Даниил Калинин

Игра не для всех. Крым 1942

Пролог

8 мая 1942 года.

Декретное время: 4 часа утра.

Крымское побережье Чёрного моря в тылу 63-й горнострелковой дивизии. Крымский фронт

Светает… Невысокие гребни волн накатывают на берег и разбиваются о гальку, создавая неповторимый шелест, который я про себя называю шёпотом моря. Лишь немного волнуется бескрайняя водная гладь, теряющаяся ближе к горизонту в предрассветных сумерках, а утреннюю тишину пронзает крик одинокой чайки… Как же красиво здесь, в Крыму! Как же хочется забыть о войне… Как же хочется спуститься к пляжу с Олей, войти в пока ещё довольно прохладную воду, вдоволь поплескаться и тут же выскочить на берег, согревшись у не большого костерка и в объятьях любимой! Несбыточные мечты…

Пляж заминирован ФОГами – фугасными огнеметами. И я с бойцами тут нахожусь не ради того, чтобы полюбоваться красотой природы, а в ожидании немецкого десанта.

В тылу, на значительном удалении от нашей позиции, послышался вдруг тихий шелест, и практически сразу за ним последовал мощный грохот и тяжелые удары, отдавшиеся дрожью даже в скальном грунте! Посмотрев на часы и отметив время – 4:05, я довольно улыбнулся: все идёт по плану. 25-й гвардейско-минометный полк нанёс первый, упреждающий удар по врагу! И думается мне, что под огнём «Катюш» фрицам приходится явно несладко… Три дивизиона, в каждом из которых три батареи по четыре установки РСЗО[1] БМ-13, ласково прозванной солдатами «Катюша». За десять секунд они дают залп из 576 снарядов калибром 132 миллиметра и накрывают ими площадь в семьдесят-сто гектаров. Как раз самое то, чтобы хорошенько так врезать по скопившимся на переднем крае ударным частям нацистов…

Вот только в реальной истории 25-й гвардейско-минометный полк также вёл огонь по начавшим атаку немцам. И помешать наступлению противника не сумел, что все же несколько удивительно на фоне разрушительной мощи реактивных снарядов. Но все, что Александр сообщил мне на этот счет прежде, чем я начал очередное погружение, это то, что огонь вёлся в момент наведения переправ через противотанковый ров у ак-монайской позиции.

Не самое удачное применение первых отечественных РСЗО, учитывая, что они не могут вести точного огня, а бьют по площадям. Впрочем, думаю, что в большей степени сказалась повсеместная для Крымского фронта нехватка снарядов: сейчас полк сумеет дать три-четыре залпа. А после, в переломный момент боя мы сможем задействовать уже только один дивизион на два, максимум три синхронных запуска. Плюс не стоит забывать, что реальная численность советских подразделений на Крымском фронте редко достигает штатной. В 25-м гвардейско-минометном полку есть батареи и из трех, и даже двух машин, а всего их двадцать четыре вместо тридцати шести. Но все равно ураганный удар пусть даже двадцати четырех установок залпового огня должен ну очень взбодрить фрицев! И действительно, где-то в тылу слышатся продолжительные взрывы… Может, удалось заткнуть хоть одну из батарей немецких РСЗО?

Для прорыва позиций 63-й горнострелковой дивизии РККА Манштейн стянул шесть батарей установок залпового огня «Nebelwerfer» («метателей тумана»), шмаляющих 150-миллиметровыми снарядами, плюс как минимум две шестиорудийные батареи стационарных установок, запускающих реактивные снаряды 280 и 320 миллиметров. Германские РСЗО наши уменьшительно-ласкательно кличут «Ванюшами», но бьют эти «Ванюши» будь здоров. Особенно более мощные калибры – их ударная волна разрывает барабанные перепонки у находящихся под обстрелом бойцов и вызывают среди них сумасшедшую панику, практически полностью деморализуя попавших под обстрел людей.

Более или менее спокойно выждав некоторое время, я начинаю то и дело украдкой смотреть на часы со все более нарастающим волнением. 4:12… 4:13… 4:14…

4:15.

Второй залп «Катюш», на перезарядку которых уходит в среднем до десяти минут, хотя опытные расчеты могут справиться и вдвое быстрее. И все же для нанесения синхронного удара командиры дожидаются зарядки всех установок. Как бы то ни было, я вновь слышу только лишь тихий шелест запуска оперенных реактивных снарядов М-13.

4:16.

С немецкой стороны доносится очередная серия взрывов – и все. Неужели мы сорвали вражескую артподготовку?!

4:17.

В тылу раздаётся гулкий рев, похожий на ишачий, потом странный, жутковатый скрип – и под занавес оглушительный грохот взрывов.

На нашей стороне. Причём в этот раз скалы на берегу задрожали заметно сильнее…

4:20.

Артподготовка фрицев заканчивается. Сумасшедший, беспрерывный шквал огня на протяжении трех минут – помимо РСЗО советские позиции перепахала и многочисленная гаубичная артиллерия фрицев. В моменты наиболее мощных взрывов меня буквально подбрасывало над камнями, и честно признаться, мне страшно даже представить себе, что чувствуют сейчас бойцы, оставшиеся на старой позиции… Душу начинают терзать запоздалые муки совести – ведь именно я настоял, чтобы в траншеях за противотанковым рвом остались по две наиболее боеспособные роты от каждого полка. Сейчас же «наиболее боеспособных» три минуты подряд мешала с землей реактивная и гаубичная артиллерия противника… С другой стороны, это все равно лучше, причём значительно лучше, чем то было в реальной истории, когда под ураганный налет РСЗО и крупнокалиберных «чемоданов» попала вся дивизия, дико скученная в узких, плохо обустроенных траншеях. Отведя стрелковый заслон за противотанковый ров и заминировав пространство перед ним немногочисленными противопехотными минами, комдив заставил бойцов за ночь надежно закопаться в землю. Пусть даже в стрелковых ячейках, но так, чтобы целиком, с головой. Потому, несмотря на мощь вражеской артподготовки, потери у прикрытия, разбросанного по довольно широкой площади оборонительных позиций, явно не слишком большие. Так что наводящих переправу фрицев наши стрелки встретят…

И вновь в тылу с нашей стороны раздается тихий шелест запуска «Катюш». Третий залп… Интересно, а двухминутное запоздание фрицевского удара – это как раз результат нашего артналета, или у меня просто часы чуть спешат?

Впрочем, это уже и не столь важно. Главное – я сделал все для себя возможное на стадии подготовки. Теперь же мои способности и умения придется применить в области боевой практики.

На скатах горы Ас-Чалуле стоит артиллерийский дот, прикрывающий обширный участок берега Феодосийского залива. В реальной истории он был захвачен морским десантом фрицев – в общей сложности одной усиленной саперами и огнеметчиками ротой 436-го пехотного полка. Силы десанта, прорвавшегося сквозь заградительный огонь пушек и стрелкового оружия, были невелики – всего полторы сотни солдат и офицеров. Но именно их успешная атака стала последней каплей в разгроме 63-й горнострелковой дивизии – дивизии, проутюженной артподготовкой крупнокалиберной артиллерии, РСЗО, а позже авианалетом. Панический крик «немцы в тылу» вызвал настоящую панику, приведшую к беспорядочному оставлению позиций. Правда, тут стоит все же добавить, что в момент отступления 63-я горнострелковая дивизия уже потеряла всю артиллерию и находилась под прямым огнем немецких штурмовых орудий типа «штуг» и «мардер».

Конечно, судьба битвы и самого Крымского фронта в целом решится не здесь. Но по итогам подготовки к отражению вражеского удара лишь мой взвод бойцов НКВД стал единственным резервом дивизии, который чудом удалось выбить у командования для встречи десанта.

Вот только хватит ли двадцати семи бойцов при трех ручных пулеметах и одной снайперской винтовке, чтобы отразить немецкий удар?

Время покажет.

…5:15. В тылу, на рубеже противотанкового рва идет ожесточенная стрельба. Ночью все советские переправы должны были быть заминированы и взорваны уже во время артподготовки. Так что по идее сейчас саперные группы 28-й легкой пехотной дивизии вермахта наводят переправы под огнем прикрытия. Наши же командиры должны стянуть личный состав как раз к месту инженерных работ, и хотя у них и отсутствуют станковые пулеметы, зато число ручных доведено до штатной нормы, бойцам выданы удобные и простые в использовании «лимонки» Ф-1. Кроме того, защитников противотанкового рва усилили двумя отделениями снайперов, разбитых по парам. Сейчас прикрытие выигрывает время на обустройство основного рубежа обороны, в спешке возводимого в течение всей ночи, и выбивает как можно большее число немцев. Но как только переправы будут окончательно готовы, советские подразделения должны отступить к основным силам.

…Правда, это все планы. Как пойдет на самом деле – точнее, как идет уже сейчас! – мне, увы, неизвестно. Однако сам факт плотной стрельбы свидетельствует о том, что бой идет и что ров не сдан противнику без драки, а значит, роты прикрытия сохранили боеспособность, несмотря на артобстрел.

Уже хорошо.

5:17.

