там кровь будет стекать быстрее, чем в погребе.

То, что произошло дальше, вызывает глубочайшую тревогу. На самом деле, по мере развития этой истории становится все сложнее и неприятнее думать о данных событиях. Дамер обезглавил тело Энтони Сирса и попытался содрать с него кожу. Затем он привычным образом разрезал тело на части и отрезал гениталии, которые поместил в отдельный мешок с головой. Он сделал это, потому что Сирс ему «очень понравился», выразив тем самым свою привязанность и благодарность за хорошо проведенное вместе время. Он не хотел, чтобы Тони его покинул, и, если бы Дамер мог сохранить гениталии так же, как и голову, мужчина бы остался с ним! Он раздробил и утилизировал кости, но за тем, что он оставил на память, нужно было тщательно ухаживать. На следующий день Джефф позвонил таксидермисту и спросил, как хранить останки животных таким образом, чтобы сохранить и плоть, и скелет. Ему сказали, что для этого нужен ацетон.

В магазине стройматериалов он купил пластиковое ведро примерно на тридцать восемь литров с герметичной крышкой, наполнил его ацетоном и на неделю оставил в нем голову и гениталии на полу в своей спальне. Также он приобрел набор для базового макияжа и накрасил с его помощью гениталии, чтобы они выглядели более «живыми». Через неделю голова высохла, но все еще напоминала голову живого человека; четыре раза Джефф одной рукой держал ее, а другой мастурбировал, также он мог имитировать с ней оральный секс. Через какое-то время он снимет с нее скальп и будет использовать его как для стимуляции, так и чтобы освежить свои воспоминания. То, что жизнь Энтони Сирса забрали в столь юном возрасте и без всякой цели, само по себе жутко и аморально; то, что сделали с его останками, оскорбляет еще больше; но то, что Дамер настолько потерял рассудок, что мог находить успокоение и утешение в подобных действиях, кажется буквально немыслимым.

Джефф Коннор был очень обеспокоен, когда Тони не позвонил ему рано утром в воскресенье. Он подозревал, что у друга могут быть проблемы, и поехал обратно в Вест-Эллис, чтобы его найти. Но он не знал, в каком доме искать. Еще одна его подруга, Кароли Лодал, сообщила, что Тони пропал, когда пришла к нему в квартиру и увидела, что его питомцев никто не кормил. Она рассказала полиции о своих опасениях, так как считала, что из-за своего образа жизни он может попасть в беду. Были опрошены остальные его друзья, и Джефф Коннор подробно описал человека, с которым в последний раз видели Тони. Это был первый случай в уголовном деле Дамера, когда у полиции был полный отчет о пропавшем без вести, а также подозрение в совершении преступления. С таким точным описанием должно было пройти совсем немного времени, прежде чем полиция смогла бы найти человека, которого опознали бы как «Джеффа из Чикаго». Но Коннор никогда его больше не видел, и файл с описанием остался пылиться без дела.

Тем временем Дамер был разочарован, что голова, которая оставалась в таком хорошем состоянии в течение недели, сморщилась и стала выглядеть словно мумифицированная. Он вынул ее из ацетона и поместил в небольшой металлический сундук с двойным замком. Когда пришло время явиться в исправительную палату для отбывания наказания, он понял, что оставлять это все в доме небезопасно. И все же он не мог окончательно попрощаться с «Тони». Он принял странное решение; купил овальную косметичку марки «Самсонит», положил в нее голову и гениталии и поместил в свой шкафчик на шоколадной фабрике «Амброзия». В течение следующих девяти месяцев, пока он жил в исправительном доме, косметичка и ее содержимое оставались нетронутыми в шкафчике Дамера.

На День благодарения ему разрешили провести десять часов с семьей. Он не мог поехать в Вест-Эллис – ему было стыдно, что он находится в исправительном учреждении и что из-за этого у него самого и членов его семьи появилось столько проблем, – поэтому вместо поездки он просто бродил по улицам. Как и следовало ожидать, все торговые центры были закрыты, но бары работали. Сначала он выпил пива, затем перешел к очень крепкому ликеру под названием «Юкон Джек» – и в итоге обнаружил себя поздно ночью в клубе «219» разговаривающим с белым мужчиной старше него. Следующее, что он помнит, – это когда он, проснувшись, понял, что его связали, подвесили над кроватью в доме какого-то незнакомца, бьют и насилуют свечой. «Я довольно сильно шумел и громко кричал, поэтому ему пришлось меня снять». На этот раз Дамер, пострадавший от незнакомца сам, оделся, как можно быстрее ушел и вернулся в исправительное учреждение, опоздав на пять часов. Только на следующий день он смог достать свечу.

2 марта 1990 года Дамера освободили из тюрьмы на три месяца раньше срока, вероятно, в результате письма судье Гарднеру, о котором мы упоминали ранее. Также возможно, что Гэри Паркер, представитель Министерства здравоохранения и социального обеспечения, с которым Дамер встречался несколько раз, рекомендовал сократить срок наказания. По освобождении начался пятилетний испытательный срок, а его самого прикрепили к инспектору по надзору Донне Честер. Во время их первой беседы Джеффри рассказал, что его проблемы связаны с алкоголем, и, поскольку у него нет друзей, ему приходится пить в одиночестве. В течение месяца после освобождения он снова посетил доктора Оллсона и получил рецепт на тридцать таблеток снотворного, к которым через две недели он добавит еще шестьдесят таблеток. Также он навестил свой шкафчик на шоколадной фабрике «Амброзия».

Косметичка была цела. Он отнес ее в дом бабушки, где жил, пока не нашел себе квартиру, и там открыл. Гениталии, раскрашенные с помощью косметики, сохранились довольно неплохо, но на голове появилась отвратительная плесень, поэтому он решил ее сварить и очистить от плоти. Однако сначала он взял нож, отрезал часть скальпа, снял плоть с костей и сохранил череп и скальп. Так у него осталась хотя бы лучшая часть Тони, которая могла напоминать о нем. Однажды он сказал доктору Дитцу: «Если бы я мог оставить все его тело на более долгий срок, я бы так и сделал».

Дамер решил, что ему снова нужно обзавестись собственным жильем, и посвятил целый день его поискам. Он хотел снять однокомнатную квартиру по низкой цене, рядом с работой, недалеко от автобусных остановок, и случайно наткнулся на объявление о жилье на 25-й Северной улице. Квартиру № 213 можно было снять за триста долларов в месяц, в эту стоимость входило все, кроме электричества, поэтому, несмотря на расположение дома, он согласился. «Я был готов рискнуть и снять жилье в этом районе, – пояснил он. – В целом там было тихо, никто не отвлекал и не шумел, не нарушал мой покой. Для такой цены это довольно неплохо». В квартире стояли кровать, комод, кресло для отдыха, несколько журнальных столиков и лампы, кухонный стол и холодильник. «Для меня там было довольно просторно, чистая ванная, кондиционер, поэтому квартира казалась мне подходящей и пригодной для жизни». Он въехал в квартиру 14 мая 1990 года и помимо всего прочего взял с собой череп, скальп и гениталии.

Рассказывая о своей квартире, Дамер не упомянул о том, что 25-я Северная улица находится в одном из самых неприятных и опасных районов Милуоки. На улицах темно, опасно и повсюду царит уныние. Практически ежедневно происходят преступления на почве наркотиков. Во всем квартале он был чуть ли не единственным белым. Но это его не беспокоило, так как он не собирался никак контактировать с соседями. По большей части их общение ограничивалось простым приветствием.

– Однажды парень и его жена, которые жили напротив, подошли ко мне и попросили одолжить двадцать пять долларов, объяснив это тем, что у них сложилась какая-то непредвиденная ситуация и им нужно сесть в автобус, чтобы навестить какого-то больного родственника, поэтому я дал им немного денег. Мне, конечно же, их так и не вернули.

После этого случая они позвали его в гости, чтобы поболтать по-соседски, но их гостеприимство ограничилось словами, да и сам Дамер не проявил иницитивы.

Переезд на 25-ю Северную улицу стал последним шагом на пути к полному падению Джеффри Дамера. Можно без преувеличения сказать, что свобода, которую он получил благодаря полной конфиденциальности и легкой доступности, стала пропуском к его погибели. Сначала он вел себя осторожно: регулярно ходил на работу, а в качестве развлечения присоединился к банному клубу «Единорог» в Чикаго, который, по имеющимся данным, посетил десять раз. Неизвестно, накачивал ли он кого-то таблетками в этой бане, учитывая, что в аналогичном заведении в Милуоки он приобрел славу парня, который подсыпает в напитки снотворное. В своей квартире он краской с эффектом гранита, купленной в художественном магазине, раскрасил череп Сирса и выставил его на видное место – очередной этап на пути к созданию своего «алтаря».

Однако сдерживался он недолго. Его шестая жертва погибла через пять недель после того, как он переехал в квартиру № 213, и в течение четырнадцати месяцев, которые он прожил там, до ареста в июле 1991 года, еще двенадцать человек стали жертвами его воспаленного сознания. С пугающей скоростью он спускался по одной из своих собственных спиралей в Страну Бесконечности.

20 мая Дамер «столкнулся» с Раймондом Смитом, чернокожим мужчиной тридцати двух лет, известным также как Рики Бикс. Смит, по его собственному признанию, за деньги занимался сексом с мужчинами, хотя на самом деле не был гомосексуалистом. Благодаря своей репутации он был довольно известен, и из-за этого в дополнение к двум именам, которые он уже носил, ему дали прозвище – «Кэш Ди», – которое он вытатуировал на груди. Он был на три года старше Дамера, но невысокого роста, мускулистый и обладал спортивным телосложением. Дамер заметил его, когда тот бродил по клубу «219», предложил ему пятьдесят долларов за то, чтобы поехать к нему домой и заняться сексом, и они отправились туда на такси. Таксист остановился на Висконсин-авеню, Дамер зашел в магазин на ночной заправке, чтобы купить две пачки сигарет, и в три часа ночи они добрались до квартиры.

Кэш Ди ясно дал понять, что за пятьдесят долларов он здесь надолго не задержится. Дамер попросил его остаться на ночь, но ему в резкой форме ответили, что это будет стоить намного дороже. Он сказал, что заплатит оставшуюся сумму утром, но вместо этого пошел на кухню и приготовил напиток, в который подмешал семь таблеток снотворного, и дал его Смиту. Через полчаса мужчина заснул, и Дамер задушил его на полу.

Впервые в одном месте у него были и алтарь, и сама жертва. Кэш Ди оказался первым, с кем Дамер мог проводить эксперименты, используя недавно приобретенный черный стол. Он положил на него труп, меняя положение тела в зависимости от того, какое из них он считал более привлекательным, стараясь сделать так, чтобы жертва всегда красиво выглядела, и на следующий день сразу же бросился в фотосалон «Блэкс», располагавшийся в доме № 125 на Вест-Висконсин-авеню, чтобы купить новый «Полароид». В каком-то смысле он создавал собственный вид порнографии, как если бы картина, которая изображает красоту, была более привлекательной, чем сама эта красота. Это значит, что фантазия – стабильная, выверенная, управляемая, безопасная – наконец-то стала важнее, чем реальность. Кроме того, это намного больше стимулировало его сексуальную активность; в то время как у Дамера не получалось достичь оргазма с партнерами, которых он встречал в бане «Единорог» в Чикаго, он мог запросто встать над мертвым телом Кэша Ди и мастурбировать до эякуляции. Фотоаппарат помог превратить реальность в фантазию, что он и отпраздновал благодаря наступлению оргазма. С этого момента фотографии будут играть все более важную роль в развитии патологии Дамера, и мы увидим, как данный аспект поведения постепенно поможет клинически определить степень его безумия.

На этот раз между ними было очень мало тактильного сексуального контакта, и не произошло никакого вторжения в тело.

С другой стороны, процесс утилизации тела в квартире на втором этаже был намного ужаснее, чем в загородном доме. Он не мог воспользоваться кувалдой и не имел доступа к личному контейнеру для мусора. Вскрытие проходило в ванной, где он по суставам отделял ноги от таза и кипятил их в стальном котле объемом примерно 302 литра, смешивая воду с очистителем марки «Сойлекс». «Сойлекс» обычно используют маляры и декораторы для удаления обоев. Кипячение длилось около часа, после чего он сливал раствор и вручную промывал кости в кухонной раковине, удаляя остатки плоти. Он планировал сохранить скелет (и на следующий день специально для этой цели в Саутридже купил морозильную камеру), но без соединительной ткани тот просто распался на части. В итоге, чтобы избавиться от костей, он купил большой контейнер для мусора с плотно закрывающейся крышкой, который можно было по бокам держать за ручки. Туда он поместил кости Смита, а также немного сильнодействующей кислоты, и плотно запечатал содержимое.

– Я выждал неделю или две, за это время все превратилось в кашу, которую я вычерпал с помощью какого-то ненужного предмета размером поменьше, вылил в унитаз и смыл. Это просто была какая-то каша, черная жижа.

Он сохранил череп мужчины, раскрасил его с помощью баллончика и поместил рядом с Тони Сирсом.

Два года спустя на суде Дитц предположил, что это убийство имело новый мотив. Дамер убил Кэша Ди, потому что его раздражала жадность мужчины, а также он чувствовал исходящую от него угрозу. Я с этим не согласен и считаю, что бесполезно искать рациональные мотивы для объяснения иррационального деяния. Конечно, большинство людей действительно поступили бы таким абсолютно понятным образом, но к настоящему времени всем должно стать ясно, что Джеффри Дамер был не похож на большинство людей, и к нему не применимы те же правила. Он убил Кэша Ди не потому, что тот хотел больше денег, а потому что был приятно потрясен его телосложением и хотел оставить этого мужчину себе. У безумия есть своя логика.

Примерно через неделю Дамер совершил ошибку, которая спасла одну жизнь. Он снова привел человека в квартиру № 213 и приготовил свой обычный «коктейль» из кофе и снотворного. По какой-то причине, а может, и потому, что этот человек оказался мудрее своих предшественников, он поменял кофейные чашки, и Дамер выпил ту, в которой были таблетки, а обычный кофе оставил своему гостю. Проснувшись на следующий день, он обнаружил, что стал на триста долларов беднее и лишился часов и одежды. Конечно же, его гость никогда не давал показания, но 29 мая Дамер рассказал об этом своему инспектору по условно-досрочному освобождению Донне Честер, и та заметила, что он выглядел «неопрятным и расстроенным». Ничего забавного в этой истории, конечно же, нет – Дамер, несомненно, задушил бы этого человека, если бы выпил другую чашку кофе.

Дамер посещал не только регулярные встречи с Донной Честер; по условиям испытательного срока он также должен был принимать участие в сеансах групповой терапии в больнице Де Пол. Читатель вряд ли удивится, узнав, что он оказался крайне упрямым пациентом, неспособным воспринять лечение, которое подразумевает полное и исчерпывающее откровение группе незнакомых людей. Его наставницу, Патти Энтони, сильно расстраивала его отстраненность. Ознакомительный сеанс должен был состояться 22 мая, через тридцать шесть часов после того, как он убил Кэша Ди. Он позвонил и попросил отложить его на один день. «Он представился группе и был очень внимательным, – рассказала мисс Энтони. – Но не поделился какими-то личными проблемами». В следующем месяце «ему было неприятно говорить о матери», а в июле выяснилось, что «пациенту необходимо разобраться со своими чувствами, которые связаны с сексуальным насилием, но он сопротивляется и не хочет говорить о данном инциденте». Мисс Энтони не могла знать, что Джеффри Дамер не мог «разобраться со своими чувствами» в течение многих лет.

Со временем люди начали замечать, что он стал все меньше и меньше уделять время личной гигиене. Человек, который впечатлил всех своей аккуратностью в 1996 году, казалось. впадал в летаргию: «Он признает, что ему не хватает энергии, чтобы мыться или стирать свою одежду». Доктора Крембса попросили составить еще одно психологическое заключение. Заметив, что Дамер «крайне одинок, у него нет друзей, хобби, интересов, его жизнь скучна, пуста и мономаниакально направлена, что является плодотворной средой для депрессии», врач диагностировал «смешанное расстройство личности, связанное с подавленным настроением». Кроме того, он придерживался мнения, что в его случае рецидив – лишь вопрос времени.

В начале декабря, когда сеансы в больнице закончились, Патти Энтони сделала вывод об отсутствии прогресса после окончания терапии. Он не составил для себя жизненный план без алкоголя и не написал отцу, что являлось частью задания, которое ему дали на терапии. Он заявил ей, что не собирается ходить в клуб анонимных алкоголиков и в клуб спокойствия, потому что чувствовал, «что в этом нет никакого смысла». Также он и не понимал, «зачем ему нужно общаться». Она заключила, что он страдал от «хронической алкогольной зависимости». Фактически же за эти восемь месяцев бессмысленной терапии в больнице Де Пол в своей тайной жизни Дамер перешел к еще более странным экспериментам.

В субботу, 23 июня, через четыре недели после смерти Раймонда Смита, в Милуоки проходил гей-парад, в веселой атмосфере и с большим количеством участников. Стоял прекрасный летний день, на улицах царило вызывающее, боевое настроение, учитывая, что все еще сохранялись остатки нетерпимости к таким мероприятиям. Одним из тех, кто никогда не пропускал подобных мероприятий, был Эдди Смит, двадцатисемилетний чернокожий мужчина, который страстно желал прославиться на сцене и добиться чего-то в жизни. Единственный гомосексуал в большой семье (девять братьев и четыре сестры), Эдди знал, что отличается от остальных не только своими сексуальными предпочтениями. Выпускник Центральной старшей школы Брукфилда, он научился компенсировать свою дислексию быстрой вербальной реакцией, остроумием и богатым словарным запасом. К тому же он был очень веселым.

У Эдди было две отличительные черты, выделявшие его из толпы: чтобы скрыть преждевременное облысение, на голове он носил арабскую повязку, за что и получил прозвище «Шейх»; а почти все его многочисленные друзья были белыми. Несколько месяцев он жил вместе с белым мужчиной и иногда компанией ездил на восточное побережье Америки. Однако ему было негде жить. Иногда, когда у него не оказывалось крыши над головой, он мог свернуться калачиком на диване в доме сестры. Члены его большой семьи были близки между собой и постоянно общались.

К сожалению, таланты, которыми обладал Эдди, не оправдали его амбиций. Он хотел присоединиться к балету Милуоки (и иногда рассказывал, что раньше был танцором), но у него не вышло. Он попытал счастья в роли дрэг-квин в ночном клубе, но это также не имело особого успеха. Тем не менее он продолжал наносить на лицо легкий макияж и использовать тушь. Тем летом Эдди упоминал, что познакомился с продюсером, который хотел его продвигать. Не совсем ясно, выдумал он это или вообразил, что Джефф Дамер мог являться таким человеком.

Друг Эдди, Тэд Франкфорт, видел, как они разговаривали с Дамером в клубе «219» в мае, он подошел, и их представили друг другу. Они пожали друг другу руки, но в шумной толпе он снова быстро потерял их из виду. Другой свидетель утверждает, что видел их вместе в парке «Джуно». В течение следующих двух месяцев Эдди часто упоминал о «продюсере фильма» – можно предположить, что Дамер предлагал ему сделать несколько фотографий, а Эдди немного преувеличил значение этих снимков. Однако на этот раз Дамер свою идею не осуществил. А Эдди сказал бармену, что Джеффри «милый».

В местном баре (не для геев) он познакомил Дамера со своим братом Генри.

– Я не поверил, что он может составить портфолио, – вспоминал Генри. – Он был недостаточно ярким, чтобы работать продюсером. Слишком тихий и замкнутый. Никакого стиля.

В поисках лучшей жизни Эдди Смит забрел в два опасных тупика. Во-первых, он вел беспорядочные половые связи, часто курил марихуану, употреблял наркотики и жидкий нитрит, который использовали для сексуального возбуждения или развратных танцев в ночных клубах. Во-вторых, он был слишком доверчивым. Этот молодой человек обладал настолько легким и искрометным характером, что с легкостью заводил новых друзей и привносил в любую компанию радостное, а также немного пикантное настроение, а также был привлекательным и хорошо сложенным мужчиной, даже несмотря на торчащую ключицу. Мы не можем знать, осуществил бы он когда-нибудь свои мечты, но Эдди Смит определенно заслуживал большего, чем то, что с ним в итоге случилось.

Когда он столкнулся с Джеффом Дамером ранним утром воскресенья, 24 июня, в баре «Феникс», будущее его уже было предрешено. Дамеру даже не пришлось предлагать деньги, чтобы он пошел к нему домой – мужчина был готов заняться сексом и без них. Мы уже знаем, что было дальше, так что я избавлю читателя от беспощадного повторения всех этих трагических событий. Дамер в очередной раз сделал несколько фотографий трупа, превратив свой «спектакль» в ритуал, а жизнь и смерть в доступный объект – фактически лишив их всякого смысла, за исключением своей некрофильской фантазии. Но ему не понравился результат, и он разорвал фото на мелкие кусочки. Однако Дамер надеялся, что сумеет найти более надежный способ сохранить его скелет и череп. Скелет он на несколько месяцев поместил в свою новую морозильную камеру; однако тот не высох должным образом, продолжая упорно удерживать влагу, и в конечном итоге убийца растворил его в кислоте. Для черепа же Дамер придумал кое-что новое. Он включил духовку на 120 градусов и на час положил в нее череп Эдди, решив, что таким образом сможет получше высушить его. Через некоторое время он услышал громкие хлопки. Череп взорвался, и куски костной ткани гротескно разлетелись, ударившись о стенки духовки. Позже Дамер растворил остатки черепа в кислоте.

В 1991 году Дамер признался полицейским, что чувствовал себя «халтурщиком» из-за убийства Эдди Смита, так как от тела ничего не осталось и его смерть оказалась напрасной. Этим утверждением он подразумевал, что если бы он смог спасти череп или пенис, то мужчина бы погиб не зря. Эта логика лучше всего показывает полное моральное вырождение Дамера, а также то, как безвозвратно он был оторван от реальности. Его отчуждение дошло до такой степени, что он буквально находился в своем собственном мире, в котором не было ни чувств, ни здравомыслия. Трудно поверить, что человек может быть настолько изолирован от мира.

В течение нескольких следующих месяцев брат Эдди, Генри, стоял возле клуба «219» и бара «Феникс», показывал фотографии своего брата всем посетителям, спрашивая, могли ли они его видеть. На заседание суда в феврале 1992 года пришла его сестра Тереза, села рядом со мной и показала мне те самые фотографии. Она постоянно носила их в кошельке, готовая показывать их всем, как люди, которые носят снимки супруга или детей, сделанные во время праздника. Я уже никак не мог помочь Эдди, но Тереза все же хотела, чтобы я посмотрел, как он смеялся, улыбался и дурачился, пока был жив. Я не думаю, что кто-то сталкивался с более грустным случаем за весь судебный процесс: эта ситуация в полной мере дала мне осознать всю трагедию происходящего. В нескольких метрах от нас в зале суда сидел Джеффри Дамер. Тереза ненавидела его за то, что он сделал, но еще до окончания суда она пришла к выводу, что он сумасшедший, и это помогло ей справиться с эмоциями.

В 1992 году мы с Терезой и Генри посетили дом, где жил Дамер, и они были крайне удивлены, когда узнали, что вход, который обычно использовал преступник, ведет к дому, где когда-то жил их брат Джонни. «Это место населяют души двенадцати человек, – произнесла Тереза, – включая душу моего брата Эдди».

В течение двух недель после убийства Эдди Дамер встретился с инспектором по условно-досрочному освобождению и посетил сеанс групповой терапии в больнице Де Пол, где он также беседовал со своим куратором. Субботу он провел в клубе «Единорог» в Чикаго, а в следующую пятницу, в очередной выходной, познакомился с Луи Пине. Встреча с этим молодым человеком оказалась для него действительно интересной и, вероятно, очень поучительной. Дамер и раньше частенько видел Луи в клубе «219», где тот мыл окна и подметал пол, и, естественно, предположил, что Луи уже достиг совершеннолетия; на самом деле парню было всего пятнадцать лет и его устроили на полставки. Раньше они никогда не разговаривали друг с другом. Поздней ночью 6 июля, когда клуб «219» уже был закрыт, Дамер увидел его в «Фениксе», подошел к нему и предложил двести долларов, если он поедет с ним домой, согласится позировать обнаженным для фотографий, а после займется с ним сексом. Почему он предложил такую большую сумму?

– Я думал, будет сложно его заинтересовать, – пояснил он.

Они поехали в квартиру на такси, провели фотосессию, занимались «обычным сексом», а затем вместе заснули в одной постели. Впервые после Туоми партнер добровольно остался на ночь с Джеффом Дамером, хотя, скорее всего, это произошло в результате чрезмерного употребления алкоголя. На следующее утро они решили повторить подобный опыт, и Луи сказал, что встретится с Джеффом в двенадцать часов дня.

Дамер решил, что убьет мальчика и сохранит его для себя, но у него закончилось снотворное, а новый рецепт еще не выписали. Он должен был лишить парня сознания каким-то другим способом. Сначала он зашел в магазин армейских товаров за резиновым молотком, а затем в полдень отправился на свидание. «Он не пришел, поэтому я подумал, что он просто пошутил и не собирался встречаться со мной». Это был второй побег Пине. Той ночью Дамер снова пошел в бар, где в очередной раз случайно встретился с ним возле «Феникса». Пине объяснил сложившееся недоразумение; он предполагал, что встреча состоится в полночь, а не в полдень, и совсем не собирался никуда пропадать. Они снова пошли в квартиру Дамера, чтобы провести вместе еще одну ночь. Пока Пине позировал для фото, лежа вниз лицом на кровати, Дамер ударил его молотком по затылку.

– Скорее всего, он на это обиделся, – лаконично поясняет Дамер.

Но, похоже, обиделся он не слишком сильно, потому что после ссоры и объяснений Дамера, в которых преступник утверждал, что просто испугался, что Пине заберет деньги и сбежит, мальчик, не взяв денег, вышел из квартиры и захлопнул за собой дверь. Это был его третий побег. Но через десять минут парень снова постучался, и Дамер его впустил. Пине попросил у него несколько долларов, чтобы добраться на автобусе до дома. Дамер говорит, что в тот момент почувствовал нарастающую панику, – либо потому, что боялся снова упустить мальчика, либо от страха, что тот может рассказать кому-нибудь об этом инциденте, – а возможно, и все вместе. Поэтому он схватил его со спины, и несколько минут они дрались, лежа на полу, обхватив друг друга руками за шею.

– Думаю, я хотел задушить его, но он оказался слишком сильным.

Кроме того, Луи находился в полном сознании, а этим преимуществом не обладала ни одна из жертв. «Давай поговорим», – предложил Дамер, после чего они прекратили борьбу, сели на кровать, успокоились и начали обсуждать произошедшее. Удивительно, но, пока они таким образом размышляли над событиями той ночи, Дамер убедил Пине связать ему руки за спиной. Но тот осторожно освободился от веревки и снова попытался уйти, после чего Дамер показал ему большой нож, которым он разрезал человеческую плоть, конечно, не раскрывая его назначения. Они продолжали разговаривать до семи утра, когда Пине пообещал никому не рассказывать о случившемся. Затем они вместе пошли к автобусной остановке, и Дамер оплатил ему такси до дома. После этого – четвертого – побега Пине был окончательно свободен, не подозревая, чего ему удалось избежать.

– Я просто не мог причинить ему вред, – говорит Дамер. – Почему, я не знаю.

Очевидным ответом является то, что он был трезв, а жертва бодрствовала, но для данного случая подходит и другое, более точное объяснение. Эти двое были знакомы в течение продолжительного времени. После первой ночи, которую они провели вместе, Пине был совсем не против встретиться с ним еще раз и с радостью согласился прийти на свидание, которое Джефф ему назначил. Из этого следует, что у Дамера не было необходимости убивать его, чтобы удержать рядом с собой, и любой нормальный человек мог увидеть в этом возможность для продолжения отношений, в которых оба партнера участвуют свободно и без принуждения. Но Дамер был не способен рассуждать, как все «нормальные» люди, потому что на данном этапе он воспринимал партнера не как человека, а как объект, вещь, которая стимулирует его фантазию. В ходе этих ночных разговоров объект постепенно обрел существование, фантазия растворилась, и Дамер оказался лицом к лицу с живым человеком. Он рассказал полиции, что когда начал трезветь, то получил возможность познакомиться с Луи поближе. Это означает, что и Дамера, и самого мальчика спасло постепенное вмешательство реальности, которая смогла победить и развеять нереальные мечты. Как бы ни интерпретировали данную смену поведения, нет никаких сомнений в том, что Джеффри Дамер, который прощался с мальчиком на автобусной остановке, больше не был тем Джеффри Дамером, который несколько часов назад хотел его убить.

По ужасной иронии, Луи Пине сообщил об инциденте в полицию и обвинил Дамера в незаконном лишении свободы. Однако он рассказал им три разные истории, по-видимому, каждая безумнее другой, и полиция просто-напросто ему не поверила. Он легко мог отвести их в квартиру преступника, так как накануне вечером самостоятельно нашел ее, и если бы полицейские обыскали ее, то наверняка обнаружили бы какие-нибудь улики. Невозможно сосчитать, сколько раз Джеффа Дамера могли остановить, если бы события разворачивались иначе.

Через несколько месяцев Луи Пине встретил Дамера в торговом центре на Гранд-авеню и заговорил с ним. Они обменялись любезностями, не высказывая обиду или недовольство. Их следующая встреча произошла в зале суда, где Пине давал против него показания.

На следующий день после ночного разговора с Пине Дамер назначил встречу с Донной Честер. Он открыто говорил о самоубийстве и откровенно признался, что является гомосексуалом, хотя и не знал почему. Он рассказал, что снимает сексуальное напряжение регулярной мастурбацией. На странице книги это выглядит робким признанием, которое вряд ли достойно упоминания, но для замкнутого человека это значительный шаг – поделиться хотя бы крупицей своих личных проблем с заинтересованным в этом специалистом. В ближайшие месяцы желание самоубийства будет появляться все чаще и чаще, параллельно с его безудержным стремлением убивать. Мисс Честер заметила, что Дамер стал крайне неряшливым и впал в острую депрессию, и сделала вывод, что он любит постоянно жаловаться и проявляет негативное отношение к жизни. Она также отметила еще одну его характерную черту – неспособность управлять финансами. Джеффу все время не хватало денег, он постоянно был кому-то должен, всегда тратил слишком много. Она подумала, что он, возможно, шопоголик и пытается заткнуть зияющую пустоту внутри с помощью бессмысленных растрат.

По правде говоря, Дамер задолжал две тысячи долларов по счетам разных врачей и больниц, в том числе тысячу долларов больнице Де Пол за лечение, которое назначил ему суд. В неделю он зарабатывал 275 долларов, из которых 115 платил за аренду и коммунальные услуги. Остальное уходило на еду, напитки и порнографию.

Возможно, не следует ожидать от инспектора по условно-досрочному освобождению, что он начнет исследовать психологическое состояние своих подопечных; его функция – следить, чтобы они не совершали правонарушений, а не искать объяснения их поступкам. Поэтому Донна Честер не задавалась вопросом, почему идея отношений с человеком любого пола являлась совершенно непостижимой для Джеффа. Возможно, он сам не дал ей такой возможности. Она столкнулась с мужчиной, чьи неосязаемые нити, связывающие его с близкими, были разорваны, а он, одинокий и отрезанный от мира, лишь наблюдал, как другие люди строят отношения, недоступные ему; фиктивная его версия отношений заключалась в том, чтобы опоить человека таблетками до бесчувственного состояния и таким образом его удержать, а интимную связь он мог поддерживать только с трупами, потому что не знал другого пути.

Все Дамеры собрались в доме в городе Вест-Эллис на День благодарения в ноябре 1990 года – Шари и Лайонел из Огайо, Дэвид из Цинциннати, Джефф из Милуоки. Он признался Донне Честер, что был от этого не в восторге, потому что стыдился своего образа жизни и не мог привнести позитив в семейную встречу. Он описывал свою жизнь скудно: провел двенадцать часов на работе, пришел домой и потом снова пошел на работу. Иногда он посещал баню в Чикаго, встречаясь с другими мужчинами, которые также искали мимолетного контакта, или бродил по улицам, заходя в бары. Когда он рассказывал об этом, каждые пять секунд в его речи появлялась долгая пауза: «Я пил наедине с самим собой, один ходил в бар… в одиночестве… в одиночестве».

Обычно он приходил с работы в восемь утра, готовил легкий завтрак и включал телевизор. В этот момент как раз показывали оскорбительное и инфантильное ток-шоу «Джеральдо», и Джефф стал ненавидеть манеру ведущего, который пытался заставить гостей плохо к себе относиться. «Он просто-напросто хочет, чтобы они чувствовали себя настолько виновато и паршиво, насколько это возможно. Этот парень – полный придурок». Затем он старался немного поспать и обычно ходил обедать в торговый центр на Гранд-авеню. В этой крытой торговой галерее, которая растянулась на два квартала, есть несколько ресторанов быстрого питания на любой вкус – французских, китайских, американских. Особенно ему нравились «Макдоналдс» и ресторан «Абрикос Энни» на первом этаже, где подавали курицу с жареным картофелем. Он всегда приходил туда пораньше и шел к своей любимой табуретке за баром; если же табурет был занят, он ходил вокруг и ждал, пока тот освободится, вместо того чтобы сесть на другое место. Больше всего ему нравился кофе из французского кафе.

Домой он возвращался на автобусе, иногда на такси. Один таксист вспомнил, что Дамер как-то приглашал его выпить пива, но он отказался – ему нельзя употреблять алкоголь во время работы.

Наконец Дамер нашел для себя невинное хобби, которое его увлекло. Он купил аквариум на 113 литров в магазине «Рыбная фабрика» на Вест-Оклахома-авеню, несколько тропических рыб и книги по аквариумистике. В качестве подставки для аквариума он использовал черный стол, который должен был стать его алтарем, и потратил время и силы, чтобы правильно все установить.

– Это был очень красивый, прекрасно ухоженный, чистый аквариум, в котором плавали африканские цихлиды, тигровые барбусы и росли живые растения… Раньше я любил просто сидеть и наблюдать за тем, как они плавают. Мне нравилось планировать установку, заниматься фильтрацией, я читал, как можно снизить уровень нитратов и аммиака до безопасных показателей. Меня интересовали все аспекты рыбоводства.

Дамер бродил по магазину с рыбками, был очарован формами и цветом редких экземпляров, и, только когда он говорил о рыбах (или о том, что пресса искажает его историю), его голос становился оживленным.

– Однажды я увидел в магазине рыбку-фугу, – рассказывает он. – Это круглая рыба, единственная из всех, что я видел, с обоими, очень красивыми, глазами спереди, как у человека.

Он начал увлекаться разведением рыб. После ареста он с грустью вспоминал эту последнюю попытку заняться чем-то обычным, нормальным, безобидным.

– Забавное хобби, – сказал он. – Я очень любил этот аквариум. Я действительно по нему скучаю.

Дамер об этом не говорил, но в аквариуме царила глубокая безмятежность, которая резко контрастировала с путаницей, бушующей в его собственном хаотичном мире. Это смятение вспыхнуло с новой силой в начале сентября, когда он познакомился с Эрнестом Миллером из Чикаго возле книжного магазина на 27-й Северной улице.

Здесь, пожалуй, стоит отметить, что далеко не все люди, с которыми сближался Дамер, соглашались заняться сексом за деньги. Полиции удалось найти более дюжины случаев, когда это предложение отклоняли, причем даже не один раз[42]. У каждого из тех мужчин есть основания благодарить провидение за силу своего характера. Но Эрнест Миллер ответил «да».

Дамер собирался зайти в книжный магазин примерно в три часа ночи, после того, как закроются бары, и заметил Миллера – двадцатитрехлетнего, хорошо сложенного чернокожего мужчину в желтой толстовке с полосатыми рукавами и в белых теннисных туфлях. Дамер предложил ему пятьдесят долларов, и они пешком прошли два квартала до квартиры. Когда они пришли, Дамер лег на Миллера и зачарованно слушал звуки биения его сердца. Затем приложил ухо к животу и начал спускаться вниз, чтобы нащупать член. «За это тебе придется доплатить», – сказал Миллер. Дамер встал, пошел на кухню, чтобы приготовить свое «снадобье», и дал его Миллеру, который заснул примерно полчаса спустя.

Дамер безмерно гордился своим новым завоеванием. Всю оставшуюся ночь он трогал, ласкал и разглядывал свой трофей. Он ходил по комнате, пил пиво, при этом изредка поглядывая на Миллера, уходил на кухню за пивом, затем возвращался, чтобы еще раз посмотреть, что это идеальное тело все еще находится там и оно принадлежит ему. Мастурбировал, одновременно касаясь его тела, как если бы тот тоже участвовал в действии. Однако было одно «но». Он скормил Миллеру только две таблетки снотворного, потому что оно закончилось, и вскоре мужчина мог проснуться. Было слишком поздно для того, чтобы его задушить, потому что тот мужчина мог дать ему отпор. Как же придумать способ оставить его себе?

Решение было эффективным, но катастрофичным и совершенно новым для него. Он выпил еще алкоголя, чтобы подавить страх и набраться решимости, а затем ножом, который он использовал для расчленения, аккуратно перерезал яремную вену Миллера. Он был уверен, что это произойдет быстро и безболезненно, а Миллер ничего не почувствует, – якобы с медицинскими знаниями, полученными в армии, он точно знал, где нанести смертельную рану. «Потребовалась примерно минута, прежде чем он умер». Кровь хлынула на кровать, залила стены и ковер.

Дальше было еще хуже. Он притащил тело к черному столу – аквариума еще не было, – сделал около двадцати фотографий в разных позах и еще раз с восхищением погладил труп. Затем положил тело в ванную и начал процесс расчленения. Отрезав голову, он поцеловал ее и заговорил с ней, извиняясь за то, что ему пришлось сделать: «я не смог придумать никакого другого способа». Он сделал еще несколько снимков обезглавленного тела на разных этапах вскрытия и самой головы, которую поместил в холодильник. Несколько следующих дней он время от времени доставал ее и мастурбировал. На последней фотографии он приподнял ей веки, чтобы картина получилась более реалистичной (тот факт, что глаза были закрыты, должен означать, что Миллер, к счастью, не приходил в сознание перед смертью).

Тем временем в ванной Дамер закончил расчленение. Метод, который он использовал, лучше всего будет описать его собственными словами:

– Я отделил суставы друг от друга, суставы рук, суставы ног, и мне пришлось два раза все кипятить. Думаю, каждый раз я использовал четыре коробки «Сойлекса»: сначала поместил туда верхнюю часть корпуса и кипятил ее около двух часов, а затем еще два часа – нижнюю часть. «Сойлекс» убирает плоть, превращает ее в желе и просто ее смывает. Затем я поместил чистые кости в слабый раствор отбеливателя, оставил там на день, а потом разложил на газете или ткани, где они неделю сохли в спальне.

Части ног, рук, сердце, почки и печень он хранил в разных пакетах в морозильной камере для последующего использования.

Дамер задумал использовать весь скелет Миллера, чтобы украсить свое святилище, и зашел так далеко, что попытался собрать его заново с помощью клея, как только избавился от всей оставшейся плоти. Задача оказалась слишком сложной, поэтому он оставил скелет в нижнем ящике шкафа в спальне до следующего дня. После того как Дамер убрал плоть с головы, он покрасил череп из баллончика и покрыл его эмалью.

– К тому времени у меня было три черепа, которые я хотел сохранить, поэтому, когда они высохли, я приклеил зубы, потому что хотел быть уверен, что они надежно закреплены.

Эти три черепа он выставил на обозрение, но на виду они выглядели слишком чужеродно, особенно когда рядом с ними уже лежали следующие жертвы. В конце концов они нашли свое пристанище в верхнем ящике шкафа.

В то же время в танцевальной студии Джо Холла в Чикаго очень удивились, когда во вторник Эрнест Миллер не пришел на свое первое занятие – ему был предоставлен бесплатный вход.

Здесь мы впервые сталкиваемся с чем-то новым: Дамер съел часть мяса, которое сохранил. Отложим до некоторой поры значение этого поведения, которое усугублялось с течением времени, поскольку его неверно было бы приписывать простому любопытству. Не помогут здесь и указания конкретных частей тела, которые были съедены, хотя такие подробности озвучивались на открытом заседании. В действительности же такое поведение имеет интерпретацию, совпадающую с последовательной схемой развития его патологии. Надеюсь, начиная с этого момента читатель позволит мне быть менее точным в описании судьбы останков каждого человека. Большую часть из того, что уже было описано, освещали в суде, включая даже информацию о нагревании черепа Эдди Смита, но некоторые из наиболее жутких подробностей тогда еще не были известны, а семьи погибших вынесли более чем достаточно, чтобы еще раз слушать рассказ о посмертных унижениях. Поэтому по большей части я буду описывать действия Дамера, не указывая, какая именно из жертв являлась их объектом.

Дэвид Томас, двадцать два года, погиб рано утром 24 сентября 1990 года. Кертис Страутер, которому почти исполнилось восемнадцать лет, умер 17 февраля 1991 года. Дамер заметил его на автобусной остановке возле университета «Маркетт», выпрыгнул из автобуса и подошел к нему. Эррол Линдси, которому скоро должно было исполниться девятнадцать лет, умер 7 апреля, а Тони Хьюзу, которого преступник убил 24 мая, был тридцать один год. Все – чернокожие мужчины, двое из них были гетеросексуалами, но готовыми «сотрудничать». Особенно жаль Тони Хьюза, так как он был глухонемым и тем самым лишался даже возможности протестовать против действий нападавшего. Хьюз, гомосексуал, познакомился с Дамером в клубе «219» и попросил трех друзей, двух девушек и одного мужчину, отвезти их в квартиру Дамера. Они с Джеффом сели на заднее сиденье и писали друг другу записки. Тони хотел пригласить всю компанию к Дамеру в квартиру, чтобы выпить вместе, но Дамер уточнил, что приглашает только Тони. Затем Тони с помощью языка жестов сообщил это своим друзьям, и те достаточно ясно поняли сложившуюся ситуацию. Похоже, что он совсем не боялся Джеффа.

Больше Тони Хьюза никто никогда не видел, но его присутствие хорошо ощущалось в зале суда спустя почти год, когда пришли его немые друзья, чтобы в горе продемонстрировать свою солидарность. Наибольшее впечатление производила его мать, элегантная, аккуратная, тихая и величественная дама в трауре. Она являлась туда каждый день, неулыбчивая, но непобедимая, не поддавалась ни горю, ни гневу, а лишь безмолвно восхваляла близость, которая делала счастливой их с Тони жизнь. Я никогда не разговаривал с миссис Хьюз, но всегда ощущал ее силу воли.

Эти несчастные люди столкнулись с Джеффом Дамером в тот момент, когда его психика уже не подлежала восстановлению. Он говорил доктору Джудит Беккер, что «его моральный компас сломан» и что живет он только по выходным. Джефф начал регулярно смотреть фильм «Экзорцист – 2», который стоил ему девяносто долларов. Он включал его, как только приходил с работы, перед тем как пойти в бар, а также смотрел его со своими жертвами по возвращении из бара. Он упоминал, что к этому времени окончательно испортился и ожесточился. Возможно, время от времени небольшая полоса просветления все же пробегала у него в душе; был случай, когда он привел домой мужчину и вступил с ним в обычный сексуальный контакт, мастурбировал и целовал его, а на следующий день этот человек просто ушел. Почему? Он говорит, что, протрезвев, понял, что мужчина не нравится ему так сильно, как показалось. С другой стороны, можно надеяться, что дело не только в этом; в любом случае у нас нет доказательств ни одной из этих версий.