Вон они, голубчики, показались… В снайперский прицел СВТ уже более или менее различимы довольно быстро двигающиеся к берегу моторные лодки. Много их, не меньше сорока… И тут же в унисон моим мыслям ударило орудие из дота, подняв фонтан воды чуть позади немецких катеров. Ну, ничего, это пристрелочный. Сейчас мы вам, твари, устроим «Омаха-бич» Крымского разлива!

– Напоминаю, стрелки открывают огонь в момент высадки… Расчеты Ковалева, Петренко, Сергеева молчат до моего приказа!

Нужно взбодрить бойцов и заодно напомнить им о заранее доведенном плане на бой.

В принципе-то ничего особенного: рядовые бойцы, кто с «мосинками», кто теперь уже с довольно редкими в войсках СВТ, начинают стрелять после того, как вражеские саперы примутся разминировать поле ФОГов. Есть вероятность, что при моей снайперской поддержке мы сумеем если не выбить, то проредить их настолько, что немцы просто не смогут продвинуться далее заминированного пляжа. Однако есть вероятность, что противнику все же удастся пройти вперед – что же, в таком случае мы подпустим фрицев на дистанцию кинжального огня и накроем фланкирующим и фронтальным огнем трех ручных «дегтяревых». Своих бойцов я расположил по схеме «взвод в обороне», чуть выведя вперед два отделения на флангах и заняв позицию в центре с третьим отделением, немного ближе к доту. Таким образом, немецкий десант, вынужденный атаковать долговременную огневую точку, попадет в огневой мешок – ну это, конечно же, по плану. А любые планы, как известно, имеют свойство разрушаться при первом же выстреле с вражеской стороны…

Пятьсот метров. Сделав несколько пушечных выстрелов, дот оживает плотным пулеметным огнем беспрерывно работающих «максимов». И он имеет результат: переворачивается одна лодка, идет на дно вторая, третья… Но уцелевшие немцы неудержимо прут к берегу, выжимая из моторов все лошадиные силы. Им сейчас лишь бы прорваться сквозь заградительный огонь дота…

Может, и нам стоит ударить прямо сейчас? Противник уже в зоне поражения ручных пулеметов… Но нет, рано. Даже если уничтожим половину десанта – и это в лучшем случае! – то оставшиеся фрицы, озлобленные потерями и осознающие, что теперь только вперед, будут уже целенаправленно выбивать проявившие себя расчеты. Нет, лучше немного обождать…

– Ждем!

Мой голос звучит громко, уверенно, бодро, как и подобает командиру, пусть он даже и сомневается в правильности выбранного решения. Но пока сомневается только командир, это еще не страшно. Гораздо хуже, если его тревога передастся подчиненным, и те начнут думать не о драке, а как бы уцелеть – причем каждый сам за себя… Вот только горькая правда войны заключается в том, что подразделение живо и сражается, пока его бойцы дерутся как единое целое, стремясь выполнить поставленную задачу. Такие части умудряются пройти самые напряженные схватки, выжить в самых безнадежных ситуациях – понятно, что не всем составом, но все же… А вот когда среди бойцов каждый озадачен собственным спасением, то подразделение погибает гарантированно, и процент смертности в его рядах однозначно выше. Так что побольше бодрости и командирского напора в голосе – и взвод будет до последнего верить, что и при пятикратном численном превосходстве врага нам ничего не стоит его остановить. С другой стороны, в бою на третьей заставе было и посложнее – однако же отбили все атаки! И сейчас отобьемся. Наверняка.

…До берега не дошло девятнадцать лодок, еще с двадцати восьми начался десант. Нет, я не считал перевернувшиеся и пошедшие на дно плавсредства, просто у меня есть послезнание об этом десанте. На пляж сейчас выберется всего полторы сотни человек, затем они должны быстро разминировать ФОГи, несмотря на огонь из дота… Но посмотрим, как получится в этот раз.

Солнце уже поднялось над водной гладью, так что никаких сложностей для ведения точной стрельбы нет. Поэтому я без всяких проблем ловлю в оптический прицел ПУ, дающий 3,5-кратное увеличение, грудь сапера, уже нащупывающего ближнюю к берегу мину стальным щупом, и мягко жму на спуск. Немца отбрасывает на спину, а я, окрыленный первым успехом, зычно кричу:

– Стрелки! Огонь по саперам противника! Пулеметчики молчат!

Отдав команду, чуть подаюсь назад и мягко перекатываюсь к соседнему валуну. Можно было продолжить стрельбу и с первой «лежки», но приобретенные навыки и инстинкты просто кричат о необходимости смены позиции. Так что я действительно меняю ее, чтобы через несколько секунд вновь поймать в полукрест оптики очередного сапера – и также быстро его снять. А чуть правее у берега уже ярко полыхнуло пламя, охватившее неосторожно сунувшихся вперед солдат противника. Они вскочили с земли жуткими живыми факелами и бросились к воде, отчаянно размахивая руками; их дикий, полузвериный рев резко ударил по ушам, заставив невольно поежиться… Страшная смерть.

Рискнув сделать второй выстрел с одной и той же позиции, я, во-первых, промахиваюсь – жертву в последний миг сбили наземь толчком со спины, а во-вторых, каменное укрытие приняло на себя пулеметную очередь, легшую всего в десятке сантиметров ниже мой головы. Нырнув за валун, я вынужден отметить очень сильный ответный огонь врага и то, что, потеряв с десяток саперов за первые секунды боя, фрицы изменили тактику. Весь десант залег у берега, по-прежнему обстреливаемого из дота, хотя, по совести сказать, захлебывающиеся очереди «максимов» в большей степени рассеиваются по гальке, доставая врага лишь случайно. Похоже, в доте за пулеметами стоят или слишком неопытные бойцы, не осознающие, что залегшего врага нужно выбивать короткими, прицельными очередями, или у них просто сдали нервы. А вот немцы очень быстро разобрались, что над галькой торчат сопла и крышки корпусов огнеметов, и, больше не приближаясь к ним, начали закидывать вполне различимые при солнечном свете ФОГи гранатами. Ярко полыхнул один, другой, третий… И только пламя химической смеси спало, как первая группа фрицев тут же вклинилась в образовавшуюся в минном поле брешь под прикрытием машингеверов, расширяя участок прорыва.

– Огонь на пулеметчиков, выбивайте их!

Легко сказать, да сложно сделать. Мои стрелки сами оказались под плотным огнем десантников, штатно укомплектованных МГ на каждое отделение. Доплыли, правда, не все расчеты, но садят по нам явно больше десяти пулеметов. Причем звук стрельбы двух или даже трех машингеверов явно отличается от других более высоким темпом стрельбы. Да они буквально захлебываются огнем!

MG-42 – единый пулемет вермахта по прозвищу «коса Гитлера», разработанный в 1941 году и принятый на вооружение в начале 1942-го. Пришел на смену МГ-34 как более технологичный и дешевый в производстве, а также более неприхотливый к загрязнению и надежный в бою. Кроме того, обладает значительно большим темпом стрельбы относительно МГ-34: 1200 выстрелов в минуту к 900.

Некоторые образцы оружия оснащены оптическими прицелами.

Н-да, без помощника, с просто всплывающей в голове информацией в виртуальной реальности как-то погрустнее будет. Но еще один уход в автономное «плавание» по миру «Великой Отечественной» меня как-то не прельщает. Лучше уж так, чем в случае гибели здесь мое сознание пойдет на зацикленную «перезагрузку», как у Оли, причем уже фактически позабыв себя настоящего!

«Господи, помоги мне вернуть Мещерякову домой, помоги разбудить ее…»

Осторожно высовываюсь из-за камня в поисках хотя бы одного из расчётов МГ-42. И сразу замечаю «косилку» справа от себя, то есть практически на оконечности левого фланга фрицев. Она – считай в одиночку – прижала головы бойцов второго отделения… Хмыкнув, крепко прижимаю приклад к плечу и ловлю в прицел голову первого номера расчёта. Задержка дыхания… Выдох…

Спуск.

Голова пулемётчика дёргается от удара, обрывается очередь МГ. Уже не столь тщательно целясь, ловлю в полукрест оптики второго номера. Выстрел. Слишком поспешный и оттого не очень точный, но пуля входит в плечо врага, проникая в плоть по направлению к ключице. Даже если ещё жив, уже не боец…

Но всё-таки какая крутая вещь самозарядка! Вот попробуй погонять затвор вручную под каждый выстрел! А так удаётся сделать сразу два подряд, задавив, считай, главных людей расчета… Вновь инстинктивно нырнув за укрытие и поменяв точку стрельбы, с нарастающим бешенством наблюдаю, как фрицы успешно проходят уже половину пляжа. До нас им осталось чуть больше сотни метров! А длинные очереди «максимов», эффективные во время финальных рывков врага, когда его требуется именно заставить залечь, а уже потом выбивать по одному, по-прежнему не слишком эффективны и не могут остановить продвижение немцев. А пушки и вовсе молчат: по ходу, углы наклона орудий не позволяют вести огонь по высадившемуся на берег десанту…

– Филатов!

– Я!

– Ползком, короткими перебежками между камнями к доту! Передай его командиру и особенно пулемётчикам, что лейтенант войск НКВД Самсонов лично их всех расстреляет к хренам собачьим, если они не начнут бить по фрицам прицельно, короткими очередями!

– Есть!

На мгновение задержав взгляд на спине петляющего между валунами бойца, вновь разворачиваюсь лицом к противнику. Зараза, продвинулись ещё на десяток метров! Такими темпами немцы уже минут через пять подойдут на бросок «колотушек»!

Ладно, без паники. Ведь это же и входило в мой план – подпустить врага поближе и ударить покрепче. Как тогда, во время второй атаки на третью заставу…

– Бойцы, приготовить «лимонки»! Бросаем по моему сигналу! Пулемётчики, открываете огонь сразу после взрывов!

Кстати, немецкий вариант агрессивного разминирования ФОГов хоть и весьма эффективен, но в то же время они ведь тратят на это все гранаты, и отделения прорыва вынуждены меняться под нашим огнём. Всё это приводит к тому, что фрицы приближаются к нашей позиции этакой вытянутой «змеей». Интересно, а сблизившись с нами, враг будет использовать «колотушки» для мин или все же с целью потеснить мой взвод?

Расстояние между бойцами НКВД и противником не очень быстро, но необратимо сокращается. Семьдесят метров… Шестьдесят… Пятьдесят. За это время я успеваю выбить ещё один расчёт двумя беглыми, точными выстрелами. Не могу гарантировать их убийство, но ранил точно, и вряд ли пулеметчики сумеют продолжить бой. Немцы продолжают давить гранатами вкопанные в землю огнеметы, вспышки пламени которых на время затрудняют точную стрельбу по врагу. Но зато очереди станковых «максимов» из дота наконец-то стали прицельными – значит, добежал Филатов. Молодец!

Ещё один рывок врага – и немцы приближаются уже на сорок метров. До последнего я боялся, что противник пустит в ход «колотушки» метров с пятидесяти, но как-то забыл, что броска такой дальности с земли не сделать. Нет, враг начнет метать гранаты с тридцати – тридцати пяти метров, как раз с эффективной дистанции броска «лимонок». Мои же бойцы рассредоточены за естественными укрытиями – выбить даже подобие стрелковых ячеек в скальном грунте было нереально, но выручили разбросанные у скатов Ас-Чалуле каменные валуны – поэтому могут себе позволить привстать для броска. И, уловив удобный момент во время очередного рывка противника, я отдаю приказ:

– Третье отделение! Гранаты!!!

Одну из двух своих «лимонок» кидаю одновременно с бойцами. Сразу несколько гранат взмывают в воздух и секунды полторы спустя падают рядом с немцами головной группы. Ещё через две секунды они практически разом взрываются, создавая ложное впечатление удара артиллерийского снаряда. И тут же я кричу:

– Пулемётчики! Огонь!!!

Оживают «дегтяревы» на флангах, открывает фронтальный огонь расчет Алексея Сергеева, занявший позицию в пяти метрах от меня. И тут же, пока пулемётчики противника переносят огонь на моих бойцов, я приподнимаюсь над валуном и ловлю в полукрест прицела ближний расчёт. Оптика приближает язычки пламени, пляшущие на раструбе вражеского МГ-34, а мгновением спустя – лицо первого номера, искаженное в злобной гримасе. Кажется, что наши взгляды встречаются… А потом я мягко тяну за спуск. Ударившая в лицо противника пуля обрывает стрельбу вражеского расчёта.

И тут же моя собственная голова взрывается болью… Обнаруживаю себя лежащим за валуном:

– Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант! Вы ранены?!

Очумело смотрю на склонившегося надо мной бойца, Славку Красикова. Рефлекторно киваю в ответ на его вопрос, сам же тянусь к месту, где боль прямо пульсирует. Зараза, зацепило чуть выше виска, и каска особо не помогла… Но рана неглубокая, так, царапина.

Тут же аккуратно высовываюсь из-за валуна, чтобы разобраться в ситуации. Так, похоже, отсутствовал я совсем недолго, может, всего пару секунд – немцы пока не продвинулись ни на метр, а по противнику все ещё работают все три моих расчёта. Причём мне действительно удался огненный мешок – очереди «дегтяревых» прорезают залегших на гальке немцев, с каждой секундой сокращая число зажатых между ФОГа ми десантников. Правда, и враг бешено огрызается огнём, но моих людей выручают естественные укрытия и более выгодная позиция.

Однако тут же я замечаю движение среди фрицев, начавших массово смещаться к началу колонны. Впрочем, иного пути у них и нет, только вперёд… До того мы практически целиком выбили гранатами передовое отделение. Пусть дальность разлета осколков в сто метров у «лимонки» явно завышена (только отдельные её фрагменты могут столько пролететь), но даже семь метров сплошного поражения осколками и пять метров фугасного действия – это уже немало. Так что семь-восемь гранат гарантированно уничтожили человек шесть вражеских солдат, однако теперь немцы все плотнее подбираются к их трупам. Очевидно, что враг готовится к финальном рывку. А вот этого нам как раз и не надо, в ближнем бою нас просто сомнут числом…

– Третье отделение, приготовить гранаты! Бросаем по моей команде! Остальные – как фрицы вперёд дёрнутся, огонь по голове!

Несмотря на то что я ждал броска немцев, остановить их рывок вперёд не удалось. Только что они лежали на гальке, все гуще скапливаясь впереди, давя бешеным огнём пяти машингеверов мои расчёты. А вот уже к нам густо летят штук шесть-семь «колотушек». Мне везёт, ближняя ко мне граната, столкнувшись с валуном, падает спереди. Бойцы же, кто посмелее, успевают оттолкнуть от себя германские противопехотки, другие просто закрывает головы руками, распластавшись на земле…

Взрыв «колотушки» мы с Красиковым переживаем за каменным укрытием, надежно защитившим нас от осколков и фугасного действия гранаты. Хотя по ушам ударило знатно! Их словно ватой заложило, и писк такой противный внутри… Ошалело покрутив головой, я высунулся за валун и тут же отчаянно закричал:

– Гранаты!

Фрицы бросились вперёд в момент взрыва своих противопехоток, а расчеты Ковалева и Петренко пропустили момент, когда атаку нужно было гасить длинными, пусть и рассеивающимися очередями. Их самих прижали так, что головы не поднять. Да и с броском «лимонок» мы опоздали, конкретно так опоздали… Приходится рисковать.

Усики чеки гранаты разжимаются одним выверенным движением в полсекунды, тут же выдергиваю её за кольцо, отпустив рычаг. Ненадежный и нестабильный запал Ковешникова начинает гореть, а время его горения во многом зависит от температуры окружающей среды, он может рвануть раньше положенных четырёх секунд… Но все же я держу «феньку» в руке, отчаянно проговорив про себя: «двадцать два, двадцать два», и только после этого «лимонка» летит к бегущим фрицам, приблизившимся уже метров на двенадцать…

Граната взрывается в воздухе над головами солдат врага, дав эффект шрапнели. Человек пять в передовой группе падают точно, остальные невольно прижимаются к земле. Эх, мне бы сейчас ещё одну «лимонку» или тот же ППШ, я бы их так огнём к земле прижал! Но ни того, ни другого у меня нет… Зато впереди противника взрывается одна, затем другая граната, брошенные уцелевшими бойцами отделения. Они срезают осколками попытавшихся было рвануть вперед немцев, а с флангов по головной группе наконец-то открывают огонь расчеты Ковалева и Петренко. Молчит только «дегтярев» Лехи Сергеева, нехорошо молчит, неспроста… А ведь его огня сейчас как раз и не хватает, чтобы окончательно опрокинуть германцев.

Тэтэшник выхватываю из кобуры на бегу, на бегу же снимаю курок с предохранительного взвода и так же на бегу, не целясь, успеваю трижды выстрелить. Ещё одна отчаянная попытка прижать врага к земле – хоть на секунду, хоть на полсекунды… И тут же я прыгаю к лежке расчёта, преодолев разделяющие нас метры буквально за считанные секунды.

Младший сержант Сергеев мёртв, об этом наглядно свидетельствует лужа крови у пробитого виска молодого русоволосого парня. Его второй номер, ефрейтор Владимир Карпов, отчаянно пытается закрыть индивидуальным пакетом рваную рану на правой руке, оставленную крупным осколком «колотушки». Алая кровь бьёт из неё мощными толчками, и закрыть её не получается, тут нужен тугой жгут. Однако сейчас я просто не могу помочь бойцу – прорвутся фрицы, ляжем в землю все. Гарантированно.

Плюхаюсь в лужу крови погибшего пулемётчика – сейчас не время для брезгливости. Главное – пулемёт. Цел ли? Внешних повреждений на ручном «дегтяреве» не замечаю и, крепко уперев приклад в плечо, ловлю в прорезь секторного прицела вновь вскочивших и побежавших вперёд фрицев.

Жму на спуск.

«Дегтярев» оживает длинной, захлебывающейся очередью в полдиска, забившись в руках, словно живой. Отдача больно отдаёт в плечо, но я терплю, сцепив зубы, пока не кончаются патроны.

– Диск!

Карпов слышит меня; бледный от потери крови ефрейтор трясущимися руками подаёт мне снаряженный ещё до ранения диск. Я мельком отмечаю критичное состояние бойца, но помочь ему по-прежнему не могу.

– Терпи, Володя, терпи! Сейчас отобьем фрицев, жгут наложим!