По мере того как его психическое заболевание усугублялось, эксперименты становились все более странными. Он купил пару наручников, чтобы продолжить развивать фантазию о проявлениях власти и контроле, и Кертис Страутер фактически заснул в них. Также он купил черный кожаный ремешок, как инструмент для удушения, решив, что так жертва будет задыхаться быстрее, чем с помощью рук; один из четверых был убит таким способом, при этом также ему надели мешок на голову. Другой погиб, потому что проснулся и рассердился. Однако каждого из них после смерти Дамер заключал в объятия, обнимал и прижимал к себе, имитируя таким образом близость.

Дамер хотел полностью сохранить кожу одного из мужчин. Он проделал это с помощью небольшого острого ножа для чистки овощей: сначала сделал разрез сзади от основания шеи до макушки, а затем потянул кожу по обе стороны от разреза. По его словам, это было похоже на то, как снимают кожу с курицы, которую собираются приготовить. Если все делать осторожно, внешний слой легко отслаивается от мышечной ткани, и в итоге вся операция заняла у него около двух часов. Дамер рассказывал полиции, как он это сделал; вялый голос во время признания, формальное повествование, которое он вел от третьего лица – но, по крайней мере, действия описаны точно. Он сообщил, что по-настоящему разрезать кожу ему пришлось только на лице – вокруг глаз, носа и рта. Дамер рассказал, что сумел целиком снять кожу, покрывавшую череп: «это было похоже на маску, которую можно купить в магазине для вечеринок».

Дамер поместил снятую с тела кожу в раствор из холодной воды и соли, надеясь сохранить ее в целости и сохранности для своего святилища. Но через три недели стало очевидно, что ничего не выйдет, так как кожа начала распадаться на куски. Он нехотя разорвал ее руками на части и смыл в унитаз.

В это же время он положил тело, с которого снял кожу, на пол в спальне и сфотографировал его. Судя по всему, его это нисколько не оттолкнуло; наоборот, данное зрелище ему казалось очень красивым.

В первой главе этой книги мы узнали, как полицейские, которых предупредил Трейси Эдвардс, нашли фотографии тел на разных стадиях расчленения в ящике комода, осознав, что они были подлинными. Пришло время узнать, как были сделаны эти фотографии и для чего.

Среди фотографий есть изображение плеч с руками, скрещенными за головой, – по сути, обычный снимок, если бы не очевидный факт смерти человека, которому они принадлежали. Преступник же сделал эту фотографию по той же причине, что и обычный портрет. «Я просто хотел сделать хорошую фотографию его лица, чтобы запомнить, как он выглядит», – объяснял Дамер. Обычным людям сложно поверить, что он руководствовался столь приземленной целью.

Фотографии, снятые до расчленения, он поместил на черный стол, чтобы продемонстрировать грудь или живот. Несмотря на то что все тела сильно вытянуты, у некоторых явно выпирает грудь, а это значит, что Дамеру определенно пришлось приложить некоторые усилия в попытке зафиксировать труп в этой позе. На одном изображении голова расположена внизу, в центре – грудь, а сверху изображение заканчивается лобковыми волосами. Ноги свисают со стола и находятся за пределами досягаемости объектива фотоаппарата, словно бесполезные придатки к прекрасной картине. Дамер думал: «Какой же он красивый, и как бы я хотел удержать его другим способом». После того как он располагал труп в этой позе, он эякулировал на грудь распростертого под ним тела, а затем тащил его в ванную.

Тела, которые Дамер приносил в ванную, он также размещал в продуманных позах. На одной из фотографий жертва лежит на краю ванны, ее голова и руки свисают с нее, причем руки вытянуты над головой, а нижняя часть туловища находится в ванне в сидячей позе, скрестив ноги. Такое положение также подчеркивает область груди, главный фетишистский источник возбуждения Дамера. На другом снимке у жертвы открыт рот; Дамер поясняет, что сам открыл его, чтобы вставить туда свой пенис.

Когда преступник переходил ко второму объекту сексуального интереса – животу, звуки которого он любил слушать еще при жизни жертвы, – начиналось расчленение. На одной из фотографий изображен мужчина, тело которого разрезано от шеи до паха, и видны все внутренние органы. Когда его спросили, зачем он это сделал, Дамер ответил: «Я хотел узнать, как человек выглядит изнутри». Это вранье, поскольку впоследствии он рассказал, что погружал руки в еще теплый кишечник и ощупывал его изнутри. Если бы хватало свободного места, он, почувствовав эрекцию, погружал бы свой половой орган во внутренние органы, чтобы таким образом совершить половой акт буквально внутри тела, эякулируя между внутренними органами. Но в ванной для этого было слишком тесно, поэтому иногда он вытаскивал кишки и тер ими свой пенис, используя их как вспомогательное средство во время мастурбации. Каждый раз, когда он хотел сделать фото, ему приходилось останавливаться и мыть руки.

Он сохранил эти фотографии, чтобы в дальнейшем использовать в качестве стимулятора эрекции. Однако другие, скорее всего, применялись как талисманы. На одном из фото изображена голова мужчины, которая лежит на льду в кухонной раковине, а руки с растопыренными пальцами ладонями вверх находятся по обе стороны от шеи. На краю раковины неуместно стоит бутылка со средством для мытья посуды. Дамер поясняет, что использовал раковину, так как кровь в ней стекала лучше (а также указывает, что данную позу он запечатлел вскоре после обезглавливания), но не может объяснить, почему он обязательно располагал части тела в такой гротескной манере. С помощью подобного приема он сделал фотографию головы сбоку, запечатлев ее с руками, которые лежат рядом, и отрезанными гениталиями с лобковой областью, которые он расположил внизу на полотенце. Они представляют собой своего рода тотемы или иконы, странное обращение к зловещему божеству, которое вырвано из собственного воображения Дамера.

На другой фотографии изображено туловище без головы, которое находится в ванной, кожа на нем раздвинута и обнажает грудную клетку изнутри, а пальцы рук торчат вверх. «Я не знаю, как это произошло, – говорил Дамер. – Я не ставил их так специально и не делал ничего подобного. После того как я перерезал запястья, сухожилия, должно быть, вытолкнули оба больших пальца вверх». В свете всего этого с его стороны явно излишне признавать: «Очевидно, мои желания были звериными». В другой день он сказал: «Я считаю, тогда мои эмоции были изуродованы так сильно, насколько это возможно», – он явно чувствовал дискомфорт, вспоминая об этом. «Мне всегда было неловко об этом говорить, – признался он. – Независимо от того, сколько раз мне приходится переживать подобное, каждый раз, когда я это делаю, то чувствую себя отвратительно». Интересно, что Дамер использовал данное слово, обозначая состояние аффекта, в который могут повергать такие сцены обычных людей. Однако факт остается фактом: он хорошо себя чувствовал, когда был этим занят, и его не отталкивали действия, которые заставили бы многих людей упасть в обморок.

Лучший комментарий к этим ужасным фотографиям непреднамеренно дала Джудит Беккер в зале суда. На вопрос, тщательно ли она изучила выборку, чтобы сформировать свое мнение, она, прежде чем ответить, сделала паузу, а потом тихо произнесла: «У меня больше нет сил на это смотреть».

«Правда в том, что это не удовлетворило мою жажду, – говорил Дамер, – иначе я бы прекратил этим заниматься. Все стало еще хуже». На фотографии наполовину расчлененного трупа можно увидеть другое тело, которое находится в ванной позади него; жертвы начали накапливаться.

Когда фотосъемка завершалась, Дамер приступал к окончательной утилизации. Сначала удалял внутренние органы: «Я заметил, что кровь имеет тенденцию скапливаться в области груди, поэтому я сливал ее. Вы просто поднимаете туловище вверх, и она стекает в ванну, а затем в канализацию. После этого вы разрезаете печень на более мелкие кусочки, она довольно большая. Вы начинаете срезать плоть в области ног или рук и продвигаетесь вниз. Затем, чтобы сохранить голову, я разрезал шейную кость и отрубал голову». В конце концов все это он помещал в кастрюлю с водой. «Глазные яблоки быстро закипали», – вспоминал он; плоти же требовалось больше времени. Десертной ложкой он вычерпывал из черепа мозговую ткань – ведь череп должен был получиться безупречным, идеальным.

Неизбежным следствием всех этих действий был очень сильный запах, который время от времени распространялся по многоквартирному дому, из-за чего начальнику здания Сопу Принсвиллу, использовавшему квартиру № 102 как свой офис, поступали десятки жалоб. Сначала было трудно определить источник запаха, и возникло подозрение, что кто-то в здании мог умереть и это осталось незамеченным. Полиция допросила каждого жильца и, когда никто не ответил в квартире № 205, выбила дверь. Но безрезультатно: ее жилец не умер, а отбывал наказание в тюрьме. В это время у Дамера в ванной лежала половина туловища. В следующий раз полицейские опять позвонили в каждую квартиру и после того, как обнаружили, что человека из квартиры № 308 задушили, снова допросили всех жильцов. Именно люди, которые жили напротив Джеффа Дамера, окончательно убедились в том, что запах исходит от квартиры № 213, и мистер Принсвилл обратился к тому с претензией. Тот сказал, что его морозильная камера вышла из строя и часть мяса испортилась. Мистер Принсвилл осмотрел морозильную камеру, увидел сверху несколько обычных пакетов из супермаркета, но не стал копаться в ней и так и не узнал, где было спрятано ужасное содержимое. Он вспоминает, что морозильная камера была заполнена. Его устроило объяснение Дамера – особенно потому, что тот сожалел о причиненном ему неудобстве.

Однако запах не исчез окончательно. Когда некоторым потенциальным арендаторам показывали квартиру № 313, расположеную прямо над квартирой Дамера (в доме было три этажа), господин Принсвилл был вынужден с извинениями остановить осмотр, так как запахи, исходящие снизу, вызывали у них тошноту. Он еще раз обратился к Дамеру, и тот сказал, что аквариум вышел из строя и несколько рыб погибли. Дамер, который, очевидно, пытался показать, что решает проблему, направил Принсвилла к серой бочке, стоящей в чулане в коридоре. Когда Принсвилл открыл ее, вонь оказалась настолько сильной, что у него на глазах выступили слезы, и он отбросил ее назад. Он очень разозлился. «Этого здесь быть не должно», – решительно заявил он Дамеру. На следующий день мужчина заметил, что злосчастную серую бочку выбросили в большой контейнер для мусора, и обрадовался этому. В третий раз Принсвилл заговорил с Дамером о запахе на следующий день после смерти Тони Хьюза, за два дня до нападения на следующую жертву. Тело Хьюза в это время лежало на полу в спальне.

Запаха разложения можно избежать, если сделать вскрытие сразу после смерти, но к этому времени Дамер стал настолько невнимательным и небрежным, что часто оставлял труп на два или три дня, прежде чем приступал к расчленению. Когда тело впервые вскрывают после такой задержки, наружу, выталкиваемый газами, вырывается кишечник, и вонь становится неописуемо ужасной. Невозможно не задаться вопросом, как мог Дамер постоянно жить в загрязненном воздухе, как он спал с этим запахом, как ел, когда вокруг него все время витали «ароматы» гниения. Единственный ответ – он был настолько невменяем, что это ему действительно нравилось, – невозможно представить, что он оставался абсолютно безразличным. И все же он продолжал все фотографировать; на фото есть тела, чей кишечник выпал из тела, как было описано выше, и это означает, что фотограф работал в условиях невыносимой вони.

Почему? Потому что фотографирование – неотъемлемая часть самого принуждения. Оно было настолько сильным, что заставляло Дамера не обращать внимания на запахи. Напомню, что полицейские обнаружили в ящике комода Дамера семьдесят четыре снимка, сделанных на фотоаппарат марки «Полароид», и это без учета тех изображений, которые он снял, а впоследствии уничтожил. Это было не хобби, а императив – настойчивый, нетерпеливый, неотвратимый. Дамер не первый преступник, который фотографировал своих жертв. Биттакер и Норрис в Калифорнии в 1979 году сфотографировали изнасилованных и убитых девочек, чтобы запечатлеть их ужас при помощи снимков. «Убийцы на болотах» из 1960-х годов, Брэди и Хиндли, поступили примерно так же. Леонард Лейк, арестованный в 1985 году, имел подпольную киностудию и снимал собственные порнографические видео с жертвами. Дело в том, что камера завершает объективацию жертвы, уничтожает последние остатки ее индивидуальности, лишает ее самостоятельности. Подобно тому как убийство превращает человека в послушный труп, фотография этого трупа демонстрирует полное владение и контроль – следующий шаг в этом направлении. Некогда живой человек, который являлся угрозой, теперь существует только потому, что фотограф позволил ему существовать через созданные им образы. Это превращает жизнь в смерть, чувства в окаменение, волю в объект, который растворяется в торжестве всего лишь одного предмета – фотографии.

Эрих Фромм анализировал, как в личности могут проявляться склонности к некрофилии даже в, казалось бы, безобидных внешне действиях. Мужчины, которые относятся к своим машинам нежнее, чем к своим женам, опасно демонстрируют влечение к неодушевленным (буквально бездушным) предметам. Они с любовью моют их, даже если могут позволить себе заплатить за мытье кому-нибудь другому, иногда дают им прозвища, ласкают, пристально смотря на них[43]. В таких случаях машина становится практически объектом любви, которая, в отличие от реального объекта любви, не может иногда отказаться от чьего-либо внимания. Убийца делает то же самое, превращая свой объект любви в неподвижное изображение, превращая любовь (жизнь, взаимность) в порнографию (пассивность, самоудовлетворение). С помощью своей камеры он концептуализирует и побеждает то, что когда-то было свободным существом, используя фотоаппарат как своего рода оружие или инструмент контроля. Камера – это то, что записывает вещи, обрамляет их, фиксирует.

Важно понимать, что фотоаппарат в таком случае не возвышает, а унижает (поскольку сфотографированный человек теперь становится не более чем изображением), а также оскорбительно заявляет о праве собственности. Это становится заменой причастности, и в этом смысле фотографирование Дамером трупов, процесса расчленения, его трофеев – громкий сигнал о состоянии, которое его беспокоит: некрофильская одержимость.

Глава 7

Безумие

Некрофилия не противоречит закону, поскольку нет закона, который бы ее запрещал. Законодатели, по-видимому, сочли данное явление настолько редким и невероятным, что решили не налагать на него запрет, – как королева Виктория, которая отказывалась верить в лесбиянство и вычеркнула все ссылки на это явление из законопроекта, представленного ей парламентом для королевской подписи в 1885 году. В результате гомосексуальные мужчины сразу же становились преступниками, в то время как женщины-лесбиянки, защищенные благодаря невежеству, могли вести себя так, как им заблагорасудится. Точно так же наше понимание некрофилии настолько ограничено, что Джеффри Дамера могли судить только за убийство, которое он не отрицал, но в то же время истинной разгадке его поведения уделили лишь поверхностное внимание, так как оно не входило в состав преступления.

Греческие слова nekros (труп) и filia (любовь, симпатия, дружба) вместе образуют слово, которое вольно можно перевести как «любовь к мертвым». Оно имеет множество форм, и множество раз ему пытались дать определение. Один из его примеров – отказ принять факт смерти, что так драматично продемонстрировал Ромео, прыгнув в гробницу Джульетты и прижав ее тело к своей груди. В данном случае «любовь к мертвым» является отчаянным следствием траура, и эта история всем известна. Согласно Геродоту, Периандр продолжал половой акт со своей женой после ее смерти, а другая история гласит, что царь Ирод спал с трупом своей жены на протяжении семи лет. Точно так же в некоторых частях центральной Европы до XVII века мужчине было разрешено заключать брак посредством полового контакта, даже если невеста умерла еще до дня своей свадьбы. Ясно, что это не та ветвь некрофилии, с которой мы здесь имеем дело.

Более извращенный некрофил не столько отрицает смерть, сколько принимает ее. Он далек от скорби по потерянной любви, он празднует любовь вновь обретенную, потому что не умеет любить или по крайней мере заниматься физическими проявлениями любви, если его партнер не мертв. Это означает, что явление дошло до крайности, поскольку некрофильное вожделение распространено гораздо шире, чем думает большинство людей. В Париже существуют бордели, в которых проститутка услужливо притворяется трупом и лежит в гробу, ожидая насильственных действий; подобные услуги скрывают от обычных посетителей. Не так явно это выражено у мужчин, просящих своих жен «притвориться мертвыми» и молчать, пока они совершают акт любви без их активного участия; я знаком с некоторыми женщинами, которые счастливы в браке и которые рады удовлетворять своих супругов, когда те их просто «берут». Я уже упоминал, что одна из первых сексуальных фантазий, приходящих в голову половозрелым мальчикам, – это фантазия о девушке, которая просто лежит и позволяет исследовать свое тело; желание взаимности в сексе приходит на следующем этапе, когда уже утвердилась уверенность в себе. В данном смысле неактивная некрофилия – это своего рода задержка в развитии, детский страх перед опасностью взаимности, и как таковая сама по себе вреда не приносит. Мы сумели проследить все стадии Дамера, от фантазии о мужчине, который занимался бегом, до кражи манекена и ситуаций, когда он опаивал партнеров таблетками, – каждый шажок на пути к полномасштабной страшной некрофилии. Правда, однажды, когда ему было восемнадцать лет, она уже прорывалась наружу и держала его в страхе девять лет, но для описательных целей эти псевдозамещения на пути к катастрофе сохраняют свою актуальность.

Британский серийный убийца Деннис Нильсен притворялся трупом задолго до того, как впервые убил человека. Он писал, что, должно быть, влюбился в свое мертвое тело, и эта мысль напугала его. Некоторые мужчины мастурбируют на кладбище или время от времени наблюдают за похоронами. Другие ищут работу в морге, чтобы оказаться поближе к самому явлению смерти. В Древнем Египте ловили так много бальзамировщиков, которые не по назначению использовали вверенные им женские трупы, что эту работу в конце концов поручили женщинам. Мы бы удивились, узнав, сколько людей сегодня могут удовлетворять свои необычные сексуальные потребности, не вызывая подозрений и не совершая никаких преступлений. Известно, что один студент-медик, который имел вполне законный доступ к скелетам, часто брал скелет с собой в постель, обнимал и целовал его[44]. Факт в том, что настолько малое число некрофилов доходит до убийств, что не хватает клинических данных, которые могут помочь разобраться в данном состоянии. Исследование Росмана и Резника выявило только четырнадцать случаев убийств некрофилами, из которых они могли извлечь полезные данные. Для сравнения, зарегистрирован двадцать один случай использования людьми мертвых тел для получения сексуального удовольствия (категория, которую они неудачно назвали «обычной» некрофилией).

Существует еще одна категория, некрофагия, которую нам придется рассмотреть отдельно. Некрофагия – это поедание мертвой человеческой плоти, еще более редкое проявление заболевания, которое возникает на последних этапах его развития.

Отчасти трудность в понимании этого вида отклонения заключается в предположении, что оно уникально или не имеет прецедентов. Это предположение широко распространилось в Милуоки, даже в зале суда над Дамером, разделял его и сам Дамер. Он не читал о некрофагии, не интересовался данным явлением как объектом исследования или подражания. Однажды он спросил у доктора Беккер, есть ли в мире кто-нибудь, похожий на него, или он единственный в своем роде. Увы, известно слишком много примеров людей, совершавших действия, по сравнению с которыми деяния Дамера кажутся лишь их слабым подобием. Если мы рассмотрим некоторые из них, это поможет взглянуть на все в перспективе.

Эндрю Бишель, родившийся примерно в 1770 году в Баварии, убивал молодых девушек и доставал из них кишки, прежде чем разрезать тела пополам. Он признавался, что испытывал «возбуждение», когда вскрывал трупы. Сержант Бертран, 27-летний солдат 74-го полка, в 1848 году в Париже выкапывал трупы молодых женщин и вырезал им внутренности. Иногда он отрубал им конечности или совершал с ними половой контакт. Интересно, что уже в подростковом возрасте он, похоже, регулярно мастурбировал, до семи раз в день, что мы прежде отмечали как предвестник серьезного отклонения, которое проявляется уже во взрослой жизни. Джек-Потрошитель – наиболее печально известный случай из Викторианской эпохи, деяния которого также указывают на влечение к внутренним органам – наносил жестокие увечья проституткам, на которых нападал; из-за этого в 1978 году Питера Сатклиффа уместно окрестили «Йоркширским потрошителем», потому что его цель заключалась не просто в убийстве, а в уничтожении внутренних органов жертвы. Пожалуй, легче понять случай, который произошел с Джоном Кристи в марте 1953 года. Его адрес, дом № 10 по Риллингтон-Плейс, сегодня известен почти так же, как Букингемский дворец. В этом месте в потайном шкафу за обоями нашли тела трех женщин, еще одно – под половицами и два – в саду. Неприметный и тихий молодой человек заманивал женщин в свой дом, опаивал, а затем убивал, чтобы совершить с ними половой контакт; он не мог сделать это как-то иначе. Другие точки соприкосновения с Дамером заключаются в том, что Кристи часто мастурбировал на труп, а сила его принуждения с годами становилась все сильнее, в итоге дойдя до такой степени, что три последних убийства он совершил, находясь в состоянии, в котором был абсолютно не способен беспокоиться о том, что его преступления раскроют.

В 1920-х годах на Дюссельдорф своими отвратительными сексуальными потребностями наводил ужас Питер Кюртен, убивая мужчин, женщин и детей с целью получения сексуального удовлетворения. Если он не мог найти жертву, то вместо этого обращал внимание на животных, и однажды убил лебедя и выпил его кровь. Одну из своих жертв он поспешно похоронил, а затем откопал, после чего она подверглась насилию как вагинально, так и анально. Когда Питера арестовали, его соседи были уверены, что произошла ошибка, поскольку мужчина, которого они знали, всегда был тихим и вел себя прилично. Самое неприятное сравнение – это сравнение с Эдом Гином, арестованным в городе Плейнфилд, штат Висконсин. Местные жители, предположительно, практически забыли его, пока не поймали Дамера, – им не нравилось напоминание о том, что человек, которого они считали вежливым и скромным, навлек на себя позор перед всей страной. В сарае возле его дома обнаружили обнаженное, обезглавленное тело женщины, свисающее с крюка для мяса вниз головой и вскрытое спереди. Голову и кишки нашли в ящике, сердце – на тарелке в столовой. Сохранились скальпы, снятые с десяти человеческих голов, а кожа, которую сняли с верхней части женского туловища, лежала на полу. Был даже найден пояс, сделанный из сосков, и стул, обитый человеческой кожей. Кстати сказать, Эда Гина признали сумасшедшим, но так и не выпустили из-под стражи до конца жизни, и этот факт следовало иметь в виду, когда выносили окончательное решение о наказании, которое ожидало Джеффа Дамера.

С другой стороны, Эдмунда Кемпера, который застрелил дедушку и бабушку, когда ему было пятнадцать лет, выписали из больницы, где он отбывал наказание, через четыре года, и после этого он совершил серию особо жестоких убийств. Он также сохранял головы жертв, чтобы позднее использовать их во время мастурбации, но, вероятно, самым ярким и самым ужасным его поступком стало то, что он убил и обезглавил свою мать, а затем вырвал ей гортань и выбросил ее в мусор, чтобы она больше не кричала на него! В 1935 году Альберта Фиша судили за убийство, но именно некрофилия привлекла к нему такое внимание. Его жертвами стали дети, а тело одной маленькой девочки он использовал для приготовления тушеного мяса. Его признали вменяемым и казнили в 1936 году.

Есть истории и похуже. Доктор Дж. Поль де Ривер изучал одни из наиболее редких случаев, в том числе – дело сотрудника морга, чья некрофилия была настолько ярко выражена, что он совершал жуткие действия с трупами, которые вверялись ему в силу его профессии[45]. И самый отвратительный случай из всех, которые мне известны, – это случай Ричарда Чейза, так называемого «вампира из Сакраменто», чье безумие достигло такой степени, что он смешивал внутренности свиней и кроликов в блендере, чтобы съесть. Сложно описать, как он обращался со своими жертвами. Этим я хочу сказать, что поведение Джеффа Дамера, каким бы ужасным оно ни было, не является беспрецедентным и самым отвратительным проявлением некрофилии в истории. Но приложив некоторые усилия и использовав немалую долю предположений, мы смогли проследить, как развивалось его заболевание, и тем самым можем раскрыть его причину. Дамер не одинок; он всего лишь звено в целой цепи людей, чьи эмоции были направлены на любовь к мертвым.

Именно по этой причине стоит обратить внимание на утверждение Дамера о том, что ему не нравилось совершать убийства: они не являлись смыслом его поступков, а были всего лишь способом. Многие некрофилы убивают, чтоб после испытать удовольствие от расчленения, что фон Хентиг называл lebendige Zusammenhange (уничтожение «живых структур»)[46]. Деннис Нильсен утверждал, что в его случае расчленение имело чисто функциональный характер (в одном из своих излишне выразительных замечаний он назвал это «грязной посудой после пиршества»), однако и Дамер изначально говорил, что не испытывал никакого удовольствия от этого занятия. Но вполне вероятно, что это была его последняя попытка защитить себя, последняя агония умирающей морали, поскольку впоследствии он признал, что делал паузу во время вскрытия, чтобы взглянуть на свою работу. Я все еще считаю, что это правда: его главной целью было достижение желаемого, а не уничтожение личности; убийство для него было способом сохранить что-то от тела, компании и утешения, которого он искал.

Фромм пытался составить список характеристик, которые вместе могли бы определить личность, склонную к некрофилии, – список, который подвергся серьезной критике профессионалов из-за того, что во многом опирается на домыслы и воображение. Для нас остается актуальной попытка изучить данный список и подумать, как можно применить его к Джеффу Дамеру. Не следует слишком серьезно относиться к пункту, где говорится о привычке ломать спички, иначе половина населения обречена на данную болезнь. Есть и другие, более убедительные положения. Например, некрофил обладает мягким голосом, лишенным интонаций и эмоциональной окраски. «Он остается неподвижным, холодным, отчужденным; излагает предмет педантично и безжизненно. С другой стороны, противоположный тип характера, человек, который любит жизнь, может говорить о предмете, который сам по себе не особенно интересен, но жизнь проявляется в том, как он себе его представляет; он возбуждается; поэтому его слушают с интересом и удовольствием. Человек, склонный к некрофилии, – это «мокрое одеяло», убийца радости в компании; он скорее скучный, чем одушевленный; он все заглушает и заставляет людей чувствовать усталость, в отличие от биофилов, благодаря которым люди чувствуют себя более живыми»[47]. А речи Джеффри Дамера, бесспорно, не хватало живости.

Верно и то, что Дамер не мог свободно и радостно смеяться. Он улыбался или ухмылялся, но в его лице отсутствовала подвижность, и получалось такое выражение, как если бы улыбка являлась всего лишь приложением к чему-то, что ей совсем не подходит. Вместо смеха он издавал что-то вроде одиночного гортанного хрюканья, опять-таки неуверенного и мертвого изначально. Лицо у него было бледное и землистое. Все эти характеристики Фромм считал типично некрофильскими.

Когда он доходит до сигналов, которые проявляются в детстве и могут предвещать некрофильское будущее, мы снова узнаем некоторые неоднозначные и противоречивые признаки. Биофильный ребенок интересуется игрушками, которые изображают жизнь и помогают получать от нее больше удовольствия – например, куклы и домашние животные, – в то время как некрофильный младенец реагирует только на механические предметы и мертвые структуры. На очень раннем этапе развития Джефф Дамер, конечно, занимался «жизненно важными» делами со своими домашними животными и мягкими игрушками, которые мог взять с собой в постель, но после определенного возраста все это уступило место интересу о том, как функционируют предметы. Больше всего он любил играть с набором строительных блоков из пенопласта, и мы уже видели, как его увлечение животными переросло в одержимость тем, как они устроены, какова их структура и форма. Скелет, сердце, печень, легкие стали для него объектами, которые можно сложить, как головоломку, и получить животное. Все дети действительно учатся, используя механический подход к жизни, но в конечном итоге объединяют его с духовной и эмоциональной областью, чтобы сформировалось комплексное понимание. Взрослый Дамер так и не вырос из своего детского заблуждения, связанного с его личным пониманием устройства живых существ.

По мнению Фромма, если один или оба родителя вынуждены постоянно бороться с плохим здоровьем, это также может усугубить негативное влияние. В данном отношении мать играет самую важную роль. Она должна замечать усиливающиеся реакции ребенка на богатый мир, который его окружает, поощрять его, увлекать чем-нибудь, разделять с ним приключения и тем самым помогать смотреть в будущее с оптимизмом. Мать, которая, наоборот, считает, что с ребенком все время что-то не так, каждый чих воспринимает как неудачу, а каждую болезнь считает катастрофой, скорее всего, создает негативную атмосферу. «Она не причиняет ребенку очевидного вреда, – пишет Фромм, – но может постепенно задушить его радость жизни, веру в развитие, и в конце концов это станет причиной его некрофильской ориентации»[48]. Джефф стал пугающе самодостаточным, почти аутичным из-за отсутствия подобной связи, заключенным в тюрьму тотального изолирующего нарциссизма. Есть вероятность, что погруженность Джойс Дамер в собственное здоровье и психическое благополучие – и особенно отсутствие надежды, сопровождавшее такое состояние, – могла способствовать его постепенному погружению в это безмолвное задумчивое состояние, которое и является зачатком некрофилии. Однако нет никаких доказательств, подтверждающих эту идею.

В итоге наступает опасный момент юношества, когда проявляется первое сексуальное возбуждение. На суде доктору Дитцу пришлось упомянуть о том, что первый контакт Дамера с внутренними органами млекопитающего (когда он принес домой из школы голову свиньи) произошел одновременно с его первой мастурбацией: специалист подразумевал, что из-за данного столкновения один интерес начал подпитывать другой. Вполне возможно, что это правда. Мальчик может фетишистски зациклиться на определенном полотенце, если он вытирался им, когда испытал свою первую эякуляцию, и какое-то время отказываться использовать любое другое. Пробуждение сексуальности Дамера произошло одновременно с его нездоровыми мыслями о внутренностях, и две фантазии слились воедино. Добавьте к этому воспоминание о том, что его собственные внутренние органы подверглись контакту с другим человеком, когда ему было четыре года, а также то, что, когда он вступил в период полового созревания, в доме царило депрессивное мрачное настроение, и в результате все эти факторы опасно смешались в голове подростка. Некрофилия может до некоторой степени проистекать из «либидной связи между первыми оргазмами и депрессивным болезненным состоянием, которое связано с разрушением семьи», – пишут Смит и Браун[49]. Другими словами, очень важно, в каком душевном состоянии находится мальчик – радостном или тревожном, – он просто исследует свое тело или проявляет излишнее любопытство, испытав первый оргазм: эти ассоциации могут остаться с ним на всю жизнь.

Ничто из этого не означает, что каждая мать, принимавшая слишком много таблеток, вырастит некрофила или что каждый ребенок, который интересуется скелетами, захочет превратить в него живого человека. Симбиоз всего этого, столкновение данных явлений и их сила, оказывает феноменальное влияние на личность. Каждого явления по отдельности было бы до смешного недостаточно для такого катастрофического исхода, как в случае Джеффри Дамера. Но факт остается фактом: в детстве и подростковом возрасте, в характеристиках личности и среди интересующих его предметов имеется крайне мало свидетельств, что этот человек является биофилом, что он стремится познать удовольствие и красоту жизни, двигаться вперед и вверх по спирали к приключениям. В его случае это были нисходящие, обращенные внутрь, удушающие спирали Страны Бесконечности.

В мировой литературе существует не так уж много примеров некрофильного поведения, если не считать особенно витиеватые и неправдоподобные отрывки из де Сада и Бодлера. Однако малоизвестная история К. М. Эдди[50] сильно совпадает по содержанию с историей развития некрофилии Дамера. Рассказчик так описывает свое детство:

Мое раннее детство представляло собой только долгую, прозаичную и однообразную апатию. Строго аскетичный, бледный, безжизненный, низкорослый, склонный к длительным периодам болезненной угрюмости, я подвергался остракизму со стороны нормальных, здоровых молодых людей моего возраста… Если бы я жил в каком-нибудь большом городе, где гораздо больше возможностей наладить с кем-то дружеское общение, я, возможно, сумел бы преодолеть эту раннюю склонность к затворничеству… В жизни мне не хватало мотивации. Мне казалось, что я нахожусь во власти чего-то, что притупляет мои чувства, задерживает мое развитие, замедляет мою деятельность и заставляет меня испытывать необъяснимую неудовлетворенность.

Первый труп, который он увидел, был телом его дедушки; данный момент он описывает словами «тот знаменательный час», после которого его жизнь изменилась навсегда. «Зловещее негативное влияние, которое, казалось, исходило от самого трупа, привлекало меня своей магнетической притягательностью. Словно все мое существо заражалось какой-то экстатической возбуждающей силой, и я почувствовал, как мое тело выпрямляется без сознательного на то волеизъявления». Рассказчик становится убийцей, его безумие усиливается, и убийства следуют одно за другим; он находится под властью принуждения, связанного с постоянным поиском и повторением того жуткого возбуждения, которое появляется, только если рядом труп. «Еще я знал, что благодаря какому-то странному сатанинскому проклятию моя жизнь зависит от мертвых, как от ее движущей силы; особенность моего существования заключалась в том, что я реагировал только на присутствие какого-то отвратительного мертвого дерьма»[51].

Да, это художественная литература, в которой к тому же много преувеличений, но, возможно, она более информативна, чем большинство фактических свидетельств о тех, кого сегодня называют «серийными убийцами». Джеффри Дамер сам мог написать слова, которые я процитировал выше, или как минимум признать, что они достоверны. Погружения в некрофилию можно достичь только за счет истинного и полного осознания того, из-за чего на самом деле человек совершает подобные поступки и почему он отчаянно пытается подавить остаточные эмоции. Дамер готовился к деяниям с помощью выпивки. Алкоголь требовался ему, чтобы набраться смелости в баре, он же помогал ему напоить партнера таблетками, в больших количествах алкоголь устранял запрет на убийство и усиливал желание сохранить части тела, но еще больше алкоголя требовалось, чтобы справиться с расчленением. Однако выпивка не могла справиться со всем в одиночку. Дамер тайно прошел гораздо более длительную подготовку, поскольку внутри него постоянно происходила борьба между, как он сам считал, дегенеративной личностью и вопросами морали. Какое-то время, до 1987 года, он пытался побороть это чувство, чтобы изменить свою жизнь и освободиться от поглощающей его любви к смерти. Но борьба прекратилась; теперь все его усилия были направлены на утоление горьких аппетитов темной стороны его личности.

«Разрушение плотин, сдерживаемых чувством стыда, отвращения и вопросами морали, которое должно произойти при становлении некрофилии, – писал А. А. Брилл, – требует бо́льшего психического труда, чем при формировании любых других извращений»[52]. Плотина Дамера, сдерживаемая чувством стыда, прорвалась после убийства Стивена Туоми, и впоследствии ее затопил поток болезненных фантазий. Со смертью его четырнадцатой жертвы это наводнение сменилось маниакальным безумием и кумулятивно смехотворными экспериментами. Он думал, что найдет способ удержать кого-то, не убивая его. Одним из тех, кого он хотел оставить у себя, был мальчик по имени Конерак.

* * *

В пятницу, 24 мая, в день смерти Тони Хьюза, Конерак подрался с другим мальчиком в школе Пуласки. Это был мелкий школьный конфликт по какому-то несущественному поводу, но подобные схватки, связанные с получением особого статуса, часто играют важную роль в жизни подростков, и ходили слухи о том, что драка возобновится в тот же вечер в парке Митчелл Доумз. Этого так и не произошло – Конерак был дружелюбным, энергичным юношей, и врагов у него не было. Следующим вечером, в субботу, 25 мая, он вместе с друзьями из Лаоса пошел на вечеринку в Кристал-Пэлас. В десять утра воскресенья он принял душ, а затем отправился в центр города. Это был последний раз, когда его видел брат. Брата звали Сомсак; ведь Конерак Синтасомфон станет вторым из этой семьи эмигрантов, попавшим в руки Джеффри Дамера: Сомсак был тем мальчиком, который подвергся сексуальному насилию в 1988 году.

В то воскресенье Дамер оставил тело Тони Хьюза на полу своей спальни и пошел в торговый центр на Гранд-авеню, чтобы пообедать в «Шпионском саду». После этого он примерно до пяти часов слонялся без дела, разглядывая витрины, и, по-видимому, не собирался искать себе партнера; обычно он в такое время суток не гулял, и, кроме того, он был трезв. Через главный вход он вышел на Висконсин-авеню и собирался перейти дорогу, чтобы успеть на автобус до дома, когда вдруг увидел Конерака в джинсовых шортах и черных теннисных туфлях. Под властью порыва Дамер остановил его и спросил, не хочет ли тот заработать пятьдесят долларов, позируя для фотографий. Поначалу Конерак был против («Он хмыкнул и слегка смутился», – вспоминал Дамер), но в итоге согласился пойти домой к этому человеку. Возникает вопрос, вспомнил ли он, что при аналогичных обстоятельствах произошло с его братом три года назад; но если парень так поступил, воспоминание о случившемся его не остановило. Вместе они сели в автобус.

В квартире Дамер сделал две фотографии, на которых Конерак позирует в нижнем белье, на одной из них он стоит, а на другой лежит. Затем Дамер приготовил напиток, в который подмешал таблетки, и Конерак потерял сознание на несколько часов, в течение которых его ласкали и занимались с ним оральным сексом, а затем Дамер, обнимая его, на некоторое время заснул. Именно во время этого долгого воскресного вечера он приступил к своему последнему и самому жестокому эксперименту, который он уже безуспешно пытался провести на двух предыдущих жертвах и который он будет проводить и дальше, пока его не поймают. Обнаружив, что труп доставляет удовольствие лишь на короткое время и что он все же хочет владеть живым человеком, а остаться с ним на его условиях никто не согласится, он пришел к мысли, что хочет попробовать лишить человека собственной воли хирургически, чтобы держать его в «овощном» состоянии, лишенном независимого мышления. «Я больше не хотел убивать людей, не хотел, чтобы от них оставался только череп», – пояснял он.

С этой целью, когда Конерак находился глубоко без сознания, он взял дрель и просверлил узкую дырочку в черепе сверху, на расстоянии примерно в три четверти от макушки до лба. Он намеревался достичь лобных долей, но лишь приблизительно представлял их местоположение. Затем с помощью шприца для маринования, который он купил в магазине кухонной утвари, он ввел соляную кислоту в мозг, вставив иглу внутрь на пять сантиметров. Дамер был крайне смущен, когда рассказывал о данном аспекте своих преступлений.

– Это будет звучать плохо, – говорил он, – но… Я должен об этом рассказывать?.. Пока он спал, я взял дрель…

В этот момент совесть Дамера немного дрогнула, так как в то время плотины стыда пока что не были окончательно разрушены. Мы еще будем рассказывать об этой попытке создания «зомби», когда начнется рассмотрение дела в суде.

Очень поздно ночью, примерно в половине второго, в понедельник Дамер оставил голого и спящего Конерака в гостиной, а сам пошел в местный бар выпить пива. Его не было примерно полчаса, он почти допил второй стакан, но решил вернуться домой и посмотреть, что происходит с его пленником.

Тем временем Конерак проснулся и выбрался из квартиры. Джонни Ластер ехал по улице вместе со своей девушкой, которая сидела рядом с ним, они были крайне поражены, когда увидели, как прямо перед ними перешел дорогу обнаженный молодой человек, а затем привалился к дереву. Он выглядел так, словно был пьян. Неизвестный чернокожий мужчина помог ему и пошел дальше. После этого на помощь Конераку пришли две, а затем и три чернокожие девушки. Их звали Тина Спайви, Николь Чайлдресс и Сандра Смит. Конерак не мог говорить и был явно дезориентирован. Он все время держался руками за голову, садился на бордюр, затем снова вставал и шатался. Девушки подумали, что он принимал наркотики. Они также упоминали, что видели кровь на его яичках, лобковых волосах и возле заднего прохода, но ни одно из этих наблюдений не подтвердилось. Они уверяли, что не заметили кровь у него на голове. У Конерака была пышная шевелюра, волосы свисали почти до плеч и скрывали повреждения головы. Можно предположить, что, просверлив череп, преступник тем самым вызвал сильный отток крови, но узкое отверстие не могло привести к такому эффекту и остаться абсолютно сухим. Это означает, что никто из присутствующих не понял, что случилось с Конераком, а сам он был не в состоянии что-либо им сообщить.

Джефф Дамер повернул за угол и увидел шатающегося Конерака, которого расспрашивают девушки.

– Моя первая мысль была о том, что нужно вернуть его в квартиру, – сказал он, – потому что мальчик был голый.

Также он признается, что сильно испугался в тот момент. Он взял юношу за локоть, сказав девушкам, что присмотрит за ним. Конерак сопротивлялся, размахивал руками и волочил ноги, а в какой-то момент даже вцепился в дерево. Это встревожило девушек еще сильнее. Как они могли быть уверены, что этот человек вообще знал мальчика? Далее последовала схватка, в процессе которой Дамер тащил Конерака по переулку за жилым домом, а девушки пытались его остановить, при этом он назвал Конерака тремя разными вымышленными именами, благодаря чему они окончательно убедились, что мужчина лжет. Одна из девушек сообщила, что Конерак кричал: «Нет, нет!», когда Дамер схватил его и увел прочь, сделав при этом полный захват Нельсона[53]. Мисс Чайлдресс сказала, что мальчик «спотыкался и постоянно пытался уйти». Но больше она не стала спорить, а перешла дорогу и вызвала полицию.

Полицейские Джозеф Габриш и Джон Бальцерзак, служившие в 36-м отряде патрульной службы, получили вызов о «мужчине, которому стало плохо» в 2:06 ночи. Они прибыли на место происшествия через четыре минуты и обнаружили там толпу, состоящую как минимум из пятнадцати человек, наблюдавших за схваткой. Как только подъехал патрульный автомобиль, поведение Дамера стало менее грубым. Полицейские видели, что он больше не применял силу, а просто шел с обнаженным мужчиной, в то время как все остальные кричали на него. Они спросили у Дамера, что случилось с его другом, и усадили Конерака на капот патрульного автомобиля, накрыв желтым одеялом. Он ничего не говорил, и на нем не было никаких видимых повреждений или следов крови. Дамер начал объяснять, что этот человек его друг и что он часто ведет себя странным образом и бегает голым, когда слишком много выпьет. По его словам, в тот вечер он пил виски «Джек Дэниелс». Его зовут Джон Хмунг. Нет, у него нет с собой никаких карточек, которые могли бы подтвердить его личность, потому что Джон получает почту по другому адресу. Дамер (который назвал свое собственное имя и адрес и показал пропуск в «Амброзию») явно хотел дать понять, что парень частенько ночует у него и что они являются гомосексуалистами и любовниками.

Тина, Николь и Сандра были уверены, что перед ними ребенок, тогда как Дамер сказал офицерам, что парню двадцать лет. В докладе о действиях сотрудников полиции, который впоследствии был направлен в офис окружного прокурора, говорится, что все оценивали его возраст по-разному – от тринадцати до двадцати лет. На самом деле ему исполнилось четырнадцать, он был худощавым, ростом всего 160 сантиметров.

– Люди с азиатской внешностью выглядят молодо. Трудно определить их возраст, – утверждает Дамер.

Габриш и Бальцерзак были рады, что имеют дело с молодым человеком старше шестнадцати лет. Также они были довольны тем, что Дамер вел себя последовательно, спокойно и всячески старался сотрудничать с полицией, в то время как громко протестующие девушки, по их мнению, мешали расследованию. Те в свою очередь были крайне разочарованы тем, что полиция, похоже, проявляла больше уважения к сомнительному белому мужчине, в то время как их, чернокожих девушек, выполняющих свой гражданский долг, игнорировали. В попытке обратить на себя внимание Николь похлопала одного из полицейских по плечу, на что он вышел из себя и крикнул, чтобы она «черт возьми, заткнулась», не перебивала и не учила, как он должен выполнять свою работу.