Боец серьёзно кивает, а я вновь открываю огонь, в три уже более экономные очереди свалив двух врагов. А в следующую секунду фрицы, залегшие всего в семи метрах от нас, подрываются вперёд уже всей массой. В меня стреляют сразу несколько человек, одна пуля прошивает плоть под левой ключицей, от боли темнеет в глазах… Но, удержавшись на краю забытья, я все же зажимаю спусковой крючок.

«Дегтярев» в считанные секунды высаживает практически весь диск, пока его не заклинило. И в этот миг я окончательно отрубаюсь, напоследок отметив, что кинжальный огонь пулемёта все же заставил противника залечь, свалив то ли трех, то ли четырёх немцев…

Глава 1

– Тебе что-нибудь известно о Крымском фронте и операции «Охота на дроф»? – Александр задаёт вопрос, одновременно протянув мне кружку горячего, но не обжигающего кофе, сваренного в турке, сладкого, с карамелью и молоком.

Все так… основательно у него. И одновременно со вкусом. Речь идёт не только о напитке, но и о красивом деревянном доме, о разбитом во дворе садике с фруктовыми деревьями и декоративном пруде с каменным гротом, о подобранной в тёмных, но не мрачных тонах кухне, находясь в которой, ощущаешь какой-то особенный мягкий уют… И, к слову, мебель у бывшего главы отдела разработки виртуальной реальности сделана из цельного дерева. Неплохо так Саша зарабатывал в игровом холдинге, очень даже неплохо…

Приняв кружку и благодарно кивнув хозяину, я неопределённо пожал плечами.

– Я в последнее время много читал о Великой Отечественной войне, но пока все больше за 1941 год. Но в общих чертах знаю, что во время контрнаступления под Москвой наши попытались деблокировать и Севастополь, высадив в Крыму крупный десант. Поначалу советским войскам сопутствовал успех, но командование упустило возможность окончательно разгромить немцев, отрезав их от тыловых баз. Потом части РККА уперлись в хорошо подготовленную немецкую оборону. Весной бестолково пытались задавить немцев числом, не преуспели, а потом германцы сами ударили так, что Крымский фронт посыпался за считанные дни. Причём у врага было гораздо меньше людей, вроде бы втрое…

Я осекся, видя, как страдальчески, словно от зубной боли, скривился Александр. Ну а заодно, воспользовавшись возникшей паузой, я с удовольствием отхлебнул карамельного кофе. М-м-м, как же вкусно…

Между тем Саша, также глотнув кофейку, не разочаровал моих ожиданий и принялся активно меня просвещать:

– После начала десанта в Керчи и до момента занятия Феодосии первоначальный состав советского десанта был выбит едва ли не на половину, а переброска техники, боеприпасов, подкрепления осуществлялась морем, позже – по льду, под ударами вражеской авиации. Обстоятельства для развития первоначального успеха были благоприятными, а вот сил продолжить победное наступление уже действительно не хватило. Что же касается «Охоты на дроф»… Сегодня отчего-то бытует необоснованное мнение, что одиннадцатая армия Манштейна, насчитывающая всего восемьдесят тысяч человек, сумела без труда разбить Крымский фронт, который на момент германского удара состоял из двухсот пятидесяти тысяч бойцов и командиров РККА. Между тем, сохранились документы о котловом довольствии, выделяемом на одиннадцатую армию вермахта перед началом операции: двести тридцать две тысячи пятьсот сорок девять солдат и офицеров в армейских частях, двадцать четыре тысячи военнослужащих персонала люфтваффе, две тысячи флотских и девяносто пять тысяч румынских солдат, которые, кстати, держали свой участок фронта. То есть под триста пятьдесят тысяч солдат и офицеров противника, из которых три четверти сам Манштейн как-то не учёл в мемуарах…

Сделав ещё один глоток, мой собеседник продолжил:

– Видимо, восемьдесят тысяч насчитывала именно ударная группировка. Кроме того, к моменту наступления немецкое командование значительно усилило бронетанковый кулак Манштейна. Так, в его распоряжении находилась 22-я танковая дивизия, получившая взамен выбитых в предыдущих боях новые, модернизированные танки: двадцать «панцеров» Т-3 и двенадцать Т-4 с удлинёнными орудиями и усиленной бронёй. Если весь 1941-й и начало 1942 года советским танкам Т-34 и КВ не было равного противника среди германской бронетехники, то модернизированные «тройки» и «четвёрки» были крайне опасным противником для «тридцатьчетверок» и как минимум равным для КВ. Но броню «Клима Ворошилова» более чем за километр прошивали снаряды новых, поступивших в пехотные дивизии штурмовых орудий «мардер». Ну, то есть самоходок. Ими же вооружили дивизионы истребителей танков, в частности 140-й противотанковый дивизион при 22-й танковой дивизии. Делали их на шасси трофейной французской и чешской бронетехники, монтируя в рубку мощное противотанковое орудие калибра 75 миллиметров Рak 40 или переделанную в противотанковую советскую дивизионную пушку Ф-22 калибра 76 миллиметров, Рak 36. Так вот, в 28-й лёгкой пехотной дивизии вермахта на вооружении находилось шесть «мардеров» и пятнадцать «штуг». Последние на тот момент были ещё короткоствольными и не обладали значительной мощью, но зато имели удачные малые размеры, что позволяло им легко маскироваться, и были хорошо бронированы, причём с рациональным углом наклона броневых листов. Для наших лёгких Т-26 и Т-60 смертельно опасный противник, а в засадах – и для средних танков. 28-я лёгкая пехотная дивизия, опрокинув 8 мая 63-ю советскую горнострелковую, вступила в бой с контр атакующими по отдельности 39-й, а затем и 56-й танковыми бригадами 44-й армии, в полосе которой и наносился главный удар Манштейна. В бою с 56-й танковой бригадой штурмовые орудия врага выбили все семь танков КВ и ещё десять лёгких танков бригады, а в более ранней схватке с 39-й – оба ее КВ и пять Т-60. Единственная «тридцатьчетверка» из состава танковой бригады получила повреждения и не могла продолжить бой. Наиболее сильный, 126-й отдельный танковый батальон – пятьдесят лёгких танков Т-26 – бросили в контратаку на углубившуюся в советскую оборону пехоту врага. Но Т-26 давно устарели и более или менее эффективно воевали лишь в танковых засадах или в обороне, зарытые в землю, и немцы отразили контрудар – у них хватало и лёгких противотанковых пушек, и бронебойных ружей.

После короткой паузы Александр продолжил:

– Таким образом, в первый же день боев немцы, прорвав советский фронт в полосе 44-й армии, выбили и ударную силу её танковой бригады. А на следующий день ввели в сражение 22-ю танковую дивизию, причём атаковали по направлению на север, ударив по тылам соседних, 47-й и 51-й армий РККА. И хотя те пытались контратаковать, бросая в бой танковые бригады, выходило так, что они вступали в бой не единым, мощным бронированным кулаком, а поочерёдно. Поочерёдно и гибли… На восток же рванула специально сформированная Манштейном механизированная «группа Гроддека». Это разведбат на бронеавтомобилях и мотоциклах, пехотный батальон на грузовых машинах и бронетранспортерах, выступающих также в качестве тягачей для артиллерии, батальон самоходок, рота диверсантов «Бранденбурга» и полк румынской механизированной кавалерии рошиоров. Плюс части необходимой поддержки: сапёры, зенитчики, батарея реактивных миномётов. Очень сильная тактическая группа, сверхнасыщенная средствами усиления. Так вот, «группа Гроддека» стремительно рванула на восток, к Керчи, где командование Крымского фронта пыталось построить дополнительный рубеж обороны из резервных частей на Турецком валу. Он же вал Татарский, он же Киммерийский. Но подразделение полковника Гроддека с ходу прошибло слабую советскую оборону, растянутую по валу и фактически ещё не готовую к серьёзному бою. В итоге план Манштейна сработал идеально: прорвав фронт на рубеже 63-й горнострелковой дивизии 44-й армии, он одновременно отрезал пути отступления остальных армий и занял единственный естественный оборонительный рубеж в их тылу. Далее оставалось только громить оставшихся без боеприпасов окруженцев, подавляя их артиллерией, авиацией, танками. Потому и такие большие потери…

Устало потерев виски и чуть переведя дух, собеседник продолжил:

– Манштейн придавал огромное значение успешному прорыву советских позиций на рубеже 63-й горнострелковой дивизии. Потому помимо штурмовых орудий 28-й легкопехотной дивизии была также выделена отдельная 223-я рота трофейных танков «Крым». В ней было как минимум шестнадцать лёгких и два средних французских танка, это «Гочкис» Н38 и «Сомуа» S35. Для КВ не соперник, лёгким танкам – ещё какой! Но главное – для того, чтобы сбить пехоту с позиций, хватило бы и их мощи. А в общей сложности у 28-й легкопехотной дивизии 11-й армии было тридцать девять танков и самоходок. И наносила она свой удар после мощнейшей артподготовки немецких РСЗО и гаубичной артиллерии.