Офицер направил фонарик в глаза Конерака, но не стал, как предложила мисс Спайви, исследовать его анус. Спайви также утверждала, что Конерак постоянно теребил свой пенис, но другие свидетели не подтвердили это наблюдение. В конце концов офицер объявил: «Мадам, это дело вас не касается», – и попросил оставить их в покое. Они предложили Дамеру отвести своего молодого человека обратно домой, и, когда Дамер осторожно схватил мальчика, они предположили, что он должен действовать увереннее. Смутно понимая, что вот-вот должно произойти, Конерак сам начал бороться с полицейскими.

– В итоге один из них взял его под руку с одной стороны, а другой – с другой, и таким образом они вели его примерно полквартала до квартиры, – сказал Дамер.

Так Конерака Синтасомфона доставили прямиком к его палачу.

В квартире Дамер показал полицейским две фотографии Конерака, которые он до этого сделал на «Полароид», что парадоксальным образом подтверждало его утверждение о том, что между ними была интимная связь. Это, как и тот факт, что одежда Конерака была аккуратно сложена на диване и что он, явно довольный, сидел тихо все те пять минут, пока в доме были полицейские, убедило их, что все в порядке. В спальне, в нескольких метрах от них, за незапертой дверью, лежало уже раздутое тело Тони Хьюза. Офицер заметил, что в квартире пахнет экскрементами, но не подумал, что нужно «расследовать» этот факт.

– Он лежал на полу, а я выключил там свет, – вспоминает Дамер, – и один из полицейских посмотрел в спальню, но не очень внимательно или что-то в этом роде.

Затем полицейские ушли с ободряющим напутствием Дамеру «позаботиться» о своем госте.

В свете того факта, что указанных полицейских отстранили от должности после того, как началось дело Дамера, стоит сказать, что вызов по поводу «мужчины, которому стало плохо» является обычным делом и за одну ночь таких звонков может поступить сколько угодно. В записях видно, что Габриш и Бальцерзак выезжали на вызовы в 1:26, 1:40, 1:50, 1:59, 02:00 и в 2:30 утра, а также на вызов к Конераку в 2:06. И так было во время каждой тяжелой рабочей смены.

Через час после их отъезда Конерак умер. Дамер ввел ему в мозг еще один шприц с кислотой, надеясь таким образом его удержать, но после второй инъекции у парня не было шансов. Дамер обезглавил тело, вскрыл, сфотографировал. Затем расчленил и утилизировал труп вместе с трупом Тони Хьюза, поместив торсы в кислоту, но сохранив те части тела, которые хотел оставить себе.

На следующий день объявили, что Конерак пропал без вести. Его школьный шкафчик обыскали в поисках улик. Допросили его брата Сомсака, но тот не видел связи между этим внезапным исчезновением и его собственным опытом в 1988 году; не было никакой очевидной причины на то, чтобы он так думал. В досье о пропавшем мальчике было указано, что никаких зацепок нет. 30 мая портрет Конерака напечатали в журнале «Милуоки Сентинел», где его сразу же узнала мисс Чайлдресс. Она позвонила в ФБР, и ей посоветовали рассказать обо всем полиции Милуоки. Так она и сделала, сообщив не только о том, что это мальчик, которого она пыталась спасти три дня назад, но и то, что она еще раз видела мужчину, с которым он был, в торговом центре на Гранд-авеню, и с легкостью опознает его снова. Невозможно передать всю глубину сожалений о том, что все нити этого расследования никто не заметил и не смог как-то связать вместе. У полиции были имя и адрес подозреваемого, а также косвенные улики, оставалось только просмотреть журнал 36-го отряда патрульной службы и изучить личность «Джона Хмунга» (которого мисс Николь Чайлдресс уже верно опознала как Конерака Синтасомфона). «Мужчина, которому стало плохо» и «пропавший без вести» – совсем разные вещи, которые обычно не связаны друг с другом, поэтому подозрения Чайлдресс остались без внимания.

Дамер, который также видел фотографию Конерака в журнале, все еще понятия не имел, что убил мальчика, чей брат заявил на него в полицию, из-за чего его отправили отбывать наказание в исправительную палату.

– Если бы я знал, с кем имею дело, – говорил он, – я бы ни за что не стал его окликать, это точно.

Но даже если это правда, какие в таком случае были мотивы для этого убийства? Или он не собирался убивать? В тот день он никого не искал. Конерак появился у него на пути по чистой случайности; он не был гомосексуалом и согласился позировать Дамеру только ради денег. Однако в позах, которые он принимал, его руки подняты вверх и заведены за шею, а грудь выставлена вперед, то есть он находился в том самом положении, в котором убийца фиксировал трупы, когда их фотографировал. Более вероятно, что данная поза разбудила в Дамере фетишизм и побудила превратить Конерака из модели в свою личную собственность. Фотографируясь в этой позе, мальчик уже был обречен. Дамер утверждает, что не планировал его убивать, когда поздно ночью пошел выпить пива, но признает, что его настроение могло запросто измениться. Отпустил бы он его, если бы тот не выбежал на улицу?

– Нет, я не отпускал остальных и не понимаю, почему я мог бы отпустить его. Я очень сильно в этом сомневаюсь.

Появляется еще один мотив – холодный, черствый и расчетливый. Теперь, когда полиция и соседи видели мальчика с ним, это могло стать потенциальной уликой, и поэтому пришлось от него избавиться.

– Я просто-напросто не хотел, чтобы он что-то рассказал, – уклончиво признается он. – Я не мог позволить себе совершить подобную ошибку, поэтому даже тогда был сильно напуган.

По крайней мере, возможно, что Конерак погиб не для того, чтобы составить компанию Джеффу Дамеру, а чтобы держать язык за зубами.

28 мая Дамер взял выходной, чтобы заняться утилизацией двух тел, а на следующий день сообщил своему инспектору по надзору Донне Честер, что у него нет никаких «серьезных проблем». Здесь начинают проявляться первые признаки неминуемой катастрофы. Во-первых, Дамер слишком часто стал пропускать работу на шоколадной фабрике, и его поставили в известность, что «поблажки» скоро закончатся и его могут уволить. Во-вторых, мистер Принсвилл предупредил его, что запахи, исходящие из квартиры, стали просто невыносимы и ему грозит выселение. Донна Честер также начала волноваться по поводу Дамера; она отправила его к доктору Кроули, который после осмотра 11 июня выписал ему несколько сильнодействующих антидепрессантов. Но было слишком поздно. Джефф Дамер мог потерять работу, дом, здоровье и тем не менее был неспособен избавиться от навязчивой идеи, которая теперь управляла каждой минутой его существования, когда он бодрствовал. И вскоре ей предстояло окончательно его поглотить.

На далеких задворках его сознания все еще оставалась любящая, милая бабушка, которая могла вывести его из мрачного безумия. В то время она попала в автокатастрофу, когда возвращалась домой, в результате чего ее машина оказалась разбита, а у нее на теле остались небольшие царапины. Внезапно Джеффа Дамера вырвали из кошмара и напомнили ему о нормальных, обычных хлопотах. Он приехал к ней, чтобы «помогать», и выразил надежду, что теперь она будет спокойно жить вместе со своей кошкой и больше не станет водить машину. «Для нее так будет намного безопаснее», – говорил он. Это был редкий момент, когда он оказался в состоянии думать о ком-то, кроме самого себя, потому что обычно именно эгоизм двигал им и аккумулировал его энергию. Через несколько недель детективу Мёрфи придется вызвать старушку и сообщить ей новость о том, что ее внук зарезал троих мужчин у нее в подвале.

Неравный бой достиг своего апогея в июле. 30 июня Дамер познакомился с двадцатилетним Мэттом Тёрнером на автобусной остановке в Чикаго, привез его в Милуоки и задушил. Сообщений о его пропаже не поступало. Через пять дней, также в Чикаго, Дамер встретил Джереми Вайнбергера, двадцатитрехлетнего парня с могучим телосложением, еврейско-пуэрториканского происхождения, который, вероятно, погиб 7 июля после длительных тяжких мучений. У полиции было точное описание Дамера как последнего человека, с которым видели Вайнбергера, а также фоторобот. 12 июня он купил синюю бочку примерно на 216 литров, чтобы поместить скапливающиеся останки изуродованных тел. 15 июля на улице он познакомился с двадцатичетырехлетним Оливером Лейси, привел его к себе домой и задушил. Лейси был красивым чернокожим культуристом, его голову и скелет Дамер хотел сохранить для украшения своего святилища. О его пропаже сообщила невеста, с которой он встречался много лет. В тот же день его отстранили от работы на шоколадной фабрике «Амброзия», так как он пропустил рекордное число рабочих дней.

Но ему уже было все равно. Грязный и небритый, он сообщил Донне Честер, что серьезно задумывается о самоубийстве. (Он размышлял об инъекции формальдегида, но боялся, что это займет слишком много времени.) У него заканчивались деньги, и он должен был съехать с квартиры. Он не знал, куда пойдет и как будет жить. Она связалась с Армией Спасения от его имени и внесла его в список временного размещения. Также она дала ему адреса продуктовых баз, где он мог бесплатно получить еду. Дамер превращался в бродягу.

В тот же день, в четверг, 18 июля, Дамер вышел из офиса Донны Честер, чтобы еще раз встретиться с доктором Кроули. Кроули отметил, что тот был «напряжен, встревожен и очень подавлен», и про себя подумал, что ему действительно плохо. Он без колебаний предложил ему выписать побольше антидепрессантов, но Дамер этим рецептом так и не воспользовался. Напротив, его поведение по дороге домой в данных обстоятельствах кажется просто невероятным. Он подошел к чернокожему мужчине по имени Рики Томас и пригласил его в свою квартиру выпить. Томас отказался. Дамер уже был не в состоянии рассуждать последовательно или действовать логически. Он стал заложником принуждения. На самом низшем уровне единственным утешением, которое он мог себе представить, было очередное тело.

В пятницу, 19 июля, он получил известие о том, что его уволили. «Как я и говорил вам вчера, – писал Аллен Ципперер, – компания завершила расследование и решила изменить решение об отстранении и уволить вас за систематические прогулы. Очень жаль, Джефф, что вы не предприняли корректирующих действий для исправления ситуации. Вы были обязаны взять данный вопрос под свой личный контроль. Если на территории компании у вас остались какие-то личные вещи, пожалуйста, заберите их не позднее 25 июля 1991 года».

Получив эту новость, Дамер вышел из дома и начал шпионить за двадцатипятилетним Джозефом Брэйдхофтом неподалеку от автобусной остановки возле университета Маркетт. Брейдхофт был женат, два года назад у него родилась дочь, но, как известно, имел бисексуальные наклонности. Он расстался со своей женой, которая подала на развод и запретила ему видеться с девочкой. Он пошел домой к Джеффри Дамеру, где его задушили и расчленили.

Картина, развернувшаяся в квартире № 213 в течение недели с 12 по 19 июля, была намного ужаснее, чем видение ада Джотто на стене капеллы Скровеньи в Падуе, где демоны поедают кишки мертвых. Когда в одной комнате Оливеру Лейси делали массаж, в ванне с холодной водой и отбеливателем по соседству плавало тело Джереми Вайнбергера. Дамеру пришлось принимать душ с двумя трупами в ванне. Он сделал одно фото Мэтта Тёрнера после смерти в положении стоя, так как труп окоченел и не гнулся. На других фотографиях изображен обезглавленный Оливер Лейси, которого Дамер на ремне подвесил к перекладине занавески для душа; тот же изуродованный труп он сфотографировал уже со вскрытой грудной клеткой, лежащим на обезглавленном теле Вайнбергера. Одна голова хранилась в холодильнике, а другая в морозильной камере, ко дну которой примерз пакет с внутренними органами. Сердца были в холодильнике, а бицепс, размером с тарелку, Дамер пожарил и съел. В бочке, стоявшей в спальне, хранились останки трех человек. Брейдхофт погиб 19-го числа. Дамер оставил его тело на кровати на два дня, накрыв сверху одеялом. Он не говорит, где спал все это время, но мы можем предположить, что рядом с трупом. 21 июля он открыл тело и обнаружил, что голова покрылась личинками. Он отрезал ее, почистил и положил в морозильную камеру. Мы начинаем быстро приближаться к развязке.

Все эти действия не похожи на то, что человек владеет собой, напротив, он скорее «одержим» демонической силой; это, безусловно, дикие, странные акты прогрессирующего безумия. Он говорит, что слишком устал, чтобы заниматься анатомированием, которое так интересовало его прежде, но изнеможение не стало поводом отказаться от планов относительно святилища. По его словам, он полностью «осквернил» тело Оливера Лейси, чтобы заполучить еще один скелет, который был необходим ему для охраны алтаря (первым стал скелет Эрнеста Миллера). Также он узнал стоимость аппарата для сублимационной сушки в тщетной надежде, что сможет «сохранять» людей целиком, оставлять их у себя навсегда. Но машина, которая подошла бы для данной цели по размеру, стоила тридцать тысяч долларов. Вариант бальзамирования он не рассматривал, потому что даже забальзамированное тело в конечном итоге разлагается. Оба грифона были повержены в драке, когда одна из жертв ударила ногой по столу и опрокинула их, но он не выбросил фигуры; они требовались для достижения цели гораздо более важной, чем остаться на работе или продолжать жить в квартире. Привычное понимание реальности в его сознании уже исчезло.

Кстати говоря, рассказ о том, что грифоны разбились во время борьбы, проливает мрачный свет на то, как умирали жертвы во время последней стадии этого безумия. Теперь они не всегда находились в состоянии глубокого сна и бессознательного забвения. Убийца стал неаккуратен, беспечен, недостаточно сосредоточен, и кого-то из мужчин пришлось подчинить себе с помощью грубой силы. На каком этапе этот человек начал сопротивляться? В процессе удушения. Значит, он не спал? «Не совсем, нет, не спал». Он боролся за свою жизнь, хоть и с меньшей силой. Не важно, кто именно был этот человек: в данном случае для Дамера ситуация была не безобидным поиском партнера, а битвой, которую он выиграл подавляющими силами. Образ мышления Джеффри Дамера изменился.

Когда его спросили, чувствует ли он раскаяние из-за того, что сделал, Дамер ответил: «Да, я испытываю чувство раскаяния, но даже сам не уверен, настолько ли оно глубокое, каким должно быть. Я всегда задавался вопросом, почему я не чувствую глубокого раскаяния»[54]. Трех человек он жалел больше всего, хотя в первых двух случаях речь скорее идет о жалости к самому себе, нежели к жертвам. Он раскаивался по поводу смерти Стивена Хикса, так как пребывал в шоке после его убийства: «Хотел бы я не делать этого»; Стивена Туоми, потому что он «вообще не собирался совершать ничего подобного»; и Джереми Вайнбергера, так как он был исключительно ласков: «С ним было приятно общаться». Этот роковой комментарий одновременно и жалок, и содержит серьезный подтекст. Надеюсь, это позволит нам лучше изучить то, что произошло с Джереми.

Аарон Вайнбергер усыновил мальчика, который был наполовину пуэрториканцем, наполовину евреем, и воспитал его под своим именем. Он знал, что Джереми является гомосексуалом и может не ночевать дома день или два, но парень всегда звонил, чтобы сообщить, где находится. Он жил с отцом, чтобы накопить денег на колледж, и мечтал построить карьеру в области художественного дизайна. Джереми был красив и очень стеснялся своей внешности. По выходным он ходил в гей-бары Чикаго, такие как «Кэролз», «Роскоуз», «Сайдтрэкс», чтобы пообщаться и встретиться с друзьями, но в течение недели он всегда ночевал дома. 5 июля вечером он зашел в ресторан, чтобы повидаться с другом, работавшим там, Тедом Джонсом, и сказал ему, что собирается пойти потанцевать в «Вортекс», а затем встретится с ним после работы в баре «Кэролз», в доме № 1355 на Норт-Уэллс-стрит. Тед пришел в бар «Кэролз» примерно в полтретьего ночи.

Там он увидел Джереми, оживленно беседовавшего с неким блондином, – во всяком случае, активным был его друг, а блондин выглядел довольно тихим. Джереми подошел к нему и спросил:

– Этот парень хочет, чтобы мы ушли отсюда и поехали к нему в Милуоки на выходные. Что думаешь?

– Он неплохо выглядит, дерзай. Тебе все равно нечем заняться на этих выходных, – ответил Тед.

Джереми вернулся к блондину и сел за барную стойку рядом с ним. Вскоре после этого они отправились в темную подсобку, где обнялись и поцеловались.

– Он был очень ласков в баре, – вспоминает Дамер. – Он прямо там сделал мне минет и все остальное.

В его голосе звучало удивление человека, для которого подобное внимание было в новинку. Не может быть, что кто-то настолько увлекся компанией Дамера, что проводит с ним время по собственному желанию! Они вернулись в бар, где Дамер сел на табурет, а Джереми – к нему на колени. Джереми позвал Теда Джонса и полчаса разговаривал с ним, в это время Дамер пересел на соседний табурет, замолчал и задумался. Возможно, в тот момент чары разрушились. В конце концов, Джереми не мог быть только его достоянием, он имел связи с разными мужчинами, дружил с кем-то из них, например, с этим человеком, принадлежал людям. Эта мысль была для Дамера невыносима.

Последний раз они заказали выпить в 3:45. Тед Джонс сказал:

– Я позвоню тебе завтра, чтобы узнать, не хочешь ли ты сходить на пикник в эти выходные. Если не ответишь, я пойму, что ты на выходные уехал в Милуоки.

Дамер и Вайнбергер сели в автобус марки «Грейхаунд» до Милуоки. Они провели в дороге полтора часа, в течение которых Вайнбергер все время занимался любовью со своим новым приятелем. «Когда мы ехали домой на автобусе, я уже все решил». Он был обижен, доверие испарилось еще в баре «Кэролз». Кроме того, сомнительно, что на данном этапе Джеффри Дамер мог чувствовать хоть что-то. Он искренне понравился Джереми, который кроме него не флиртовал больше ни с кем. Однако Дамеру этого было недостаточно.

Приехав домой, они обнялись и начали заниматься оральным сексом, после чего Дамер приготовил свой коварный напиток, добавив в него снотворное. «Я хотел проверить, смогу ли найти способ удержать его у себя, не убивая при этом». Ирония состоит в том, что Джереми, вероятно, остался бы у него по своей воле, поскольку он сказал Теду Джонсу, что его не будет все выходные, и проявлял энтузиазм. Пока добрый и порядочный парень спал, Дамер просверлил ему череп и впервые после того, как инъекции кислоты привели к летальному исходу, ввел кипящую воду ему в мозг.

– Он проснулся поздним утром на следующий день и был немного вялым или что-то подобное. Он разговаривал и, казалось, был крайне чем-то удивлен, я подумал, что смогу оставить его в таком состоянии.

Джефф помог ему принять душ. Джереми ничего не сказал про свою голову. Никаких кровяных или жидких выделений не было. Он не спал примерно шесть часов и был вялый и сонный. Выбраться из квартиры он не пытался. Конечно, Джереми не знал, что с ним произошло, и не мог понять, почему находится в таком коматозном состоянии.

– Он расхаживал по квартире, сходил в ванную, но следующей ночью, в конце второго дня, мне нужно было на работу, а он все продолжал ходить, поэтому я дал ему еще одну таблетку и ввел вторую порцию кипятка в то же отверстие.

Он оставил Джереми лежащим на кровати. Вернувшись на следующее утро, он обнаружил, что тот умер. Парень упал с кровати и лежал на полу с широко открытыми глазами. Дамер очень этому удивился, поскольку все остальные умирали с закрытыми глазами. Остается только надеяться, что Джереми не проснулся и не пытался спастись от безумия, в котором он оказался.

Дамер сделал семь фотографий Джереми; первую, когда тот лежал на полу, глядя куда-то в недоумении, остальные – после обезглавливания. Туловище без головы целую неделю пролежало в ванне в холодной воде с отбеливателем.

Тем временем Аарон Вайнбергер сообщил о пропаже своего сына, и Тед Джонс, Аллен Патрикус и Чак Плиммер составили описание человека, с которым он поехал в Милуоки. Основываясь на их словах, Джон Холмс, художник, работавший в полиции, нарисовал изображение подозреваемого, которое должны были распространить среди гей-сообщества Чикаго, надеясь на то, что кто-нибудь его узнает. Однако события следующих двадцати четырех часов привели к тому, что данный рисунок оказался не нужен.

Безумие Дамера достигло апогея. Он находился во власти своих извращенных желаний настолько, что те изгоняли все остальные мысли.

– В конце концов ничто не доставляло мне удовольствия, ничто из нормальных вещей, особенно ближе к концу, когда тела начали скапливаться, человек за человеком, в течение последних шести месяцев. Я не мог получать удовольствие от пищи, я всегда чувствовал опустошение, разочарование, что побуждало меня продолжать этим заниматься. Это ни в коем случае не оправдывает то, что я сделал, но именно такие чувства я испытывал в последние месяцы, и они были очень сильными. По какой-то причине я продолжал. Примерно в феврале я понял, что моя деятельность находится под угрозой. Все, что я должен был сделать, это просто на несколько месяцев остановиться, но я не мог. Меня просто заставляли совершать это все чаще и чаще, пока трупов не стало слишком много – явный перебор. Я больше не мог себя контролировать.

Если и был момент, когда он принял роковое решение, то это произошло в девять утра 15 июля. В квартире Дамера находился Оливер Лейси, которому он дал небольшую дозу снотворного, тело обезглавленного Джереми Вайнбергера лежало в ванной. Он пытался усыпить Лейси хлороформом, но это не сработало, что очень удивило Дамера, потому что, по его словам, «это отлично действовало на плодовых мушек во время уроков биологии в школе». Он знал, что примерно через час ему придется пойти на работу, но Лейси нравился ему, и он хотел оставить его себе. Только его, он станет последним. Как поступить, что выбрать? Если он отправится на работу, к утру Лейси придет в себя и почти наверняка уйдет – он даже не гей. Дамер позвонил на шоколадную фабрику «Амброзия» и отпросился с работы. Ему разрешили, но на следующий вечер, когда Лейси умер, сообщили, что он превысил разрешенное количество «отгулов» и отстранен от работы. Оливер Лейси стал тем, кто уронил «первую костяшку домино».

– Если бы я рассуждал здраво, я бы остановился. Я не думал рационально, потому что оно [принуждение] становилось все сильнее и сильнее. Это было так, словно я хочу, чтобы оно достигло точки невозврата, точки, когда я не смог бы его контролировать. Я хочу сказать, что я был очень осторожен в течение многих лет, понимаете. Очень, очень осторожен, я следил, чтобы не осталось ничего компрометирующего, но за последние несколько месяцев я словно сошел с ума.

Он подумал про Чикаго. Наверное, ему не стоило туда ездить. Может быть, что-то тогда пошло не так. Скорее всего, он бы не потерял работу, если бы сумел вовремя остановиться.

– Просто казалось, что оно стало неистовым в прошлом месяце. Все действительно рушилось. Все стало рушиться у меня в голове.

В течение последней недели ему пришлось подумать. Он собирался съехать с квартиры, а это значило потерять святилище, два скелета, одиннадцать черепов и голов – всю красоту, которую он создал.

– Оставалась последняя неделя, которую я планировал провести в том многоквартирном доме. Мне нужно было съехать и найти место, где я могу разместить все свое имущество. Может, мне следует купить сундук и сложить в него то, что я хочу, а от всего остального избавиться? Или я должен положить этому конец, попытаться остановиться и изменить свою жизнь в верном направлении? Именно об этом я размышлял на прошлой неделе.

Один из его коллег по работе, Ричард Бертон, ехал в машине с другом, когда подобрал Дамера на углу улицы. Джеффри сказал, что хочет уехать из Висконсина во Флориду. Бертон пожелал ему удачи, и Дамер ушел. Своему другу Бертон рассказал, что Джефф, по его мнению, «потерял все» – у него не осталось ни работы, ни друзей. Чуть позже он заметил, как Дамер разговаривает с чернокожим мужчиной на автобусной остановке.

21 июля, после расчленения тела Джозефа Брейдхофта, Дамер бродил по торговому центру на Гранд- авеню, где дважды предлагал мужчинам с латиноамериканской внешностью заработать денег: они должны были позировать для фотографий и смотреть с ним видео. Их звали Джозеф Роза и Рикардо Ортис. Оба отказались.

События 22 июля показывают, что его рассудок одновременно находился в рассеянном, болезненном, расстроенном и апатичном состоянии. Дамер поздно проснулся посреди останков человеческих тел и пошел выпить пива. Сопа Принсвилл столкнулся с ним, идущим по коридору с литровой бутылкой пива, и предупредил, что его могут выгнать еще до конца месяца, когда заканчивается срок его аренды, так как в его квартире ужасно воняет. Он выслушал, но практически никак на это не отреагировал. Он пошел в центр по 3-й улице и в 14:00 возле Уэллс-стрит на скамейке возле тротуара увидел чернокожего мужчину. Это был двадцатипятилетний Ормелл Холмс. Хочет ли тот заработать пятьдесят долларов?

– Что я должен для этого сделать? – спросил Холмс.

– Позировать для фотографий и пить ром.

Холмс ответил, что не интересуется подобными вещами, и Дамер ушел. На улице он подошел еще к одному мужчине, но также безрезультатно.

Затем он пошел в свое любимое место, торговый центр на Гранд-авеню, и быстро перекусил. В 15:30 на одной из скамеек он заговорил с мужчиной. Чуть позже предложил шестнадцатилетнему чернокожему парню по имени Андерсон пойти к нему домой и посмотреть фильм, но снова получил отказ. В 16:30 Деннис Кэмпбелл, который работал в известном немецком ресторане «Карл Рациез» и в тот момент находился в торговом центре вместе со своей девушкой Джули Вейер, пошел в мужской туалет на первом этаже. Он облегчился и сушил руки с помощью настенной сушилки, когда открылась дверь и вошел белый мужчина, небритый и неряшливо одетый. Мужчина встал позади него и начал делать странные танцевальные движения, причем было понятно, что он не обладает специальной хореографической подготовкой. Затем он прямо спросил:

– Хотите ли вы заработать пятьдесят долларов?

– Что нужно делать? – поинтересовался Кэмпбелл.

– Пойти ко мне в квартиру и посмотреть видео.

– Я так не думаю, – ответил Кэмпбелл.

– Ну ладно, – ответил мужчина, который показался ему странным, пугающим и очень необычным.

Позже Кэмпбелл рассказал об этом Джули, и они вместе посмеялись над произошедшим.

Дамер съел немного пиццы и выпил пива, а через полчаса у одного из боковых входов увидел трех мужчин, один из которых два раза за последние несколько недель «стрелял» у него сигареты.

Это был Трейси Эдвардс, который жил в Милуоки только с начала июня – раньше он проживал вместе с матерью в Миссисипи. Однако здесь у него было много старых друзей, так как до этого он уже жил в Милуоки в течение четырех лет. С ним были двое мужчин по имени Джефф Стивенс и Карл Гиллиам. Дамер заговорил с ними, сказал, что ему «очень скучно», и предложил по сто долларов каждому, если они придут к нему домой и составят ему компанию. (На данном этапе у него не осталось практически ни гроша.) Один из них поинтересовался, не в сексе ли дело, а Дамер ответил, что он хочет просто надеть на кого-нибудь наручники. Они согласились пойти с ним в алкогольный магазин на 7-й улице, в нескольких кварталах вверх по Висконсин-авеню, и все они вышли оттуда до 18:00. Дамер зашел обратно, оставив их втроем на тротуаре. Брат-близнец Трейси, Терренс Эдвардс, сидевший со своей девушкой в баре через дорогу, подошел к ним поздороваться, и они рассказали ему о странном парне, который заплатит им просто за то, что они хорошо проведут с ним время. Терренс ответил, что категорически не советует им этого делать. После этого из магазина вышел Дамер, они еще немного пообщались все вместе, а затем Стивен и Гиллиам ушли на поиски своих подруг. Дамер и Трейси сели в такси возле автобусной остановки «Грейхаунд». Терренс не успел остановить своего брата, но сумел догнать Карла. Дамер сообщил им, что якобы живет в отеле «Амбассадор».

Терренс и Карл пошли в гостиницу с целью остановить Трейси, прежде чем произойдет что-нибудь безрассудное. Они пришли туда и ждали полтора часа, прежде чем сдаться. Теперь они понятия не имели, где он может быть, и были серьезно обеспокоены.

Трейси же находился в квартире № 213 в многоквартирном доме на 25-й улице со страшным, грязным мужчиной, который, казалось, лишь отчасти осознает, где он находится и что делает. Чтобы попасть в квартиру, из которой шел крайне неприятный запах, ему пришлось отключить сигнализацию, и несмотря на то, что в квартире оказалось довольно опрятно и чисто, внутри царила странная атмосфера. На полу лежали четыре коробки с соляной кислотой, которую, по словам Дамера, он использовал для чистки кирпичей. Трейси уже сожалел, что оказался здесь, но решил, что если будет держать себя в руках, то сможет выбраться. Он должен заставить человека говорить. Дамер позднее рассказывал, что помнит, как они разговаривали о гей-барах Чикаго и как он показывал ему нож, но после этого воспоминания стали «нечеткими». Эдвардс говорит, что Дамер надел на него наручники, когда он повернулся к нему спиной, чтобы посмотреть аквариум.

– Что происходит? – спросил он.

Дамер ответил, что просто пошутил и что он даст Эдвардсу ключи от наручников, но они находятся в спальне. Они вошли в спальню, где, как и планировалось, по телевизору уже шел «Экзорцист – 2», Трейси обратил внимание на большую синюю бочку в углу и плакаты с обнаженными мужчинами на стенах.

– Я не причиню тебе вреда, если ты позволишь мне надеть на тебя наручники и сделать несколько снимков, – сказал Дамер. – Ты должен полностью раздеться.

Трейси понял, что имеет дело с нестабильным человеком, настроение которого меняется каждую секунду: он то был добрым, то начинал угрожать, затем казался холодным и решительным, а после этого становился спокойным и жалким. Он все время следил, чтобы Дамер держал свои руки подальше от него и не мог до конца надеть наручники, а также заставлял Дамера говорить об этом. Зачем он хочет надеть наручники?

– Я буду контролировать ситуацию, – сказал Дамер. А после этого стал размахивать ножом.

Трейси ответил, что позволит сделать снимки, только если Дамер уберет нож. Он зашел в ванную и разделся. Чтобы продемонстрировать свое намерение подчиниться, он снял рубашку, не зная, что обнаженная грудь является спусковым крючком и что в похожей ситуации это определило судьбу Стивена Хикса тринадцать лет назад; из-за этого же Дамер пробил грудную клетку Стивена Туоми, а также убил еще пятнадцать мужчин. К его счастью, Дамер был уже так далек от здравого смысла, что его чувство прекрасного стало фрагментарным и неполноценным. Он сказал Трейси, что тот очень красив. И внезапно показался расслабленным и «спокойным»: сидел на краю кровати и смотрел фильм, при этом раскачиваясь и все время что-то напевая. Изменения в его личности произошли внезапно и резко. Когда он положил голову на грудь Трейси и начал слушать его сердцебиение, мужчина наконец понял, что находится в компании сумасшедшего.

Затем Трейси каким-то образом сумел засунуть нож под кровать и пробраться в гостиную, Дамер же в это время пошел к холодильнику за пивом. Трейси сказал Дамеру, что доверяет ему и сделает все, что он захочет, как только с него снимут наручники. Дамер ответил, что должен найти ключ, и пошел за ним в спальню, после чего Трейси бросился к входной двери. Дамер успел догнать его, схватил за руку и стал умолять вернуться. Но Трейси Эдвардс сбежал.

Мы уже знаем, что было дальше, поскольку после этого полицейские встретили Трейси Эдвардса, который привел их к квартире Дамера и открыл ее страшные тайны. Впервые после Луи Пине в логове Дамера оказался мужчина и не было снотворного, чтобы его усыпить. О чем он думал? Его шаблон был сломан, разрушен. Но похоже, что это больше его не беспокоило. Он предпринял вялую попытку удержать Трейси Эдвардса, и даже когда полиция подошла к двери, он разрешил им войти. Он не стал препятствовать и позволил полицейскому зайти в спальню, зная, что тот обнаружит там. И только когда его арестовали, Джефф очнулся от забытья и вернулся в реальный мир.

– Это произошло благодаря вмешательству какой-то более могущественной силы, чем моя сознательная воля, – рассуждал Дамер. – Я считаю, что какая-то высшая сила устала от того, что я делаю, и решила положить этому конец. Я не верю в совпадения. Как это закончилось и давали ли мне какие-то знаки или что-то в этом роде, я не знаю. Даже если это так, я бы не обратил на них никакого внимания. Если бы меня не поймали или если бы я не потерял работу, я бы все равно продолжал этим заниматься, я уверен. Я бы делал это опять и опять, снова и снова, не обращая внимания на беспокойство и полное отсутствие удовлетворения.

22 июля он не был пьян (по его собственным меркам) и все помнит, но он начал вести себя настолько распутно и небрежно, что арест для него стал практически неизбежен.

– Как высокомерно и глупо с моей стороны думать, что я могу делать что-то подобное и просто жить как ни в чем не бывало. Говорят, что посеешь, то и пожнешь, ну, действительно, в конце концов и пожнешь… С тех пор как я впервые совершил ту ужасную ошибку, с Хиксом, я всегда задавался вопросом, было ли это предопределено заранее или я мог как-то все изменить. Мне интересно, насколько предопределение контролирует жизнь человека и насколько каждый способен контролировать себя.

Глава 8

Вопрос контроля

Вопрос, заданный Джеффри Дамером в конце предыдущей главы, затрагивает самую суть дебатов по поводу уголовной ответственности и свободы воли. Проще говоря, свобода воли не существует в природе, а концепция свободы выбора, которая является основой морального устройства и всех представлений о совести, создана и навязана человеком. Мораль – это изобретение цивилизации, которое человечество создало, чтобы оградить себя от пугающего вакуума своей хаотической природы, где разумом повелевают низменные желания. Вопрос: являются ли действия Дамера продуктом тиранической природы и, следовательно, он не мог ими управлять, или же это был его свободный выбор, который он сделал, отвергнув моральные ограничения окружающих его людей? Если верен первый вариант, то поведение Дамера невозможно было контролировать; если же второй – то контроль и есть его суть. В любом случае контроль представляет собой ключевое понятие, которое будет доминировать во время судебного процесса, также о нем постоянно будет рассуждать и сам Дамер.

Контролирующие системы, назовем ли мы их моралью или модификацией поведения, в процессе развития человечества эволюционировали, став частью организованных социальных существ, и их начальную стадию мы можем видеть в «замещающей деятельности» других созданий, когда они пытаются выйти из анархичного индивидуализма на уровень групповой ответственности. Решающее значение в подобных исследованиях сыграли работы этологов[55], в частности Тинбергена и Лоренца. Они заметили, что гуси, например, покачивают шеей и шипят, а не вступают в жестокую схватку, и что самцы колюшки во время спора с яростью клюют песок, чтобы направить свое раздражение на него, а не друг на друга. Эти начальные и успешные попытки создания контролирующей системы или «морали» призваны обеспечить большее благо обществу за счет личного выбора его отдельного представителя. С этой точки зрения контролирующие системы Дамера были серьезно повреждены, если только мы не предположим, что он сознательно отказался от них, чтобы вернуться к жестокому эгоизму необузданной первоначальной природы.

Очевидно, что контролирующая система, которая отвечает за моральный выбор, относится к сознательной части личности; и столь же ясно, что неконтролируемое дионисийское выражение доморальных побуждений относится к подсознательному «я». Фрейд называл подсознание «das Unbewusste», что буквально означает «непостижимое». Отсюда следует такой факт: то, что не может постигнуть сознание, не может и контролироваться им. Идея отрицания также чужда бессознательному – в нем отсутствует слово «нет». Сознательная мораль говорит: «Не делай этого», – запрещая любые действия, которые не способствуют социальному спокойствию и взаимодействию. Бессознательное говорит: «Ты должен», – чтобы подчиниться более глубокому императиву. Я не предполагаю, что во время убийств Дамер каким-то образом мог оказаться «без сознания», но утверждаю, что движущая сила, которая привела его к ним, исходила из глубоких неприкасаемых укромных уголков «das Unbewusste».

Все это является переформулированием с использованием различных терминов вводного предложения, главный вопрос которого заключается в том, можно ли утверждать, что свобода воли существует в каком-то глубоком смысле в таком случае, как этот. Мы экспериментируем словами в надежде понять суть важной дилеммы и просто находим способ сказать одно и то же по-разному. Человек контролирует или его контролируют? Мы активные деятели или пассивные субъекты? Сможем ли мы когда-нибудь понять запутанные мотивы, которые переплетаются с причинами того, что мы делаем, или же они скрыты от нас за пределами видимости, обрекая людей, как роботов, находиться в их подчинении? Эти философские вопросы выходят за рамки психиатрии (так как она имеет дело с результатами отклонений, а не теорией воли) и выходят за рамки судебного заседания. Юристы обычно говорят о разнице между импульсом и непреодолимым импульсом, которому человек не может сопротивляться, но вопрос контроля гораздо сложнее, чем разница между этими идеями, он имеет дело с понятием фундаментального принуждения, а не с понятием мгновенного импульса.

Когда возникает конфликт между глубоко укоренившимся принуждением и остатками морального сопротивления (когда человека контролирует принуждение, или он контролирует сам себя), убийца часто прибегает к алкоголю, выступающему в роли союзника, который высвобождает первое и избавляется от второго. Это относится и к Джеффри Дамеру, и к Деннису Нильсену, и к десяткам других. Иногда, когда внутри него происходит борьба с принуждением, убийца словно оказывается в эпицентре боя Геракла, как в случае Теда Банди, который, казалось, управлял не только своим сознанием, но и своими мыслями; он осознавал, что его поглощают мрачные побуждения, и старался держаться подальше от улиц, когда чувствовал, что их давление усиливается, чтобы ни одна женщина не оказалась в его поле зрения. Но принуждение нарастало, и Банди чувствовал, «что снова и снова перестает себя контролировать». В конце концов, он понял, что совершает самые отвратительные поступки, подчиняясь своему «я», которое безудержно бушевало внутри него. Ян Брэди провокационно назвал это «высшим я» – налицо остается факт тирании. Он говорил, что этому невозможно сопротивляться, что человек вынужден подчиниться его воле, так как «высшее я» несравнимо сильнее сознания.

А теперь послушайте Джеффри Дамера: «Меня полностью захватило мое собственное принуждение. Не знаю, как еще это объяснить. Оно не принесло мне полного удовлетворения, так что я подумал, что, возможно, еще одно [убийство] удовлетворит меня. Может, так и произойдет, и цифры начали расти и расти, и в итоге, как вы видите, все вышло из-под контроля. Я дошел до того, что потерял из-за этого работу». Парадокс в том, что Дамер пытался контролировать свой мир и людей, которые там оказались, но в конце концов этот мир сам стал его контролировать. Ненасытная жажда убийства постоянно таилась в его глубинах. Затем эта жажда вышла из-под контроля и вырвалась на свободу, «сорвалась с якоря, начала властвовать над человеком, который прежде мог хоть как-то ею управлять, и продолжила убивать его самого, как всадник в бессилии убивает сбежавшую от него лошадь»[56]. В таких обстоятельствах говорить о свободе воли – абсурд. С тем же успехом можно попробовать упасть вверх.

В случае Дамера мы наблюдали рождение этого монстра внутри, видели, как он постепенно отравлял его психику, были свидетелями зарождающейся попытки сдержать его и отчаянной внутренней борьбы с ним после убийства Стивена Хикса в 1978 году. Стоит обратить пристальное внимание на то, что девятилетний промежуток между первым и вторым убийством является крайне необычным. В других подобных случаях, когда убийца преодолел сопротивление начального этапа, возникает непреодолимая потребность повторения, и последующие убийства быстро следуют одно за другим. Сам факт того, что Джеффри Дамер сдерживал потребность убивать в течение девяти лет, свидетельствует о том, как сильно он старался контролировать себя, абсолютно не стремясь быть управляемым. После смерти Стивена Туоми, которую он не планировал и не помнит, эта борьба прекратилась. Он сам говорит, что мораль пошатнулась, что он отказался от попыток сопротивления, что он сдался монстру. Ему было легче продолжать, чем начать все заново. Как и Макбет, он «в кровь / Так далеко зашел, что повернуть / Уже не легче, чем продолжить путь»[57].

Это понятие контроля настолько скользкое, что его тонкости могут сбить с толку. Хоть убийца в данном смысле – жертва своего хозяина, он неосознанно вступает с ним в сговор, поскольку в некоторых случаях убийство является личным предохранительным клапаном, который может предотвратить нечто «худшее», например, полный психический распад личности. «Общество видит тех, кто уничтожен, а не скрытую фигуру того, кто таким образом защищен… Этическая цель убийцы индивидуальна, она очень личная и остается невидимой как для окружающих, так и для него самого»[58]. В своих внутренних переживаниях убийца должен принести в жертву других, чтобы спасти себя, и таким образом идея контроля из пассивной переходит в активную. Джеффри Дамер боялся находиться под контролем таинственной безымянной силы, которую не понимал. Его ответом стал контроль своих жертв, другими словами, захват инициативы. Мы снова и снова слушали, как он говорит, что больше всего в своей «никчемной» жизни хотел хоть что-то контролировать, и только когда он оставался наедине со своей добычей, он испытывал ощущение «победы». Это еще один парадокс: способом противостоять невыносимой беспомощности, которую он ощущал при подчинении, стало навязывание этой же беспомощности своим жертвам. Это прямой перенос, своего рода возмездие.

В случае психопата из Британии Патрика Маккея доктор Джеймс Стюарт сказал: «Патрик может испытывать возбуждение от осознания того, что кто-то находится в его власти, и… в подобной ситуации он, вероятнее всего, больше не может себя сдерживать»[59]. В данном контексте важно отметить, что удушение как способ убийства предлагает более заманчивую возможность контроля, чем любой другой, поскольку жертва полностью находится под властью той степени давления, которую собирается оказать убийца. На подобный метод убийства может потребоваться пять минут, но это время можно увеличить за счет уменьшения давления и постепенного восстановления жертвы. В таких обстоятельствах убийца полностью контролирует жизнь и смерть – он может подарить своей жертве жизнь, но также может и отправить ее в загробный мир. Именно это сделал Деннис Нильсен с Карлом Стоттором, которого он чуть не убил, а затем помиловал, оставив Стоттора в замешательстве относительно того, был ли он его палачом или спасителем. Дамер, похоже, проявил аналогичную власть в случае с Луи Пине. Хоть он и продолжал последовательно признаваться в том, что его целью был контроль, он никогда не говорил, что ему нравился сам акт убийства и тот образ, который отложился в нашем сознании – любовник душит своего партнера, который находится без сознания, прежде чем заключить его в объятия. Однако он не упомянул, что одна из жертв потеряла сознание не полностью и ее пришлось усмирить, что все-таки может указывать на получение удовольствия от процесса медленного удушения, которое он никак не желал признавать. Только сам Дамер знает правду.

Также неуместным будет напоминание, насколько глубоко в нашей истории укоренилось представление о том, что любимого человека нужно контролировать и подчинять. Краффт-Эбинг упоминал, что в доисторические времена первое совокупление пары являлось прямой наградой после погони и победы (как это до сих пор происходит у остальных животных), и по сей день в карикатурах встречается грубое изображение пещерного человека, который бьет свою подругу дубинкой и тащит к себе в логово. В современном христианском браке сохранились отголоски этой древней традиции, когда жених-хищник подхватывает на руки свое «завоевание» и уносит в свои владения.

Краффт-Эбингу мы обязаны за объяснение еще одного явления: существует следствие между дефлорацией девственницы и разрезанием ее плоти убийцей, который совершает преступление на сексуальной почве, между пронзающими и разрывающими действиями. Можно также предположить, что даже в самых «традиционных» занятиях любовью со стороны мужчины присутствует желание не просто наслаждаться чувственными удовольствиями, но вонзаться в женщину настолько глубоко, насколько это возможно; этот акт имитирует действие некоторых гомосексуалистов, которое они называют «фистинг»: во время него рука глубоко вдавливается в прямую кишку партнера. Этими рассуждениями я пытаюсь подчеркнуть, что мрачные отклонения такого человека, как Дамер, по своему характеру не так уж сильно отличаются от поведения, которое характеризует каждого человека – от нормального до чрезвычайно эксцентричного. Действия Дамера, какими бы отвратительными они ни были, ставят его в область человеческого опыта, а борьба с контролирующим его принуждением только усиливает аналогичные обстоятельства, с которыми сталкиваются многие из нас и которые не считаются опасными.

Требует некоторого объяснения тот факт, что фантазии, присутствующие в сознании большинства людей (включая самые причудливые из них), в случае Дамера стали опасными. Ясно, что его эмоции и психика не достигли зрелости ожидаемым образом; их развитие остановило то или иное событие, которое приобрело катастрофическую важность. Данное событие, скорее всего, произошло в то время, когда он был очень маленьким, когда мать и младенец еще являлись одним целым, союзниками в борьбе против целого мира, а значимость ребенка была тотальной. Как показала Мелани Кляйн, младенец проходит фазу, когда его душевный покой еще чрезвычайно хрупок, и любая перенесенная потеря переживается им крайне остро и, вероятно, будет отражаться на его жизни еще очень долго. Можем ли мы понять, какую серьезную потерю пережил маленький Джеффри Дамер?

Я считаю, что его жизнь изменили две операции по удалению грыжи в возрасте четырех лет. Хорошо задокументирован тот факт, что дети в возрасте от четырех до шести лет значительно больше страдают от хирургического вмешательства, чем их более старшие братья и сестры, так как их понимание того, что происходит, и возможного влияния данного действия на их тело крайне ограничено. Ребенок стремится к независимости, к возможности существовать самостоятельно без постороннего вмешательства матери, он наслаждается своими первыми неуверенными шагами на пути к самостоятельному контролю над своей судьбой; есть вещи, которые он может делать по собственному желанию и которые приводят к нужному ему результату. Что же тогда происходит в больнице, в том месте, где он никогда раньше не был и куда не хочет ехать? Его автономия, находящаяся в эмбриональной стадии, внезапно разрушается грубым вторжением; его резко лишают зачатков способностей к принятию решений, и он становится объектом в незнакомых руках. Подрывается его способность сохранять над собой контроль, она игнорируется или, возможно, даже уничтожается. Он переживает «потерю контроля, автономии и компетентности»[60]. И он не понимает почему.

А без понимания он будет недоумевать и начнет домысливать, придумывать. Его способность справляться с эмоциональными реакциями на травму и угрозу все еще очень хрупкая, его понимание данной ситуации, понимание своего тела, как оно работает и что можно с ним сделать, крайне мало. «Его знания собственной физиологии и анатомии скудны и смешаны со странными предположениями о внутренней области его тела»[61]. Джеффри Дамер начал представлять внутренние части человеческого тела именно после операции по удалению грыжи и после вторжения в его собственный организм. Атмосфера больницы не может не испугать, поскольку она как минимум ему не знакома. Добавьте к этому беспокойство родителей, уколы, которые ему делают незнакомые люди, ощущение, что вот-вот произойдет что-то ужасное, неизвестное и непонятное, а также императив, что перед лицом всего этого он должен быть пассивным и уступчивым, – в такой ситуации ребенок безусловно будет подавлен. «У него сформировались фантазии о том, что случилось, намного преувеличивающие реальные факты», – пишет ученый-педиатр, убежденный, что «травма продолжит прогрессировать и сделает его абсолютно отличным от всех остальных людей в мире». Эти наблюдения с особой точностью описывают случай Джеффри Дамера. Есть также третье наблюдение, которое немного пугает своим пророческим значением: «Он может отреагировать на страх таким образом, что начнет в игровой форме проводить операцию на другом ребенке»[62].

Воспоминания о страхах и фантазиях, предшествующих операции, затем могут подавляться бессознательными воспоминаниями, которые начинают заражать восприятие растущим ребенком окружающего мира и людей вокруг, при этом каждый новый опыт предполагает угрозу повторения старого. Конечно, это глубокая скрытая реакция; нельзя предположить, что всех своих новых знакомых Дамер считал замаскированными хирургами, но, не желая больше видеть этого хирурга и ощущать его прикосновения, он начал думать, что все люди представляют для него явную опасность – его ответные действия имели явную эмоциональную окраску, связанную с пережитым в детстве опытом. «Эмоциональное потрясение некоторое время может не выражаться открыто… Подобно тому как физический шок иногда приводит к смерти, эмоциональное потрясение может привести к тому, что человек будет несчастен всю жизнь».

Часто бывает сложно заметить связь между неординарным поведением взрослого человека и хирургической операцией, которую он перенес в детстве, но в случае Дамера ясно просматривается путь от причины к следствию. История четырехлетнего ребенка, который пережил процедуру меатомии (расширение отверстия уретры) без анестезии, имеет некоторые сходства с нашим случаем[63]. После процедуры во время игр этот мальчик резал людей, собственное лицо, руки и пенис. Все это происходило потому, что из-за данной процедуры у ребенка появился страх кастрации. Во время операции, которую делали Джеффри Дамеру, ему вскрыли брюшную полость при помощи довольно глубоких надрезов, ощупали и изучили его внутренности, в то время как он уже не мог полностью доверять своей матери, учитывая ее собственную неуверенность и нервозность. Позже он спросил, удалили ли ему пенис (он задал этот вопрос доктору Беккеру), ведь послеоперационную боль он ощущал так, словно с ним произошло что-то подобное. Страх кастрации в основном имеет сексуальный подтекст, и здесь мы должны прийти к самому убедительному выводу. Когда хирург делал надрезы на теле Дамера, в его собственном сознании он раз и навсегда потерял контроль над своим собственным телом, а преступления, которые он совершил во взрослом возрасте, стали запоздалой попыткой вновь заявить о себе и вернуть себе этот контроль. Так он выражал отчаянное желание вернуть ту силу, которую он бессознательно считал потерянной после вторжения в его тело хирургического скальпеля.

Вот почему он так часто говорит о контроле, а его достижение лейтмотивом звучит в жизни Дамера. Контроль для него является тем, что он утратил еще во младенчестве и что он так никогда и не смог себе вернуть. Совершая преступления над своими жертвами, он наконец-то поставил себя в положение, когда мог контролировать не только то, что происходит с ними, но также и то, что происходит с их телами. Он наконец-таки стал хирургом, а они – пассивным ребенком во время операции. Он мог делать все что угодно с их внутренностями, словно они его собственные, мог разрезать их тела там же, где резали его, а забрав органы себе, мог возвращать автономию, которой его лишили. В то же время тактильная близость во время операции соединяла чувство сексуального доминирования с ощущением телесного вторжения, поэтому он решил вернуть себе контроль и восстановить свою украденную потенцию не с помощью врагов и ненависти к ним, а через своих возлюбленных. Комбинация оказалась катастрофической.

Теперь мы начинаем понимать подсознательный смысл и значение черного стола Дамера, который должен был стать центральным элементом его храма или святилища. В некотором смысле он был для него алтарем, и позже мы изучим возможные значения этого символа как ритуального элемента. Но в данный момент нас интересует другая составляющая. Почему он купил именно стол, а не что-то пониже, поменьше или что-то более изысканное, более походящее на алтарь? И для чего он использовал стол? Именно на стол он помещал обнаженные трупы своих жертв, на столе фотографировал их грудь, живот и гениталии, на столе он иногда делал первый надрез перед тем, как начать расчленение в ванной. Чем же еще является черный стол для Дамера, как не воспоминанием о том больничном операционном столе, на котором его «кастрировали» самым интимным способом?

Вряд ли нужно говорить, что мы не должны выдвигать абсурдные предположения о том, что каждый ребенок, который перенес две операции по удалению грыжи, обязательно вырастет некрофилом. И наоборот, то, что подобное развитие ситуации применимо не для всех, не отменяет его истинности в данном случае; это, я думаю, одна из таких ситуаций.

Так, по крайней мере, данный случай рассматривается, если говорить о предопределении. Можно возразить, что подобный теоретический взгляд полностью освобождает Дамера от какой-либо ответственности за свое поведение и, таким образом, является неприемлемым. Как известно, каждый из нас виновен в первородном грехе и в каждом из нас есть множество недостатков. Мы можем выбирать, потакать ли этим недостаткам или отрицать их, соглашаться или сопротивляться. История Дамера показывает, что он действительно какое-то время пытался им сопротивляться, подтверждая таким образом тезис о том, что ему, как и всем нам, ежедневно предлагался выбор, над которым он мог размышлять, а затем уже действовать. Согласно этому, он не руководствовался непреодолимым подсознательно контролирующим его побуждением, а принимал решения либо избегать желаний, которые, как он знал, являются порочными, либо поддаться им. Каждому из нас приходится делать подобный выбор, последствия которого, конечно, будут менее разрушительными, чем в случае Дамера, и принимать за него ответственность. Его свобода выбора, верного или неверного, была неприкосновенна, несмотря на специфический характер его проблемы. Он обладал волей, силой, потенциалом творить добро. Он убивал, потому что сам решил убить. Данное утверждение будет яростно и неоднократно доказывать в суде окружной прокурор Э. Майкл Макканн.

В этой точке зрения есть одна серьезная ошибка. Человек может принимать решения, которые во всех очевидных смыслах являются добровольными и логичными, они могут служить для достижения цели, которая сама по себе является «навязанной» и нелогичной. Другими словами, можно делать разумные последовательные шаги на пути к безумной и несуществующей цели. Этот вопрос практически не рассматривался в суде. Если бы Джеффри Дамер убивал из ненависти к чернокожим или к гомосексуалистам, он бы преуспел, так как в этом случае утолил бы свою ненависть. Если бы он убивал, чтобы отмстить кому-то, кто его оскорбил, он также бы добился успеха, поскольку обрел бы отмщение. Если бы он убивал ради финансовой выгоды, он бы преуспел, поскольку ограбление улучшило бы его финансовую ситуацию. Все эти решения он бы принял добровольно для достижения реальной цели. Но если он убивал, чтобы у него появился друг, если убивал, чтобы завладеть телом, если убивал, чтобы компенсировать контроль, который он утратил в детстве во время хирургической операции, если убивал, чтобы создать зомби, если убивал, чтобы его личное святилище обрело силу, он бы потерпел неудачу по всем пунктам, поскольку ни одной цели нельзя достичь подобными средствами. Следовательно, его решение убить является результатом постороннего или бредового мышления, и, несмотря на то, что оно может быть принято свободно, такое мышление явно безумно.

Адвокаты не связываются с подобной диалектикой, считая ее подозрительной. Они неохотно соглашаются даже с тем, что свободную волю может поколебать даже тяжелая и легко узнаваемая болезнь. С другой стороны, врачи столь же неохотно признают, что свобода выбора может быть связана с особенностями биохимического состава или психологическим влиянием. Они говорят, что такова наша суть, что так мы устроены; юристы считают, что наши деяния и есть мы. Этот экзистенциальный спор не имеет разрешения, поэтому адвокаты и психиатры, говорящие на разных языках, неизбежно сталкиваются друг с другом в суде. Они находятся по разные стороны баррикад в споре, с которого мы начали и который связан с сущностью Дамера, а именно, со степенью контроля, который осуществлял он или который осуществлялся над ним. Это уместно в отношении еще более страстной дискуссии о том, был ли Дамер вменяемым (контролировал свои действия) или сумасшедшим (находился под контролем) во время совершения убийств, и неудивительно, что юридическая интерпретация безумия прошла так много ошибок в своем стремлении привязать преступника к его действиям и лишить его оправданий.

* * *

Вопреки распространенному мнению, действующая защита, которая связана с невменяемостью преступника, помогает гарантировать, что большинство обвиняемых все-таки привлекут к ответственности в соответствии с законом. Если говорить о редких основаниях для освобождения от уголовной ответственности, тем самым сильнее действует сам принцип уголовной ответственности. Концепция отсутствия свободы воли является основой защиты, если она пытается доказать, что преступник невменяем. Признак цивилизованного общества – это то, что сумасшедший (как, например, младенец или идиот) не должен нести ответственность за свое поведение. Лорд Хейл сформулировал этот принцип в 1736 году: «Там, где полностью отсутствует понимание поступков, не может действовать свобода воли». Алан Дершовиц, профессор юридической школы Гарвардского университета и бесстрашный защитник безвинно осужденных, кратко сформулировал данное положение таким образом: «Это глубоко укоренившееся человеческое состояние, поэтому тех, кто находится в состоянии сильной тревоги, считают ли их «сумасшедшими», «не в своем уме», «лунатиками» или «душевнобольными», не должны наказывать так же, как обычных преступников»[64]. Альтернативные представления о том, что сумасшедших нужно вешать или запирать в четырех стенах на всю жизнь, сильно отталкивают общественность. В итоге, когда линия защиты заключается в доказательстве того, что преступник невменяем, присяжным следует предлагать рассматривать не поступки, которые совершил подсудимый, а то, каким человеком он является.

Исторически сложилось так, что по эмоциональным причинам рассмотрение подсудимого с этой точки зрения – сложное действие для присяжных, и часто они приходили к довольно странным выводам. На суде над шестидесятипятилетним Альбертом Фишем в 1935 году присяжные услышали неопровержимые доказательства психического расстройства, в том числе о его привычке есть собственные экскременты и протыкать свою мошонку иглами, которые он оставлял там ржаветь. Он убил маленькую девочку, приготовил из нее тушеное мясо и съел его. Защитник утверждал, что мужчина безумен, но присяжные не согласились с этим и признали его виновным без права смягчения наказания. Его казнили в 1936 году. Ричарда Чейза, мужчину из Сакраменто, который смешивал в блендере внутренности и ел желудки собак и свиней еще до того, как начал нападать на людей, признали (что вызывает тревогу) вменяемым два назначенных судом психиатра; присяжные были счастливы объявить такого монстра виновным в убийстве первой степени, вместо того чтобы признать, что он – один из самых сумасшедших людей, когда-либо появлявшихся в зале суда.

Бывают случаи, когда человек непременно испытывает сочувствие к присяжным, которых просят оценить чьи-то жуткие действия. Двадцатишестилетний житель Лондона по имени Джон Боуден убил Дональда Райана в 1982 году, ударив его по голове мачете, затем бросил его, все еще находящегося без сознания, в ванну с кипящей водой; затем отнес в спальню и начал отрезать ему руки и ноги электрическим ножом, пока тот еще был жив. Фотографические доказательства оказались настолько отталкивающими, что, когда четырем присяжным стало плохо, суд пришлось отложить. В таких обстоятельствах неудивительно, что они не хотят прибегать к «оправданиям» психиатров.

Существует дополнительная опасность, которую присяжные обязательно должны иметь в виду: обвиняемый может успешно заявить о своей невменяемости под каким-либо предлогом. Это чуть не произошло в случае с так называемым «Душителем с холмов» Кеннетом Бьянки, который на протяжении нескольких месяцев убеждал психиатров в том, что он сумасшедший. В конце концов его признали сумасшедшим, но в последнюю минуту поняли, что он мошенник. Вынося приговор, судья Джордж прокомментировал его так: «Мистер Бьянки инсценировал потерю памяти; придумал, что находится под гипнозом; он притворялся, что в его сознании живут несколько разных личностей. Данные действия мистера Бьянки вызвали путаницу и привели к задержке в разбирательстве. На это мистера Бьянки сподвигли и невольно помогли большинство психиатров, которые наивно попались на крючок, леску и грузило его историй, таким образом ему практически удалось запутать систему уголовного правосудия»[65].

В конечном итоге общество должно полагаться на здравый смысл присяжных, которые являются окончательными арбитрами и решают, какой вердикт следует вынести. При этом они могут игнорировать указания и советы судьи в своем рвении явить обычное и неискушенное правосудие. Однако в этом таится еще одна опасность, поскольку самый простой и наиболее убедительный аргумент в пользу здравого смысла звучит так: res ipsa loquitur («вещи говорят сами за себя»), смысл которого в том, что человек, совершающий отвратительные поступки, скорее всего, является сумасшедшим, иначе он бы их не совершал. Но данное утверждение является псевдологичным, и оно ошибочно, поскольку вывод уже содержится в самом посыле. По такой логике, которая движется вверх-вниз, словно американские горки, осудить преступника за убийство было бы практически невозможно. Как осторожно выразился Джек Левин, «то, что является ненормальным, не одно и то же с тем, что вызывает отвращение»[66].

Также присяжные имеют право вынести смешанный вердикт, который представляет особый интерес в связи с делом Дамера. В Гамильтоне, штат Огайо, Джеймсу Рупперу предъявили обвинение в одиннадцати убийствах. Его признали виновным в убийствах при отягчающих обстоятельствах в связи со смертью его матери и брата, но не признали виновным в смерти остальных девяти человек: его невестки, племянниц и племянников, так как решили, что он сумасшедший. Все эти люди погибли, когда он выстрелил в них. Объясняется данное решение тем, что Рупперт сошел с ума после двух первых убийств. Читатель достаточно узнал о преступлениях Джеффа Дамера и об их головокружительной эскалации в июне и июле 1991 года, чтобы суметь по достоинству оценить такой неоднозначный вердикт. Ожидалось, что, поскольку развитие его психического заболевания можно было проследить доказательно, его признают виновным по первым десяти или двенадцати пунктам обвинения и посчитают, что он безумен, когда будут рассматривать остальные пункты. Рупперт совершил все преступления в один и тот же день (пасхальное воскресенье 1975 года), тогда как Дамер совершал убийства в течение нескольких лет, и данный период времени предполагает гораздо более убедительные аргументы в пользу версии о нарастающем безумии.

Присяжным по делу Дамера следовало дать рабочее объяснение некоторых определений хотя бы для того, чтобы они понимали, какие из них в данном случае нужно отбросить, но в этой ситуации они получили слишком мало посторонней помощи. Никто не объяснил истинное значение слова «психопат», хотя понимание важности этого понятия имело решающее значение в процессе их размышлений о том, что может означать выражение «сознание, которое находится в нездоровом состоянии». Первое определение данного термина дал сэр Дэвид Хендерсон, профессор психиатрии Эдинбургского университета, в своей работе «Психопатические состояния» (1957), оно обсуждалось Королевской комиссией по смертной казни, доклад которой привел к принятию закона об убийстве 1957 года в Англии. В книге «Убийство ради компании» я избегал этого слова, так как мне казалось, что его можно применить к любому преступнику, мотивы которого непонятны другим людям, и описывал сам поступок, а не состояние, в котором находился убийца. Никто не может распознать психопата до того, как он совершил психопатический акт, что подразумевает нелепое утверждение: человек не является психопатом, пока его состояние не требует выражения. Королевская комиссия приняла во внимание видимую «нормальность» психопата, специально исключив данное состояние из своего понимания психического заболевания. Аномалия, проявляющаяся только в результате неоднократного преступного или антиобщественного поведения, не считается психическим заболеванием. В отчете сказано, что психопатия – это статическая аномалия: «психопат отличается от нормального человека только количественно или разницей в степени, но не качественно; и диагноз психопатической личности не влечет за собой объяснения причин этой аномалии». Другими словами, выявлять психопата только по его действиям – значит заблуждаться догмой res ipsa loquitur.

Никто не выдвинул предположение о том, что Дамер был психопатом, предположительно потому, что даже если бы с ним согласились, это бы не изменило волновавших всех проблем, проблем, которые требовалось решить в соответствии с законом штата Висконсин (к нему мы еще вернемся позже). Но Королевская комиссия несправедливо поддержала другое утверждение, не объясняя своей ошибки или первоначальной цели присяжным (сам судья явно не понимал подобных различий).

Также никто не предположил, что Дамер был антисоциальной личностью и, если воспользоваться не слишком уместным словом, пришедшим на смену понятию «психопат», был социопатом. Социопат существует где-то на периферии общества, частью которого он должен быть, он подчиняется личному кодексу, который не имеет ничего общего с кодексом остальной части общества, у него не развито чувство вины, он обладает слабой терпимостью к событиям, расстраивающим его, и живет только ради удовлетворения своих желаний и потребностей, чего бы это ни стоило другим. Другими словами, у него нет совести. Такое определение могло подходить Дамеру, который сам говорил полиции о том, что его преступления явились результатом искаженного стремления к самоудовлетворению, и окружной прокурор был близок к тому, чтобы этим воспользоваться. Однако защита избегала данного утверждения, поскольку, опять же, профессионалы понимали социопатию как расстройство личности, а не психическое заболевание; психическое заболевание допускает использование понятие безумия в качестве защиты, а расстройство личности – нет.

Но что же тогда может стать верной линией защиты в случае, если преступник безумен? С библейских времен общество неохотно признавало, что человек заслуживает порицания, если он не способен отличить хорошее от плохого. Этот принцип наконец-то получил законодательную силу благодаря так называемому правилу Макнотена 1843 года, которое стало важнейшей вехой в истории юридического определения безумия. Дэниел Макнотен был оправдан в убийстве секретаря премьер-министра, так как сошел с ума (он страдал от заблуждения, будто все, начиная от папы римского и остальные, ниже по статусу, пытаются его убить). Общественность была возмущена[67], за этим последовали ожесточенные дебаты в Парламенте, в результате которых палата лордов попросила судей раз и навсегда дать определение понятию «безумие». Отныне главный судья, лорд Тиндал, был обязан соблюдать правило Макнотена, согласно которому преступник не несет ответственности за свои действия, если он по причине психического заболевания либо не понимает их характера и последствий, либо не знает, что поступает плохо. С тех пор каждое постановление представляло собой вариации на данную тему; определение сохраняло в себе двойственный аспект, хотя его формулировка и нюансы, на которые было направлено особое внимание, изменились. Свод законов Англии содержал в себе правило Макнотена до 1957 года, и оно до сих пор является единственным критерием определения безумия в шестнадцати штатах Америки.

В соответствии с этим определением Джеффри Дамер, вероятно, не отвечал бы требованиям, согласно которым его могли считать безумным, поскольку он понимал природу и особенности своих поступков, а также знал, что это неправильно. Но, возможно, «знание» недостаточно описывает когнитивный процесс, так как эмоциональное понимание должно являться его неотъемлемой частью. В 1954 году в некоторых штатах приняли новый «стандарт» безумия, который сформулировал судья Дэвид Базелон из округа Колумбия. Известное как «правило Дарема» (названное в честь сумасшедшего преступника по имени Монти Дарем), оно гласило, что человек может отличить хорошее от плохого, но либо испытывает недостаток в эмоциональной оценке того, что он сделал неправильно, либо не способен контролировать свое поведение, поскольку противоправное действие, которое он совершил, является «результатом психического заболевания или умственного дефекта». По обоим пунктам Дамера вполне можно квалифицировать как сумасшедшего; его эмоции, безусловно, были неадекватными, а его преступления определенно являлись продуктом дефекта сознания, если такой дефект можно было бы установить (в том случае, если он действительно присутствовал).

Далее Американский институт права в 1962 году адаптировал данные представления, чтобы установить критерий безумия, который сейчас применяется в большинстве штатов, включая штат Висконсин. Согласно этому документу (раздел 4.01 Типового уголовного кодекса):

Лицо не несет ответственности за преступное поведение, если во время этого поведения в результате психического заболевания или дефекта у него либо полностью отсутствует способность оценивать противоправность своих действий, либо отсутствует способность вести себя в соответствии с требованиями закона.

Дамер должен был пройти специальный тест, если бы намеревался сослаться на безумие. От его адвоката требовалось доказать, что, во-первых, он страдает психическим заболеванием или обладает дефектом психики, а во-вторых, что данная болезнь или дефект ограничили его эмоциональное понимание, что привело к неспособности контролировать свое поведение.

Первая половина данного исследования вызывает множество насмешек со стороны юристов, особенно после вердикта Хинкли: он признал невменяемым подсудимого, который пытался убить президента Рейгана. Проблема в том, что все чаще и чаще расстройства личности пытаются выдать за психические заболевания в соответствии с ростом изощренности психиатрических представлений. Известный британский юрист лорд Девлин официально не одобряет подобное: «Понятие болезни постоянно расширяется за счет концепции моральной ответственности»[68], – писал он.

Психическое заболевание определяют как «нездоровое состояние сознания, которое существенно влияет на психические или эмоциональные процессы». Несмотря на то что в инструкциях для присяжных по-прежнему есть запись, гласящая: «Вы не связаны медицинскими ярлыками, определениями или выводами относительно того, что является или не является психическим заболеванием», – довольно неразумно ожидать, что присяжные будут обсуждать подобный вопрос, не опираясь на чье-либо компетентное мнение, и поэтому в случае Дамера исследование изобиловало ярлыками, определениями и выводами, через призму которых они и изучали его дело. В таких случаях юристы используют «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», сокращенно известное как DSM – III[69]. Психическое заболевание, которое признали применимым в случае Дамера, идентифицировали с помощью определений, с которыми никто в зале суда никогда раньше не сталкивался.

Вторая половина исследования, которая касалась вопроса, мог ли Дамер контролировать себя, ставит перед присяжными столь же запутанную задачу, поскольку «опытным путем подтверждено, что до сих пор нет точной основы для измерения способности к самоконтролю или калибровки нарушений такой способности»[70]. В подобных вопросах присяжные вынуждены опираться на понятия морали, а не на медицинские мнения (не «почему он не мог себя контролировать», а «должен ли он был это делать»), и в конечном счете на свой собственный опыт в данной области. Эксперты-психиатры спорили друг с другом в вопросе, контролировал ли себя Дамер, но для выявления таких тонких отличий были подготовлены ненамного лучше, чем отдельные представители общественности. Американская психиатрическая ассоциация допускает дилемму, которая дает нам возможность поразмышлять над прекрасным утверждением: «Граница между непреодолимым импульсом и импульсом, которому не сопротивляются, вероятно, видна не более чем разница между сумерками и сумраком»[71].

Таким образом, в целом обвинение и защита были согласны в том, что что-то в сознании Джеффри Дамера было глубоко повреждено и что он обладал серьезным расстройством личности; однако обвинение продолжит утверждать, что это не так и что психическое заболевание не лишило его свободы воли, тогда как защита будет настаивать на том, что это болезнь, из-за которой он совершал действия автоматически. Иначе говоря, мистер Макканн будет пытаться доказать, что Дамер решил не сопротивляться импульсу, а мистер Бойл – что он не мог ему сопротивляться.

В своих исследованиях они привлекут к работе пять психиатров и еще двух вызовут в зал суда. Психиатры, свидетельствующие об уголовной ответственности, известные как судебные психиатры, – это редкий «вид», который составляет всего лишь три процента от общего числа практикующих психиатров в Соединенных Штатах. Они следуют по извилистому пути, используя в своей речи что-то среднее между юридическими и медицинскими терминами, а иногда состязательная система в суде заставляет их забредать на чужую территорию, где они рискуют подвергнуться унижениям и оскорблениям. Самые мудрые из них не слушают представителей обвинения или защиты, которые могли бы заставить их свидетельствовать в свою пользу, так как они являются их работодателями, потому что те, кто зарабатывает на жизнь подобным свидетельством, могут обнаружить, что стали намного беднее, отказавшись сотрудничать. (Из восьми экспертов, обследовавших Джеффри Дамера, только один, доктор Кеннет Смейл, отказался давать показания, потому что не мог поддержать доводы защиты, в отношении которых запрашивались его показания.) Жаль, что ситуация обстоит подобным образом, потому что судебные психиатры соглашаются с диагнозами друг друга в 80 % подобных случаев; только манера поведения в зале суда и (иногда) коммерческие соображения заставляют их делать вид, что они постоянно атакуют друг друга.

Их участие потребовалось во втором из двух запланированных судебных процессов, которые требует закон штата Висконсин. Целью первого судебного разбирательства было определение, действительно ли подсудимый совершил то, в чем его обвиняют; это формальная проверка фактов, actus reus (совершил ли обвиняемый данные правонарушения). Если будет вынесен оправдательный приговор, дело закроют, а подсудимый выйдет на свободу. В случае вынесения обвинительного приговора начинается второе судебное разбирательство, чтобы определить mens rea (отдавал ли обвиняемый отчет в своих действиях в момент совершения правонарушений). В данном судебном процессе традиционные роли обвинения и защиты поменяются местами, поскольку именно защите придется доказывать невменяемость Джеффри Дамера, в то время как обвинение постарается доказать, что он вменяем.

Дамер признал себя виновным по всем пунктам и отказался от своего права на первое судебное разбирательство. Он не стал отрицать, что виновен во всех преступлениях. На самом деле, он вообще не собирался ничего оспаривать и предпочел бы, чтобы приговор вынесли, не вникая в его душевное состояние. Когда он закончил свою долгую исповедь в полиции, он впал в фаталистическое оцепенение. Его первая просьба к детективу Мёрфи заключалась в том, чтобы ему предоставили Библию, просьбу удовлетворили, и он убедился, что все ветхозаветные представления о возмездии действительно явили себя в его случае. Он считал, что заслуживает смертной казни (которая не применялась в штате Висконсин), потому что в таком случае «правосудие настигнет его быстро». Что изменится, если к совершенным им семнадцати убийствам добавится еще одно (санкционированное в судебном порядке)?

– Я считаю, что, если бы это выходило за рамки морали, этого бы не было в Библии, – сказал он, – но об этом должны рассуждать теологи и философы.

Однако Дамера убедили, что он имеет право изучить вопрос своей вменяемости в суде, даже если он этого не хочет, и что ради справедливости он должен согласиться на проведение надлежащей правовой процедуры и предстать перед судом. Тем не менее он не хотел в этом участвовать.

– Я не собираюсь вставать на скамейку и что-то говорить, это точно. Насколько я понимаю, мне нет никаких оправданий. Я не вижу надежды. С моей точки зрения, это совершенно безнадежно. Я не собираюсь сидеть перед всеми этими людьми и отвечать на вопросы.

На данном этапе он испытывал сильное чувство стыда и унижение, а также глубокий страх разоблачения. Если бы он действительно получил то, что хочет, судебное заседание прошло бы без него.

Он считал, что его единственным долгом является идентифицировать личности людей, которые погибли, доверившись ему, и больше всего беспокойство в его голосе было заметно в течение двух недель, которые прошли до того, как определили имя последней жертвы. Волновался он и по другому поводу. Он хотел написать своей бабушке, которая уже находилась в доме престарелых, как сильно он ее любит и как глубоко сожалеет о горе, которое ей причинил. Но не мог, так как ему не давали ручку, чтобы он не использовал ее как орудие и не нанес себе каких-либо повреждений.

Благодаря долгим сеансам с психиатрами он сумел по-настоящему излить душу, хотя даже с ними исповедь Дамера явно не отличалась красноречием. Его привычная сдержанность боролась с желанием «выложить все карты на стол». «Какое облегчение, что теперь мне не надо ничего скрывать», – признавался он. Он нервничал в преддверии первой встречи с отцом после ареста, во время которой ему придется столкнуться с безмолвным упреком богобоязненного, разочарованного и потрясенного человека. Однако их свидание прошло без происшествий, а поведение Лайонела Дамера вызвало глубокое восхищение за ту стойкую поддержку, которую он оказывал своему сыну среди вопиющих проявлений общественного ужаса.

Как только всех жертв опознали, Дамер почувствовал, что его жизнь действительно подошла к концу, что прошлое безвозвратно потеряно, утрачено, а вместе с ним потерян и он сам.

– Мне кажется, будто из меня вырвали большой кусок, и я не чувствую свою целостность, – говорил он. – Я не считаю, что слишком драматизирую, и я, безусловно, заслуживаю все это, но я чувствую себя так, словно вы разговариваете с кем-то, кто смертельно болен и стоит на пороге смерти. Смерть гораздо лучше того, с чем мне пришлось столкнуться. Я просто хочу, чтобы меня разорвало на куски, понимаете? Я просто хочу куда-нибудь уйти и исчезнуть.

Долгие дни в тюремной камере предоставили Дамеру достаточно времени для размышлений, которых он всеми силами старался избегать.

– Когда совершаешь поступки, которые совершил я, – говорил он, – легче не думать о себе. Когда я начинаю думать о том, как они повлияли на семьи этих людей, на мою семью и на всех остальных, мне становится только хуже. Это очень меня расстраивает.

Но человек не может ни о чем не думать, а мысли нельзя направить в нужное русло по собственному желанию. Дамер, измученный вынужденным самоанализом, быстро впал в уныние. У него появились панические атаки, сопровождаемые поверхностным дыханием, потоотделением, судорогами, а затем он по спирали начнет спускаться в яму отчаяния, тем самым осуществляя (или, возможно, демонстрируя) свои вымышленные погружения в Страну Бесконечности в детстве. Он признался, что ничто бесконечности успокаивает, «утешает», и эти слова звучали словно мольба ребенка, который просит себе теплое одеяло. Вместо этого его накрыла «глубокая, когтистая депрессия» и небытие, которое оказалось не успокаивающим, а пугающим. Это было чувство окончательной безнадежности. «Оно оказалось новым для меня. Думаю, это немного напоминает ад».

Это действительно так. Жан-Поль Сартр в пьесе «Взаперти» изобразил ад как процесс постоянного и неумолимого созерцания самого себя как фиксированного, определенного, завершенного, известного создания, абсолютно лишенного свободы изменяться или развиваться. Дамер мог только рассчитывать на то, что он станет бездействующим объектом, похожим на своих жертв, однако не обладающим их (сомнительным) преимуществом в том, что они фактически были мертвы. «Жизнь в небытии, – так выразился он, – годы и годы унылого отчаяния».

Он часто думал о самоубийстве. «Если бы я мог просто взять и остановить эту маленькую пульсирующую мышцу в груди», – сказал он однажды. «Дайте мне таблетку цианида», – произнес в следующий раз. «Нет, лучше быть в могиле с тем, кому / Мы дали мир для нашего покоя, / Чем эти истязания души / И этих мыслей медленная пытка»[72]. Он знал, что у него не хватит смелости лишить себя жизни самостоятельно, но считал подходящим вариантом ситуацию, если его убьют в тюрьме: «Сейчас это станет для меня почти благословением». Дело не в том, что Дамер не знал, как лишить себя жизни. «Все, что нужно, это сделать глубокий надрез прямо в том месте, где через ногу проходит большая артерия, там, где она соединяется с бедром, и прежде, чем кто-нибудь сможет вас спасти, вы истечете кровью». Другие заключенные наносили себе ранения в руку и живот с помощью карандашей, поэтому Дамеру не разрешили взять в камеру письменные принадлежности во время предварительного заключения. Однако он считал, что карандаши будут для него бесполезны: «Все, что они могут сделать, – это причинить мне боль, а ее мне уже достаточно».

Само же самоубийство чем-то неправильным он не считал, особенно в сравнении с совершенными им преступлениями: «Я не могу сделать что-то хуже, чем то, что я уже совершил, не так ли?»

Зная, что (маловероятное) самоубийство Дамера приведет к процессуальным затруднениям, охранники следили за ним двадцать четыре часа в сутки. Трое наблюдали за ним, когда он мочился (и смеялся одновременно), а в его камере постоянно горел свет. Когда он пытался заснуть, ему периодически светили фонариком в лицо. Однажды в знак протеста против, как он считал, грубого обращения он заточил зубную щетку, в результате чего ему пришлось спать на бетонном полу в нижнем белье. Он подвергался постоянным насмешкам, ему угрожали убийством, но по прошествии нескольких недель охранники постепенно поняли, что перед ними больной человек, а не музейный экспонат, и в их поведении стали проскальзывать некоторые признаки доброжелательности. Охранник, которому среди ночи пришлось покинуть свой пост на пятнадцать минут, сказал: «Не делай глупостей, Джефф». Это был короткий момент общения.

Тюремный распорядок стимулировал развитие депрессии. В пять утра подавали завтрак, состоящий из небольшого кубика овсянки и куска хлеба. В день разрешалось выпить одну чашку кофе, и три раза в неделю можно было принять душ. Между приемами пищи «делать было абсолютно нечего, только смотреть, как муравьи ползают по полу». Камера была маленькой, расстояние от стены до стены составляло всего три шага, кроме того, там было много клопов. «Ты чувствуешь, как ночью они прыгают тебе на веки и на нос». Но хуже всего оказалась скука. Однажды ночью один из заключенных начал вопить и кричать. «Им пришлось приковать его к цепи, на несколько часов он просто сошел с ума. Теперь я понимаю почему. Что действительно тебя мучает – это скука». Дурная репутация стала дополнительным испытанием для такого закрытого человека, как Дамер. Ему пришлось привыкать к тому, что люди постоянно шепчут его имя, разглядывают его, когда проходят мимо. «Было бы неплохо просто сесть рядом с кем-нибудь, кто меня не знает, и завязать разговор о погоде или о чем-то таком, чтобы не пришлось говорить об убийствах».

Перед судом ему снились беспокойные сны. Они никогда не были связаны с инцидентами, в которых его обвинили, или с людьми, которых он убил, что очень его удивляло. Это были приятные сны гомосексуального характера, сопровождаемые чувством тепла и спокойствия, в них не было насилия или стресса. Однако даже им он не доверял и заявлял о своем намерении избавиться от них. Во-первых, Библия запрещает гомосексуальное поведение, и он надеялся, что со временем сумеет изгнать гомосексуальные мысли. Во-вторых, его гомосексуальность и привела его к тому, что он стал убийцей. Если бы он не потворствовал этим порывам, ничего бы не произошло. И сейчас, когда было уже слишком поздно, чтобы что-то изменить, он бы не стал поощрять в себе подобные чувства. По крайней мере, существует возможность, что в глубине своего существа его ориентация вовсе не была гомосексуальной, но она стала такой из-за его сильной социальной неловкости в детстве. Отказ Дамера от гомосексуальных мыслей, возможно, отражал его подсознательное желание заново открыть самого себя в раннем возрасте.

Дамеру снился еще один сон, в котором полиция выкопала несколько костей и попыталась обвинить его во лжи, когда он был совершенно невиновен и даже не подозревал о том, что эти кости находятся там. Возможно, данное сновидение даже не было связано с его преступной деятельностью, но возникло оно, несомненно, из-за нее; это был обычный тревожный сон, который говорил о бессилии перед лицом безразличной силы, и неудивительно, что сознание Дамера захватили подобные сновидения, когда приближалась дата суда и его позора. Совершенно невиновным людям также может присниться похожий кошмар. Однажды ночью во сне к нему явился старик в темном плаще, он выплыл из пруда возле дома в городе Бат, штат Огайо, и обвинил его в краже фанеры, которую он пилил. Затем он положил пилу и ушел. Был ли это зловещий жнец? Или совесть Джеффа Дамера? Или просто его тревожное и беспокойное сознание?

– Я должен был закончить колледж, заняться недвижимостью и обзавестись аквариумом, вот что я должен был делать.

Часы разговоров с полицейскими и психиатрами, по крайней мере, помогли ему изгнать то зло, которое, казалось, так долго двигало им. Раньше он никогда не говорил о себе так подробно, постоянные допросы создали между ним и специалистами некоторую связь, которой ему всегда не хватало.

– Меня все еще гложет чувство вины, я, вероятно, никогда не избавлюсь от него, но да, я свободен от принуждения и необходимости делать это.

Остались лишь уныние и жажда самопознания, с которой он, вероятнее всего, родился.

– Я не считаю, что могу что-то создать, – говорил он. – Думаю, единственное, на что я способен, – это уничтожать… Я устал нести разрушение. Чего стоит жизнь, если ты никому не можешь помочь?

Глава 9

Суд

Здание суда на Вест-Стейт-стрит в Милуоки – грязное, уродливое строение с унылыми коридорами, построенное в виде непримечательного квадрата, в центре которого расположена окружная тюрьма. В каждом из коридоров сидят несколько темных одиноких фигур, сонных, рассеянных, ожидающих, что что-то произойдет или что кто-то их сменит. Здесь тщетно искать кафе, яркие цвета или обаятельные улыбки. Это мрачное место, где разбирают мрачные дела.

Зал заседаний судьи Лоуренса Грэма неожиданно оказывается за простой дверью на пятом этаже. Его представит любой, кто видел в кино по телевизору репрезентации американских судебных процессов: скамья судьи у задней стены, слева от него – место для дачи свидетельских показаний, справа – место судебного пристава, а позади него гордо развеваются флаги. Перед ним стоят два обычных стола, таких же простеньких, как в приемной у стоматолога, за которыми на удобных вращающихся стульях сидят представители защиты и обвинения. Конечно же, среди защитников находится и сам подсудимый.

Одним из достоинств американской системы, в отличие от английской, является то, что обвиняемый явно, а не только в теории, считается невиновным человеком, пока присяжные не примут другое решение. Вместо того чтобы в одиночестве сидеть на скамье подсудимых под контролем двух полицейских, где сама архитектура зала заявляет о его обособленности, здесь он чинно и благородно находится среди других свободных граждан, которым поручено представлять его дело в суде. И несмотря на то, что преступления Джеффри Дамера станут явно осуждать обе стороны процесса, на протяжении всего разбирательства к нему самому будут относиться вежливо и будут неизменно уважать его право на получение консультации.

Справа от судьи расположены скамьи присяжных, а за столами адвокатов, опять же лицом к судье, находятся места для представителей общественности. Однако в этом отношении зал заседаний судьи Грэма резко отличался от других залов, поскольку здесь между публикой и остальной частью помещения возвели стену из стали и поликарбоната высотой два с половиной метра, которая фактически разделила комнату пополам. Эта стена, построенная специально для заседаний по делу Дамера, должна была защитить обвиняемого от потенциально ожидаемого гнева общественности, хоть и следствием этого станет исключение представителей общества из участия в демократическом процессе. Их низведут до статуса вуайеристов, которые виновато таращатся в эту стену, не слышат, что за ней происходит, и в итоге наблюдают за безмолвным ритуалом, будто смотря неисправный телевизор.

Возможно, в этом и заключалась скрытая цель данной уродливой конструкции, поскольку реальность в Америке считается приемлемой только в том случае, когда ее можно запечатлеть на одной фотографии и максимально приблизить к голливудскому стилю. В качестве негласного тому подтверждения в зале суда была роботизированная камера, а также фото- и видеокамеры, размещенные за запретной стеной, так что телезритель имел более свободный доступ к данной правовой процедуре, нежели присутствующие на заседании люди. Это был очень тонкий намек на то, что этика телевидения важна намного больше, чем принцип отчетности перед местным сообществом, и что судебный процесс станет прекрасным развлечением для зрителей.

За перегородкой определили двадцать три места для газетных репортеров, которые поочередно распределялись между примерно ста пятьюдесятью людьми, представляющими множество «медийных» организаций; тридцать два места, которые могли занять любые представители общественности в порядке очереди; и наибольшее количество мест – сорок – было предоставлено родственникам погибших мужчин.

Лоуренсу Грэму, который родился в городе Вест- Эллис, на момент рассмотрения дела Дамера уже исполнилось шестьдесят лет, и к этому времени он проработал судьей почти двадцать лет. Седовласый, добродушный, веселый мужчина, на первый взгляд с большим удовольствием читал бы сказки своим внукам, нежели руководил пытливым анализом человеческой души. В течение следующих трех недель были моменты, когда милая внешность судьи Грэма, к сожалению, казалась явно неуместной. Дело Дамера заслуживает пристального рассмотрения философских и юридических тонкостей и обещает поднять вопросы, которые будут звучать еще долгие годы. Зал заседаний судьи Грэма не подходил для дел подобного рода; по сути, это было совершенно другое место.