Я, только на днях вычитавший, что РСЗО – это реактивная система залпового огня и что у немцев это, прежде всего, реактивный шестиствольный миномёт «Nebelwerfer», важно кивнул. Про крупнокалиберную гаубичную артиллерию, метающую с закрытых позиций снаряды калибра от 105 миллиметров и выше, я прочёл значительно раньше, когда всерьёз заинтересовался, чем же нас таким крепким долбали на третьей заставе…

– Так вот, в реальной истории немцы провели мощнейшую артподготовку, после чего инженерные части начали наводить переправы через противотанковый ров у ак-монайской позиции. Советская артиллерия вела ответный огонь с первых же минут немецкого наступления. В частности, на рубеже обороны 63-й горнострелковой дивизии это её собственные противотанковые и дивизионные орудия, пушки выведенной в тыл 404-й стрелковой дивизии, 53-й артиллерийский полк резерва главного командования. Звучит весьма внушительно, верно?

Я согласно кивнул, после чего собеседник продолжил:

– Вот только собственная противотанковая артиллерия 63-й горнострелковой дивизии на 8 мая – это четыре «сорокапятки» вместо пяти десяти четырех, положенных по штату, и четыре дивизионных орудия вместо шестнадцати. Ситуацию несколько выправляли пушки 404-й стрелковой дивизии: шесть «сорокапяток», пятнадцать дивизионных орудий – практически штат! – да ещё семь «полковушек». Из восемнадцати. В любом случае, это не так и мало, но!.. За исключением гаубиц, вся артиллерия находилась на переднем крае. И попала под мощнейший налёт РСЗО немцев, а также их тяжёлых орудий. Во время наведения германцами переправ через противотанковый ров она вела активную контрбатарейную борьбу и пыталась помешать саперам. Нацисты же, в свою очередь, выбивали обозначившие себя орудия, а чтобы помешать огню советской гаубичной артиллерии, слепили наши наблюдательные пункты постановкой дымовых завес. Плюс вели огонь разрывными снарядами по площадям…

Вежливо покивав и сделав пару глотков сказочно вкусного напитка, я все же не сдержался:

– Информация очень интересная, но! Чем она мне сейчас поможет? Крымский фронт… Он падёт так или иначе. А мне нужно в Сталинград! Спасать Ольку!

Саша невесело хмыкнул:

– Молодой человек, а как вы думаете попасть хотя бы на Большую землю? Рома, ваш персонаж сейчас – это командир взвода НКВД в 63-й горнострелковой дивизии. Всё, что сумел сделать я с игровыми поднастройками, это добиться твоего повышения в звании и должности. Загрузишься ты в конце апреля. До немецкого удара останется дней десять-двенадцать, не больше. И если все пройдёт так, как прошло в реальной истории, шансы на твоё спасение и на то, что ты доберёшься до Сталинграда, стремятся к нулю. А о дезертирстве не может быть даже и речи! Даже если сумеешь уйти от своих, тебе просто не на чем будет переплыть Керченский пролив. В конечном итоге обязательно поймают и шлепнут – или как дезертира, или как диверсанта.

Я не стал спорить, но задал напрашивающийся, самый очевидный вопрос:

– А что могу сделать я? Чем может помешать немцам один-единственный командир взвода?

Александр очень выразительно посмотрел мне в глаза, и впервые я увидел в его взгляде такую страстную увлеченность:

– Восьмого мая 1942 года все могло пойти по другому сценарию. Если бы дивизию отвели с разведанных и заранее пристрелянных немцами позиций, если бы она сохранила в начале боя большую часть артиллерии, которую можно использовать против танков, то результат сражения с бронетехникой 28-й легкопехотной дивизии мог бы быть иным. Дивизионные орудия Ф-22 и УСВ могли сжечь «мардеры» за километр и даже больше, да и «штуги» примерно на километровой дистанции. Лёгкие же трофейные танки были бы прекрасной мишенью для противотанковых пушек, им и бронебойные снаряды лёгких «полковушек» ещё как опасны! И в этом случае прорыв за противотанковый ров ничего бы не дал фрицам, чтобы сбить 63-ю, им пришлось бы бросить на её позицию авиацию, вновь провести артподготовку, ввести в бой уже танковую дивизию… Между тем это время, потерянное немцами время, которое командование фронта могло бы использовать для отражения вражеского удара. К примеру, стянуть к ак-монайской позиции всю бронетехнику, имеющуюся в распоряжении 44-й армии, и контратаковать не вразнобой, отдельными ротами и танковыми бригадами, а более мощным кулаком, введя его в бой с 22-й танковой дивизией вермахта. Конечно, в идеале их бы вообще в землю закопать… Но даже если ударить всей массой двух бригад и двух отдельных батальонов, таковое сражение получилось бы пусть не равным, однако тяжелым – я имею в виду, прежде всего для немцев. Ведь для них это будут уже неизбежные потери машин, потеря времени для 11-й армии, которое советское командование могло бы использовать для переброски резервов к югу Парпакчакского перешейка. Резервы для формирования нового рубежа обороны были, имелись и отдельные полки резерва главного командования из дивизионных орудий УСВ. В конце концов, 9 мая во второй половине дня в районе боевых действий начался сильный дождь, дороги раскисли, подвозка боеприпасов и движение техники были затруднены. Удержись до этого срока советские войска на оборонительном рубеже, и все – победы Манштейна бы не случилось!

– Хорошо. Но что это даст конкретно мне? Ну, кроме того, что дивизия и фронт, возможно, выстоят под немецким ударом? Мясорубка там будет нехилая, судя по вашему же рассказу. И как я окажусь в Сталинграде, если 63-я дивизия удержит позиции?

Саша улыбнулся – искренне так, радушно.

– Вот смотри: в конце месяца случится катастрофа под Харьковом, начнётся последнее масштабное наступление немцев на Сталинград и Кавказ. Бои на Дону будут крайне напряжёнными, и, учитывая огромные людские потери и потери техники, советское руководство наверняка решится на вывод частей из Крыма и переброску их в район боевых действий в донских, кубанских и волжских степях. Далее ты уже сам найдёшь способ добраться до Сталинграда и встретиться с Ольгой.

Я машинально кивнул в ответ на слова собеседника, хотя на деле воплощение его плана представлялось мне невыполнимой задачей. О чем я и заявил после небольшой паузы:

– Однако повторю свой вопрос. Как я, всего лишь командир взвода НКВД, смогу отвести целую дивизию с занимаемых ею позиций на запасные? Как я на своём уровне смогу реализовать этот план?!

Хитро ухмыльнувшись, Александр ответил:

– А вот это уже отдельная тема для разговора…

Оля едва дышит, её грудь лишь чуть-чуть приподнимается во время вдохов; выглядит девушка значительно хуже, чем на фото. Слишком худая, слишком бледная, слишком… Безжизненная. Чтобы спасти её в игре, я готов был рискнуть жизнью, чтобы спасти её настоящую… Я готов рисковать снова и снова, пока не добьюсь результата. А я его обязательно добьюсь!

Замерший рядом Коваленко – оказывается, именно такая фамилия у Саши – заметно волнуется.

– Я учёл предыдущие недоработки, сейчас обе капсулы работают с бесперебойниками, а на случай длительного обесточивания в подвале настроен дизель-генератор. Что касается твоего персонажа, Рома, я прокачал его просто по максимуму. На самом деле в игровых поднастройках «Великой Отечественной» ещё на стадии разработки закладывалась система развития скрытых уровней. В прошлый раз ты вырос с уровня «новичок» до уровня «боец», получив навыки «опытный стрелок» и «опытный гренадер» – это о метании гранат. Однако твой персонаж подсобрал опыта за последнее время, так что сейчас… Ну-ка, ну-ка…

Александр немного повозился со своим планшетом, после чего показал мне страницу моего «профиля», и я принялся жадно читать:

Уровень персонажа: ветеран.

Профильное развитие 1: боец ОСНАЗ.

Профильное развитие 2: командир взвода НКВД.

Навыки 1-го профиля:

Сапёр. Уровень «новичок». Доступно разминирование простейших противопехотных мин, закладка противопехотных мин и растяжек.

Стрелок. Уровень «ветеран». Доступна точная стрельба из карабинов, винтовок, пистолетов, револьверов, пистолетов-пулемётов отечественных и трофейных систем.

Рукопашная подготовка. Уровень «боец». Обучен навыкам рукопашного боя по системе самозащиты Спиридонова, ножевому бою.

Гренадер. Уровень «ветеран». Доступно точное метание любых отечественных и трофейных гранат, а также бросок гранат с задержкой во времени – «подвешивание в воздухе».

Специальный навык 1-го профиля:

Снайпер. Уровень «боец». Доступна точная стрельба из отечественных и трофейных снайперских винтовок, умение обустраивать лежки и вести многочасовую снайперскую охоту.

Переводчик. Уровень «боец». Знание разговорного немецкого языка.

Навыки 2-го профиля:

Командир. Уровень «новичок». Доступны знания о тактических построениях и схемах огня «взвод в обороне», «взвод в наступлении», «взвод в засаде».

Пулемётчик. Уровень «боец». Доступна точная стрельба из отечественных ручных и станковых, а также трофейных пулемётов, тактика действий пулеметчика в условиях обороны и наступления.

Рукопашная подготовка. Уровень «ветеран». Доступны абсолютные навыки штыкового боя и владение саперной лопаткой.

Специальный навык 2-го профиля:

Артиллерист. Уровень «новичок». Доступны навыки стрельбы из противотанковых («сорокапяток») и полковых («полковушек») орудий, а также отечественных ротных (50 мм) и батальонных (82 мм) миномётов. Особый навык – бронебойщик. Владение отечественными системами противотанковые ружей – ПТРС и ПТРД.