Окружной прокурор Майкл Макканн занимал этот важный пост почти четверть века, с тех пор, как ему исполнилось тридцать шесть. И он, и его оппонент, Джеральд Бойл, являлись католиками, но имели совершенно разное представление о понятии «греха». Макканн, выпускник юридического факультета университета Детройта и Джорджтаунского университета со степенью магистра права Гарвардского университета, был глубоко моральным человеком, страстно отстаивал свои взгляды и выражал возмущение, с которым было невозможно поспорить. Каждый год он лично вел в суде только одно или два «громких» дела, а все остальное время оставался в своем кабинете, и ему было явно неловко иметь дело о сексуальных отклонениях. Он отлично разбирался в убийствах, но человеческие слабости нагоняли на него тоску.

Джеральд Бойл, представитель защиты, был его абсолютной противоположностью. В отличие от сурового Макканна, он олицетворял собой воодушевление и жизнерадостность, проявлял теплоту, дружелюбие, он имел привычку заставлять присяжных чувствовать себя одним из них, он изучал дело вместе с ними, а не пытался их чему-то научить. Его вера являлась скорее общехристианской, чем католической, и была проникнута глубоким чувством истинной справедливости. Бойл, который окончил университет Лойолы в Чикаго и юридический факультет университета Маркетт, обладал здравым смыслом и добротой, но не терпел слишком тонких различий в аргументах и не любил готовиться к заседанию. В то время как Макканн опирался на скрупулезно подготовленную базу, Бойл ждал внезапного вдохновения.

Ассистентов Макканна звали Кэрол Уайт и Грег О’Мира, а Бойлу помогали Венди Патрикус и Эллен Райан. Оба должны были взять на себя большую часть допроса обвиняемого и перекрестного допроса основных свидетелей, оставив второстепенных участников процесса своим помощникам.

Заметную роль на периферии зала суда, несмотря на то что судья, адвокат и присяжные их не видели, играла небольшая армия матерей, братьев и сестер жертв, которые заняли свои места для «родственников потерпевших». Я уже упоминал излучающую чувство собственного достоинства миссис Хьюз и Терезу Смит с ее трогательной уверенностью, но было и много других, они ежедневно приходили и стояли, прижавшись спиной к стене, а кто-то неизменно подсовывал им под нос камеру и микрофон, что только усиливало их страдания. Но они, похоже, не возражали.

Привлекали внимание «профессиональные протестующие», единственной целью которых было поднять плакат и скандировать его текст. Один из них был хорошо известен в Милуоки тем, что постоянно занимался протестами и выступал против всего подряд. В день, когда начался судебный процесс, среди его лозунгов была фраза «Правительство Милуоки поддерживает гомосексуальный образ жизни Дамера», цитаты из Нового Завета, а также утверждение о том, что правительственные чиновники публично выступили с прокламациями в пользу лесбиянства, гомосексуализма и содомии. Протест был детским и легкомысленным, но все-таки привлек к себе внимание прессы.

Представителей СМИ было даже слишком много: дошло до того, что в течение долгих дней, когда проходил отбор присяжных, они были вынуждены брать интервью друг у друга, а их камеры сняли бы даже таракана, если бы он пробегал где-то неподалеку от 25-й Западной улицы. Их неистовую активность едва могли сдержать три этажа здания, расположенные ниже зала суда; из-за камер, кабелей, компьютеров, микрофонов, телефонов, людей, бутербродов и шума вокруг все время царил беспорядок. Казалось странным, что так много представителей мировой прессы собрались освещать этот процесс, поскольку серия сухих психиатрических отчетов вряд ли могла вызвать возмущение или удивление. Возможно, они ожидали, что ответчик начнет спорить или опровергать данные им показания. Или надеялись, что неожиданно появится какой-нибудь новый свидетель, так как ходили слухи, что штат заявил пятьдесят одного потенциального свидетеля еще до начала судебного разбирательства. Но все эти предположения потерпели неудачу. В конце каждого дня адвокат и прокурор спускались в специальную комнату для журналистов, сообщали репортерам итоги прошедшего дня и отчитывались о своей работе.

Суд должен был начаться в понедельник, 27 января 1992 года, в 8:30 утра. Но этого не произошло. Сначала задержка была связана с тем, что полицейскую собаку Блитц, которая по запаху искала бомбы, отправили проверять зал суда на наличие взрывчатых веществ, затем возникли трудности с транспортировкой потенциальных присяжных через город. Два часа скамьи для публики и представителей прессы стояли в пустой комнате; в такой ситуации начали формироваться новые дружеские отношения.

Когда подсудимый наконец-то появился в зале суда, все вытянули шеи, чтобы получше его рассмотреть. Представители прессы спрашивали друг друга, что они о нем думают, а семьи жертв смотрели на Дамера с угрюмой ненавистью, смешанной с любопытством. К этому времени всем были хорошо известны предъявленные ему обвинения. А что насчет него самого? Довольно заметный для окружающих шок Дамер маскировал привычной для себя отрешенностью. Одетый в рубашку с открытым воротником и коричневый пиджак, он сразу подошел к своему стулу, все время глядя то перед собой, то на стол; никакой особой уверенности в себе или зловещей ауры от него не исходило. Он мог с легкостью быть зрителем этого спектакля, а не его главным действующим лицом. За пять месяцев заключения, благодаря тюремной диете и постоянному бездействию, он явно прибавил в весе, так что пиджак на нем норовил порваться в любой момент. Никто не понял, почему его привезли привязанным и прикованным наручниками к инвалидной коляске, отпустив только в последний момент. Он намеренно не взял с собой очки в зал суда, чтобы не видеть происходящего, а также не знать, кто смотрит на него.

Потенциальных присяжных маршем провели внутрь и усадили в конце зала суда для традиционного обращения судьи. Публичность, с которой был связан судебный процесс, привела к тому, что присяжных изолировали на срок, который, вероятнее всего, превышал две недели. Всем, кто опасался, что заседание окажется для него невыносимым испытанием, предложили об этом заявить. Из семидесяти вызванных женщин и мужчин двадцать пять огласили разнообразные причины, по которым они не могут участвовать в процессе: так, один из них утверждал, что у него не хватит на это смелости, другая женщина жалобно заявила: «Я должна покормить птиц. Больше некому это сделать, и они могут умереть с голоду». Судья Грэм позволил им уйти.

Затем мистер Бойл и мистер Макканн допросили оставшихся, сначала вместе, а затем по отдельности, в кабинетах судьи – данный процесс называется voir dire. Очевидно, им необходимо было заранее узнать, что чувствует и что думает каждый присяжный по поводу обвинений, и пригрозить, что любой из юристов может лишить их права участвовать в заседании, если увидит, что у них возникли мысли, которые адвокат и прокурор могут посчитать предвзятыми или неуместными. Мистер Бойл хотел узнать их отношение к психиатрии, к праву обвиняемого хранить молчание, гомосексуальности и «фантомному страху, что мистер Дамер когда-то освободится и снова станет членом общества». Мистер Макканн хотел убедиться, что они не поддались искушению связать преступления, ввиду их масштаба, с явным психическим заболеванием, а также что они будут следовать указаниям судьи, даже если не согласны с законами, принятыми в отношении какого-либо правонарушения.

Оба, и адвокат, и прокурор, произнесли красноречивые убедительные речи, – так, Бойл особенно призывал присяжных вынести справедливый и беспристрастный вердикт, не поддаваясь страху и не проявляя благосклонности. Однако вместо присяжных, набранных методом случайного отбора, Макканн и Бойл набрали представителей общественности, проверенных ими обоими. Система даже позволяла исключать присяжных без объяснения причин. Через три дня они сократили количество человек до необходимых двенадцати, включая одного чернокожего мужчину и двух запасных присяжных. По сути, вместо присяжных перед ними сидел объединенный комитет.

* * *

В четверг, 30 января, суд наконец-то начался с резкого вступительного слова Джеральда Бойла, который предупредил, что всем участвующим в заседании предстоит отправиться в одиссею. Во вступительном слове адвокату не разрешается аргументировать свою позицию или пытаться в чем-то убедить присяжных. Эта речь вводит их в курс дела, сообщает им базовую информацию о событиях, которые позже будут подтверждены представленными доказательствами. Бойл предупредил, что не станет ничего скрывать и снабдит присяжных всем необходимым для принятия решения. Сам Дамер, по его словам, давать показания не будет, но за него скажет совершенное им признание, которое подробно зачитают сотрудники полиции.

– Вы должны это услышать, – заверил он.

Акцентировав внимание на том, что в рамках данного дела речь пойдет не о гомосексуальности или расовой принадлежности («одержимость мистера Дамера была связана с формой тела, а не его цветом»), Бойл приступил к повествованию истории своего клиента, которое он делал лишь в общих чертах. Он начал с периода полового созревания, рассказал о мужчине, который пробегал мимо дома Дамера, о голове свиньи и об ужасном осквернении тела Стивена Хикса. Нездоровая тишина, которая воцарилась в зале в этот момент, заставила его прервать свою речь извинениями.

– Это грустный рассказ, – извинился он. – Мне не доставляет удовольствия говорить вам об этом. Я скорблю вместе с родственниками погибших. Я рассказываю вам все это, потому что должен, потому что вы должны это знать.

Мистер Бойл поведал о том, что произошло в течение следующих четырех лет после убийства Хикса, и заявил, что инцидент в библиотеке Вест-Эллис стал «критическим моментом в жизни Джеффри Дамера», когда он «окончательно утратил над собой контроль». Он не стремился пропустить те моменты, которые изображали Дамера в особо неприглядном свете, рассказывал о том, как тот использовал отрубленные головы в качестве стимуляторов эрекции, и заговорил об опасной теме каннибализма.

– Он забрал их жизнь с помощью смерти, в небытие, но через смерть они снова вернулись к жизни, снова ожили в нем.

Фактически каннибалистический аспект его поведения относится к довольно позднему периоду и применим не ко всем жертвам. Мистер Бойл обратил внимание на каннибализм, но ни он, ни кто-либо из свидетелей не распространялся об этом примитивном аспекте поведения, который, как мы увидим, является одним из ключей к разгадке психического расстройства Дамера.

Казалось, что Бойл начал защищаться, подойдя к концу своего выступления. Он попросил не винить его в том, что он рассказал все подробности этого дела – это его долг как адвоката, – и заверил, что защита мистера Дамера не пытается оправдать его в любом возможном здесь смысле. С другой стороны, он был уверен, что дело воспримут соответствующим образом.

– Я считаю, что составил верный портрет этого молодого человека, и меня не в чем упрекнуть, – произнес он, закончив свою речь репликой, которая точно резюмировала позицию защиты:

– Этот человек не был злым, этот человек был болен.

На тот момент мало кто в зале суда был готов с ним не согласиться.

Затем к присяжным со своим вступительным словом обратился прокурор Макканн, в результате чего, как и следовало ожидать, у всех сформировался противоположный портрет Джеффри Дамера. Он характеризовал подсудимого как «крайне закрытого» человека, который всегда «искал способ обмануть остальных». Цитируя беседу Дамера с экспертом обвинения доктором Дитцем, он высказал уверенность в том, что после 23 ноября 1987 года и необъяснимой смерти Стивена Туоми Дамер уступил своим желаниям и начал делать то, что ему нравится.

– Я тоже боролся с сексуальными побуждениями, – признался мистер Макканн, тем самым предлагая нам взглянуть на подсудимого как на обычного дегенеративного гедониста. Макканн также делал акцент на тех понятиях, на которые он хотел обратить пристальное внимание присяжных – «контроль», «решение», «подготовка», «обман», «хитрость» – эти слова были призваны составить портрет злодея, а не человека, который болен.

Таким образом, в один и тот же день присяжным представили два противоречащих друг другу портрета Джеффри Дамера, и пока никто не знал, какой из них более точный. Затем судья Грэм зачитал уголовное дело штата Висконсин против Джеффри Л. Дамера и список, состоящий из пятнадцати убийств, которые накапливались одно за другим, образуя в итоге непреодолимую гору. Миссия, которая стояла перед мистером Бойлом, была пугающей – нужно было не отрицать факт совершения преступлений, а объяснить их. Мистеру Макканну доказывать факты совершения убийств было не нужно, он должен был всего лишь эти факты повторить. Сам Дамер сидел тихо и безучастно, не смотря по сторонам, лишь слегка покачиваясь и иногда почесывая лоб. Он, мягко говоря, казался загадочным.

Первым свидетелем защиты стал детектив Кеннеди. Он приступил к зачитыванию 178-страничного признания, которое Дамер начал делать утром 23 июля 1991 года. Этот пугающий документ мог помочь стороне защиты в двух отношениях: во-первых, подчеркнуть абсолютный кошмар деяний Дамера и косвенно предположить, что все это не мог сотворить «обычный» преступник; и, во-вторых, акцентировать внимание на его готовности к сотрудничеству, его уступчивости и полном отсутствии каких-либо возражений с его стороны. В ходе этого чтения перед судом предстал третий вариант Джеффри Дамера – человек не злой, не больной, а одинокий.

– У него самого не было друзей, – произнес детектив Кеннеди, – и эти люди стали его компанией.

Детектив Мёрфи заменил своего коллегу в кресле свидетеля, как прежде делал это в комнате для допросов, и в безжалостных подробностях рассказал суду все, что поведал ему Дамер во время допросов, растянувшихся на шестьдесят часов. Тот факт, что Дамера не пришлось заставлять говорить и что обычно он сам просил о встрече с детективом, был доведен до сведения озадаченных присяжных незадолго до того, как суд объявил перерыв.

31 января Мёрфи продолжил давать показания: он рассказал, что, показывая подсудимому фотографии пропавших без вести, целенаправленно добавлял к ним фото живых людей, чтобы посмотреть, не придумывает ли он инциденты и не определяет ли погибших мужчин наугад. Он пришел к выводу, что Дамер был предельно честен и что ему можно доверять.

В действительности это вызывает сомнение, потому что во время признательных показаний Дамер заявил: он никоим образом не ранил Конерака Синтасомфона до прибытия полиции, – хотя мы знаем, что к этому времени он уже просверлил дыру в черепе молодого человека. Также он соврал о том, что просверливал отверстие в черепе, чтобы вычерпать мозговую жидкость и вылить ее в раковину, только после смерти жертвы. Все это не согласуется с его более поздним признанием, где он говорит, что сверлил дыру, пока жертвы были еще живы, для того чтобы они не могли собраться с силами и уйти от него; также сомнение вызывает маленький размер самих отверстий в черепе. Через несколько дней эти нестыковки подверглись глубокому изучению: назначенный судом психиатр заявил, что верит первому признанию, а не его последующему изложению, то есть считает, что Дамер делал отверстия в черепах жертв уже после того, как они умерли.

После показаний детектива Мёрфи у публики сложилось впечатление, будто обвиняемый осознавал, что поступает неправильно, был удивлен, что это вообще произошло, хотел исправить то, что он натворил, и каждый раз, когда выбрасывал или уничтожал останки очередного молодого человека, испытывал глубокое чувство утраты.

В 14:15 вызвали первого свидетеля – Трейси Эдвардса. Многие в зале уже хорошо знали его, поскольку к этому времени он успел сняться в двух общенациональных телевизионных ток-шоу и благодаря тому, что сумел сбежать и привлечь Джеффри Дамера к ответственности, стал своего рода знаменитостью. На телевидении, да и в суде тоже, он не упоминал, что 23 июля обратился к полицейским только для того, чтобы они сняли с него наручники, а не чтобы рассказать им о самом Дамере (который еще некоторое время оставался бы незамеченным, если бы у полицейских оказался подходящий ключ). Мистер Эдвардс не слишком стремился привлекать к себе внимание. Когда он появился в ток-шоу, полиция штата Миссисипи опознала его как человека, которого они хотели допросить в связи с нападением на тринадцатилетнюю девочку, и он был немедленно арестован. (Когда Дамер узнал об этом, он сделал следующий мрачный комментарий: «Ну, в ту ночь Бог убил двух зайцев одним выстрелом, не правда ли?»)

Эдвардс был элегантно одет, явно красовался в суде и был похож на ловкого спортивного промоутера. Его рассказ о том, что произошло вечером 22 июля, несущественно отличался от рассказа самого Дамера. Он настаивал на том, что преступник пригласил его в квартиру только для позирования и фотографирования его обнаженного тела, а никакая интимная связь не предполагалась.

– Он не выглядел преступником, – вспоминал Эдвардс. – Он был похож на обычного, дружелюбного, среднестатистического человека.

Именно дойдя до эпизода, когда поведение Дамера внезапно изменилось, бесхитростное, убедительное описание Эдвардса, которое он рассказывал наклоняющимся к нему вперед зрителям, ясно дало понять всем присутствующим в зале суда, что мы слушаем человека, который пережил уникальный опыт наблюдения за безумием, которое появилось и исчезло на его глазах.

– Этот парень был таким милым, – говорил он, – а затем начал внезапно наставлять на меня ножи. В чем дело? Это другой человек. Он изменился в лице, у него поменялось строение тела. Это уже был совершенно другой парень.

Эдвардс быстро сообразил, что ему не стоит забывать и о себе.

– Я пытался объяснить ему, что я его друг. Он сказал, что не хочет, чтобы люди уходили и бросали его.

Во время просмотра фильма «Экзорцист» Дамер начал раскачиваться взад-вперед и что-то бормотать.

– Я не мог понять, что он говорит. Проповедник в фильме как-то подействовал на него, и он хотел ему подражать. У него постоянно менялось настроение, от эпизода к эпизоду он становился другим человеком. Он был потрясен фильмом.

Затем Дамер положил голову на грудь Эдвардса и полторы минуты лежал, прислушиваясь к его сердцебиению, а потом, когда Эдвардс сходил в ванную и вернулся, то снова стал собой прежним.

– Он жалел себя, жалел, что потерял работу, и думал, что никому до него нет дела. Я хотел, чтобы он почувствовал, что я не собираюсь уходить, что я его друг.

Еще одна резкая перемена случилась, когда Дамер сказал, что ему придется убить Эдвардса, и тот снова расстегнул рубашку, чтобы мужчина почувствовал себя спокойнее. Мистер Бойл спросил, были ли вызваны данные изменения употреблением алкоголя.

– Нет, – ответил Эдвардс, – это был внутренний настрой, изменение личности. Он начал словно выходить за рамки самого себя.

Едва ли можно представить более яркое описание того, что Фредерик Вертем называл «кататимическим кризисом»[73], а церковники называют одержимостью.

Настал момент, когда Дамер потерял интерес к наручникам, которые свисали с запястья Эдвардса, и погрузился в задумчивость. «Словно меня там совсем не было», – прокомментировал Эдвардс. Он воспользовался шансом, ударил Дамера и сбежал.

– Какое впечатление произвели на вас действия и поведение подсудимого? – спросил Бойл.

– Что он сумасшедший.

Во время перекрестного допроса прокурор стремился дискредитировать имя Эдвардса и тем самым ослабить мощные аргументы в пользу версии психического расстройства, которые он предоставил в своих показаниях. Связав это с появлением на телевидении, юрист попытался предположить, что он придумал свою историю ради финансовой выгоды и склонен преувеличивать важность произошедшего. Его уловки сработали в одном конкретном случае. Эдвардс рассказал, что на двери в квартире Дамера было семь замков. Мистер Макканн, как всегда ко всему готовый, показал фотографию двери, на которой было ясно видно, что замков всего два. Эдвардс покинул место для дачи показаний в нервном и отрешенном состоянии, а затем приступил к пресс-конференции в зале для представителей прессы в сопровождении усердно защищающего его адвоката, положившего ему на плечо свою крупную руку.

Затем Бойл захотел позвонить Роберту Ресслеру, эксперту из отдела поведенческих исследований Федерального бюро расследований, который специализировался на изучении серийных убийц и много писал на эту тему. Опыт Ресслера часто использовали перегруженные работой полицейские, столкнувшиеся с противоречащими друг другу уликами в процессе своей охоты на убийцу, совершившего серию преступлений. Объединив информацию о состоянии тел, методах нападения, местах, времени и частоте убийств и других деталях, Ресслер мог составить психологический портрет человека, которого должна была искать полиция, мог назвать его возраст, описать внешность, характер и даже предположить его профессию. Бойл предложил эксперту составить описание человека, совершившего действия, в которых признался Дамер, в попытке, возможно, тайно продвинуть идею о том, что данный человек не совсем такой, каким кажется.

Мистер Макканн справедливо возражал против заслушивания доказательств подобного рода на том основании, что это будет всего лишь теоретическая информация, не имеющая отношения к делу, а также поставил под сомнение компетентность Ресслера в качестве свидетеля-эксперта. Судья вынес решение в пользу мистера Макканна, поскольку знания Ресслера на суде не требовались.

– Вы не можете оспаривать характер личности обвиняемого, который уже идентифицирован, и вам не требуется обращение к специалисту, который может идентифицировать его, – ответил Макканн, тем самым поставив точку в этом вопросе.

Во время этих обсуждений присяжные отсутствовали, поэтому они так и не узнали, что именно упускают из виду, но их услышали журналисты. Они привели мистера Ресслера в зал для прессы на обязательную пресс-конференцию, несмотря на то что судья отклонил ходатайство адвоката. Никто не указал, что этот человек, по сути, скорее статистик, лишь скрупулезно собирающий факты, чем проницательный знаток человеческих душ.

Суд объявил перерыв на выходные и снова собрался в понедельник, 3 февраля, в 8:30, после того как детектив Мёрфи начал давать показания (в пятницу днем его освободили, так как он должен был явиться в другой суд). Здесь мы впервые услышали, как Дамер объясняет свои же преступления, совершенные в острой фазе: отдельные их фрагменты гособвинитель будет использовать в своей ораторской речи в течение следующих недель; преступления стали результатом «моего собственного извращенного эгоистичного желания самоудовлетворения», – сказал он Мёрфи. Мы также слышали его слова, когда он вспоминал ужасный эпизод – его школьный друг наезжал на собак: «Я никогда не видел такого ужаса на лице животного, как у того щенка породы бигль». Мы слышали панику («отчаянная попытка исправить то, во что я вляпался»), одиночество («они всегда хотели уйти») и сожаление («хотел бы я вернуть время назад»), но при всем этом в словах Дамера отсутствовало искреннее раскаяние. Это признание было исповедью человека, абсолютно лишенного эмоций, человека, брошенного на произвол судьбы.

Задав несколько быстрых и коротких вопросов детективу, Джеральд Бойл получил информацию о том, что никто из умерших не подвергался пыткам и что никто из них не считался жертвой убийства, пока Дамер сам в этом не признался. Перекрестный допрос проводила Кэрол Уайт, спокойная, величественная, отстраненная молодая леди с обманчиво мягким голосом. Она установила, что у детектива Мёрфи не было причин сомневаться в словах Дамера, а затем перешла к темам, в которых он был недостаточно компетентен.

– Был ли мистер Дамер когда-либо оторван от реальности?

– Нет, не был.

– Сложилось ли у вас впечатление, что он может заставить поверить людей в то, во что он хочет?

– Да.

Как ни странно, мистер Бойл не протестовал; расслабленный и ехидный, он производил впечатление человека с тузом в рукаве, который он достанет в удобное для него время. Он был не против вопросов Кэрол Уайт. Только когда она спросила детектива, считает ли он, что поведение Дамера «вышло из-под контроля», Бойл выразил протест.

Затем обвинение сделало явную попытку заручиться поддержкой присяжных. Они составили портреты всех жертв, представленных в обвинительном заключении, и передали их каждому из присяжных по очереди. В английском суде такие действия запрещены, но мистер Бойл, похоже, не возражал, возможно, считая, что судья не поддержит его протест. Данный ход не имел юридической силы, поскольку во время суда не обсуждали личности жертв и не пытались оспаривать тот факт, что они погибли от рук обвиняемого. Единственным возможным объяснением этому было стремление напомнить присяжным, что в результате этого кошмара погибли реальные люди и что, несмотря на попытку сконцентрировать их внимание на нематериальных идеях, они не должны испытывать сочувствие к преступнику. Данное действие было хорошо спланировано и как раз предшествовало речи первого свидетеля мистера Бойла, который собирался говорить об идеях.

Доктор Фред Берлин, занявший место для дачи свидетельских показаний, обладал впечатляющими заслугами. Директор клиники университета Джона Хопкинса для людей, страдающих сексуальными расстройствами, он видел более двух тысяч человек с девиантными сексуальными предпочтениями и вылечил несколько сотен из них. Он работал в знаменитой больнице Модсли в Лондоне и входил в подкомитет, который определял сексуальные расстройства для диагностического руководства DSM – III-R. Не могло быть никаких сомнений в том, что он являлся специалистом в области, которая, скорее всего, прояснила бы состояние Джеффа Дамера. Однако, несмотря на все это, доктор Берлин был скверным свидетелем. Он выглядел неопрятно, его волосы были растрепаны и не причесаны, на груди у него красовался незавязанный должным образом галстук, он был одет в синий свитер ручной вязки с V-образным вырезом и плохо сидящий на нем пиджак. Казалось, он чувствовал бы себя намного счастливее в спортивном костюме. Все это не имело бы значения (что в любом случае глубоко несправедливо и неуместно), если бы данный внешний вид объяснили эксцентричностью и гениальностью профессора. Но помимо всего прочего, доктор Берлин казался легкомысленным, слишком часто хихикал, выглядел чересчур самодовольным, вел себя агрессивно, бормотал так тихо, что понять его можно было с трудом, постоянно чесал бровь и нос и слишком сильно потел. Присяжным могло показаться, что он не только не обладает достаточным авторитетом, но и абсолютно не стабилен в принципе.

Когда мистер Макканн начал задавать вопросы о его образовании, он быстро выяснил, что Берлин не имеет диплома судебного психиатра, а также – что вызывало даже большее беспокойство – он ни разу в своей жизни не давал показаний по делу об убийстве и вопросам уголовной ответственности. Макканн безжалостно дискредитировал его компетенцию, а также репутацию знаменитой клиники Джона Хопкинса. Бойл несколько раз выражал протест, но судья отклонял его, и адвокат возвращался на свое место, бездельничал и наблюдал за допросом с нескрываемым недовольством.

– Я намерен подключиться к допросу, когда сочту нужным, – говорил он.

Со своей стороны, доктор Берлин прекрасно понимал, что его пытаются унизить, и был по понятным причинам весьма возмущен. К сожалению, его недовольство переросло в раздражение.

Поскольку Фред Берлин был дискредитирован еще до того, как начал свою работу, доказательства, которые он собирался представить, должны были оказаться очень убедительными, чтобы завоевать доверие осторожных присяжных. Несколько следующих часов мистер Бойл задавал ему вопросы, которые, по слухам, составил сам Берлин и предоставил адвокату; их следовало зачитать в определенном порядке, чтобы затем в нужной последовательности выстроить свои доводы.

Он начал с объяснения функции двух «составляющих» защиты от безумия – когнитивной и волевой. С точки зрения когнитивного аспекта нужно выяснить, отличает ли ответчик хорошее от плохого, с точки зрения волевого – может ли он управлять своим поведением в соответствии с этими знаниями. Доктор Берлин считал, что «когда он предоставлен самому себе, он не может справиться со своими побуждениями, потому что страдает психическим заболеванием». А как называется данное заболевание? «Парафилия».

Это слово кого угодно могло сбить с толку. До недавнего времени данное понятие редко использовалось даже в медицинских кругах, поскольку не имело широкой популярности с момента его введения И. С. Краусом в начале века. Но оно является составляющей обширной области, в которую можно включить аспекты всевозможных особенностей и отклонений эмоциональных желаний – все, что кажется сексуально эксцентричным, – и поэтому американские составители словаря добавили его в знаменитое руководство DSM в 1980 году. Первоначально, как определил Вильгельм Штекель в 1920-х годах, парафилия являлась извращением, проявлением сексуальных желаний, отклоняющихся от нормы. Если парапатия означает невроз («психическое состояние, во время которого различие между реальностью и фантазией временно теряется, и пациент колеблется между реальностью и сном»[74]), то парафилия – это выражение данного психического состояния в делах и в мыслях.

Одной из характеристик парафилии является одиночество. По сути, это странная форма мастурбации, во время которой человек предается фантазиям, исключая все остальное. Воображение занято лишь одним аспектом сексуального желания и не может избавиться от фиксации, чтобы фантазия смогла развиваться более свободно. Фрейд говорил, что волею судьбы объекты нашей первой сексуальной фиксации – наши матери. Обычно мы проходим стадию «тюремного заключения» младенчества без потерь, однако еще множество опасных стадий ждут нас впереди, прежде чем мы сумеем выйти на солнце взаимной любви, и некоторые из нас застревают на пути. Педофил, которого возбуждают только дети, застрял во время полового созревания и настолько парализован воспоминаниями о невинных привязанностях, что не может двигаться дальше. Его отклонение считается парафилией, имеющей свое конкретное название – «педофилия». Другая форма парафилии – это желание выставлять себя напоказ («эксгибиционизм»), еще одна – желание потереться своим телом о незнакомца в людном месте («фроттеризм»), есть также десятки других, в которых человек зацикливается на каком-то определенном объекте («фетишизм»).

По сути, фетишист – узкий специалист. Он в восторге от определенного цвета волос, стиля одежды или даже обуви. Адлер называл фетишизм «страхом перед сексуальным партнером», и это, безусловно, правда, ведь фетишист умудряется сделать так, что сексуальный партнер оказывается лишним, он достигает сексуального удовлетворения без него. В некотором смысле порнография тоже является фетишизмом, подменяя реальную вещь изображением, поэтому увлечение Джеффри Дамера грудью, животом и кишечником – яркий пример фетишистского замещения, которое заслуживает отдельного определения – «парциальность», то есть желание обладать частью, а не целым. Вожделеющего убийцу недавно начали относить к особой категории под неудобным названием «эротофонофилия»[75], его придумал специализирующийся в этой области сексолог; данное слово не упоминалось во время судебного процесса.

Даже из этого краткого описания читателю станет ясно, что случай Дамера можно отнести к нескольким категориям этой классификации, но доминирующая в его случае некрофилия считается настолько редкой и клинически сложной, что в DSM – III-R она обозначается бесполезной подкатегорией, которую крайне сложно найти. И даже там она лишена детализации, четкого определения и, в отличие от парафилии, «не определена никак иначе».

Другими характеристиками парафилии являются ее навязчивая потребность в повторении и невозможность ее преодолеть. «Каждая форма удовлетворения требует повторения, а также развития», – писал Штекель, а незрелые попытки удовлетворения склонны к повторению чаще, потому что им требуется заново открывать для себя эйфорию первого раза как инфантильную регрессию. Штекель без колебаний определяет парафилию как болезнь. Он назвывает ее «духовным паразитом, который лишает своего хозяина способности к любой другой форме умственного напряжения»[76]. Достаточно вспомнить слова Дамера, когда он говорил о принуждении, которое не оставляло его в покое и занимало все его мысли, чтобы понять уместность этого драматического описания.

Вернемся к показаниям доктора Берлина. Он заверил мистера Бойла, что неподобающее поведение нельзя оправдать, назвав его болезнью, но в данном случае недуг Дамера равносилен «раку сознания», «сломанному разуму». Легко предположить, что он мог запросто перестать думать об этом и все бы прошло – но не в этом случае.

– Мы не всегда можем выбирать, о чем думать, – сказал доктор Берлин.

Некрофилия не возникает в результате добровольного решения; речь не идет об отказе от других вариантов. Бойл спросил, что вообще могло стать этому причиной, и доктор Берлин не сумел дать удовлетворительного ответа.

– Мы не обнаружили причин ни в биологической, ни в окружающей человека среде, – ответил он.

Данный ответ произвел досадное впечатление, и все подумали, что доктор Берлин просто-напросто строит теории, а затем находит образцы, которые им соответствуют; он знал примеры этому явлению и посчитал, что они являются хорошим доказательством описанного им состояния. Мистер Бойл изо всех сил пытался спасти свидетеля защиты от путаницы, в которой он оказался по своей же вине («Я, наверное, слишком много болтаю», – произнес Берлин), и подвел его к выводу, на котором нужно было сосредоточить внимание присяжных, а именно к тому, что сила воли не может помочь контролировать поведение.

– Если некрофилия не является умственным расстройством, тогда я не знаю, что это.

Но мистер Макканн заметил софистику и был готов разоблачить Берлина.

В ходе перекрестного допроса Макканн сначала старался высмеять свидетеля, чтобы принизить его статус и тем самым спровоцировать ярость, которая уже кипела в Берлине. Он сообщил присяжным то, что они знали и сами – свидетель был «слишком многословен», и решил (якобы чтобы им помочь) сократить речь доктора Берлина до кратких ответов. С помощью своих вопросов он пытался дать понять, что доктор Берлин не является квалифицированным специалистом.

– Как долго вы беседовали [с мистером Дамером] об истории его семьи?

– Пятнадцать минут.

– Вы обсуждали период с рождения до восемнадцати лет?

– Я не пишу его биографию.

– Зачем же тогда говорили о его семейной истории?

– Личной истории.

– Сколько времени это заняло?

– Полчаса. В общей сложности мое исследование заняло пять часов, возможно, шесть. Я не пытаюсь уклониться от ваших вопросов.

– Запись длится четыре часа сорок пять минут. Если сорок пять минут у вас ушло на разговоры о семейном и личном анамнезе, оставалось еще четыре часа, а это значит, что на каждое убийство вы потратили пятнадцать минут.

Это явно несправедливое замечание, ибо доктор – не офицер полиции, который расследует преступление, изучая имеющиеся факты. Однако судебное разбирательство по большей части проходило таким же странным и неверным образом, поэтому на докторе Берлине быстро поставили крест и доказали его некомпетентность перед присяжными. Макканн же продолжал расспрашивать свидетеля о фантазийной жизни подсудимого.

– Его фантазии были связаны с убийствами?

– Да.

– Каким образом?

– Боже мой, я не помню точно. Сначала он фантазировал об убийствах. Меня интересовали темы, а не детали.

– Вы спрашивали, как именно убийство проходило в его фантазиях?

Окружной прокурор добивался от доктора Берлина признания, что на самом деле он не изучал значение или даже содержание фантазий ответчика, а просто поверил всему, что сказал ему Дамер. В подобном действительно можно обвинить большинство психиатров как со стороны защиты, так и со стороны обвинения, занимавшихся этим делом, но доктора Берлина особенно раздражали подобные заявления, поскольку он провел с Дамером меньше времени, чем кто-либо, из-за чего его успешно выставляли безалаберным и невежественным.

– Смешно представить, что вы смогли сделать это за четыре с половиной часа, – с пренебрежением бросил мистер Макканн.

– Я же не учу вас делать вашу работу, – парировал заметно обиженный доктор Берлин.

Мы рисковали стать свидетелями драки на игровой площадке. Затем Берлин признал, что «злится», и храбро оправдал себя тем фактом, что важно качество работы, а не количество времени, которое на нее потратили.

– Вы ставите под сомнение мой авторитет, – простонал он.

– Нет, доктор, – ответил мистер Макканн, – вашу неопытность.

Зная, что отбивающийся эксперт уже стоит на краю пропасти, окружной прокурор с неумолимой энергией воспользовался своим преимуществом. Он сказал, что свидетель «не удосужился» задать определенные вопросы подсудимому и, следовательно, не обладал необходимыми знаниями, чтобы прийти к какому-либо объективному мнению по поводу его внутреннего состояния.

– Он говорил, что предпочитает живых людей?

– Иногда говорил.

– Какие слова он использовал?

Берлин не смог ответить и попытался уклониться. Несколько раз мистер Макканн предлагал свидетелю ознакомиться со своими записями и в торжествующей тишине ждал около пяти минут, пока доктор Берлин бесцельно шуршал бумагами. Вскоре стало очевидно, что его записи занимают всего лишь несколько страниц в блокноте. Макканн предположил, что доктор не считал нужным записывать больше, поскольку выводы Берлина основаны на его собственных идеях, а не на доказательствах. Доктор избавился от явного дискомфорта только после того, как заседание остановилось на перерыв.

На следующее утро Макканн возобновил перекрестный допрос. Доктор Берлин сменил тактику и теперь с уверенностью предлагал длинные дискурсивные ответы на вопросы, призванные выявить простые факты. Это также было не слишком эффективно, потому что сбивало с толку присяжных, создавалось впечатление, будто доктор демонстрирует свои знания, пытаясь защититься. Макканн ловко воспользовался этим и позволил ему продолжать в том же духе, а затем в конце концов убедил Берлина признать, что Дамер является лжецом.

Джеральд Бойл сконцентрировал свой допрос свидетеля на установлении того важного факта, что человек не обязательно должен быть «тупым или глупым», чтобы оказаться больным психически. Другими словами, Дамер мог являться лжецом и манипулятором, но при этом больным ментально. После этого доктора Берлина милостиво отпустили.

Выпуская из виду путаницу, которая образовалась в связи с выступлением доктора Берлина, он успешно передал идею о том, что подсудимый стал жертвой принуждения, которое остальным из нас будет трудно понять. Существуют некоторые разногласия по поводу того, является ли некрофилия истинным принуждением или нет. Классификатор DSM – III-R мягко исключает все парафилические расстройства из определения принуждения на том основании, что потакание им способствует получению удовольствия, тогда как истинное принуждение не приводит к этому[77]. Во многом это определение представляет собой семантическую мозаику, но необходимо провести тонкую грань между действиями для облегчения мучительных (воображаемых) симптомов (например, постоянное мытье рук) и повторением опыта, который стал необходим, чтобы человек почувствовал себя счастливым (например, напиться). И то, и другое является принуждением. Принуждение не обязательно должно быть непроизвольным, чтобы оказаться реальным. В DSM – III-R нет подтверждения этому, и окружной прокурор стремился подчеркнуть, что разбирательство все-таки должно быть основано на данном документе; в противном случае, как он позже сказал на пресс-конференции, любой может заявить о принуждении и оправдать им свое поведение.

Также всем должно быть очевидно, что принуждение противоречит моральным суждениям, иначе в нем нет смысла. Если нет морального осознания противоправности своих действий, то нет и необходимости принуждать к их совершению. Человек будет действовать в моральной пустоте, кретинизме. В случае Дамера понятие принуждения является аргументом только потому, что он осознавал неправомерность своих действий. Вы вынуждены противостоять здравому смыслу, а не поступать согласно ему. Эти вопросы будут снова обсуждаться со свидетелем обвинения на следующей неделе.

Вызвало беспокойство еще кое-что из слов этого первого свидетеля-эксперта. Было ясно, что он принял рассказ Джеффри Дамера за чистую монету, что он не бросил подсудимому вызов и не ставил под сомнение его слова. Из семи психиатров, которые давали показания, шестеро также согласились с тем, как подсудимый оценивает самого себя, и только один выразил некую долю скептицизма. Я разговаривал с доктором Джорджем Палермо после дневных заседаний.

– Мне нравится Джефф Дамер, – сказал он, – но он довольно хитер. Он использует обаяние и беспомощность своего положения как оружие. Он формирует представление о себе, которое навязывает собеседникам. Вам следует быть осторожнее.

Несмотря на то что это могло быть и правдой, двуличность Дамера – черта, которую нужно изучить, а не отвергать, приняв за «оружие». Я подумал, что скептицизм доктора Палермо чрезмерен.

Кроме того, при характеристике Дамера не находилось качеств, которые сразу приходили бы на ум. Для этого он слишком пассивен, слишком застенчив; а обаяние в какой-то степени требует атаки. С другой стороны, его уязвимость невозможно было оспорить, и на второй неделе суда она стала очевидна всем. Зрители перестали воспринимать его как диковинку и постепенно стали смотреть на него как на человека. Они делали комментарии, если он выглядел уставшим или растрепанным. Даже семьи жертв, которые ненавидели его, замечали, если он не мыл голову и не менял костюм. Если лишить Дамера исказивших его прошлое драм, он выглядел явно уязвимым, даже слегка напуганным.

В нем сохранились остатки юмора. Однажды его, небритого, вели по коридору, и мимо проходящая женщина, узнав его, широко распахнула глаза, закрыла лицо руками и закричала. Невозмутимый Дамер сказал охраннику: «Думаю, мне нужно было побриться».

Он редко разговаривал со своим адвокатом, но изо дня в день послушно сидел между Венди Патрикус и Эллен Райан, односложно отвечая на обращения любой из них. Две эти женщины уже хорошо знали его. Они регулярно виделись с ним больше полугода и постепенно открыли для себя все аспекты его преступлений. Они говорили с ним дольше и чаще, чем кто-либо другой. Мисс Райан была за границей в течение года, прежде чем ее пригласили помочь с этим делом, и впервые увидела фотографии изрубленных и расчлененных тел, когда находилась в компании Дамера. Ей, крайне шокированной, пришлось изо всех сил сдерживать отвращение. Однако мисс Райан смогла убрать любые проявления эмоций со своего лица и затем постепенно самостоятельно сумела справляться с ними.

Ей и мисс Патрикус потребовалось много времени, чтобы завоевать доверие Дамера – или, скорее, научить его расслабляться в их присутствии. Сначала он вел себя как человек, который совершенно не умеет контактировать с людьми. С двумя молодыми женщинами ему было общаться особенно тяжело. Он был послушным, вежливым и любезным, но крайне необщительным. Они чувствовали, что он способен дружить, но раньше у него никогда не появлялось такой возможности. Поэтому они упорно, помимо рабочих требований, старались заставить его расслабиться, не запугивая при этом. Спустя шесть месяцев они признали, что он «хороший парень», далекий от манипулятивного лицемерия, о котором говорил доктор Палермо. Он, слегка смущаясь, беспричинно делал им комплименты: «Вы сегодня хорошо выглядите» или «Ожерелье, которое на вас надето, такое яркое». Он был похож на новичка, открывающего для себя радость социального общения. Эллен и Венди говорили, что им было приятно видеть, как он раскрывается и начинает общаться. Со своей стороны, Джеффри Дамер признался им: «Знаете, вы мои лучшие друзья за всю мою жизнь».

Они помогли ему подготовиться к визиту отца и мачехи. Он сильно обеспокоился по поводу их предполагаемого присутствия в суде, мысль об этом должна была его утешить, но ничего подобного не произошло. Джефф знал, что им в общих чертах известны детали его преступлений, а также странные навязчивые идеи, которые преследовали его, но чувствовал себя неловко из-за того, что им пришлось выслушать все эти мрачные подробности.

На самом деле они слушали их с удивительным бесстрастием. Пройдя через специальную дверь, Лайонел и Шари сели в заднем ряду, на места, предназначенные для общественности, они сосредоточенно вникали в процесс, а их лица ничего не выражали. Они не подвергались преследованиям со стороны прессы (которые не знали, где они остановились, и никогда не пытались подойти к ним в суде), не плакали и ни от кого не скрывались. Сидя в нескольких метрах от родственников погибших, они наблюдали и слушали, молча признавая, что не должны прятаться от причиненного их сыном горя и в то же время бросать человека на произвол судьбы. Доктор Дамер производил впечатление застенчивого, достойного человека, который молча проживал свою боль, но тем не менее скромно проявлял благородство. Шари, добрая и общительная, была похожа на женщину с большим сердцем, и ее присутствие могло утешить любого. Однако здесь она была сдержанной и серьезной и время от времени, когда мужу было необходимо справиться с невероятными испытаниями, брала его за руку.

Вторым свидетелем-экспертом со стороны защиты стала доктор Джудит Беккер, профессор психиатрии и психологии университета Аризоны, ее специальностью была оценка и лечение парафиликов, а профессиональные обязанности включали в себя обучение врачей распознавать парафилические расстройства. Помощник окружного прокурора Кэрол Уайт прервала чтение впечатляющей биографии доктора Беккер, чтобы акцентировать внимание на том, что, несмотря на все это, раньше она никогда не давала показаний по уголовному делу.

После нервных, эмоциональных, порывистых показаний Фреда Берлина присутствие Джудит Беккер на месте для дачи свидетельских показаний было похоже на прохладный, успокаивающий ветерок. Симпатичная и элегантная, с совершенно обезоруживающей улыбкой, она сочетала в себе грацию с истинной профессиональной проницательностью, была сострадательной и внимательной, порядочной и точной к деталям. Именно она первой начала изучать детство Дамера и представила восхищенному суду рассказы о головастиках, утонувших в моторном масле, о Фриски и жизни в пригороде. Она показала Джеффа Дамера с совершенно новой стороны, как человека, который плакал от ужаса после смерти Стивена Хикса, который стеснялся заниматься сексом и не знал, как начать встречаться с другим человеком, и который яростно защищал своих родителей («Не папа или мама виноваты в этом, это моя вина»).

Однако в ее показаниях присутствовали два новых элемента, которые требовали надлежащего изучения, но были опущены. Доктор Беккер сообщила об операции Джеффа по удалению грыжи, о который мы раньше не слышали, и после осторожных расспросов Бойл заподозрил, что она может иметь важное значение. Но больше Джудит Беккер не стала распространяться на эту тему. Также она поведала об игре под названием Страна Бесконечности, не вдаваясь в ее возможное значение. Узнав эту информацию, мы остались в подвешенном состоянии, мучимые любопытством, которое было невозможно удовлетворить. Эти аспекты истории Дамера были впервые упомянуты только на суде, и возникает вопрос, могли ли они иметь какое-то значение для присяжных, которым предстояло ответить на вопрос о вменяемости Дамера.

Доктор Беккер неоднократно называла подсудимого «Джеффри», за что Кэрол Уайт упрекнула ее в ходе перекрестного допроса, пытаясь обратить явную вежливость и сострадание доктора против нее, намекнув на отсутствие профессиональной беспристрастности. Никто не принял во внимание, что отчет детектива Мёрфи с признанием преступника усыпан словом «Джефф», и также никто не осмелился предположить, что он состоял в слишком близких отношениях с убийцей.

Далее произошел короткий эпизод, упомянутый в предыдущей главе, где Джудит Беккер предстала как женщина, которой в связи со своей профессией приходится сталкиваться с самыми неприятными вещами. Ее спросили, хорошо ли она рассмотрела фотографии трупов, которые сделал Дамер.

– Я больше не могу их видеть, – ответила она.

Цель перекрестного допроса, который проводила мисс Уайт утром в среду, 5 февраля, заключалась в доказательстве того, что если в некоторых ситуациях Дамер мог вести себя в соответствии с требованиями закона, то нельзя позволить ему уклоняться от ответственности в тех случаях, когда он вел себя незаконно. Ссылаясь на инциденты с участием Эрнеста Миллера (которого преступник убил ножом), Сомсака Синтасомфона (который остался жив, потому что Дамеру нужно было идти на работу) и Луи Пине (на которого преступник напал, но не убил, так как противник оказался слишком силен), она неоднократно спрашивала доктора Беккер, указывают ли эти эпизоды на то, что ответчик все-таки мог вести себя в соответствии с требованиями закона. Данная линия допроса стала явно лишней, потому что затрагивала только поверхностный смысл, казалось, боясь опускаться на глубину, а также потому, что создавала нелепую картину Джеффри Дамера как человека, который собирался убить кого-то, но должен был остановиться и урезонить себя в духе: «Лучше мне этого не делать, я должен подчинить свое поведение требованиям закона». Именно эти слова представлены в законодательном акте, именно над ними предстоит думать присяжным, и именно их будут повторять представители обвинения, пока мы не выучим их наизусть. Подобное упрощение можно назвать оскорбительным – своего рода рассуждение о раскаянии – но даже сейчас суд не требовал дебатов более высокого интеллектуального уровня.

Кроме того, инцидент с Пине, пожалуй, был наиболее яркой иллюстрацией того, что временами Дамер не мог подчиняться голосу здравого рассудка – как минимум три раза в течение 48 часов. А убийство Сомсака, напротив, было противоположным действием; казалось, оно демонстрирует разум, функционирующий сознательно, стремящийся к самосохранению.

Доктор Карл Уолстрем, психиатр из Чикаго, стал третьим и последним свидетелем защиты. Он говорил спокойно и почтительно, но казался робким и неуверенным в себе. Он производил настолько слабое впечатление, что мистеру Макканну не составило труда дискредитировать перед судом и его. Он всего лишь год назад закончил школу! Этот человек является новичком в своем деле! Он не опубликовал ни одной статьи, не является членом Американсвой психиатрической ассоциации! Как это обычно бывает, Макканн сильно ошибался, поскольку отчет доктора Уолстрема оказался самым кропотливым и подробным из всех, и если бы вы его услышали (что требовало серьезных усилий), то могли бы узнать о сознании Дамера намного больше, чем от любого из предшествующих ему коллег.

Уолстрем стал первым, кто использовал слово «психотический» в своем описании подсудимого, что стало важным шагом на пути к выявлению клинического безумия. Хотя диагностика некрофилии сопряжена с большими трудностями, психоз повсеместно признается в медицинских кругах тяжелым психическим заболеванием. Неудивительно, что Макканн хотел его дискредитировать.

– Мистер Дамер – белый мужчина тридцати одного года, имеющий долгую историю развития серьезного психического заболевания, которое практически не подвергалось лечению, – заявил Уолстрем. – Структура его личности крайне примитивна, и у него есть причудливые бредовые идеи.

Это была отсылка к попытке подсудимого создать зомби, который стал бы его личной собственностью и другом. Дамер сказал доктору Уолстрему: «Если бы они сохранили свои мыслительные процессы, они могли бы вспомнить, что живут где-то еще и должны уйти», – высказывание, которое вместе с намерением преступника построить дающее силу святилище, привело Уолстрема к заключению, что проблема подсудимого носит психотический характер. По его словам, психотическое состояние Дамера является очень серьезным и требует постоянного лечения.

Готовясь к беседе с подсудимым, Уолстрем изучил отчет неуловимого доктора Смейла, который первым встретился с Дамером и объявил, что способен выступить в суде, но для дачи показаний этого специалиста не вызывали. Смейл написал, что результаты одного из тестов, которые он использовал, указывают на «возможность серьезного психического заболевания, как качественного шизофренического расстройства, так и серьезного аффективного расстройства». Это был первый раз, когда все услышали мнение Смейла, и оно имело большой вес, поскольку он хранил молчание относительно других аспектов дела. Таким образом, именно его авторитетное мнение на этот раз должен был дискредитировать мистер Макканн во время перекрестного допроса, поэтому он сразу же перешел к делу. Разве доктор Уолстрем не пропустил некоторые разделы отчета доктора Смейла? Разве Смейл не пришел к выводу, что обвиняемый имел четкое представление о том, что такое реальность, традиционная мораль, а также о том, что он является компетентным специалистом в этом вопросе? Уолстрему пришлось признать, что все это правда, но он слишком нервничал и был не в состоянии опровергнуть ошибочное представление о том, что один вывод отрицает другой.

В то время как окружной прокурор продолжал изображать Дамера простым «охотником» на жертв, свидетелю удалось представить публике свою оценку подсудимого, ссылаясь на то, что Дамеру нравилось разглядывать цвет человеческих внутренностей и он хотел заняться с ними сексом. У всех сложилось впечатление, что перед ними сидит человек, который в любой момент может вернуться в состояние крайнего безумия. Мне вспомнилось мнение доктора Кроули, которое не цитировалось ранее; читатель помнит, что Кроули виделся с Дамером последние четыре недели перед арестом, когда трупы сражались за свободное место в квартире преступника. Чтобы описать его состояние, доктор использовал два мягких, но точных выражения: «сломленный» и «обездвиженный».

Защита решила представить свои аргументы 5 февраля, и суд объявил перерыв. На заседание должны были вызвать еще двух психиатров, доктора Палермо и доктора Фридмана, которых назначил судья Грэмм для проведения объективной оценки психического состояния обвиняемого. Намекать на то, что врачи, которых привлекают представители защиты и обвинения, не заслуживают доверия, казалось крайне опасно, и поэтому все быстро отказались от этой затеи. Присяжным сказали, что эти два человека являются независимыми специалистами и поэтому заслуживают доверия.

В четверг, 6 февраля, Джордж Палермо занял место для допроса свидетелей. Он выглядел так, словно привык к этому, и зал суда не является для него враждебным местом, казалось, что он быстро и красиво справится с возложенной задачей. Он был расслабленным, вежливым, улыбчивым, часто шутил, выглядел немного высокомерным, дружелюбным и терпеливым. Демонстрируя, что его европейская изысканность является явным показателем статуса, доктор Палермо решил поделиться своей мудростью максимально понятно. Он был явно приятным человеком и забавным собеседником, который мог бы стать великолепным гостем на обеде. У него за плечами была блестящая карьера учителя и судебного психиатра как на родине в Италии, так и в Соединенных Штатах. Присяжных успокоили опыт и юмор, сочетавшиеся в нем.

Судья Грэмм пригласил доктора Палермо зачитать свои собственные выводы по делу. Специалист затронул те же темы, что и его предшественники, но пришел к совершенно другому заключению. Джеффа дразнили в школе, и он никогда не защищался, поэтому впитал в себя чувство враждебности. Цитируя Дэвида Дамера, он отметил, что Джефф был «замкнутым, никогда не улыбался, делал что-то только по подсказке мамы или папы, а когда злился, выбегал из дома, уходил на задний двор, покрытый деревьями, и бил по ним палками». Джойс Дамер также рассказала доктору Палермо, что ее сын чувствовал себя больным и неполноценным. Эти наблюдения, связанные с хронической неспособностью молодого человека к установлению отношений и его неудовлетворенным желанием быть ближе к другому мужчине, привели доктора Палермо к выводу, что он является «сексуальным садистом». Подобных предположений еще не высказывал никто. По словам Палермо, убийства Дамера не были связаны с сексом. «Агрессивные, враждебные наклонности привели к тому, что он начал совершать убийства. Его сексуальное влечение функционировало как канал, с помощью которого находила выход деструктивная сила». Согласился ли с этим заключением сам Дамер?

– Это не ненависть или любовь, – заявил он, – лучше будет назвать это вожделением.

– Странно, – пробормотал доктор Палермо в сторону, – не такой уж он плохой человек.

Но Дамер, похоже, не собирался отвечать ему тем же. Впервые с начала судебного разбирательства он нацарапал записку, негодуя по поводу действий доктора, который, похоже, не обратил никакого внимания на то, что подсудимый говорил ему во время беседы. Больше всего Дамера разозлило заявление Палермо о том, что он боится попасть в тюрьму, где на него якобы могут напасть чернокожие.

Наконец, доктор Палермо заявил, что на момент совершения каждого из преступлений Дамер находился в здравом уме, и приготовился к допросу Джеральда Бойла. Бойл начал зловещей репликой о том, что знает и уважает Палермо (почти все специалисты, которые участвовали в этом деле, знали друг друга), а затем замолчал. Но Палермо был слишком уверен в себе, чтобы его удалось легко запугать.

– Спустя четыре часа я понял, что Дамер не психопат, – сказал он мистеру Бойлу. – Я ожидал, что сумею выявить серьезное психическое заболевание, и шокирован, что не могу обнаружить ничего подобного.

Утверждать такое было как минимум смело.

Именно здесь мистер Бойл показал себя очень грамотным специалистом. Вместо того чтобы пытаться подорвать авторитет Джорджа Палермо, он решил дать ему возможность насладиться своим величием; он смиренно ждал от эксперта дальнейших действий и таким образом сумел заставить ничего не подозревающего свидетеля сообщить несколько странных фактов. Во-первых, Палермо не обратил никакого внимания на признание Дамера.

– Можем ли мы поверить в то, что после ареста Джеффри Дамер внезапно становится на сто процентов честен с нами? – вопросил он.

Палермо не поверил, что подсудимый сверлил черепа своих жертв; он считал, что он делал отверстия уже после их смерти (как сначала и утверждал подсудимый, до признания), чтобы облегчить процесс дренирования мозгового вещества. Он не верил рассказам о каннибализме; преступник, по его словам, в них «что-то недоговаривал». Не поверил он и истории про святилище.

– Он рассказал мне об этом между делом, уже когда я уходил. У меня есть основания полагать, что это ложь.

Также он не верил и в то, что Дамер убивал ради общения. По его мнению, убийца совершал преступления, чтобы заставить замолчать потенциальных свидетелей:

– Он убивал, потому что если бы они проснулись, то разозлились бы на него.

Руководство DSM – III-R он с высокомерным пренебрежением назвал не более чем путеводителем для непосвященных.

– Существует ли какой-то путеводитель получше? – спросил Бойл.

– Да, – улыбнулся Палермо. – Сила воли.

Это был не просто классический бессмысленный ответ, он еще и явно показывал самодовольство врача, который начинал выглядеть неприглядно. Вместо того чтобы просто отвечать на вопросы, он постоянно спорил с адвокатом, словно директор, который отчитывает нерадивого сотрудника. Судья Грэм не стал вмешиваться, чтобы его остановить. Что касается некрофилии, Палермо запутался в своих же показаниях и отрицал, что существуют доказательства, которые могут это подтвердить. Там, где Берлин, Беккер и Уолстрем диагностировали некрофилию, он увидел садизм и уверенно заявил, что Дамер не обладает характеристиками, присущими некрофилу, что было откровенно смешно. Наконец, доктор Палермо предложил свою версию того, что происходило в голове Джеффа Дамера. Убийства, считал он, являлись результатом сдерживаемой внутри него агрессии.

– Он убивал этих людей, потому что хотел уничтожить источник своего гомосексуального влечения к ним. Убивая их, он убивал то, что ненавидел в себе.

От подобных упрощенных характеристик отказались еще лет тридцать назад. В последний раз я столкнулся с чем-то подобным в книге, опубликованной в 1964 году и, без сомнения, знакомой доктору Палермо, в которой А. Хаятт Уильямс писал: «Некоторые элементы невыносимого внутреннего состояния проецируются на жертву; их цель состоит в том, чтобы избавиться от этих элементов с помощью кого-то еще, а затем убить и уничтожить их в этом человеке, чтобы предотвратить их повторное проникновение в себя»[78]. Вердикт Палермо фактически был парафразом этого фантастического утверждения.

Это не означает, что в случае Джеффри Дамера нет доказательств подавляемой агрессии. Его спокойная и монотонная манера поведения явно противоречит вулкану, который бушевал внутри. Некоторые убийства он совершал с применением силы, которая должна где-то иметь свой эпицентр. Кроме того, агрессия и секс в его жизни всегда переплетались друг с другом, и результатом этого становились иногда восхитительные, иногда катастрофические последствия. За человеком, которому не удается открыто выразить агрессию, нужно присматривать. Агрессивное поведение необходимо для проявления амбиций, самосохранения, конкуренции, самоутверждения. Слабый человек, лишенный подобных качеств (а теперь очевидно, что Дамеру в значительной степени не хватало каждого из них), откажется от агрессивности, которая в свою очередь станет засорять его «внутреннюю природу». Тогда может случиться так, что ее единственным способом выражения станет доминирующий секс. Отчасти нечто подобное, несомненно, присутствовало в патологии Дамера, но все это крайне далеко от поверхностного утверждения Палермо, что Дамер пытался убить в себе гомосексуала.

Сменивший Бойла Майкл Макканн отказался задавать свидетелю какие-либо вопросы, а вместо этого произнес речь, которая, по всей видимости, являлась репетицией его заключительного выступления. И снова судья не вмешивался.

Доктор Самуэль Фридман, дававший показания следующим, открыто не согласился со своим коллегой в вопросе о мотивах совершения преступлений. По его словам, преступник совершал убийства не чтобы наказать себя за гомосексуальность; они были попыткой продолжить отношения. Это имело гораздо больше смысла в свете того, что мы уже слышали. Седовласый доктор Фридман говорил тихим монотонным голосом, произносил слова так тихо, что микрофон не различал его артикуляцию. Добрый по своей сути человек, он мог явно добиться успеха в своем выступлении, но избрал безопасный путь, побоявшись делать провокационные выводы.

Фридман изо всех сил старался похвалить Джеффа Дамера как человека:

– Приветливый и приятный в общении, вежливый, с чувством юмора, красивый, в традиционном смысле этого слова, и обаятельный, он был и остается умным молодым человеком.

Однако самой лестной характеристикой, данной Дамером самому себе, было «полный ноль», и доктор с некоторым успехом смог ее пояснить. По его словам, он «чувствовал себя беспомощным». Доктор Фридман сказал Дамеру, что при нормальных обстоятельствах любой человек гордился бы тем, что Дамер является его внуком, и испытывал к нему жалость, осознавая, в какую глубину отчаяния погрузился подсудимый. Доктор несколько раз повторил, что на него «произвели впечатление» показания Джудит Беккер, и стал первым свидетелем, который выразил некоторую веру в возможность искупления.

– Я надеюсь, – проговорил он, – что можно сделать что-то, чтобы вернуть к жизни этого человека, который, безусловно, обладает такими качествами, как молодость и интеллект.

Тем не менее присущая Фридману жесткость все-таки взяла над ним верх. Он не хотел декриминализовать незаконное поведение или минимизировать важность свободного выбора. Например, он был не согласен с высказываниями выживших после Вьетнамской войны солдат, которые утверждали, что синдром посттравматического стресса стал причиной их преступного поведения; он не любил слышать оправдания людей, которые вели себя неправильно, когда у них была возможность вести себя согласно закону. (Смысл данного отступления заключался в том, что присяжным предложили задуматься, позволяет ли каким-то образом вердикт «невменяемости» отпустить Дамера, но его, как и следовало ожидать, прервал судья Грэм.) Я подозреваю, что на Фридмана могло повлиять его еврейское происхождение; оправдать Дамера для него было равносильно тому, чтобы оправдать Гитлера.

Джеральд Бойл, вставший для проведения перекрестного допроса, предложил свидетелю согласиться с точкой зрения, что можно строить тщательно продуманные логические планы и делать выбор для достижения цели, которая в конечном итоге является безумной.

– Разве способность принимать решения говорит о том, что диагноз психотического поведения в данной ситуации невозможен?

Макканн, не обращая внимания на опасную аргументацию, выразил протест, который поддержал судья. Бойл, перефразируя свой вопрос, во-первых, убедил Фридмана в том, что, если человек способен сделать выбор, это не отменяет психическое заболевание, а во-вторых, что очень важно, заставил его признать: расстройство личности Джеффри Дамера на самом деле равносильно психическому заболеванию. После этого мистер Бойл сел на свое место без всякого намека на ликование.

Макканн сразу же извинился перед присяжными и подал ходатайство судье.

– Защита идет под эгидой недавно выявленного психического заболевания, – заявил он и попросил судью Грэма постановить, что Бойл должен ограничиться заявлениями о психических заболеваниях, которые действительно признаны и не представляют собой обычное расстройство личности. Грэм отклонил ходатайство, и обвинение представило свою версию в 13:30 в пятницу, 7 февраля.

Первым свидетелем стал доктор Оллсон, который подтвердил, что семнадцать раз выписывал Джеффри Дамеру снотворное. (Судья спросил Дамера, не возражает ли он, что доктор нарушит его право на конфиденциальность для дачи показаний, и он ответил, что не возражает – это был первый раз, когда его голос услышали в суде.) За ним последовали Раймон Флауэрс, Луи Пине и Сомсак Синтасомфон, каждый из которых в той или иной степени подвергался нападкам со стороны Дамера; они поведали суду истории, с которыми читатель уже знаком. К двум последним свидетелям обращались только по инициалам, и всех троих судья запретил снимать или фотографировать.

Затем позвонили сотруднику полиции, который арестовал Дамера за непристойное поведение, и инспектору по надзору. Им, как и трем предыдущим свидетелям, задали много похожих вопросов. Каждого из них спросили, слышал ли Дамер голоса, были ли у него галлюцинации, считают ли они, что он страдал психическим заболеванием, которое могло повлиять на его способность подчинять свои действия закону. Макканн стремился акцентировать внимание на том, что подсудимый выглядел нормально и стабильно, но, поскольку свидетели не являлись экспертами в данной области, нельзя было ожидать, что они смогут оценить психическое состояние подсудимого, и поэтому суду не следовало допускать подобных вопросов. Но мистер Бойл не возражал.

Чтобы ускорить рассмотрение дела и избежать слишком долгой дискуссии между присяжными, в субботу, 8 февраля, в суд вызвали первого эксперта штата, Фреда Фосдала из города Мэдисон, штат Висконсин, чтобы заслушать его показания. Его ждали с некоторым нетерпением, так как он, к сожалению, уже успел поговорить с журналистами до начала судебного разбирательства и рассказал, что Дамер сверлил жертвам головы, пытаясь создать «зомби». Поскольку тогда дело еще находилось на рассмотрении, Фосдала можно было законно осудить за неуважение к суду, но свободная пресса в Америке имеет обыкновение преодолевать любые, даже более серьезные препятствия. Тем не менее из-за своей неосторожности доктор Фосдал находился в состоянии сильнейшего нервного напряжения за всю свою карьеру. Несмотря на то что он множество раз давал свидетельские показания по вопросам уголовной ответственности, уровень его уверенности в то субботнее утро колебался на нулевой отметке. Он не мог стоять на месте, рыскал повсюду, разговаривал со всеми, кто был готов его слушать, пролил чашку воды себе на костюм и явно отдал бы все, чтобы оказаться где угодно, но только не в Милуоки.

Во время допроса казалось, что доктор Фосдал напуган до смерти. В то время как мистер Макканн зачитывал список его выдающихся достижений и должностей, он все время трогал свои вещи, возился с галстуком, микрофоном, очками, костюмом, снова очками и снова микрофоном. В подобных случаях адвокат обычно задает вопросы, призванные выявить, что данный человек отнюдь не является тем, за кого пытается себя выдать (как это случилось с Берлином, Беккером и Уолстремом). Это была прекрасная возможность саркастически вспомнить ту откровенную беседу с журналистом. Бедный Фосдал приготовился к нападению, но ему не о чем было беспокоиться. Джеральд Бойл даже не собирался воспользоваться его замешательством. Проявив себя как истинный джентльмен, он произнес: «Мы знаем друг друга очень давно. Я ничего не имею против доктора Фосдала», – и сел.

Но мужчина все равно не мог успокоиться. Когда он начал давать показания, он выглядел словно деревянная марионетка. Он попытался расслабиться, скрестив ноги, но в такой позе выглядел еще более неестественно, чем когда-либо. Он откинулся назад, но почувствовал, что не нужно этого делать, подался вперед и закашлялся. От страха у него так сильно пересохло в горле, что он начал кашлять в начале и в конце каждого предложения и постоянно наливал в стакан воду, пытаясь облегчить свое состояние. Затем он случайно опрокинул воду на бумаги и чуть не утопил кафедру для дачи свидетельских показаний.

– О, черт! Сегодня утром я сделал это уже второй раз. Я рад, что больше ничего не сказал по межпланетному телевидению, – воскликнул он.

Это был один случай из трех, когда в зале судебного заседания звучал смех. Улыбнулся даже Дамер.

Именно на Фосдала было возложено бремя доказательства того, что Джефф Дамер является странным, но никак не болен. Следуя подсказке Макканна («Он будет пытаться дегуманизировать Джеффа, так же как Джефф дегуманизировал своих жертв», – заметил сидящий рядом со мной журналист), он изобразил подсудимого как человека одновременно жалкого и жестокого. На вопрос, жалеет ли Дамер о том, что у него нет постоянного любовника, Дамер ответил ему: «Это было бы неплохо». – «Что могло остановить тебя от совершения убийств?» – «Постоянные отношения». Фосдал изобразил печальную картину обстановки, которая царила в банях: одинокие мужчины, жаждущие получить короткое удовольствие от мимолетного секса; затем описал подсудимого как совершенно равнодушного индивида, который с легкостью может сварить в кипящей воде человеческую голову. Никакого намека на садизм не было – доктор признал, что убийства для Дамера являлись всего лишь средством для достижения цели. Именно он поведал суду, что Дамер принимал душ с двумя, возможно, уже обезглавленными телами, которые в это же время лежали в ванне, и сообщил, что Дамер приготовил шесть блюд из разных частей тела своих жертв.

Нам также позволили узнать подробности извращенной морали, которая двигала преступником. Дамер рассказал Фосдалу, что похоть в нем была сильнее любого адекватного морального выбора, но в то же время ему очень понравился Тони Сирс, и, возможно, он смог бы наладить с ним отношения. Он задушил его голыми руками, так как Тони был «особенным», а затем провел весь понедельник, вычищая его голову. Многие из этих молодых людей умерли, потому что понравились Джеффу Дамеру.

Доктор Фосдал подчеркнул, что Эррол Линдси и некоторые следующие жертвы были в наручниках. Трудно понять, зачем нужно надевать наручники на человека, который находится без сознания, если только не брать во внимание, что он может проснуться и начать бороться за жизнь. В равной степени возможно, что Дамер использовал наручники как символ условного контроля. Никто из юристов не пытался изучить данный вопрос, хотя это явно было в интересах дела.

Отвечая на мягкий, но проникновенный вопрос мистера Бойла, Фосдал согласился, что Дамер не пытался лгать или симулировать и что он ценит возникшее между ними взаимопонимание.

– Он проявлял примерно такую же отзывчивость, как и все обвиняемые, которых я встречал за двадцать лет.

Свидетель отлично разбирался в своем предмете, и мистер Бойл, прекрасно понимая, куда он клонит, спросил, является ли Дамер некрофилом.

– Да, но это не основное его сексуальное предпочтение.

– Доктор Беккер сказала, что он предпочитает людей, которые находятся в коматозном, безжизненном состоянии. Как можно это назвать?

– Для этого нет названия, – ответил доктор.

Затем мистер Бойл перечислил категории, представленные в классификаторе DSM – III-R, и тем самым заставил Фосдала признать существование всех расстройств, которых не было у Дамера, и после этого методом исключения отбросил все, кроме того, что, по всей видимости, являлось его истинным заболеванием.

– Я признаю, что у него имеется психическое заболевание, – в конце концов сказал доктор и тем самым присоединился к доктору Фридману в качестве второго «новообращенного». Из шести выступивших психиатров пятеро согласились с тем, что во время убийств Дамер действительно страдал от психического заболевания. Однако, по мнению Фосдала, болезнь не мешала его способности подчиняться правилам. Бойл спросил, что в таком случае могло этому помешать? Какое-то парафилическое расстройство?

– Только если оно сопряжено с каким-то другим заболеванием, – ответил доктор.

Затем Бойл попросил свидетеля рассмотреть гипотезу, в которой некрофил ежедневно, находясь в состоянии одержимости, сотни раз за день ходит на поиски трупов. Нужно ли в таком случае искать еще одно заболевание, помимо некрофилии, прежде чем можно будет утверждать, что этот человек болен и не может себя контролировать? Мистер Макканн возмущенно вскочил на ноги: использование гипотез в подобном разбирательстве недопустимо. «Нет», – ответил Бойл, перечисляя прецеденты, во время которых было разрешено задавать гипотетические вопросы свидетелю-эксперту, чтобы помочь присяжным. (На самом деле он апеллировал к здравому смыслу, и именно этого Макканн и не мог допустить.) Эта ситуация, казалось, озадачила судью, который прежде опровергал и отклонял утверждения на явно вымышленной основе, и поэтому он удалился в свой кабинет для беседы с адвокатом.

Макканн сказал, что присяжные будут сбиты с толку, если суд разрешит свидетелю ответить на такой гипотетический вопрос; но это не имело значения – Дамера обвиняли в убийстве, а не в некрофилии. Следует сказать, что аргумент, выдвинутый Макканном, либо являлся ложью, либо был крайне наивным. Обвиняемый уже признался в убийстве, доказательств этому не требовалось; рассматривался вопрос невменяемости, а некрофилия являлась законным аргументом для подтверждения этой точки зрения. Возможно, судья Грэм не уловил суть этих существенных различий, потому что поддержал возражение и тем самым вынес худшее решение за все время судебного разбирательства. Мистеру Бойлу придется действовать, не используя аналоги или наглядные примеры.

Затем Бойл вернулся к алтарю, который создал Дамер.

– Демонстрирует ли это, что он невменяем?

– Вовсе нет, это необычно, странно, но не более того.

В таком случае, если алтарь не был иллюстрацией безумия, для чего подсудимый его сделал? Хотел иметь свой собственный источник силы? Каким же образом он работает? Скажите, доктор, что значит «бред»? Как понять, что другой человек «бредит»? Доктору Фосдалу становилось все больше и больше не по себе, поскольку он понял, что защищает одну слабую позицию за другой, и начал либо уклоняться от ответа, либо использовать специальную лексику. Бойл выбрал этот момент, чтобы показать всем самые странные желания Дамера.

– Что насчет желания создать зомби? Считаете ли вы, что это результат заболевания?

– Нет, это была очень продуманная и практичная попытка добиться своей цели.

– Вы когда-нибудь раньше сталкивались с попыткой лоботомии в домашних условиях?

– Нет, я думаю, подобный случай зарегистрирован впервые во всем мире. Здесь мистер Дамер создает некоторый прецедент.

– Данная процедура не могла привести к желаемому эффекту, не так ли? Вы как доктор должны знать.

– Возможно.

– Вы спрашивали у него, как долго он собирался держать у себя зомби? Верите ли вы в то, что если бы он сумел достичь своей цели, то больше никогда бы не стал убивать?

– Совершенно верно. Это являлось решением его проблемы. Абсолютно точно.

Из-за этого поразительного ответа психиатр оказался почти в том же положении невменяемого и сумасшедшего, что и сам подсудимый. В некоторых примитивно развитых сообществах трупы, которых оживил волшебник или знахарь, а затем оставил у себя в качестве раба, считают зомби. Подобные верования часто встречаются, например, на Гаити, и некоторые исследователи пытались выяснить, откуда они появились. Как ни странно, подобное может быть реализовано с помощью контролируемого использования яда, и те, кого называют зомби, могут выглядеть и вести себя именно так, потому что их мозг поврежден. Жертве вводят яд, содержащий тетродотоксин, после чего она впадает в каталептическое состояние. Она полностью парализована, осознает, что происходит, но не может этого показать. Затем ее объявляют мертвой и хоронят. Вскоре после этого жертву эксгумируют и реанимируют с помощью другого галлюциногенного препарата, благодаря которому она остается в послушном, похожем на транс состоянии[79].

Согласно этому, мечтам Дамера даже теоретически не суждено было сбыться. Еще более удивительно то, что яд, используемый создателями зомби, чаще всего встречается в определенных видах рыб фугу, которые Дамеру нравились больше всех остальных. (Его восхищенное описание рыбы фугу из зоомагазина было представлено в книге ранее.) Мог ли Дамер об этом знать? Никто не подумал его спросить. Скорее всего, это просто еще одно странное совпадение. Но доктор Фосдал говорил не о теориях; он рассказывал о практике и серьезно полагал, что создание зомби помогло бы Дамеру решить все его проблемы. Он бы одевал и кормил его? Брал бы на прогулки? Смог бы он сделать так, чтобы зомби не старел? Доктор Фосдал не заглядывал так далеко, чтобы задаваться этими вопросами. Затем, установив, что Фосдал дает показания примерно тридцать раз в год и почти никогда не встает на сторону защиты, в заключение Бойл обвинил его в том, что свидетель пытался заставить обвиняемого поставить диагноз самому себе, чтобы опровергнуть аргументы, доказывающие версию некрофилии. Доктор снова начал нервно кашлять, и его отпустили.

Поскольку осталось допросить только одного «звездного» свидетеля, несколько невысказанных образов и идей уже витали в зале суда. Первая из них – это то, что психиатры не должны заявлять монополию на то, что называется «безумием». Шесть специалистов уже сказали свое слово, а мы так и не приблизились к установлению истины. Не раскрывая своих карт, Джеральд Бойл посеял сомнения в зале суда, предполагая, что постановка диагноза «безумие» не принадлежит врачам по неприкосновенному праву. Таким образом, он пытался передать эти полномочия обществу – то есть присяжным, которые бы решили, что в данном случае будет приемлемо для их сограждан.

Во-вторых, почти никто, включая Бойла, не попытался понять, каково это – быть Джеффри Дамером. Для доктора Берлина он являлся воплощением теории, для доктора Вальстрома – историей болезни, для доктора Палермо – преступником, для доктора Фосдала – угрозой. Только Беккер и Фридман попытались понять этого человека. Джудит Беккер увидела в нем ребенка, а Сэм Фридман жаловался на то, что Дамер бессмысленно проживал жизнь. Парадоксально, но именно тихо бормотавший Фридман лучше всех сумел понять, что с каждой смертью, в которой Дамер был виновен, он испытывал глубокое чувство потери и горя. Очевидно, что его безумное желание продлить отношения посредством убийства было обречено на провал, и каждый раз он видел доказательства своих неудач и подтверждение тому, что он до сих пор один. Он постоянно употреблял слово «потеря», когда говорил о последствиях убийств, но никто не обратил на это внимания.

Психиатры хотели обследовать Дамера (и большинство из них, кажется, записывали все, что он говорит, не беспокоясь о том, зачем он это делает), в то время как он нуждался в их помощи. Они слушали Дамера, замечали, проявляли к нему внимание. Но их беседы с ним являлись своего рода суррогатными отношениями, ограниченными как временными рамками, так и обязательствами, хотя и это было лучше, чем ничего.

Неизгладимое впечатление оставил еще тот факт, что ни один свидетель-эксперт не осмелился признать, что в чем-то не уверен. Если бы хоть один из них сказал: «Я не знаю», это стало бы яркой демонстрацией того, как сложно понять поведение человека, и облегчило бы задачу присяжным, потому что они могли утешиться этим, оказавшись в затруднительном положении. Они бы подумали, что не знать чего-то – это нормально и что их собственные заблуждения не заслуживают осуждения.

Все ждали важного человека из Калифорнии, доктора Пака Дитца, который давал показания во время судебного заседания над Хинкли в связи с покушением на президента Рейгана и стал известен благодаря своей репутации порядочного человека. Однако ждать пришлось целый день, поскольку доктор Дитц не хотел ехать в Милуоки в свой день рождения, и в это время обвинение вызвало несколько свидетелей, которые не были экспертами по данному делу. Вызвали двух начальников Дамера на шоколадной фабрике «Амброзия», менеджера банного клуба «Единорог» в Чикаго, полицейских, которые арестовывали его за правонарушения до 1991 года, человека, чистившего ему ковер, и менеджера многоквартирного дома, в котором он проживал, Сопу Принсвилла. От него мы неожиданно получили странную крупицу информации: Джеффри Дамер произвел на него такое впечатление, что однажды он даже подумал о том, что с ним можно заняться бизнесом в сфере недвижимости.

В течение нескольких дней в зале для прессы ходили слухи, что Пак Дитц записал многочасовые беседы с Дамером на видеокассету и намеревается показать их в суде. В отсутствие присяжных Бойл яростно утверждал, что подобные беспрецедентные действия подорвут прерогативу защиты решать, будет ли обвиняемый сам давать показания, – фактически это сделало бы его свидетелем против собственной воли. По мнению мистера Макканна, это дало бы присяжным возможность понаблюдать за уровнем интеллекта этого человека после того, как защита выставила его в суде «полным идиотом». Судья Грэм запретил показывать записи видеокассет; учитывая, что все судебное заседание и так транслировали по телевизору, суд принял самое мудрое решение из возможных.

Доктор Пак Дитц явился для дачи свидетельских показаний в среду, 12 февраля. Сразу стало ясно, почему его оставили напоследок: вокруг Дитца витала аура неоспоримого мастерства. Он был бдительным, дотошным, привередливым, точным, готовым терпеливо справляться со своей задачей и объяснять сложные концепции необразованным слушателям. Он был достаточно опытен и давно усвоил: если хочешь, чтобы люди хорошо тебя поняли, нужно говорить медленно, используя простые слова. С этой целью доктор Дитц давал показания так, словно диктует стенографисту, и делал паузы между предложениями, чтобы убедиться, что присяжные его поняли. Также он оказался единственным свидетелем, который честно отвечал на вопросы присяжных вместо того, чтобы рассматривать человека, задавшего ему вопрос. Присяжные стали его аудиторией, и именно им он решил посвятить свою лекцию.

Доктор Дитц производил впечатление, словно он единственный человек в стране, который может разрешить их дилемму, поскольку имел дело с экстремальными примерами поведения всю свою профессиональную жизнь и обучал других психиатров в этой области. Теперь он был профессором Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, но до этого учился в Гарварде и Вирджинии, изучал право, а также психиатрию, и трудился так, словно был «женат» на своей работе. Однако он выглядел как хладнокровный ученый, боковой арбитр на периферии жизни, а не нападающий в центре. Журнал «Нью-йоркер» однажды резко назвал его «чопорным».

Майклу Макканну вряд ли было необходимо задавать ему какие-то вопросы. Было странно наблюдать, как прокурор стал лишним, как школьник, которого выгнали из класса. Очевидно, Дитц составил для него комментарии, и ему оставалось только их прочитать.

С самого начала доктор Дитц дал понять, что не будет высказывать идеи, имеющие множество интерпретаций:

– Дамер пошел на многое, чтобы побыть наедине со своей жертвой, – сказал он, – и чтобы при этом никто их не видел.

Можно подумать, что подобная мысль слишком очевидна и не заслуживает статуса громкого заявления; в конце концов, ни один убийца не хочет иметь свидетелей. Но доктор Дитц считал, что это важная информация. Далее он перечислил все факты, по которым можно было утверждать, что подсудимый заранее продумывал преступления (совершал убийства только по выходным, заранее готовил таблетки), так он пытался доказать, что Дамер является не импульсивным убийцей, а расчетливым преступником, которому приходилось напиваться, потому что сам акт убийства был ему неприятен.

– Если бы на него действовало принуждение, ему не пришлось бы употреблять алкоголь, чтобы убить человека. Он употреблял алкоголь, чтобы перестать себя сдерживать, чтобы совершить преступление, которое он предпочел бы не совершать.

Затем свидетель продолжил объяснять, что именно имеется в виду под устрашающим словом «парафилия», используя настолько простые термины, что почти каждый был благодарен ему за это. Парафилия представляет собой «малую часть нормального поведения во время ухаживания», поскольку все мы любим смотреть на объект своей привязанности, звонить ему, прикасаться к нему, хвалить; парафилическими искажениями подобных здоровых действий являются вуайеризм, телефонная скаталогия (т. е. звонки непристойного содержания), фроттеризм и эксгибиционизм. Подобное гипертрофирование здоровой активности недопустимо в нашем обществе, и поэтому такие отклонения классифицируются как парафильные расстройства. Подсудимый страдал от трех таких расстройств – некрофилии, фроттеризма и парциализма.

Признавая то, что парафилия не является делом личного выбора («мы не можем выбирать то, что считаем сексуальным»), Дитц настаивал на том, что мужчина, страдающий этим расстройством, все еще способен решать, поддаваться ли ему парафилическим побуждениям или нет.

– Большинство парафилов никогда не действуют в отношении своей парафилии преступным путем. Парафил так же, как и любой другой человек, свободен выбирать, совершать ли ему преступление, чтобы удовлетворить свои желания. Парафилия является не более чем мотивом того, что человек хотел бы сделать. Если вы говорите, что на парафилов действует принуждение, тогда вы должны признать, что все мы вынуждены хотеть того, чего мы хотим.

Эта обезоруживающая точка зрения была дьявольски хорошо сформулирована. Однако она сильно противоречила экспертному мнению специалистов в области сексологии, но никто не стал оспаривать позицию Дитца в этом вопросе. Джон Мани писал о «парафильном диссоциативном состоянии», которое представляет собой бегство от нормального, здорового сознания к измененному, во время которого «человек может заниматься деятельностью, которая кажется целенаправленной и добровольной, в то время как на самом деле она автоматическая и непроизвольная». Подобное диссоциативное состояние проявляется эпизодически и пароксизмально (т. е. похоже на эпилептический приступ) и не имеет никакого отношения к выбору. Дамер называл это своим «настроением» или «темной стороной», говоря о тех ситуациях, во время которых он действовал на автопилоте (до 22 июля 1991 года, когда произошел некий сбой). Но доктор Мани сказал еще кое-что. По его словам, парафилия – это заболевание мозга, «вызванное неправильным функционированием его собственных химических процессов»[80]. Доктор Дитц не только об этом не упомянул, он в принципе не обратил на данное утверждение никакого внимания.

Свидетель рассказал нам, на что пошел Дамер, пытаясь заставить мужчину остаться с ним, включая возможность замораживания всего тела. Он сказал нам то, что мы еще не слышали: Джефф подумывал пропустить электрический провод через отверстие в голове живого человека и воткнуть другой конец в розетку, чтобы посмотреть, сможет ли электрический разряд поддерживать его жизнеспособность. Дитц говорил об этом торжественно, с серьезным лицом. Чувствовалось, что любого, кто осмелится предположить, что подобные мысли не являются порождением здорового сознания, он сразу же заставит замолкнуть.

Прежде чем доктор действительно начал давать показания по делу, он сделал два заявления, чтобы «проинструктировать» присяжных. По его мнению, Дамер не был садистом: «Он не пытал и принимал меры, чтобы предотвратить страдания». Зачем же он мастурбировал, держа в руках отрубленную голову? «Это стимулировало его воображение, он представлял живого человека, которому принадлежала эта голова, и это помогало его сознанию отказаться от мысли, что остальные части тела отсутствуют, а голова отрублена». Снова его голос был ровным, и вел он себя невозмутимо.

В течение следующих нескольких часов доктор Дитц перечислил все пятнадцать пунктов обвинения в убийстве, чтобы в каждом случае решить, отличал ли Дамер хорошее от плохого в момент совершения преступления и не свидетельствовали ли его действия о том, что он все-таки был способен подчиняться требованиям закона, если бы хотел. Это был бессовестный прием, цель которого заключалась в получении контроля над присяжными, поскольку именно на эти вопросы им предстояло ответить, когда они, выслушав все показания, закроются в своей комнате. Дитц фактически назначил себя их руководителем, так как не мог доверить им принятие решения без его участия, а вопросы, которые он задавал самому себе, походили на вопросы сотрудника правоохранительных органов, а не независимого психиатра.

Он предпринял несколько решительных попыток в своем намерении привести доказательства к верному заключению. Рассмотрим хотя бы один пример. Доктор Дитц рассказал, что Дамер встретил Мэтта Тёрнера в Чикаго и привез его домой в Милуоки; по его словам, тот факт, что он не убил этого мужчину в Чикаго, показывает, что он строил планы, а не действовал импульсивно. Дитц не принял во внимание очевидное – у Дамера не было квартиры в Чикаго. Они поехали в Милуоки, потому что он там жил. Точно так же доктор утверждал, что, просверлив отверстие в черепе Конерака, Дамер не показал свое безумие, а доказал, что действительно пытался создать зомби и, следовательно, был в здравом уме. Неисправимая глупость Дитца уже была знакома людям, которые слышали его показания ранее. Во время суда над Хинкли[81] он утверждал, что целью обвиняемого было произвести впечатление на кинозвезду Джоди Фостер, следовательно, попытка убийства президента Рейгана не была для него иллюзорна; «он совершил преступление, потому что делал это сознательно». Значит ли это, что он сумел произвести впечатление на мисс Фостер? Или это означает, что Дитц согласен с логикой сумасшедшего?

К концу дня, когда свидетель приступил к рассмотрению двух последних убийств, даже ему пришлось признать, что к этому времени Дамер едва ли был в состоянии подчинить свои действия нормам закона. Но он оправдал это тем, что преступник находился в состоянии алкогольного опьянения, а не страдал от какого-то психического заболевания.

В четверг, 13 февраля, мистер Макканн продолжил допрос доктора Дитца на странной оборонительной ноте. (Теперь я понял, для чего в конце каждого дня проводили пресс-конференцию. Вопросы, задаваемые журналистами, явно демонстрировали слухи, которые можно было обсудить и опровергнуть на следующий день. Похоже, никого не смутила эта вопиющая часть шоу.) Он сосредоточился на постановке двух понятий. Многие из своих замечаний Дитц предварял фразой: «Мистер Дамер поддержал мою концепцию…», из чего следовало, что сначала врач принимал решение и только после этого узнавал, согласен ли с ним ответчик. Теперь было важно показать, что в наводящих вопросах нет ничего плохого. Доктор Дитц заверил нас, что это лучшая техника из всех, которые он знал. По крайней мере он говорил честно; данная техника позволяет верить всему, что вам говорят (Lui beve tutto[82], – пробормотал скептически настроенный доктор Палермо).