Специальная возможность: «дар убеждения». На 50 процентов увеличивает вероятность, что любой из военнослужащих РККА и НКВД, а также военнопленных согласится с предложениями персонажа или поверит его словам.

Я не сумел удержать радостного и одновременно удивлённого восклицания:

– Вот это да! Да я просто Рэмбо в его лучшей форме! Саш, а регенерации там или супер-сил мне, случаем, никак нельзя выбить?!

Несмотря на то что вопрос был задан в шутливой форме, Коваленко ответил вполне серьезно:

– Все твои физические показатели, как то: скорость, ловкость, выносливость, сила, болевой порог – выросли вдвое по отношению к твоей первой загрузке. Ты будешь находиться в форме отлично подготовленного диверсанта, не меньше, но и не больше. Что же касается регенерации…

Тут Александр вновь что-то пощелкал в планшете, после чего произнес:

– В твою форму будет вшит скрытный контейнер-тубус с пятью таблетками пенициллина. В реальности препарат уже был изобретён британскими биологами в 1942-м, но его массовое производство начнётся только через год, а в СССР он попадет через два года. Однако эта технология открыта, и потому у тебя будет пять таблеток. Пять. Они ускорят заживление ран, а главное – избавят от инфицирования областей поражения. Таблетки могут помочь только тебе или Ольге, потому даже не пытайся лечить им игровых персонажей! Ну и старайся не подставляться в бою. Увы, мы не можем рисковать игровым интерфейсом, функционал выхода из игры или сохранения я блокирую изначально. В противном случае попытка сохраниться или прервать игровой процесс может привести к сбою в синхронизации ваших с Олей капсул.

Я невольно бросил короткий взгляд на опутанную проводами девушку, пока собеседник продолжал меня просвещать:

– Если ты погибнешь, игра просто выплюнет тебя в твоё тело, не более, так что угрозе твоей жизни и здоровью нет. Но вот войти обратно ты уже не сможешь. Потому умирать нельзя ни при каких обстоятельствах, Рома. Это понятно?!

– Сэр, да сэр!!!

Попытка схохмить, закосив под американских военнослужащих, результата не имела. Требовательно на меня посмотрев, Саша строго спросил:

– Что с родителями? Проблем не будет?

Я коротко пожал плечами.

– Маме я сказал, что ухожу утром в поход с новыми друзьями, что-то типа сплава на байдарках, потому меня не будет в зоне доступа как минимум две недели. Она, конечно, распсиховалась, но в последнее время мне удаётся донести до неё свои решения. Так что надеюсь, проблем действительно не будет. Но в крайнем случае… – Тут уже я внимательно посмотрел в глаза Коваленко. – У вас есть её номер. Отзвонитесь ей и расскажете всю правду, покажете капсулы в конце концов. Да я, пожалуй, запишу для неё видео, где вкратце все расскажу. Как думаешь, док, двух недель хватит?

Моё обращение, невольно сорвавшееся с губ, неожиданно польстило Александру, не сдержавшему невольной улыбки:

– Если ты про нахождение в капсуле, то тебе будут делаться своевременные инсулиновые инъекции. Хотя первое время после пробуждения будет сложновато ходить. Но…

Неожиданно хриплым голосом я прервал дока:

– Я про Ольгу.

Собеседник замолчал, просто смотря на меня секунд двадцать. Потом он устало снял очки, потёр переносицу и лишь затем тихо произнес:

– Четыре с половиной месяца, Рома. Четыре с половиной месяца… Времени хватит, но считай, что точка невозврата – это 23 августа 1942 года.

Именно в это день Ольга, скорее всего, погибнет, если ты не успеешь вытащить её раньше.

У меня аж холодок по спине пробежал:

– Почему?!

Саша тяжело вздохнул:

– Двадцать третьего августа город уничтожит массированная бомбардировка немцев. В авианалете примут участие сотни бомбардировщиков 4-го воздушного флота. Они сделают под две тысячи самолетовылетов и скинут на город тысячи фугасных и зажигательных бомб. В городе начнётся сумасшедший, просто адский пожар с огненными вихрями, а температура в его эпицентре достигнет тысячи градусов. Из примерно четырехсот тысяч жителей, находящихся на момент начала бомбардировки в городе, погибнет девяносто тысяч человек, ещё пятьдесят тысяч получат ранения. А учитывая характер Ольги, её преданность делу и готовность идти до конца, то… Я боюсь, она пожертвует собой, чтобы спасти раненых… Вот, возьми.

– Что это?!

Док протянул мне небольшую карточку – как оказалось, с обоими фото Мещеряковой. Пока Мещеряковой!

– Это будет прикреплено к твоему военнику. Последний аргумент в попытке убедить Олю вернуться.

– Теперь ясно…

– Ну что, лейтенант Самсонов, готов?!

Преувеличенно бодрый тон собеседника вызывает у меня лёгкую улыбку.

– Всегда готов!

…И вот я снова лежу на эргономичном ложе капсулы, так же, как и Оля, опутанный проводами. Сознание уже погружается в лёгкое забытье, а в голове звучит таймер обратного отсчёта перед загрузкой виртуальной реальности:

3… 2… 1.

Глава 2

8 мая 1942 года.

Декретное время: 7 часов 18 минут.

Скаты горы Ас-Чалуле

Сорвав крышку крохотного цилиндрического тубуса с таблетками пенициллина, закидываю первую же в рот. Фу, блин, гадость! Жадно запиваю ее водой из фляги, после чего берусь за индивидуальный пакет и надрываю его оболочку зубами. Больно-то как… Горячо. Будто жжется изнутри. И место ранения неудачное, под ключицей.

Достав бумажный сверток, вскрываю и его. Разворачиваю скатку бинта и тут же прижимаю один из ватно-марлевых тампонов – который неподвижный – к входному отверстию раны, стараясь не касаться при этом внутренней стороны стерильной подушечки. Браться за нее можно только со стороны, помеченной цветными нитками. Второй тампон – подвижный – смещаю на выходное отверстие и туго бинтую оба, скрепляя узел бинта безопасной булавкой из набора индивидуального пакета. Ну, все вроде, кровью изойти не должен…

– Осмотреть тела! С собой забираем все исправные пулеметы, оставшиеся гранаты, и посмотрите их пайки. Там может быть шоколад, его раненым оставьте…

Шоколад способствует выработке новой крови. Где-то слышал, а где – не помню. По крайней мере точно знаю, что после сдачи крови донорам рекомендовалось съесть шоколад… Устало ложусь на камни, следя за тем, как ходят между телами немцев, густо усеявшими пляж, мои бойцы.

– С ФОГами аккуратнее! Не зацепите!

Отбили мы атаку противника. Отбили, несмотря ни на что. Хотя, вернее сказать, вопреки, а самолюбие все же немножко тешит мысль, что последний рывок врага погасил именно я… Но, мазнув взглядом по распластавшемуся рядом с товарищем Володе Карпову, в буквальном смысле смертельно бледному, я лишь горько вздохнул: нет, фрицев остановил не только я. И парень, протянув мне набитый диск, вложил остаток жизни в это единственное усилие – скорее всего, на пределе физических возможностей обескровленного организма. Помочь ему я уже не смог, отрубившись сам… А когда Славка Красиков привел меня в чувство, было поздно.

Но атаку мы отбили. Как видно, я ошибся с оценкой вражеской установки «только вперед»…

Немцам не хватило добежать до нас считанных метров. Но даже смяв и перебив остатки третьего отделения, им пришлось бы еще разбираться с бойцами первого и второго, а после штурмовать дот… И все с потерями, которые и так уже были велики. А моя очередь в упор, скосившая оставшихся храбрецов, как видно, стала последней каплей, что сломила их наступательный порыв. После враг уже не пытался атаковать, а в беспорядке отступил к берегу, откуда эвакуировался уже всего лишь на пяти катерах. Причем ещё два при отходе потопили пулеметчики и артиллеристы дота.

Как я и обещал, «Омаха-бич» крымского разлива. Вернее сказать даже – керченского. Или феодосийского… Не суть. Главное – пока все идет по плану.

Позволив себе секундную слабость, я целиком распластался на камнях, разлегшись с максимальным для себя удобством. И тут же в памяти всплыл эпизод, когда я так же лежал на земле – причем долго лежал, несколько часов кряду. А всему предшествовал мой первый разговор с начальником особого отдела дивизии…

2 мая 1942 года.

Декретное время: 8 часов 3 минуты.

Штаб 63-й горнострелковой дивизии

– Товарищ капитан, разрешите войти?

Капитан госбезопасности с ног до головы смерил меня внимательным, жестким взглядом серых водянистых глаз, причем на лице его не дрогнул ни один мускул.

– Заходите.

Я аккуратно прикрыл сбитую из снарядных ящиков дверь в блиндаж и послушно сделал три шага вперед, замерев посередине помещения и практически поедая начальство глазами с «видом лихим и придурковатым, дабы не смущать его своим разумением». Впрочем, капитан не оценил моих действий, сев за стол и отпив чая из простой алюминиевой кружки. Рядом с ней я заметил ржаной сухарь. Начальник особого отдела открыл какой-то документ, углубившись в чтение и не обращая на меня совершенно никакого внимания. Но когда я уже начал ерзать, не в силах больше молчать, раздалось негромкое:

– С чем пришел, лейтенант? В отпуск захотел?