Вторая задача Макканна состояла в том, чтобы избавить присяжных от любой мысли, что спроектированное Джеффом и украшенное человеческими черепами святилище каким-то образом может свидетельствовать о его безумии. Но Дитц настаивал на том, что данная идея не была безумной, потому что на самом деле Дамер не верил, что получит от святилища силу, а только подозревал, что с его помощью сможет войти в контакт с некой духовной силой. Другими словами, святилище являлось примером суеверного верования, а не плодом больного воображения.

Дитц пришел к выводу, что отклонения в сознании Дамера не оказали существенного влияния на его умственные или эмоциональные процессы. Любому, кто пожелал бы убедиться, что это далеко от беспристрастного взгляда на представленные в суде доказательства, не потребовался бы учебник по психиатрии. То, что его отклонение от нормы не являлось психическим заболеванием по законам штата Висконсин, действительно могло быть правдой; но то, что это никак не повлияло на его эмоциональные процессы, являлось полной чепухой.

Когда Джеральд Бойл встал для проведения перекрестного допроса доктора Дитца, он был заметно зол, но недостаточно подготовлен. Он не читал всех документов и заявлений Дитца и не обладал достаточной компетентностью, чтобы начать со специалистом спор о семантике слов. Однако он задал один очень важный вопрос, который поставил под сомнение всю суть аргументов доктора Дитца. Если бы, как утверждает доктор, только алкоголизм был виновен в том, что Дамер оказался не способен контролировать свое поведение в течение последнего месяца перед арестом, и не было психического заболевания, которое этому способствовало, продолжал бы он убивать, если бы перестал употреблять алкоголь до того, как познакомился с Трейси Эдвардсом? Дитц долго молчал, раздумывая, к чему приведут его слова, но так и не смог дать удовлетворительный ответ. К тому времени все в зале суда понимали, что Дамер продолжал бы совершать убийства, если бы его не остановили. Если же им двигало не психическое заболевание, то тогда что?

В тот вечер, когда доктор Дитц закончил давать показания, Джеффри Дамер задумался.

– Может, он прав, – заметил он. – Возможно, я мог бы все это как-то остановить.

Но ни один человек на суде не подсказал, как же можно было это сделать.

Глава 10

Святилище

Заключительные речи в американском судебном процессе – это традиционные моменты театрального величия, когда двое юристов переходят от доказательств к фактам и начинают открыто обращаться к эмоциям. Они косвенно указывают присяжным на то, что те смогут достичь истины не только с помощью интеллекта; что есть и другой путь: через чувства, интуицию и жалость, путь, который может оказаться столь же верным. Они говорят о том, что присяжные выслушали все доказательства и теперь должны взвесить в уме важность всех представленных фактов. Но просят забыть на мгновение эти факты и прислушаться к зову своего сердца.

В результате адвокат и прокурор могут явить образец цицероновского ораторского искусства в стремлении поколебать, соблазнить, убедить каждого из присяжных увидеть больше, чем весь коллектив в целом. Именно во время заключительной речи Кларенс Дэрроу, вероятно, лучший адвокат двадцатого века в Америке, достиг вершин красноречия и углубился в пучину юридических терминов, когда упоминал несколько исторических вердиктов. Заключительное слово также угрожает оратору тем, что во время речи он может явить зрителям свои подлинные чувства и случайно показать, какие из них прежде были ложными, а также невольно открыть всем, какие доказательства являлись сфабрикованными. Здесь может помочь только честность. Во время судебного заседания над Дамером было представлено и то и другое: Джеральд Бойл, который понимал проявление человеческих слабостей, но также осознавал и ущерб, нанесенный лишь ради того, чтобы один человек получил желаемые эмоции, и Майкл Макканн, который с ужасом смотрел на зло, совершенное тем же человеком, и боялся, что он уйдет безнаказанным.

Когда пришло время произносить речь, первым заговорил Бойл. Он встал за кафедру перед присяжными и суровым голосом попросил их пристального внимания.

– Я играю три роли, – сказал он. – Судебного исполнителя, защитника своего клиента, а также помощника в принятии решения.

Затем, слегка двинувшись в их сторону, он заявил:

– Это будет важнейшее решение в жизни почти каждого из вас. Мы все дали клятву, и никто не собирается ее нарушать, так что мы можем быть уверены, что правосудие свершится.

Из двух вопросов, которые они должны были разобрать, первый уже вопросов не вызывал, поскольку почти все врачи согласились с тем, что это психическое заболевание; единственное, что им предстояло решить, – это вопрос соответствия. Бойл начал поистине жутко изображать состояние страданий и отчуждения, тонко пытаясь заставить присяжных поставить себя на место Джеффри Дамера и признать, что, как и он, Бойл, они сбиты с толку.

– Хотели бы вы в пятнадцать лет проснуться с фантазией о том, как вы занимаетесь любовью с мертвым телом? Кто пожелает подобное любимому человеку? Кому расскажет подобное? Рассказали бы вы об этом своему отцу? Своей матери? Своему лучшему другу? Я не знаю, как на человека действует парафилия, но никто из нас даже не может представить себе те фантазии, которые одолевали ребенка четырнадцати-пятнадцати лет. Я не смог бы стать Дамером ни на один день.

– Когда ваше сознание пришло в состояние угнетения и осталось в таком состоянии, вы не сможете справиться с этим, пока что-то это состояние не изменит, – продолжал Бойл. – Ему было очень одиноко. У него отсутствовала сила воли. Он был настолько слаб, что не мог остановиться. Он словно поезд без тормозов, который несется вниз по дороге безумия, набирая обороты, еще и еще, и останавливается только тогда, когда врежется в бетонный забор или в другой поезд. И, слава богу, этот поезд врезался, когда Трейси Эдвардс сумел выбраться к чертовой матери из этой комнаты.

– Вы знаете, что произошло. Он сдался. Он стал беспомощным в собственном сознании. И я утверждаю, что надо быть слепым, чтобы отказаться принять неоспоримый факт: его поведение настолько вышло из-под контроля, что он уже не мог подчинить его своей воле. Ни один человек на земле не мог бы совершить что-то более ужасное, чем то, что сделал он. Но никто не может быть более достойным осуждения, чем этот человек, если он находится в здравом уме. Никто. В такой ситуации он – само воплощение дьявола. Но если он болен – если он болен, – тогда он не дьявол.

Это было впечатляющее представление, цель которого наконец-таки заключалась в том, чтобы очеловечить Джеффа Дамера и вытащить его из трясины мистификаций, в которую его погружали в течение трех предыдущих недель. В суде сложилось впечатление, что Бойл достиг своих целей: совершить хотя бы попытку идентификации этого человека как личности и выдвинуть идею о том, что в конце концов Дамер сошел с ума. Даже одной из этих целей было достаточно.

Когда Майкл Макканн поднялся для заключительной речи (судья Грэм ограничил его по времени, дав два часа, как и Бойлу), он знал, против кого сражается, так как сразу попросил присяжных не путать ответчика с его адвокатом.

– В этом зале суда – убийца, – сказал он, презрительно ткнув пальцем в Дамера. – Он пытается уйти от ответственности за преступления, в которых уже признал себя виновным.

Большинство экспертов упустили из виду одну очевидную вещь, утверждал Макканн, а именно то, что человек убивает, потому что испытывает злость, ненависть, негодование, разочарование или гнев. Доктор Палермо сказал, что Дамер скрывает все это. Не позволяйте ему скрыть это от вас.

– Я хочу сказать вам, с кем я себя идентифицирую, – произнес мистер Макканн.

Он начал поднимать портреты жертв один за другим и показывать присяжным, при этом в зале суда все громче был слышен звук ругани и проклятий.

– Не забывайте Стивена Туоми, который погиб в отеле «Амбассадор», где находился вместе с обвиняемым. Не забывайте пятнадцатилетнего Доксатора, который попался на удочку обвиняемого. Не забывайте Ричарда Герреро, погибшего от рук обвиняемого… – и так далее по списку.

– Не забывайте Эрнеста Миллера, которого зарезал подсудимый, потому что тот приходил в сознание… Не забудьте про Кертиса Страутера, которого задушил подсудимый… Не забудьте про Джереми Вайнбергера, который боролся за жизнь в течение полутора дней, прежде чем погиб от рук обвиняемого.

Это произвело сильнейшее впечатление на его слушателей, особенно когда Макканн еще и начал показывать детали убийств. С помощью резких движений руками и злобной гримасы он изобразил, как затягивает кожаный ремешок на чьей-то шее. Он заставил присяжных посмотреть на подсудимого, сказав при этом, что мужчину «задушили теми же руками, которые вы видите на этом столе». Он опроверг высказывание о том, что Дамер проявил доброту, усыпляя жертв, прежде чем их убить. С надрывом в голосе он произнес: «Пожалуйста, не применяйте наркотики, пожалуйста, дайте мне хотя бы шанс побороться за свою жизнь». Наконец, воспользовавшись приемом, который можно назвать неприличным, он сказал присяжным:

– Чтобы задушить человека, нужно пять минут. Попробуйте сделать это в зале для обсуждения. Идите, попробуйте.

Люди умирали только для того, чтобы Дамер мог несколько дней получать сексуальное удовлетворение. Это цена того, что он перестал себя контролировать.

– Ваша жизнь, вся ваша жизнь зависит от того, захочу ли я утолить свои сексуальные желания.

Макканн закончил, пытаясь с достоинством воззвать к здравому смыслу.

– Не позволяйте ему себя одурачить, – сказал он. – Он обманул полицию в городе Бат, штат Огайо. Он обманул полицию города Вест-Эллис. Он обманул полицию Милуоки. Он обманул множество людей, в том числе судью, который назначил ему испытательный срок за сексуальное насилие. Пожалуйста, пожалуйста, не позволяйте этому смертоносному убийце обмануть и вас.

Последнее слово было за Джеральдом Бойлом, который высказал короткий протест, предложив присяжным представить себя родителями такого человека, как Джефф Дамер. Его настоящий отец сидел в это время сзади. На этой тревожной ноте и было закрыто дело № F912542, штат Висконсин, против Джеффри Л. Дамера.

Судья Грэм зачитал все пятнадцать пунктов обвинения, используя интонацию как во время церковной литургии. Складывалось впечатление, что кого-то собираются похоронить. Затем он проинструктировал присяжных, напомнив им, что они не должны рассматривать заключительные речи адвоката и прокурора как доказательства. Если говорить о подобных делах, особенно следует выделить четыре пред- писания:

Вы не связаны медицинскими терминами, определениями или выводами относительно того, что является или не является психическим заболеванием.

Вы не обязаны считать, что человек страдает психическим заболеванием, только по той причине, что он мог совершить преступное деяние, потому что данное деяние кажется вам противоестественным или слишком серьезным, а также потому, что отсутствует мотив для совершения подобного преступления.

Психическое заболевание – это ненормальное, нездоровое состояние сознания, которое существенно влияет на умственные или эмоциональные процессы.

Аномалия, которая проявляется только в результате неоднократного преступного или иного антиобщественного поведения, не является психическим заболеванием.

Последнее из них включили в список из-за ошибочного понимания положения, сформулированного в 1965 году, которое не было расширено и дополнено должным образом. Как указано в восьмой главе, положение, касающееся «неоднократного преступного или иного антиобщественного поведения», было предназначено для того, чтобы психопатических преступников не считали невменяемыми, но в этом случае ничто не защищало людей, действительно страдающих от психопатических расстройств. Из этого следует, что данное положение не следовало включать в список предложенных инструкций, потому что благодаря ему можно было сделать вывод, что повторяющееся парафилическое поведение не может являться признаком психического заболевания, тогда как в законе не было никаких оснований для этого, ведь оно действительно влияет на психические или эмоциональные процессы. Данная ошибка предполагала появление реальной возможности для того, чтобы присяжные выбрали неверное направление, но мы не знаем, обратили они на это внимание или нет.

Присяжные ушли на совещание в пятницу, 14 февраля, и ожидалось, что обсуждение займет все выходные. В итоге в субботу утром мы уже получили известие о том, что приговор вынесен. Поспешно созвали суд, и в 16:10 присяжные заняли свои места. Староста передал пятнадцать листков бумаги, по одному на каждый пункт обвинительного заключения, и судья Грэм зачитал ответы на два вопроса, представленные на данном листе. Первый вопрос: страдает ли подсудимый психическим заболеванием? Только в случае утвердительного ответа на этот вопрос можно было ответить на второй вопрос.

В ответе на вопрос о первой жертве говорилось, что Джеффри Л. Дамер не страдает психическим заболеванием. Двое присяжных заявили о том, что не согласны с этим. Когда судья перевернул страницу и зачитал решение по второй жертве, атмосфера в переполненном зале суда была тихой и напряженной. Вердикт звучал точно так же, и снова двое оказались с этим не согласны. Так было и по поводу следующих трех пунктов обвинения. Когда дело дошло до смерти Эдди Смита в пятом пункте, его сестра Тереза застонала от облегчения и всхлипнула. Десятый пункт был связан со смертью Тони Хьюза, по нему вынесли аналогичный вердикт. Миссис Хьюз опустила голову и тихонько заплакала. Изменится ли что-нибудь до конца оглашения приговора? Когда зачитали последний вердикт, связанный со смертью Джозефа Брейдхофта, представители общественности радостно зашумели, а родственники жертв начали обнимать друг друга. Между тем с каждым вердиктом Дамер выглядел все более поникшим. К концу чтения его изоляция от остальной части социума стала всеобъемлющей.

Лайонел и Шари с каменным выражением лица сидели на своих обычных местах в конце зала. Сразу после вынесения последнего приговора они ушли. Через минуту ко мне подошел потрясенный Лайонел.

– Это просто бессмысленно, – пробормотал он. – Просто бессмысленно.

Суть приговора заключалась в том, что доктор Дамер произвел на свет чудовище.

Судья Грэм публично поблагодарил координатора по работе с представителями СМИ Дэна Патриноса, секретаря Вики и стенографистку Мэри («Как долго вы здесь проработали, Мэри? Двенадцать лет?»). Все это неприятно походило на церемонию вручения премии «Оскар», и мне вспомнился момент на суде, когда он на плохом немецком поздравил одного из присяжных с днем рождения. Свою работу судья завершил ораторской речью, посвященной Милуоки. «У нас существует система правосудия, непревзойденная нигде в этой стране». Окончательное вынесение приговора отложили до понедельника, 17 февраля.

В понедельник утром нам пришлось присутствовать при еще одном принятом в Америке ритуале, одновременно варварском и трогательном. Подсудимого, ныне осужденного, одели в оранжевую тюремную форму, чтобы он мог последний раз явиться в таком виде перед всем миром, а родственников каждого убитого им человека пригласили выступить в суде в его присутствии, из-за чего он должен был начать скорбеть или злиться. Целью этого неприятного действия, скорее всего, является возможность повлиять на судью еще до того, как он вынесет приговор, и не дать ему проявить снисходительность перед лицом настолько большого горя. В этом смысле подобная практика является прямым вмешательством в процесс свершения правосудия, а также демонстрацией боли, и удивительно, что с этим до сих пор приходится считаться.

Грубое средневековое зрелище привело к печальным последствиям.

– Эдди Смит пытался стать Джеффри Дамеру другом, – сказал его брат, – и в результате он лишился жизни.

Глядя прямо на Дамера, родственник Эрнеста Миллера проговорил:

– Ты забрал у него жизнь, как вор в ночи.

Миссис Ширли Хьюз выглядела крайне величественно:

– Приятно тебе знать, что я не могу ничего с этим поделать? – спросила она убийцу своего сына. – Теперь весь мир узнает, насколько ты отвратительный человек.

Вспомнив о сыне, которого она потеряла, миссис Хьюз подняла три пальца, показав жест на языке глухонемых, который означал: «Я тебя люблю». Бабушка Кертиса Страугтера сказала Дамеру: «Ты чуть меня не уничтожил. Но я не позволю тебе это сделать. Я справлюсь». Сестра Ричарда Герреро назвала его «diablo puro»[83], а мать Дэвида Томаса – «подлым коварным человеком»; она расплакалась, и ее пришлось увести. Когда сестра Эррола Линдси в истерике бросилась к Дамеру через весь зал, пытаясь таким образом на виду у всего мира выразить свою злость, которую она к нему испытывает, судебные приставы остановили ее и, странным образом сменив роли, были вынуждены защищать уже Дамера. Именно тогда судья Грэм положил конец этому мучительному фарсу.

Джеральд Бойл заявил, что Дамер желает сам выступить в суде. Он сделал заявление, которое отчасти было составлено представителями защиты, отчасти действительно отражало его чувства. Все слушали его молча.

– Ваша честь, теперь все кончено, – сказал он. – Мне так плохо из-за того, что я сделал с этими бедными семьями, и понимаю их заслуженную ненависть… Я беру на себя всю вину за то, что я совершил… Я причинил боль своей матери, отцу и мачехе. Я очень их люблю. Надеюсь, они обретут тот же покой, который я ищу. Коллеги мистера Бойла, Венди и Эллен, оказали мне неоценимую поддержку, помогая пережить худшее из всего, что могло со мной произойти.

Он поблагодарил Бойла за то, что тот взялся за это дело и помог во всем разобраться.

– В заключение хочу сказать, что надеюсь, что Бог меня простит. Я знаю, общество никогда меня не простит. Обещаю, что буду молиться каждый день, чтобы заслужить их прощение, когда уйдет боль, если это вообще когда-нибудь произойдет. Я видел их слезы, и, если бы мог прямо сейчас отдать свою жизнь, чтобы вернуть их близких, я бы это сделал. Мне очень жаль.

Дамер вернулся на свое место, чтобы дождаться приговора. Однако случилось еще кое-что интересное. Судья Грэм взял на себя ответственность и рассказал нам, в чем, по его мнению, заключались мотивы убийцы. Эта информация, с одной стороны, была необоснованной, а с другой – саморазоблачительной. По мнению судьи, Дамер ненавидел себя за то, что был гомосексуалом, и пытался уничтожить проявления гомосексуальности, когда видел их в себе и в других людях. Это мнение не высказывал никто, кроме доктора Палермо, мнение, которое некоторые считали пустым и поверхностным.

По двум первым пунктам обвинения Джеффри Л. Дамер был приговорен к пожизненному лишению свободы плюс еще десять лет, причем исполнение приговора должно проходить последовательно. По оставшимся тринадцати пунктам обвинения предусматривалось наказание в виде пожизненного заключения без права на условно-досрочное освобождение, пока осужденный не проведет в тюрьме семьдесят лет; исполнение приговора также должно проходить последовательно. Это означало, что теоретически заключенный должен отсидеть в тюрьме как минимум девятьсот лет.

Лайонел и Шари Дамер попросили о десятиминутной личной встрече со своим сыном, прежде чем его уведут, и Грэм разрешил провести ее в кабинете судьи. Они обнялись и стояли так какое-то время. Дамера сразу же доставили в исправительное учреждение в Портедж, расположенный в северной части штата Висконсин, и директор учреждения получил на следующий день почти двести запросов от авторов и экспертов по психическому здоровью, желающих взять интервью. Также в ближайшие дни незнакомцы со всего мира пришлют ему множество хороших пожеланий.

* * *

Чему же в конечном итоге научила нас, зрителей, эта одиссея? Она предоставила достаточно возможностей проникнуть в человеческую психику, но, возможно, зал суда – не самое подходящее для этого место. Правила судебного процесса не позволяют никому выходить за рамки очевидных вещей, и даже психиатры, назначенные судьей и вызванные другими участниками процесса, оказались связаны этими ограничениями. Действительно жаль, что так произошло, потому что искусство психиатрии было единственным путем к пониманию тех граней в поведении Дамера, которые являлись скрытыми даже для него самого и которые нужно было изучить. Ограничившись определением «вменяемости» и вопросом уголовной ответственности, психиатры столкнулись с трудностями из-за того, что их вовлекли в судебный процесс. И все же ключи к разгадке были связаны с явлением каннибализма (или некрофагии – поедания человеческой плоти) и с часто повторяемым намерением Дамера создать святилище, которое украшено останками убитых им людей. Здесь мы видим примитивную духовность, которая корнями уходит в самые истоки человеческого общества.

Психология и ее практическое ответвление, психиатрия, далекие от разоблачения религиозных верований, подтверждают, что по сути человек – это духовное существо. Та часть Джеффри Дамера, о которой не упоминали в суде, и являлась зарождающимся в нем мистицизмом.

Обсуждая каннибализм, важно помнить, что мы говорим о деятельности человека, об одной из многовековых практик, от которой мы успешно отказались в процессе развития цивилизации. Описать человека, который ест людей, с помощью таких выражений, как «зверь» или «бесчеловечное существо», – значит утверждать прямо противоположное истине, поскольку некоторые другие виды придерживались этой практики так же долго и систематически, как и мы. Как провокационно выразился Моррис Карстерс, «если отказ от каннибализма воспринимается в качестве критерия культурного прогресса, то многие виды животных превосходят человечество, потому что у них отвращение к каннибализму является врожденным и не требует изучения»[84].

Это первобытное побуждение, таящееся в глубине человеческого разума, может демонстрироваться с помощью бессознательных отголосков во время детской игры. Родители играют с детьми на раннем этапе их развития, и малыши встают на четвереньки, притворяясь животными, которые хотят съесть взрослых. Ребенок радостно восклицает: «Я волк» или «Я лев». Родителям не кажется странным, что дети проявляют привязанность, обещая их съесть, поскольку инстинктивно осознают, что представления ребенка о еде и любви неразрывно связаны. Здесь на первое место выходит начальная «оральная» стадия сексуальности, когда проявления любви и силы человек демонстрирует через рот[85]. Более того, ребенок никогда не забудет данный этап своего развития, пронеся его в глубине сознания через всю свою жизнь («Я так сильно люблю тебя, что готов съесть»), и этот этап еще будет проявляться в квазиканнибалистических сексуальных практиках в виде нежных укусов и орального секса. Взрослый, который предпочитает оральный секс другим сексуальным переживаниям, показывает свою инфантильную потребность в питании, желание воссоздать момент материнства. (В таком случае вполне разумно предположить отсутствие материнской заботы во младенческом возрасте, но это не имеет значения; в данном случае важно то, почему проявляется эта потребность, а не как именно это происходит.)

Ужас, вызванный неприкрытым каннибализмом, хорошо проиллюстрирован в фильме Теннесси Уильямса «Внезапно, прошлым летом», когда Себастьяна Венейбла, которого играет Монтгомери Клифт, преследует и окружает на пляже группа подростков. Они валят его на землю и набрасываются сверху, и, только когда он высовывает руку из гущи схватки, вы понимаете, что они пожирают его живьем. Жестокое неумолимое солнце, невыразительные взгляды парней, тревожный саундтрек в виде ритмичных племенных металлических звуков и, прежде всего, повествование недоверчивого зрителя (лучшая роль Элизабет Тейлор за всю ее карьеру) передают стихийную жестокость этой сцены. Глядя на это, человек испытывает смешанные чувства: отвращение и практически не осознанное восхищение от того, что подобное может произойти, – такое восхищение и есть слабый отголосок бессознательной памяти человека.

Мы в долгу перед различными научными дисциплинами за наши современные представления о том, что происходит на поверхности нашего сознания. Юнг, как известно, изучал сочетание мифологии и психологии, признавая мифы театром бессознательного, а Фрэзер проследил историю развития духовных чувств в человеческих сообществах. Культуры и ритуалы процветали среди людей нашего вида примерно пятьсот тысяч лет, причем в самых примитивных из них умиротворяли или защищали духов, населявших эмпирический мир. Частью более развитой духовности стала вера в то, что можно заполучить характер и отдельные качества сильного врага, поедая его части, а по мере развития полномасштабных религий развивалась также идея о том, что можно обрести духовность, буквально съев божество.

В современном цивилизованном обществе каннибализм является строгим табу и, как мы видели, допускается только под видом детской игры. Но так было не всегда, и в некоторых обществах, отличных от нашего, все иначе. Примеров достаточно. Представители племени басуто вырезали и немедленно поедали сердце убитого врага, думая, что таким образом наследуют его доблесть. Некоторые племена Южной Америки съедали сердца вторгшихся к ним испанцев, а индейцы сиу превращали сердца завоевателей в порошок, который затем глотали. Некоторые племена охотников за головами[86] едят или высасывают мозги жертв, а зулусы привыкли думать, что, поедая лоб и брови врага, они могут приобрести способность оставаться непоколебимыми перед постигшими их невзгодами. Если в Новой Зеландии воин убивал вождя, он доставал глаза и глотал их, полагая, что таким образом сумеет переместить душу вождя в свое собственное тело[87].

В разговоре с Джудит Беккер Джеффри Дамер сделал одно важное замечание: «Может, я родился слишком поздно, – сказал он. – Может, я был ацтеком». Дамер упомянул об этом после того, как рассказал, что снял скальп с Энтони Сирса, но данное утверждение имеет другое значение. Известно, что ацтекские жрецы извлекали из тела живое сердце. Пытаясь объяснить случаи каннибализма, Дамер произнес: «Полагаю, что каким-то странным образом это заставило меня чувствовать, что они являются даже большей частью меня, чем я сам».

Вера в то, что после поедания врага или бога он станет его «частью», является настолько древней или глубокой, что странным образом проявляется в религии. Поедая тело божества, дикарь ассимилировал его силу и духовность, иногда буквальным образом. Если это был бог кукурузы (а таких богов было много), то его земным телом являлась кукуруза, которая в прямом смысле давала человеку некоторую силу. Если это был бог винограда, то виноградный сок считался его земной кровью, наделявшей выпившего ее человека дополнительной силой. «Распитие вина во время ритуалов бога виноградной лозы, похожего на Диониса, не является актом разгула, это торжественное таинство»[88]. Точно так же считалось, что Дионис иногда появлялся в образе быка, и на праздниках, посвященных Дионису, люди ели сырое мясо и верили, что поглощают части своего бога.

Все это соотносится с основной религией, которая в настоящее время господствует в западном мире. Христианство унаследовало этот основной языческий принцип, и когда Христос призывал своих последователей есть его плоть и пить его кровь, он просто следовал уже существующему прецеденту. Так примитивный каннибализм перешел в мистический ритуал причастия в христианской литургии. Когда причащающийся берет облатку и вино, этого недостаточно, чтобы он поверил, что ест плоть и пьет кровь. Доктрина претворения прямо заявляет о том, что в момент Святого Причастия хлеб и вино буквально являются телом и кровью Христа. Таким образом, истинный христианин должен быть каннибалом, иначе он просто лицемер или еретик. И почтение, с которым поклоняющийся ест эту плоть, как раз таки представляет собой акт любви.

Христианство показывает свое языческое происхождение даже в иконографии, когда Христа изображают распятым на кресте, а святых – пронзенными стрелами или выпотрошенными. Все это родилось из примитивных побуждений. Джеффри Дамер вырос, глядя на эти изображения, которые считались символом высочайшего блага и, тем не менее, были связаны с опасной двойственностью, поскольку на них накладывалась присущая лютеранству строгость. Ожидалось, что он впитает христианскую веру, но в то же время будет отрицать ее языческие проявления, которые лишают эту религию света и истории. Большинство чистокровных итальянцев и испанцев не испытывает затруднений с вопиющим насилием и сексуализацией христианских образов, поскольку они принимают языческие элементы их церкви. Эти народы являются частью природы, они близки к Земле и ее истокам и прочно связаны со своими далекими жестокими первобытными предками. Они представляют собой преемственность, а их Церковь эту преемственность провозглашает. Однако лютеране, жители холодного севера, не склонны просто относиться к подобным вещам, их оскорбляют постоянные проявления язычества у католиков, и такие проявления дионисийской природы они осуждают. Языческим устремлениям Джеффри Дамера препятствовали его собственные противоречия, двойственное понимание религии; возможно, ему пришлось придумать свою веру, чтобы в этом разобраться.

То, что может случиться с таким человеком, как Дамер, объясняется странным феноменом, который называется «психоз виндиго», который распространен среди некоторых племен североамериканских индейцев, особенно в Канаде. Его главная характеристика – навязчивое желание есть человеческое мясо.

Данное явление имеет религиозное происхождение. Индейцы верят в гигантского прожорливого монстра с ледяным сердцем, которого зовут Виндиго. Он ужасен, ненасытен и вездесущ. Если человек станет одержим духом виндиго, он будет вынужден убить и съесть своих собратьев, а поскольку существует суровое племенное табу на каннибализм, одержимый человек обречен на то, чтобы стать врагом себе подобным, подвергнуться остракизму и презрению. Нет ничего страшнее того, чем попасть в плен духа виндиго. Дети племени оджибва играли в игру, в которой один из них притворялся виндиго, а другие с криками бросались в укрытие; если бы он поймал ребенка, то притворился бы, что хочет его съесть. Здесь ясно проглядывает аналогия с нашей игрой в «призраков», а также наследие феномена демонической одержимости. Часто идущая вместе с ним вера в идею о «духовном помощнике», способном защитить человека от невзгод, напоминает древнегреческое представление о «демоне» – покровителе и наставнике.

Актуальность этого представления становится очевидна, когда психология начинает изучать природу племенного сообщества, следующего подобной вере. Это общество, которое больше всего ценит самодисциплину: оно запрещает внешне проявлять эмоции, причем речь идет не только о гневе, но и о радости; такое общество ценит выдержку и стойкость перед лицом жизненных неурядиц; то есть требует, чтобы человек умел подавлять в себе каждое естественное чувство, и неизбежным результатом этого становится острое чувство тревоги. Социальные правила этих племен неизбежно ведут к психическим расстройствам.

Мужчина-охотник в этом племени проводил дни в одиночестве. По сути, это был слабый и изолированный человек, который противостоял всем враждебным природным силам, в то время как его культура запрещала ему жаловаться на судьбу. Следовательно, он был вынужден искать взаимодействия с кем-то или чем-то еще, что существовало бы отдельно от него, но добиться этого можно было только при поддержке невидимого духовного помощника. Из этого следует, что все люди этого племени были разделены друг с другом, а стоицизм считался высшей добродетелью. Неудивительно, что результатом такой вынужденной обособленности часто становилось глубокое недоверие параноидально-шизоидного толка. Запрещались спонтанные проявления эмоций, крайняя сдержанность поощрялась. Полностью подавлялась потребность в привязанности, в результате чего люди становились замкнутыми и холодными. В подобных обстоятельствах относительно легко стать одержимым виндиго, так как дух запросто заполняет пустоту, на месте которой должен быть энергичный человек. В этом описании можно узнать Джеффри Дамера.

Первыми симптомами психоза виндиго являются склонность к резким перепадам настроения (проявление ранее подавленного состояния) и глубокая летаргическая депрессия. С приходом белого человека индейцам стал доступен алкоголь, который с легкостью высвобождал подавленные беспокойства и подозрения, и, выпив, депрессивный человек мог выплеснуть все эти чувства на свободу. Постепенно его начинали избегать, и впоследствии, когда он будет уже совсем изолирован от общества, ему придется уйти от соплеменников и отдаться духу виндиго. В конце концов, он сам может стать виндиго и выйдет из леса, чтобы убить и съесть соплеменников, компании которых он так жаждет.

Один такой случай произошел в 1879 году в провинции Саскачеван. Индеец племени кри по имени Быстрый Бегун отвел белых полицейских к могиле, которая была расположена рядом с его лагерем. В лагере были повсюду разбросаны человеческие кости, и оказалось, что Быстрый Бегун убил свою жену и съел ее, а затем заставил одного из сыновей убить своего младшего брата и расчленить его, после чего он также был съеден. Он признался, что убил своего маленького сына и тещу и приготовил из них еду. Все это произошло несмотря на то, что в лагере не было недостатка в обычных продуктах питания, следовательно, причиной каннибализма не мог стать голод. Быстрого Бегуна судили в Эдмонтоне. Он спросил, почему он там оказался, и судья ответил: из-за того, что он съел свою семью. «Можешь меня повесить, потому что я собираюсь убить гораздо больше», – произнес он. Он казался равнодушным, когда ему вынесли смертный приговор.

Признание Быстрого Бегуна напоминало признание Дамера – такое же подробное и добровольное. Он уже отстранился от действий, которые описывал. Приписывая каннибализм духу виндиго, который им овладел, в своем сознании он мог не считать себя ответственным за то, что сделал. У него не было альтернативы, он не контролировал ситуацию, он сдался виндиго. Люди, которые исследовали этот случай, пришли к выводу, что «глубокое влияние верований на поведение обладает определяющей силой»[89].

Нить, объединяющая разрозненные аналогии, например, языческий элемент в христианстве и интерес к духу виндиго, – это нить духовной силы, отвергнуть которую можно только на свой страх и риск, потому что она нуждается в постоянном контроле. Индейские племена ошибочно полагали, что смогут сдержать виндиго, строго контролируя свои эмоции; христиане также пытались справиться с дьяволом, сделав себя непобедимыми, защищенными от вторжений, но в итоге добились прямо противоположного результата. Когда дело доходит до использования христианами реликвий в надежде умилостивить божество и получить от него силу, мы вдруг узнаем, что движемся прямиком в мир Джеффри Дамера.

В Италии есть церкви, где алтари и стены украшают частями тела. Люди «предлагают» Богу ноги, руки, носы и тому подобное в уверенности, что он исцелит их, подарит им часть своей силы. К стенам базилики Святого Антония в Падуе прикреплены десятки фотографий людей, пострадавших или покалеченных в дорожно-транспортных происшествиях или каким-то другим образом, люди делают это в знак признания того, что Антоний спас их от чего-то значительно худшего. Богоматери часто приписывают спасение моряков, считая, что она вытащила корабль зубами, поместив его в безопасное место, или остановила ногой поток лавы с горы Этна. Исторически сложилось так, что для священных и божественных реликвий строились церкви, и, когда епископ Шалонский решил изъять святую пуповину Христа из своей церкви и бросить ее в огонь, весь город восстал против него. Существовала даже священная реликвия, которая представляла собой крайнюю плоть Христа, особенно почитаемая в Средние века.

Сила этих суеверий заключалась в том, что все они обещали силу, и люди верили, что праведники смогут извлечь из этого пользу. Было ли это бредовым мышлением? Ложная идея неверна фактически, бредовая идея же неверно приписывает чему-то силу. Если бы я утверждал, что медный чайник вращается вокруг Луны, эта идея, скорее всего, считалась бы ложной (хотя я мог продолжать упорно верить в нее и не замечать разумных опровергающих ее утверждений). Если бы я считал, что чайник опередит победителя скачек, такая идея явно считалась бы бредовой. Однако идея Джеффри Дамера о святилище бредовой не была. Святилище существовало. У него был черный стол, грифоны для его защиты, черепа для украшения и два скелета по бокам. Но сила, которую он мечтал от него получить, оказалась иллюзорной. Это было «место для медитации, где я чувствовал, что черпаю энергию из внешнего источника… Я пытался войти в контакт с духами».

Когда его спросили, какова цель или в каком направлении действует эта сила, он намеренно дал неопределенный ответ, и даже сказал одному доктору, что она может помочь ему заработать денег в сфере недвижимости. Я подозреваю, что он говорил несерьезно, но цель данного ответа – продемонстрировать бессмысленность заданного вопроса. Вы не можете допрашивать духов, не можете направить их энергию на достижение земных амбиций. Вы лишь смиренно выполняете их приказы. Вы призываете их силу и падаете ниц перед ее пульсирующим огнем. Послушание, а не манипулирование – вот ваша миссия. Дамер не говорил, что он будет делать с силой, дарованной ему через созданное им святилище, потому что сам этого не знал. А откуда ему было знать? Вся идея являлась заблуждением, абсурдом, плодом больного воображения. Но это было его больное воображение, и было невозможно исследовать его буквально. Вопрос был глупым и поверхностным, а ответ, который старательно записал, а затем сообщил доктор, банальным.

На совершенно другом уровне, уровне полного абсолютного безумия, святилище Дамера должно было стать его обителью экстаза, где он собирался «покинуть» свое бренное тело и стать одним из духов, которые хорошо его понимали. Они вполне могли быть духами убитых им людей, которые знали его лучше, чем кто-либо в этом мире, они являлись единственными людьми, которые знали его таким, каким он был на самом деле. Тот факт, что он пытался добиться этого посредством использования реликвий, связанных с сексом и убийствами, указывает на фундаментальную религиозность его верований, поскольку секс, убийства и уединенная медитация и есть части пылающего полотна религии. Японский мистик и писатель Юкио Мисима испытал свой первый оргазм, глядя на картину, на которой изображены муки святого Себастьяна в тот момент, когда его тело пронзили стрелы, и он застыл в экстатической позе. Мисима начал мечтать о расчленении молодых белых мужчин на большом мраморном столе (точно так же, как и стол Дамера, он играл роль своеобразного алтаря), после которого он съест части их тел. В 1970 году он совершил харакири, публично зарезав себя в штабе армии в Токио. Японцы не осмеливаются называть Мисиму сумасшедшим, потому что считают его своим величайшим писателем, но признают, что он совершил позорное самоубийство, поэтому предпочитают вообще ничего о нем не говорить. Но присущий ему мистицизм был явно порожден нарушенными эротическими религиозными верованиями, которые не классифицируются в кодификаторе психического здоровья; DSM – III-R не смогла помочь с постановкой диагноза Мисиме, так же как и не сумела дать определение заболеванию Джеффри Дамера.

Преступления Дамера дали ему возможность хоть и ненадолго, но обрести большую энергию, чем та, которая дается обычным людям с их простыми радостями. Из-за одержимости виндиго Дамеру пришлось избрать свой путь, непонятный человечеству, недоступный для всех остальных. Обычная жизнь не имела для него никакого смысла. Ему было отказано в обретении земного счастья. Его безумие возникло из-за потребности создать свой собственный момент блаженства, непохожий на чей-либо еще. Психиатр действительно не может попасть в этот закрытый, личный мир, а если и может, то должен обязательно избавить от него пациента. Обособленность убийцы является его единственной прерогативой, поскольку он обладает опытом, которого нет у нас. Цель доктора – вылечить его, сделать таким же, как все, лишить того единственного преимущества, которое заставляет его чувствовать, что он существует. Успешный психиатр – это своего рода убийца, потому что он убивает экстаз.

В пьесе Питера Шаффера «Эквус» рассказывается история молодого человека, который необъяснимым образом ослепил полдюжины лошадей в конюшнях, где он работал. Произведение основано на реальном событии, но Шаффер использует его, чтобы драматизировать конфликт между потребностью общества в мягком, удобном для него проявлении здравого смысла и потребностью человека в превосходстве. Мальчика осматривает психиатр Дайзарт, который поступает крайне жестоко и с помощью гипноза заставляет его заново пережить этот опыт с целью избавить молодого человека от этих воспоминаний. Затем он приходит в ужас от своего поступка.

«Он избавится от безумия, – говорит он. – Что дальше? Он будет чувствовать себя вполне нормальным! И что дальше? Вы что, думаете, его чувства можно взять и отклеить, как пластырь? И присобачить к другим объектам селекции? Взгляните на него! Я, может быть, сделаю из этого мальчика ревностного мужа, заботливого гражданина, поклонника абстрактного и унифицированного Бога. Но, скорее всего, я достигну лишь того, что превращу его в привидение!.. Дайте же мне рассказать вам о том, что именно я с ним сделаю! Я излечу сыпь на его теле. Уберу из его сознания раны, которые оставили летучие гривы. И, когда все будет сделано, я посажу его на мини-скутер и отправлю в нормальный мир, где с животными обращаются должным образом… Если повезет, его конечности станут такими же пластичными, как и продукция фабрики, на которую его почти наверняка отправят. Кто знает? Может быть, он найдет секс забавным. Натянуто смешным. Где можно слегка похрюкать от удовольствия. Растоптанного и засекреченного, и, разумеется, контролируемого. Можете надеяться, что на своей вилке он ощутит вкус одного лишь Мяса С Гарантией Качества. Однако я сомневаюсь, что он будет проявлять что-то похожее на страсть. Понимаете, страсть не может быть уничтожена доктором. И ее невозможно создать»[90].

Шаффер не предполагал, что нельзя убрать страсть из искалеченной души, что было бы вполне приемлемо для наивного конюха, который решил ослепить лошадей; он говорит, что, отобрав страсть, не сможет ничего дать взамен. По тому же принципу никто не думал о том, что необычная страсть Джеффри Дамера может иметь оправдани, и, более того, получить одобрение. Его совершенно справедливо изгнали из общества, и ни один молодой человек больше не станет жертвой его разврата. Но источник его принуждения устранен не был; психиатры осматривали его, пытались поставить диагноз, но не вылечили. И они его не знали. Сама мягкость, отсутствие красок и очертаний характера свидетельствуют о том, что его личность была полностью скрыта от всех. А единственные люди, которые знали его по-настоящему, мертвы.

У Дамера была единственная страсть, и оказалось, что она прямым образом связана с некрофилией. Святилище провозгласило бы эту страсть в неприкосновенной уединенности сознания Джеффри. Доктор Фридман считал, что создание святилища отвечает потребности иметь дома что-то художественное, декоративное и творческое, он не понимал его истинного значения. В конце концов, эстетическое чувство объективирует предметы; так и должно быть. Оно любит статичную, видимую, понятную, неподвижную стабильность. Потребность создавать красоту есть проявление некрофилии, потому что она стремится к покою, постоянству и контролю. Создатель красоты жаждет ее контролировать. В искусстве не бывает взаимности.

Святилище Дамера стало бы его творением, единственным, что он сумел бы создать за свое существование. Прекрасной работой, неразрывно связанной с мистическим абсолютом симметрии (как показывает его рисунок), и проявлением контроля в высшей его степени. Он знал все о красоте вещей, но эта красота не имела ничего общего с любовью, которую вдохнула в них жизнь. Сидя за столом наедине со своими реликвиями, он бы, наконец, начал контролировать свою жизнь, свой секс, свой мир, свое прошлое и получил бы власть над абсолютной красотой, которую видел в смерти. И те, кого он убил, не пропали бы даром и остались бы с ним навсегда – двенадцать черепов впереди, а скелеты Лейси и Миллера – по бокам. И тогда они бы стали его спутниками в мире духов, куда не сможет проникнуть этот огромный непостижимый и враждебный внешний мир. Да, он вынужден жить в этом мире, но был всего лишь невольным гостем среди его жуткого хаоса. Здесь же, рядом со своим святилищем, он наконец обрел бы свободу.

Когда-то его спросили – что такое это его святилище? «Это я», – ответил он. Его внутренняя девиантная сущность, его темная сторона. Поразительно, но это единственное место на земле, где он мог бы ощутить уют и покой, ведь нигде в этом мире не было подходящего для него места. «Если бы меня поймали через полгода, именно это бы они и увидели».

В компании мерцающих огней, благовоний, призраков и безмолвных ухмыляющихся черепов с пустыми глазницами Джеффри Дамер наконец обрел бы покой. Это было бы «то место, где я мог чувствовать себя дома».

Постскриптум

Безумие как оправдание

Кеннет Смейл, доктор философии

Стремясь оправдать подсудимого в рамках уголовного процесса тем, что он является сумасшедшим, адвокат пытается внести вопросы морали в правовую оценку виновности. Защита начинает строиться на понимании добра и зла, хотя это не те понятия, которые должны непосредственно разбираться участниками судебного процесса, во время которого решают, безумен ли подсудимый. Подобное явление возникает из общественного сознания, но управляется в рамках системы уголовного правосудия и исследуется с помощью профессиональных концепций в области психического здоровья. Психическое заболевание, умственный дефект, умственные способности и психиатрические диагнозы – слова, которые в таком случае вступают в игру.

Но сознательная ответственность – это не только вопрос морали, это также проблема разума и эмоций. То, что думает человек о своем поступке, может противоречить его эмоциональной реакции на преступление. Возмущение, которые высказывают жертва и общество, – естественное следствие социального беспорядка и хаоса, порожденного преступным насилием, но проявления гнева следует отложить до тех пор, пока не будет решен вопрос о безумии обвиняемого. Подсудимого могут освободить от ответственности за деяние, которое он фактически совершил, поскольку нельзя привлечь его к ответственности за поступок, в совершении которого он не отдавал себе отчета. В подобных обстоятельствах диагностика безумия может вызвать злость, но оправданный гнев не так-то легко направить на то, что нельзя увидеть или потрогать.

Моральное, рациональное и эмоциональное понимание уголовной ответственности корнями уходит в различные дисциплины. Писатели, философы, теологи и юристы, чьи замыслы пересекали границы гильдий и порождали новые идейные ассоциации, наблюдали за психологическими отклонениями. Например, упрек шекспировского Гамлета в том, что женщины слишком часто не согласны с его мыслями, нашел отражение в концепции Фрейда о реактивном образовании[91] как механизме психологической защиты. Не бывает единого мнения, и сложные вопросы необходимо разбирать с разных точек зрения. Но при рассмотрении вопросов безумия главным ресурсом американской системы уголовного правосудия является психология как научная дисциплина.

Психиатры и психологи выносят решение о том, безумен человек или нет. Судьи полагаются на их честную, откровенную и точную оценку умственных способностей обвиняемого, которую те делают, используя правовые стандарты, характеризующие безумие. Специалисты в области психического здоровья лучше всего могут проявить себя при проведении анализа в качестве объективных консультантов, а не сторонников определенной точки зрения. Мы не должны намеренно обвинять или защищать подсудимого. В конечном итоге решение о том, виновен человек в инкриминируемом ему деянии или нет, не должно ложиться на плечи психиатров или психологов, его следует оставить на усмотрение тех, кто изучает факты. И несмотря на то, что специалисты в области психического здоровья могут отражать ценности всего сообщества, в котором проводится данное исследование, они, в отличие от выборного должностного лица или коллегии присяжных, не несут ответственности перед ним.

Тест для диагностики безумия, который используют специалисты в области психического здоровья, не является предметом науки о психическом здоровье, это законодательная кодификация представлений общества о справедливости и ответственности. Тест представлен в своде законов штата Висконсин в виде одного-единственного предложения: «Лицо не несет ответственности за преступное поведение, если во время этого поведения, ввиду психического заболевания или дефекта личности, он не мог оценить противоправность своих действий или своим поведением соответствовать требованиям закона». В этом стандарте четко закрепляются все моральные и оценочные суждения. Нет точного определения для слова «сумасшедший». Этот термин предполагает нечто меньшее, чем общее, но в то же время и нечто большее, чем некая часть. Невозможно понять это слово, не поместив его в целостный контекст.

Тест не может оправдать поведение подсудимого только потому, что он психически болен. Например, человек с диагнозом «шизофрения», который грабит бензоколонку, чтобы купить на эти деньги пиво, может понести ту же ответственность, что и человек, у которого нет этого диагноза. Отсутствие такой важной способности, как способность любить или налаживать отношения, возникает из-за какой-то болезни или дефекта. Однако если грабитель имеет бредовые убеждения и верит, что является владельцем заправочной станции и всего ее содержимого, тогда, возможно, он сумасшедший. В подобных обстоятельствах болезнь приводит к тому, что в результате заблуждений больной не способен оценить противоправность своего поведения. Также верно и то, что несущественные отклонения психического здоровья не диагностируются данным тестом. Психологические раны, нанесенные тяжелой жизнью, вряд ли смогут сильно повлиять на ваше сознание. И несмотря на то, что тест – это инструмент, который используют для принятия дихотомического решения, способности меняются непрерывно. Некоторые люди, которых действительно признали виновными в преступном поведении, могли быть способны уважать или подчиняться в меньшей степени, чем другие, которых также признали ответственными за их поступки. Кроме того, результаты проверки зависят от преступления, времени, когда оно было совершено, и самого человека. Из этого не обязательно следует, что, если человека признают сумасшедшим, он всегда будет нести ответственность за свои поступки в будущем. Тем не менее задокументированные случаи психоза и судебные вердикты прошлых лет, которые освобождали преступника от ответственности, могут помочь подкрепить имеющиеся доказательства безумия. Но в случае Джеффри Дамера все было иначе.

В конечном итоге оценку того, мог ли Дамер нести ответственность за свои поступки, поручили восьми психиатрам и психологам. В совокупности эти специалисты имели широкий опыт работы с обвиняемыми по уголовным преступлениям, а некоторые из них даже прошли специальную подготовку по работе с людьми, которые страдают сексуальными расстройствами. Также они обладали опытом в решении различных судебно-психиатрических вопросов. По большому счету, они работали независимо друг от друга. И, если бы данная процедура была исполнена верно, они бы выразили восемь разных мнений о том, в каком состоянии находилась психика подозреваемого в момент совершения каждого из пятнадцати преступлений, а также о том, мог ли он оценивать противоправность своих действий и подчинять свое поведение требованиям закона. И, скорее всего, все эти мнения были бы весьма схожи между собой.

Семь из восьми специалистов дали показания в суде – все, кроме меня. Правовая система пытается установить истину, обостряя различия между противоборствующими сторонами. В то время как способность обвиняемого подчинить свои действия требованиям закона или способность оценивать совершенные деяния может в любой момент исчезнуть в континууме, в суде в основном были представлены только мнения экспертов, которые придерживались той или иной крайности. Как вы можете увидеть позже, мое мнение в недостаточной степени поддерживало позицию защиты, и тем не менее я как раз был привлеченным защитой экспертом. Интересно, что окружной прокурор, который понял последствия того, что я не давал показания в суде, хотел вызвать меня для дачи показаний. Позже он объяснил, что решил не делать этого, так как собирался сокращать новые правовые основания в штате Висконсин и не хотел без надобности создавать возможность для проведения апелляции. В то же время текущая оценка дела показала, что его эксперты и так хорошо справляются со своей работой.

Мнения семи человек, давших показания о душевном состоянии Дамера, казались скорее схожими, чем различными. Большинство считали, что он не является психотиком в плане сенсорного расстройства или значительных психических расстройств или аффекта. Многие из них описывали тяжелые сексуальные расстройства, отмечали проблемы с интимными отношениями и злоупотребление алкоголем. Тот факт, что при решении столь сложной задачи эти мнения несколько разошлись, никак не препятствовал дальнейшей возможности построении линии защиты на диагностировании невменяемости преступника, и эти расхождения не оказали негативного влияния на профессионалов. Но судьи высшего ранга воспринимают подобные ситуации иначе. И здесь система может давать сбои.

Дискуссия о том, страдал ли Дамер психическим заболеванием, и мнения, высказанные людьми, явили большее расхождение во взглядах, чем это было во время попытки в целом описать его психическое состояние. Несколько экспертов, которые давали показания, неохотно подтвердили, что Дамер все-таки страдает психическим заболеванием, как и было в действительности. Один эксперт категорически это отрицал. Десять из двенадцати присяжных также сказали «нет».

Им задали вопрос, находилось ли сознание Дамера «в нездоровом состоянии, которое существенно повлияло на его психические и эмоциональные процессы» во время совершения им каждого из пятнадцати убийств. Данная формулировка является определением психического заболевания в соответствии с законом штата Висконсин. Казалось бы, проанализировать это очень просто. Разум – это не анатомический предмет, а совокупность всей психологической активности, за исключением, возможно, физического поведения. Психосексуальное функционирование Дамера было хорошо изучено, оно отражало тяжелую психопатологию, определяемую как некрофилия. Уникальность умственной активности Дамера, проявляющаяся в его сексуальном поведении, была очевидна как для случайного прохожего, так и для специалистов в области психического здоровья. Это нездоровое состояние сознания сильно воздействовало на умственные и эмоциональные процессы Дамера, диктуя эротические мысли, заставляя испытывать нездоровые желания. Это состояние влияло на его умственные и эмоциональные процессы точно так же, как поворот ключа влияет на автомобильный двигатель. Сами эти процессы продолжали функционировать, но не это является основной характеристикой определения.

Эксперты, которые не часто проводят судебную экспертизу, могут ошибочно применять более строгое определение психического заболевания, а непрофессионалы готовы слепо им верить. Однако по своему замыслу концепция защиты, связанная с диагностированием психического заболевания, гораздо шире. Проблема психических заболеваний – пошаговый вопрос. Если бы кто-то придал физическую форму концепции защиты, связанной с постановкой психического диагноза, она бы выглядела как воронка, где болезнь – это большое отверстие сверху. Многие из тех, кто соответствует критериям психического заболевания, в конечном итоге не проходят диагностику. Определение болезни является достаточно широким, чтобы включать в себя никотиновую абстиненцию, но в конечном итоге это состояние не будет играть особой роли при попытке выстроить линию защиты на постановке диагноза психического заболевания. Следует также отметить, что в концепции психологического здоровья термин «психическое заболевание» используется для несколько иной цели, нежели в самом законе. В первом контексте он предназначен для диагностики и лечения, тогда как правовая система использует его для концептуализации условий, которые потенциально подходят для возможности освобождения от ответственности. В законе более широкое определение используется специально для того, чтобы предоставить присяжным большую свободу действий при рассмотрении вопроса о невменяемости. Психоз, который ограничен более строгим определением психического заболевания, не имеет отношения к анализу безумия, но является необходимым условием для оснований проведения такого анализа. Нарушения, вызванные психозом, с большой вероятностью будут являться критическими при оценке умственных способностей.

Согласно закону, существует несколько состояний, которые не считаются психическими заболеваниями, даже если эти состояния являются нездоровыми и существенно влияют на психические и эмоциональные процессы. Например, состояние, в котором находится сознание после добровольного употребления алкоголя или наркотиков, в том числе галлюциногенов, не соответствует этим критериям, даже если данное психическое состояние на короткий срок имитирует функциональный психоз. Это и другие исключения – всего лишь правила, основанные на ценностях морального сознания общества. Получается, что в данном примере человек будет нести ответственность за действия, совершенные в состоянии алкогольного опьянения, если он употреблял алкоголь добровольно. Психическое состояние Дамера не соответствовало содержанию ни одного из этих исключений. Когда он совершал убийства, множество факторов оказывало влияние на его поведение, но ни один из них не повлиял на то, что он страдал от некрофилии, так же как ни один из них не был причиной этого заболевания. Отказ присяжных признать, что Дамер психически болен, возможно, отражал их моральные суждения о том, что необходимо сделать новое исключение из определения психического заболевания и перестать считать парафилию проявлением безумия.

Оказалось, что двусмысленные показания некоторых экспертов и окончательный вывод присяжных о том, что Дамер не страдает психическим заболеванием, являются случаями, когда решения принимались исходя не из разума, а из иных побуждений. Судя по всему, необходимость проявления логики проиграла отвращению, которое вызвало поведение Дамера. Возможно, некоторые боялись того, к чему приведет признание психического заболевания как в этом, так и в последующих случаях. Если это так, значит, они не сумели осознать всю серьезность испытания, которое выпало на их долю. Также зарегистрированы случаи, когда эксперты явно не справлялись со своей ролью, и в такой ситуации им разрешали сообщить свои личные взгляды на моральную ответственность. И тот факт, что некоторые из них действительно признавали необходимость включения некрофилии в перечень психических заболеваний, не играет здесь никакой роли. Лекции о социальной политике – неподходящий материал для судебно-психиатрических экспертов во время дачи показаний в суде по вопросу невменяемости.

Несмотря на согласие Дамера с тем, что он, вероятно, не изобрел новых преступлений в истории человечества, он неоднократно заявлял, что его действия являются худшими из возможных и что для него не может быть прощения или спасения. В течение многих лет он жил, не считаясь даже с фундаментальными правилами социального поведения. Он существовал среди людей только «поверхностно». После раскрытия преступлений черта, которая была проведена между ним и остальной частью общества, стала ясно видна всем. Его разум и поведение функционировали непонятным для нас образом, но все-таки были взаимосвязаны между собой. Во время наших бесед он никогда не питал особой надежды на то, что его в конечном итоге оправдают или что его поведение поймут. Тем не менее по мере приближения даты судебного заседания он, казалось, хотел попробовать провести диагностику, чтобы найти подтверждение существования чего-то, что не являлось частью его самого (заболевание) и что заставляло его совершать преступления. Он не мог и думать о том, что когда-нибудь физически станет частью общества (то есть сможет прогуляться по Висконсин-авеню), однако признание болезни сохраняло некую возможность того, что однажды его смогут понять, признать и что он сможет восстановить связь с другими людьми. Он знал, что очень далек от остальных, поэтому заболевание и стало для него связующей нитью с другими людьми. На этот раз разделительную черту провели не из-за его поведения или сознания, а из-за решения присяжных. Судя по целям, которые поставил Дамер, он не провалил диагностику, но и не прошел ее.

Логика инструкций, которые дали присяжным, означала, что эти представители общества никогда не станут официально рассматривать вопросы способности Дамера оценивать и контролировать свое поведение. Без ответа на первый вопрос все остальные вопросы останутся неразрешенными. Тем не менее показания действительно касались этих пунктов, а строгость предложенных им стандартов означала, что в конце судебного разбирательства Дамеру неизбежно вынесут обвинительный приговор.

Что касается способности Дамера оценивать противоправность своих действий, ни один из экспертов не считал его невиновным на основании психического диагноза. Создатели диагностического теста намеренно заменили слово «знать» словом «оценивать», из-за чего казалось, тест получил дополнительное значение. Термин «оценивать» обладает не только познавательной сутью. Большинство людей утверждают, что данное слово подразумевает эмоциональное осознание и мышление. В таком случае нужно признать, что в поведении Дамера поражало отсутствие жалости или даже сочувствия к своим жертвам. Ясно, что он должен был полностью подавить свои чувства, чтобы сделать то, что он сделал. Тем не менее он прикладывал огромные усилия для того, чтобы его деятельность оставалась скрытой. После того как его поймали, он сообщил, что во время совершения преступлений осознавал противоправность своих действий и то, что они противоречат моральному и уголовному кодексу. Учитывая эти факты, расширенная концепция «оценки» казалась не более чем тонкой пленкой на твердом ядре доказательств, указывающих на то, что он знал о противоправности своих поступков. Разница между «оценивать» и «знать» не имела никакого значения.

Результаты анализа способности Дамера подчинять свое поведение требованиям закона оказались тревожными, поскольку каждый раз что-то было не так. Сначала возникли фундаментальные трудности с доказательством того, что определенное поведение может выйти из-под контроля. Какую информацию нужно искать? Какой порядок принятия решений следует применять? Сколько требуется данных, чтобы принять окончательное решение? Какие предположения необходимо внести? Как можно точно (и многократно) отличить неконтролируемое поведение от невменяемого или импульсивного? Найти ответы на эти вопросы нужно для того, чтобы удержать оценку в рамках правил научного исследования.

Один из способов ответить на вопрос о контроле – проанализировать поведение Дамера, а затем попытаться сделать вывод о том, предпринимал ли он попытки этого контроля. Зарегистрировано бесчисленное количество случаев, когда Дамер, как казалось, изменял намеченный им курс поведения, чтобы избежать возможности быть обнаруженным или по каким-то другим соображениям. Изменение манеры поведения подразумевает влияние, а влияние являет собой некий контроль. И наоборот, были случаи, когда в своем поведении он почти не проявлял осторожности, и в такие моменты оно было откровенно безрассудным. Эти ситуации могут привести к необоснованному выводу, что только люди, поведение которых вышло из-под контроля, будут вести себя опасно (их поведение будет вызывать опасения). К сожалению, в суде данный аргумент оказался бы бесполезным, потому что подобные наблюдения не помогают ответить на основной вопрос: он решил не контролировать свое поведение или все-таки попытался, но потерпел неудачу? Анализ поведения Дамера оказался бы непродуктивен.

Некоторые признавали, что Дамер контролировал свое поведение, но затем утверждали, что его действия являлись всего лишь результатом практических решений, которые он принимал в соответствии с императивом более высокого уровня, на который он был повлиять не в силах. Данное утверждение переориентировало анализ непосредственно на его внутренние психологические феномены и привело к тому, что специалисты начали пытаться измерить силу его стремления к совершению преступления относительно ресурсов, которыми он обладал, чтобы суметь себя сдержать. То есть это разговор о педали газа, а не тормоза.

Ясно, что Дамер не мог полностью контролировать свое поведение. Человек, у которого нет желания заниматься сексом с трупами, скорее всего, прекрасно может заставить себя воздержаться от убийства для получения интимного удовлетворения. Уравнение сразу меняется в том случае, если присутствует побуждение, которое необходимо контролировать. Помимо этой простой истины, защита смогла показать и другие отклонения, присутствующие в сознании Дамера. Он практически не мог найти в жизни других удовольствий, помимо тех, которые получал от «общения» с трупами. Кроме того, он был изолирован от общества. В равной степени, в какой конформность достигается благодаря процессу социализации, Дамер давным-давно отгородился от этого процесса.

И хотя его способности были несовершенными, они не отсутствовали в принципе. Фактически они хорошо просматривались на оперативном уровне принятия решений. И здесь уместно рассмотреть доказательства того, что его сенсорное функционирование нарушено не было; он мог мыслить логически, и, следовательно, с эмоциональным функционированием все было более или менее в порядке. Он мог откладывать удовлетворение, ставить цели и с относительной эффективностью решать проблемы.

Стремление, которое нужно было контролировать Дамеру, трудно сформулировать, потому что его сложно понять. Его нельзя измерить каким-либо значимым физиологическим образом. Смысл одной из общих оценок стремления, применяемых в психологии, заключается в том, что силу этого стремления можно оценить количеством работы, проделанной для достижения определенной цели. Дамер явно выполнял тяжелую физическую, умственную и эмоциональную работу для того, чтобы совершить свои преступления, и поэтому можно предположить, что крайне сильное побуждение заставляло его продолжать эту деятельность.

Дополнительные умозаключения подкрепляют примененную здесь логику и тем самым подтверждают любой сделанный прежде вывод. При проведении психологической оценки предполагается, что испытуемый ментально здоров. Задача оценки состоит в наблюдении за человеком в соответствующем континууме, а затем – в измерении или обнаружении несоответствий данной точки зрения по отношению к «нормальности». Например, уровень «нормального» интеллекта можно измерить с помощью IQ, причем наименьшим показателем в таком случае принято считать число 100. Уровень «нормальных» интеллектуальных способностей человека начинается с этой точки. При проведении диагностики невменяемости исходное предположение заключается в том, что у обвиняемого все же сохраняется значительная способность оценивать противоправность своих действий или способность вести себя в соответствии с требованиями закона. Способности обвиняемого оценивать свои действия или подчинять их указанным выше требованиям необходимо исследовать по отношению к тем же способностям, обладателем которых является уже обычный человек.

В бихевиоризме есть общее правило, согласно которому количество данных, необходимых для подтверждения того, что существует девиантное состояние, должно быть значительным. Цель данного правила – свести к минимуму количество ошибочных заключений об отклонениях. Утверждение о существовании девиантного состояния должно быть четко подтверждено. В конечном итоге показания обязаны располагать «разумной степенью профессиональной уверенности», а не разумной степенью личной уверенности. Отрицание существования этого условия означает, что либо его не существует, либо не было обнаружено доказательств его существования. Смысл данного рассуждения в том, что Дамер должен был продемонстрировать убедительные доказательства неспособности контролировать свое поведение, в таком случае эксперт мог уверенно сообщить суду о существовании этого условия. Но когда специалисты посчитали, что факты противоречат этому стандарту, они сделали вывод о том, что Дамер не продемонстрировал существенной неспособности оценивать противоправность своих действий или неспособности вести себя в соответствии с требованиями закона. А предложенные доказательства не смогли убедить их, что Дамер сумасшедший.

Анализ его психологических возможностей рационален и имеет практическое значение, поскольку помог ответить на вопрос о безумии. Но он не приводит к единственно возможному выводу. Ненаучные исследования могут использовать разные допущения и применять различные правила диагностики. Я не высказываю предположений о том, что мой вывод будет устраивать все возможные точки зрения. Психологические расстройства, от которых страдал Дамер, встречаются редко, и поэтому их не часто исследуют. Эд Гин совершал аналогичные преступления в Висконсине в 1950-х годах, а Деннис Нильсен – поразительно похожие преступления в 1970-х годах в Лондоне. Ясно, что об этих людях можно узнать гораздо больше, чем уже известно, и, когда о них будет известно больше, мы, возможно, обнаружим доказательства их безумия. Теперь Джеффри Дамер изолирован от свободного общества и вынужден жить среди преступников, совершивших тяжкие преступления. Мы в безопасности от него, но не от его психопатологии. Будут и другие люди, страдающие от той же болезни. Крайне необходимо, чтобы мультидисциплинарные направления исследований сосредоточили свое внимание на лицах, которые совершают подобные преступления. Здесь не так важен вопрос безумия, как понимание данных людей. С этой целью Брайан Мастерс взял на себя важную задачу, которую попытался решить на представленных выше страницах. Его идеи смогут побудить психологов и психиатров рассмотреть дополнительные аспекты сложной личности такого человека, как Джеффри Дамер.

Благодарности

Содержание книги такого рода зависит от готовности к сотрудничеству и доверия целого ряда людей, а выводы, которые сделаны в ней, – только от ее автора. Мне повезло, что я получил помощь там, где она была наиболее необходима, и хотел бы назвать всех, кто оказал мне неоценимые услуги.

Мистер Джеральд Бойд, адвокат Джеффри Дамера, как до, так и во время судебного разбирательства, всегда был вежлив и терпелив в отношении моих просьб при условии, что я буду осторожен и что они не нарушат условий профессиональной конфиденциальности. Также он помог прояснить бремя, возложенное на него в связи с должностью защитника в суде. Все его коллеги также терпеливо относились ко мне, когда я часто беспокоил их в течение рабочего дня. Я благодарен окружному прокурору Э. Майклу Макканну за длинное интервью, где он любезно изложил свое мнение о юридических и моральных последствиях дела, которое он вел.

Мистер Дэн Патринос из «Милуоки джорнал» с радостью встретил меня в Милуоки, в то время как его осаждали журналисты, обладающие гораздо более очевидным правом присутствовать на суде, чем я сам, и я благодарен ему за доброту и практическую помощь. Мистер Джеймс Шеллоу объяснил мне тонкости законов штата Висконсин в отношении уголовной ответственности, которые он помогал формулировать, а также поделился со мной размышлениями по поводу англосаксонской юриспруденции. Его жена Гильда и дочь Робин, обе практикующие юристы, всегда любезно отвечали на мои вопросы и поощряли мое начинание.

Я несколько раз приезжал в Милуоки, и мое пребывание там длилось на протяжении многих недель. Оно было приятным благодаря жизнерадостным сотрудникам спортивного клуба города Милуоки и клуба штата Висконсин, где я каждый день восстанавливал силы и размышлял, и там и там меня приветствовали с любезностью, которую они оказывают членам, имеющим большой стаж.

Отдел судебной экспертизы в здании суда на долгое время стал моим офисом благодаря терпимости двух женщин, которые им руководят, Лоис Шмидт и Карен Марцион, и я очень им признателен. Кроме того, с моим присутствием согласились работающие там врачи. Я также благодарен доктору Джорджу Палермо и доктору Самуэлю Фридману за разные свободно выраженные ими мнения и взгляды. Доктор Джон Панкевич оказал мне особую помощь, указывая на важные статьи в психиатрических журналах, которые иначе могли бы ускользнуть от моего внимания. Точно так же в Англии доктор Кристофер Кордесс сообщил мне о других статьях, имеющих отношение к моей работе, за что я хочу выразить свою признательность.

Я взял за правило не беспокоить семьи погибших из уважения к их личной жизни; однако, несмотря на это, братья и сестры Эдди Смита приветствовали меня в своем доме и поделились со мной некоторыми воспоминаниями, которые я ценю всем сердцем. По аналогичным причинам я не пытался навязывать свое общество доктору Лайонелу и миссис Шари Дамер, отцу и мачехе подсудимого, и тем не менее они всегда относились ко мне с теплотой и пониманием даже при самых тяжелых обстоятельствах. Я буду долго помнить нашу совместную трапезу, во время которой они неофициально рассказывали о своем отношении к преступлениям и суду, я глубоко уважаю их мнение и, как и обещал, не стал разглашать его на этих страницах.

Мой редактор, Билл Мэсси, так скрупулезно и тщательно проанализировал текст, что улучшил его до уровня, при котором недостаточно простой благодарности, а мои агенты, Джасинта Александер и Джулиан Александер, оказывали мне полную поддержку, даже когда сама моя цель подвергалась сомнению.

Все цитаты членов семьи, школьных друзей и знакомых Джеффри Дамера взяты из документов, собранных полицейским управлением Милуоки или Огайо в ходе расследования, и содержатся в досье № 2472 Департамента полиции Милуоки. Вдобавок к этому детектив Деннис Мёрфи позволил мне провести свое личное расследование.

В последнюю очередь я хотел бы выразить свою признательность Джеффри Л. Дамеру за согласие, которое он дал доктору Кеннету Смейлу (и, соответственно, мне), на проведение интервью с доктором Смейлом и его последующее использование в профессиональных целях. Из этого следует, что больше всего я обязан доктору Смейлу, который не только поручил мне относиться к предоставленному материалу с должным уважением и осторожностью, но и сам написал постскриптум к книге, впервые попытавшись объяснить, почему он чувствовал, что не может выступить в поддержку защиты.

Ввиду вышеизложенного, должно быть очевидно, что точка зрения, которую я выражаю в этой книге, и предварительные выводы, которые я делаю, принадлежат мне и только мне, в то время как доктор Смейл несет ответственность только за взгляды, которые он высказал в своем послесловии.

Брайан Мастерс,

Лондон, 1992 год

Библиография

Книги

Anthony, Sylvia, The Child’s Discovery of Death (Kegan, Paul & Co., 1940);

Clark, Tim & Penycate, John, Psychopath: The Case of Patrick Mackay (Routledge & Kegan Paul, London, 1976);

Davis, Wade, The Serpent and the Rainbow (Collins, 1986);

Derleth, August (ed.), Collected Ghost Stories (1952);

Michaud, Stephen G. & Aynesworth, Hugh, The Only Living Witness (1983);

Laing, R. D., The Divided Self (Tavistock Publications, 1969);

Levin, Jack & Fox, James Alan, Mass Murder: America’s Growing Menace (Plenum Press, 1985);

Norris, Joel, Serial Killers: The Growing Menace (Arrow Books, 1990);

Prins, Hershel, Bizarre Behaviours: Boundaries of Psychiatric Disorder (Tavistock/Routledge, 1990);

River, J. Paul de, The Sexual Criminal (Charles Thomas, Springfield, Illinois, 1956);

Rosen, Ismond (ed.), The Pathology and Treatment of Sexual Deviation (Oxford University Press, 1964);

Shaffer, Peter, Equus in Three Plays (Penguin, 1976);

Schreiber, Flora Rheta, The Shoemaker (Allen Lane, 1983);

Stekel, Wilhelm, Auto-erotism (Liveright, New York, 1950);

Stekel, Wilhelm, Peculiarities of Behaviour, vol. I (Williams & Norgate, 1925);

Stekel, Wilhelm, Sexual Aberrations (John Lane, 1934);

Storr, Anthony, Human Destructiveness (Routledge, 1992);

Wertham, Frederic, Dark Legend: A Study in Murder (Victor Gollancz, London, 1947);

Wilson, Colin, A Casebook of Murder (Leslie Frewin, 1969);

Wilson, Colin, Order of Assassins (Rupert Hart-Davis, London, 1972);

Wilson, Colin & Pitman, Patricia, Encyclopedia of Murder (A. Barber, 1961).

Крафт-Эбинг, Р. Половая психопатия (М.: Родина, 2019);

Маслоу А. Мотивация и личность (СПб.: Питер, 2019);

Мастерс Б. Убийство ради компании. История серийного убийцы Денниса Нильсена (М.: Эксмо, INSPIRIA, 2021).

Фрейд З. Собрание сочинений в 26 томах (СПб.: ВЕИП, 2005–2021);

Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности (М.: АСТ, 2017);

Фрэзер Дж. Золотая ветвь. Исследования магии и религии (М.: Академический проспект, 2017).

Статьи

Blom, G. E., The Reactions of Hospitalized Children to Illness, Pediatrics, vol. 22 (1958);

Brill, A. A., Necrophilia, Journal of Criminal Psychopathology, vols. 2 and 3 (1941);

Brittain, Robert P., The Sadistic Murderer, Medicine, Science and the Law, vol. 10, no. 4 (1970);

Davenport, H. T. & Werry, J. S., The Effects of General Anaesthesia, Surgery and Hospitalization upon the Behaviour of Children, American Journal of Orthopsychiatry, vol. 40 (1970);

Levy, D. M., Psychic Trauma of Operations, American Journal of Diseases of Children, vol. 69 (1945);

Money, John, Forensic Sexology: Paraphilic Serial Rape (Biastophilia) and Lust Murder (Erotophonophilia), American Journal of Psychotherapy, vol. XLIV, no. 1 (1990);

Pearson, Gerald H. J., Effect of Operative Procedures on the Emotional Life of the Child, American Journal of Diseases of Children;

Smith, Selwyn M. & Braun, Claude, Necrophilia and Lust Murder: Report of a Rare Occurrence, Bulletin of AALP, vol. VI, no. 3;

Symington, Neville, Response Aroused by the Psychopath, International Review of Psycho-analysis, vol. 7 (1980);

Teicher, Morton I., Windigo Psychosis, International Journal of Parapsychology (1962).

Другие документы

Материалы по делу № 2–291231 «Штат Висконсин против Джеффри Л. Дамера», Полицейское управление Милуоки, файл 2472;

Текст беседы между Джеффри Л. Дамером и доктором Кеннетом Снейлом.

Notes

1

Все цитаты приведены по архивам бесед Джеффри Дамера с доктором Кеннетом Смейлом.

2

Отклоняющегося от нормы. (Прим. ред.).

3

Из дневников Денниса Нильсена. – Здесь и далее цит. по: Мастерс Б. Убийство ради компании. История серийного убийцы Денниса Нильсена (М.: Эксмо, INSPIRIA, 2021).

4

Laing, R. D., The Divided Self, с. 25.

5

Wilson, Colin, A Casebook of Murder, с. 23.

6

Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности, с. 340.

7

Neville Symington, Response Aroused by the Psychopath, International Review of Psycho-analysis, т. 7, с. 294 (1980).

8

Melanie Klein, Love, Guilt and Reparation, цит. по: Symington, International Review of Psycho-analysis.

9

Colin Wilson & Patricia Pitman, Encyclopedia of Murder, с. 22.

10

Аполлон и Дионис являются противоположностями, представленными в греческой мифологии и, следовательно, в жизни людей. Первоначально бог земледелия Аполлон заботился о плодах, которые давала земля, и о высшем творении природы – самом человеке, уделяя особое внимание переходу из юности в зрелость. Изначально его считали богом пророчеств, о чем часто упоминалось в песнях, со временем он стал богом музыки и искусства в целом. Дионис считался богом растительности и плодородия, и в особенности богом виноделия. В Древнем Риме он был известен как Вакх. Дионисийским фестивалям были присущи оргии и чрезмерная распущенность, вплоть до поедания сырого мяса только что принесенного в жертву животного.

Следовательно, несмотря на то что и Аполлон, и Дионис символизируют плодотворность человеческой сущности, они черпают свои плоды из разных источников. Аполлон, который всегда изображается как воплощение физической красоты и нравственной чистоты (лучшая его статуя – Аполлон Бельведерский в Ватикане), олицетворяет все лучшее, чего может достичь человеческая сущность посредством контроля, порядка, дисциплины, сдержанности, господства над собой и своими порывами. Моцарт, Бах, Микеланджело – типичные его представители. С другой стороны, Дионис показывает нам, на что способна человеческая природа – необузданная, безудержная, спонтанная и свободная, – когда она предоставлена сама себе. Первобытная музыка и страстная поэзия – прерогатива Диониса, а театр, где можно смело выражать свои эмоции, – его дом. Аполлон – это классическая, неповрежденная красота; Дионис же инстинктивный, дикий и опасный. (Прим. авт., если не указано иное.)

11

Письмо к автору, 6 июня 1983 года, цитата представлена в книге «Убийство ради компании».

12

R. D. Laing, The Divided Self, с. 27.

13

Camille Paglia, Sexual Personae, с. 4.

14

Следует принять во внимание, что описание душевного состояния и характеристика Джойс Дамер по большей части были получены из показаний Лайонела Дамера, которые он дал во время бракоразводного процесса пары в 1978 году. В целях восстановления справедливости автор просил саму Джойс Дамер дать интервью, но ему было отказано.

15

Сильное успокоительное, барбитурат. (Прим. ред.)

16

Транквилизатор, характеризуется коротким сроком действия, малой эффективностью и относительно высокой токсичностью, в настоящее время не применяется. (Прим. ред.)

17

«Церковь Христа» – реставрационистская христианская конфессия, которая ставит перед собой задачу объединения христиан в одной Церкви на основе принципов первоначального христианства. Основана в США в XIX веке. (Прим. ред.)

18

Flora Rheta Schreiber, The Shoemaker, с. 43.

19

Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности, с. 313.

20

R. D. Laing, The Divided Self, с. 133.

21

A. Hyatt Williams, A Psycho-analytic Approach to the Treatment of the Murderer, была зачитана на XXI международном конгрессе психоаналитической ассоциации в Копенгагене, Дания, июль, 1959 год.

22

Francisco Goya, Preface to Los Caprichos, цит. по: Anthony Storr, Human Destructiveness.

23

Wilhelm Stekel, Auto-erotism, с. 66.

24

Colin Wilson, Order of Assassins, с. 61.

25

Христианство неверно истолковывает слово «демон» как «обитатель ада, злой дух». Греческие демоны были духами потустороннего мира, добрыми и злыми, они помогали понять и истолковать скрытые знания. Сократ называл своего демона «охранным» духом.

26

Wilhelm Stekel, Sexual Aberrations, с. 33.

27

Крафт-Эбинг Р. Половая психопатия.

28

Бетт Мидлер (род. 1945) – американская актриса и певица, обладательница статуэток «Грэмми», «Эмми» и «Тони», двукратная номинантка на премию «Оскар». (Прим. ред.)

29

Camille Paglia, Sexual Personae.

30

Anthony Storr, Human Destructiveness, с. 21.

31

Маслоу А. Мотивация и личность.

32

Интроспекция – метод изучения психических процессов (сознания, мышления) самим лицом, переживающим эти процессы; самонаблюдение. (Прим. ред.)

33

Брайан Мастерс имеет в виду этимологическое сходство французских слов «dieu» (бог) и «diable» (дьявол): об этом он уже упоминал в предыдущей своей книге. (Прим. ред.)

34

Robert P. Brittain, The Sadistic Murderer, Medicine, Science and the Law, т. 10, № 4 (1970).

35

Hershel Prins, Bizarre Behaviours: Boundaries of Psychiatric Disorder, с. 35.

36

Joel Norris, Serial Killers, с. 264–265.

37

Цит. по: Рул Э. Убийца рядом со мной. Мой друг – серийный маньяк Тед Банди (М.: Эксмо, INSPIRIA, 2021).

38

Блаженный Августин, епископ Иппонский. Исповедь.

39

A. Hyatt Williams, The Psychopathology and Treatment of Sexual Murderers, in The Pathology and Treatment of Sexual Deviation, ed. Ismond Rosen.

40

Frederic Wertham, Dark Legend.

41

Сокращение «coke» в английском языке может обозначать одновременно и кока-колу, и кокаин. (Прим. ред.)

42

Винсент Макгенри, Роберт Дж. Петтис в торговом центре на Гранд-авеню, оба в октябре; Перри Вулсей в ноябре; Аллен Мэтьюз в январе в клубе «219»; Леонардо Родригес в торговом центре на Гранд-авеню в феврале; Дуглас Джексон в апреле, Макгенри снова в апреле; Реджинальд Болл в мае, Мэттьюз еще один раз в мае.

43

Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности, с. 455.

44

Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности, с. 449.

45

J. P. de River, The Sexual Criminal.

46

H. von Hentig, Der Nekrotope Mensch, цит. по: Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности.

47

H. von Hentig, у Эриха Фромма, с. 451.

48

H. von Hentig, Der Nekrotope Mensch, цит. по: Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности, с. 450.

49

Selwyn M. Smith and Claude Braun, Necrophilia and Lust Murder: Report of a Rare Occurrence, Bulletin of AALP, т. VI, № 3.

50

К. М. Эдди-младший, американский писатель, автор рассказов об ужасах и сверхъестественных происшествиях, входил в круг ближайших друзей Лавкрафта. Речь идет о рассказе «Любимые мертвецы» (1924). (Прим. ред.)

51

C. M. Eddy, Jnr, The Loved Dead, in Collected Ghost Stories, ed. August Derleth.

52

A. A. Brill, Necrophilia, Journal of Criminal Psychopathology, т. 2 и 3 (1941).

53

Прием в спортивной борьбе и рестлинге. Осуществляется путем просовывания руки через подмышки противника и нажима кистью руки на шею и затылок (Прим. ред.).

54

Деннис Нильсен: «Слова «мне жаль» вряд ли принесут утешение семьям убитых. Я не доверяю собственной искренности произносить даже их».

55

Этология – наука о поведении животных, изучающая главным образом генетически обусловленное поведение (инстинкты) животных и его эволюцию. (Прим. ред.)

56

A. Hyatt Williams, Murderousness, in The Pathology and Treatment of Sexual Deviation, ed. Ismond Rosen, с. 99.

57

Шекспир У. Макбет, акт III, сцена 4. Пер. М. Лозинского.

58

Neville Symington, The Response Aroused by the Psychopath, International Review of Psycho-analysis, т. 7 (1980), с. 291.

59

Tim Clark and John Penycate, Psychopath: The Case of Patrick Mackay, с. 101.

60

G. E. Blom, The Reactions of Hospitalized Children to Illness, Pediatrics, т. 22 (1958); H. T. Davenport and J. S. Werry, The Effects of General Anaesthesia, Surgery, and Hospitalization upon the Behaviour of Children, American Journal of Orthopsychiatry, т. 40 (1970).

61

Там же.

62

Gerald H. J. Pearson, Effect of Operative Procedures on the Emotional Life of the Child, American Journal of Diseases of Children.

63

D. M. Levy, Psychic Trauma of Operations, American Journal of Diseases of Children, т. 69 (1945).

64

Цитата представлена в журнале New Yorker, 2 июля 1984 года.

65

D. M. Levy, Psychic Trauma of Operations, American Journal of Diseases of Children, т. 69 (1945).

66

D. M. Levy, Psychic Trauma of Operations, American Journal of Diseases of Children, т. 69 (1945), с. 208.

67

О, люди Англии! Ликуйте и радуйтесь,

Ибо теперь вы находитесь во власти

безжалостных безумцев.

Почему вы говорите, что правят

три ветви верховной власти —

Корона, Палата Общин и Лордов? —

Вы забываете о сумасшедших!

Теперь они привилегированный класс,

который не подчиняется закону,

И жажда убийства цветет в их душах!

Если они захотят пролить кровь —

им нужно только разыграть

Несколько веселых сцен – и тогда

они будут защищены на месяц и на день —

А затем – вперед! – сбежим от ключей

доктора, который лечит сумасшедших,

И сможем выстрелить из пистолета

Или зарезать кого угодно.

Теперь собака обладает остроумием,

словно человек, – в своем сотворении

Она больше всего похожа на наше

собственное поколение.

Тогда, если безумный убийца может быть безнаказанным,

Зачем отказывать бедной собаке в таком же

священном иммунитете?

Значит, если собака или человек укусят вас,

берегитесь и не обижайтесь,

Потому что преступление не считается преступлением – когда ты неуравновешен.

(Т. Кэмпбелл, «О позднем оправдании», The Times, 8 марта 1843 года)

68

New Yorker, 2 июля 1984 года.

69

В наше время действует пятая версия этого кодификатора, DSM-5, его разработка началась в 1999 году и завершилась в 2013 году. (Прим. ред.)

70

Представление Американской ассоциации юристов комитету Конгресса после суда над Хинкли.

71

Заявление Американской психиатрической ассоциации по поводу защиты подсудимого, если он сумасшедший, декабрь 1982 года.

72

Шекспир У. Макбет. Акт III, сцена 2. Пер. Б. Пастернака.

73

Frederic Wertham, Dark Legend.

74

Wilhelm Stekel, Peculiarities of Behaviour, т. 1, с. 10.

75

John Money, Forensic Sexology: Paraphilic Serial Rape (Biastophilia) and Lust Murder (Erotophonophilia), American Journal of Psychotherapy, том XLIV, № 1 (1990).

76

Wilhelm Stekel, Auto-erotism, с. 185; Sexual Aberrations, с. 348.

77

«Некоторые виды деятельности, такие как прием пищи (например, расстройство пищевого поведения), поведение сексуального характера (например, парафилия), азартные игры (например, патологическое пристрастие к азартным играм) или употребление алкоголя при чрезмерном увлечении могут называться «компульсивными». Однако данные действия не являются истинным принуждением, так как человек получает удовольствие от этой деятельности, желание сопротивляться ей может возникнуть только из-за ее вторичных пагубных последствий». Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам, Американская психиатрическая ассоциация, с. 246.

78

A. Hyatt Williams, The Psychopathology and Treatment of Sexual Murderers, in The Pathology and Treatment of Sexual Deviation, ed. Ismond Rosen (1964).

79

Wade Davis, The Serpent and the Rainbow (1986). См. также краткое обсуждение в Herschel Prins, Bizarre Behaviours.

80

John Money, Forensic Sexology, American Journal of Psychotherapy.

81

Джон Хинкли (род. 1955) – преступник, совершивший покушение на президента США Рональда Рейгана в 1981 году. Был признан душевнобольным и помещен в лечебницу. Реакция общества на суд над Хинкли привела к пересмотру американского законодательства о преступниках, совершивших свои деяния в состоянии психического расстройства. (Прим. ред.).

82

Со всем согласен (ит.). (Прим. ред.)

83

Истинный дьявол (исп.). (Прим. ред.)

84

G. Morris Carstairs, in The Pathology and Treatment of Sexual Deviation.

85

Зигмунд Фрейд, Собрание сочинений в 26 томах, т. 3 и Anthony, Sylvia, The Child’s Discovery of Death, с. 149.

86

Имеются в виду племена, практикующие сохранение головы человека после его убийства. Наибольшее распространение практика получила в районе Юго-Восточной Азии и Океании. (Прим. ред.)

87

Фрэзер Дж. Золотая ветвь, с. 497–498.

88

Фрэзер Дж. Золотая ветвь.

89

Morton I. Teicher, Windigo Psychosis, International Journal of Parapsychology (1962).

90

Peter Shaffer, Equus, акт II, сцена 35.

91

Реактивное образование становится механизмом психологической защиты, когда человек демонстрирует действия, противоположные его подлинным переживаниям. В случае данной защитной реакции человек бессознательно проводит трансформацию одного психического состояния в другое (например, ненависть – в любовь, и наоборот). (Прим. ред.)

Content

Брайан Мастерс
Алтарь смерти. История маньяка-каннибала Джеффри Дамера

Глава 1 Обвинения

Глава 2 Детство

Глава 3 Фантазии

Глава 4 Борьба

Глава 5 Падение

Глава 6 Кошмар

Глава 7 Безумие

Глава 8 Вопрос контроля

Глава 9 Суд

Глава 10 Святилище

Постскриптум Безумие как оправдание

Благодарности

Библиография

Notes