Вначале меня едва не током пробило от этих слов: а вдруг действительно отпустят на отдых, и я смогу отправиться в Сталинград к Ольке? Но тут же до меня дошло, что это всего лишь шутка командира, точнее сарказм, озвученный даже без намека на улыбку.

– Нет, товарищ капитан. Прошу разрешить добыть языка.

Глава местного НКВД даже взгляда не поднял от стола.

– А зачем нам язык?

Вопрос поставил меня в тупик, но я тут же нашелся с ответом:

– Как зачем, товарищ капитан? Чтобы получить информацию о приготовлениях противника, о…

– Нет.

Сказал, зараза, как отрезал. И где тут мой дар убеждения, где специальные возможности, я вас спрашиваю?!

– Да как же нет, это ведь…

Мой непосредственный начальник впервые за время разговора поднял на меня глаза:

– Самсонов, занимайтесь взводом. Одиннадцать дней назад ваш предшественник допустил грубейшее ЧП. Боец его взвода Тодаев расстрелял из трофейного немецкого автомата уполномоченного особого отдела по 251-му полку Иванова, командира полка майора Дубинина, его адъютанта Шоманидзе, а после пытался с боем прорваться на немецкую сторону. Это как понимать?!

Впервые ледяное спокойствие изменило капитану, и продолжил он уже горячее:

– Только за 21 и 22 апреля из одного лишь 346-го полка дезертировало семнадцать человек. Семнадцать, Самсонов, ты это понимаешь?! У нас бойцы в командиров стреляют, лейтенанта Пятибратова из взвода управления артиллерией убили! Свои убили!!! Ты знаешь, как тут меня за все это натягивал член военсовета армии?!

Переждав бурю с выражением предельного сочувствия, я все же заметил:

– Товарищ капитан, это все, конечно, ужасно. И ЧП с Тодаевым, и «дружественный огонь», и дезертиры… Но я вам скажу так: у меня еще с пограничной службы чуйка, перед 22 июня она в голос кричала об опасности. Сейчас она так же кричит. Если немцы ударят крепко, все последние происшествия померкнут… Мертвым ведь все равно будет.

Взгляд начальника стал будто еще тяжелее.

– Самсонов, ты командир взвода НКВД, а не разведбата дивизии. Вот пусть комдив дает своим орлам указания о добыче языков, я, так и быть, этому поспособствую. А ты занимайся боевой подготовкой во взводе и работой с личным составом. Чтобы еще одного Тодаева не пропустили! И чтобы больше пораженческих разговоров я от тебя не слышал! Все, можешь идти.

Однако я не сдвинулся с места.

– Товарищ капитан, отпустите меня с разведкой. Не возьму языка – можете меня хоть в рядовые разжаловать, хоть что делайте. Но я клянусь вам: кричит чуйка об опасности!

Глава особого отдела уже был готов разразиться гневной отповедью, но прежде чем очередные слова сорвались с его губ, я успел поймать его взгляд. Несколько секунд мы молча смотрели друг другу в глаза, пока особист неожиданно не откинулся назад и уже гораздо спокойнее бросил:

– Да шут с тобой, лейтенант. Иди за языком, раз так хочется под пули залезть. Но людей из взвода брать не разрешаю. А в разведбате договаривайся обо всем сам!

– Так точно, товарищ капитан! Разрешите идти?

Командир только тяжело вздохнул.

– Иди.

Кажется, я понял, как работает специальный навык «дар убеждения»…

…Обстановка в разведбате вначале показалась мне какой-то апатичной. Отдыхающие бойцы при виде меня даже не попытались изобразить хоть какое-то приветствие, провожая лишь тусклыми, равнодушными взглядами. Меня это зацепило, хотя раньше мне было бы абсолютно фиолетово, что красноармейцы не выказывают внимания появившемуся в расположении командиру. Но, видимо, заработали игровые поднастройки, иначе как объяснить тот факт, что мне до зубного скрежета захотелось построить воинов и как следует их разнести?!

Впрочем, сотни полторы, от силы две разведчиков при капитане комбате – это как бы и не тянет на полноценный батальон. Кое-как успокоив себя мыслями о высоких потерях и постоянном риске бойцов, связанном с особенностями службы, я проглотил горькую пилюлю явного игнора, после чего постарался как можно скорее найти командира.

И нашел. И что приятно, не отдыхающего где-то на топчане в штабном блиндаже, а на занятиях с личным составом по рукопашному бою. Конкретно при моем появлении он отрабатывал защиту от атаки с холодным оружием сверху: поочередно два бойца пытались нанести удар по нисходящей: один держал в руках саперную лопатку, другой – зажатый обратным хватом нож. Техника самообороны капитана заключалась в шаге вперед с одновременным блоком предплечья левой, которым он встречал вооруженную руку спарринг-партнера в районе запястья. Далее следовал захват уже правой с одновременным подшагом и подворотом к противнику – и тут же скоростной бросок через бедро с фиксацией вооруженной руки и последующим болевым приемом. Комбат одновременно надавливал коленом на локоть и скручивал кисть, демонстрируя технику примерно двум десяткам рассевшихся вокруг бойцов. Выглядело все довольно впечатляюще и технично, так что я не удержался от высказанного вслух одобрения:

– Красиво работаете, товарищ комбат!

Невысокий, плотно сбитый крепыш – кстати, довольно молодой, всего года на четыре постарше, – капитан Гордеев белозубо улыбнулся мне и несколько театральным жестом пригласил в круг:

– А что, наши доблестные органы не желают попробовать свои силы?

Я с некоторым сомнением пожал плечами, интуитивно поняв, что если желаю рассчитывать на поддержку разведчиков, то должен завоевать их уважение. А способ лучший, чем хороший дружеский спарринг, еще поискать надо.

– Могу и попробовать. Только я все чаще ножом орудую, чем лопаткой. И сверху вниз да обратным хватом бить не стану.

Кстати, мои слова – чистая правда. Штык-ножом действительно довелось поработать в ближнем бою. И не раз…

Кэп вновь белозубо улыбнулся.

– Ножом так ножом. А что думаешь, лейтенант, если и я буду с клинком?

В голосе молодого комбата слышится откровенный вызов. Не наребячился еще, ишь ты… Ну ладно, будь по-твоему.

– Так даже лучше. Но во избежание ранений и возможных травм предлагаю использовать деревянные муляжи. У вас такие есть?

Капитан согласно кивнул:

– Найдутся.

И действительно, нашлись две очень хорошо выполненные деревянные модели ножа разведчика НР-40.

Приняв свой с благодарным кивком, я тут же занял атакующую позицию с выставленной вперед вооруженной правой рукой и притянутой к себе левой, прикрывающей корпус. Гордеев уже с несколько хищноватой улыбкой встал напротив, зеркально повторив мою стойку. Секунду мы просто стояли друг напротив друга, пока я ждал сигнала о начале учебной схватки, но тут кэп просто бросился вперед, одновременно выстреливая стремительным, резким выпадом.

Будь я на привычных тренировках по хапкидо, подобный рывок пропустил бы однозначно. Но рефлексы «бойца ОСНАЗ» сработали автоматически: я успел резво отпрыгнуть назад и тут же ударил наотмашь по атакующей руке комбата, имитируя режущий удар по внешней стороне кисти. Лезвие «клинка» чувствительно коснулось противника, но капитан и не подумал хитрить, остановившись и показав всем «пораженную» конечность:

– Как я и говорил, недооценка противника и слишком поспешная атака нередко приводят к поражению в схватке.

Бойцы промолчали, хотя в выражении их лиц и читалось некоторое неудовольствие. А вот Гордеев вновь развернулся ко мне и несколько задумчиво произнес:

– Неплохо, лейтенант, неплохо. – Указав на шрам, тянущийся через левую щеку, добавил: – Давно на фронте? Из погранцов?

– Так точно, товарищ капитан! Да с 22 июня и воюю с переменным успехом.

Комбат усмехнулся:

– Ну, если посейчас жив, значит, успех тебе сопутствовал. Однако же ты меня удивил, удивил… А теперь давай-ка поработаем в полную силу.

Взгляд кэпа вдруг стал холодным, цепким, оценивающим. Перехватив деревянный клинок в левую руку, он стал приближаться, постреливая короткими, режущими кистевыми движениями. Они, кстати, весьма неплохо секут пальцы вооруженной руки соперника в ножевой схватке… Я начал отвечать точно такими же, пугая и держа оппонента на расстоянии – и в какой-то момент он вдруг попятился назад, словно бы оступившись. Или испугавшись. Тогда я сделал шаг вперед, намереваясь уколоть именно его вооруженную кисть, а кэп неожиданно резко схватил правой рукав моей гимнастерки и дернул его вверх и в сторону, при этом стремительно шагнув навстречу. Я попытался среагировать, вновь отступив назад, однако уже на отшаге почувствовал, что деревянное острие макета коснулось брюха с правой стороны. Как раз в районе печени.

Благодушно усмехнувшись – ну как же, восстановлен статус-кво! – комбат дружески хлопнул меня по плечу, после чего весело спросил:

– Зачем пришел-то, лейтенант? Тебя, кстати, как зовут?

– Рома. Самсонов Роман.

Гордеев в очередной раз белозубо, располагающе улыбнулся и протянул руку:

– Александр. Так с чем пожаловал, Рома?

Я крепко стиснул протянутую для рукопожатия кисть, после чего ответил:

– Нужна группа, человек пять-шесть. Языка взять хочу.

Комбат разом поскучнел.

– Там мин понатыкано с обеих сторон, плюс колючка. А ближе к немецким позициям все пристреляно их пулеметчиками, «люстры» в воздухе висят чуть ли не каждые пять минут. Нет, я людей своих ради чужих орденов класть не буду.

Ну, хотя бы ответил не слишком громко. Вот только взгляд отвел, чеканя каждое слово отказа. Однако положив руку на плечо Гордеева, я горячо зашептал, стараясь поймать его глаза:

– С нашей стороны сделают и разметят проход в минном поле, обещаю. И дальше своей колючки мы не пойдем. Есть информация, – тут я еще сильнее приглушил голос, – что противник сегодня будет резать проволоку. Вроде бы фрицы готовят наступление, и лучшего случая взять их языка нам не представится. Одно дело делаем, комбат! А если врежут крепко, сам понимаешь: и ты со своими орлами, и я со взводом, и прочие – да вся дивизия – здесь останемся, коли с позиций собьют и танки в прорыв бросят.

Секунд двадцать я смотрю глаза в глаза капитана, и после он шумно выдыхает:

– Откуда информация?

Отрицательно покачав головой, отвечаю:

– Не могу сказать. Но информация точная, даже точнейшая.

И действительно, не могу. Ведь в противном случае пришлось бы признаться, что имеющиеся у меня сведения почерпнуты из документальных свидетельств переговоров командующего фронтом и командующего армией, которые пройдут только будущей ночью. Наконец комбат согласно кивает:

– Хорошо, дам людей. Человек семь тебе хватит?

Я только обрадованно киваю головой…

…А по прошествии нескольких часов уже лежу на довольно-таки стылой ночью земле.

В руках моих сжат снайперский вариант винтовки Мосина, взятый на время у наших стрелков (владельцу за «прокат» оружия я пообещал трофейные часы). Причем на стволе винтовки закреплен первый отечественный глушитель «Брамит», что резко повышает наши шансы в случае боестолкновения. Держась метров за сто от колючки, мы с разведчиками расположились компактной группой у самых рядов заграждения, ожидая появления немцев.

Как же выматывает томительное ожидание… Серьезно, для меня безмолвно, бездейственно ждать чего-либо важного будет, пожалуй, самым сложным в жизни. Но вновь срабатывают игровые поднастройки: в реальности я давно бы сломался и не смог неподвижно лежать на холодной земле, периодически осматривая полосу проволочных заграждений сквозь оптический прицел. А сейчас лежу и даже как бы и ничего, терпимо… Благо, что за несколько часов перед выходом ничего не ел и пил по минимуму, и с собой из запаса еды взяты только пара сухарей да малая горсть сахара. В принципе, стандартный снайперский паек на «охоте» – силы подкрепит, и достаточно. Не жирная тушенка, после которой потянет в сон, захочется разом выпить полфляги, а то и до ветру отлучиться. Это все дома, в блиндажах…

– Вон они, на два часа.

Разведчик с биноклем, сержант Михаил Стягов – по совместительству командир приданного мне отделения – указывает на шевелящиеся у ограждения фигурки немцев. Посмотрев в сторону указанного направления – просто представив перед собой циферблат и по часовой стрелке определив, куда смотреть, ничего сложного! – я замечаю смутные, размытые вражеские силуэты у колючки.

– Молоток, Миха, заметил языков! Ну что, командуй своим, подойдем поближе и подождем, пока проберутся сквозь заграждение…

Глава 3

3 мая 1942 года.

Декретное время: 1 час 22 минуты.

Полоса проволочного заграждения у позиций 63-й горнострелковой дивизии

Разведчики ползут вперед в лучших традициях казаков-пластунов – быстро и бесшумно, едва привставая над землей. Стараюсь не отставать от них и я, благо, что навыки осназовца предполагают подобные умения. Хотя ползать по-пластунски я научился в далеком прошлом – спасибо занятиям самбо в детстве, где данное упражнение использовалось для разогрева. Вот только одно дело – перемещаться на скорость, на матах – и совсем другое делать то же самое на неровной почве, сквозь которую то и дело проступают камни. Причем когда главное условие твоего движения – максимальная бесшумность и незаметность.

Вся группа успешно добирается до места засады, определенного Михаилом метрах в двадцати пяти от предполагаемой точки выхода немецких диверсантов у самого заграждения, – там нет мин. Дальше только ждать – и я жду, намертво прильнув к оптическому прицелу. Мне кровь из носу нужно выявить вражеского офицера прежде, чем я и остальные разведчики, вооруженные кто наганами с «Брамитом», кто трофейными автоматами, откроем огонь. И остается только молиться, чтобы командир разведгруппы противника был достаточно информирован о планах будущего наступления.

А если нет? Есть, конечно, у меня мыслишка надоумить его назвать известную мне дату и время начала атаки, а также предупредить о морском десанте, вот только поведется ли? Или разведчиков ведет не хотя бы относительно информированный офицер, а какой-нибудь служака унтер, мышление которого не выходит за рамки поставленной боевой задачи?!

Ладно, отбросим сомнения в сторону. Сейчас первоочередная задача – определить командира противника и взять его живым. Все остальное вторично…

Естественно, разведчики противника выходят на задание не в общевойсковой форме, а в камуфляже и маскхалатах без знаков различия. Вполне может быть, что и документы они оставляют дома, ровно по аналогии с советскими пластунами. В этой ситуации командира разведгруппы можно определить только по ведущей социальной роли в подразделении – проще говоря, кого бойцы слушаются, тот и командир. Вооружение, кстати, тоже никак не поможет с выявлением офицера или унтер-офицера – большинство вражеских разведчиков, как, собственно, и мои временные бойцы, вооружены автоматами. Хотя есть некоторые и с карабинами… Плюс еще гранаты, пистолеты, ножи. Н-да, задачка нам выдалась не из легких…

В темноте в оптический прицел видно очень плохо, но все же в моменты, когда над нашими позициями запускаются осветительные ракеты, я успеваю разглядеть противника. И чем больше он приближается, – полнокровное отделение кстати, десять человек – тем все сильнее, тяжелее бьется мое сердце. И в то же время определить вражеского командира оказалось не столь и сложно – держась чуть в стороне от аккуратно режущих проволоку фрицев, он то и дело поглядывает в бинокль в сторону советского боевого охранения. Последних, кстати, мы заранее предупредили о возможном боестолкновении в зоне их ответственности, так что сюрпризов с «дружеским огнем» быть не должно. По крайней мере, очень на то надеюсь.

Но вот очередная группа немецких диверсантов добралась до последней линии проволочного заграждения. Первая пара бойцов аккуратно доползает до нее, после чего, перевернувшись на спины, синхронно приподнимает проволоку ложами карабинов. Вторая пара, столь же аккуратно подобравшись к камрадам, режет колючку специальными кусачками с длинными ручками, после чего отодвигает вырезанный кусок в сторону. В заграждении появляется проем шириной метра три-четыре – и так на всю его глубину.

Ну что, поползут вперед, попробуют снять несколько мин? Или все же откатятся назад?

Поползли назад…

– Офицер – тот, что слева, четвертый в колонне! Начали!!!

В воздух взмывает осветительная ракета, запущенная Михаилом, и в ее свете я тут же ловлю в полукрест прицела диверсанта, ползущего рядом с командиром. Выдох… Мягко тяну за спуск.

Сухой щелчок вместо гулкого выстрела – и противник замирает на земле. А рядом раздаются частые щелчки наганов, снаряженных «Брамитом», – бойцы в считанные мгновения выбивают замыкающих группы немецких солдат.

Одним точным движением поднимаю рукоять затвора винтовки и отвожу его назад – из магазина вылетает пустая гильза. Тут же посылаю его вперед, дослав, таким образом, еще один патрон, и опускаю рукоять затвора вправо.

В этот раз моей целью становится сам офицер, уже успевший развернуться в нашу сторону и открывший огонь из автомата короткими очередями. Ловлю в прицел его руку и тяну за спуск на выдохе. Без должной практики и снайперской подготовки такой выстрел вряд ли был бы успешен, но в очередной раз срабатывают поднастройки Александра – пуля попадает в локоть правой руки будущего языка, оборвав его огонь.

– Гранаты!

Михаил командует своим ребяткам – и, мгновенно привстав, два бойца тут же запускают в воздух «колотушки», полетевшие в головы вражеского отделения. Я же, вновь перезарядив винтовку, успеваю выстрелить в немца, также замахнувшегося для броска гранаты. Пуля ударила в грудь противника, опрокинув его на спину. А пару секунд спустя гулко грохнули сразу три взрыва…

Последнюю пару патронов отстреливаю по разведчикам, дернувшимся было на выручку к командиру. Оба в цель. Однако язык неожиданно резво вскакивает на ноги и бежит к уцелевшим своим: или немец понял, что его пытаются взять живым, или умом тронулся от страха и потери крови. Но дать ему уйти я не имею никакого права…

– Вперед! Живым брать!

Вскакиваю сам с одновременным запуском еще одной осветительной ракеты, выхватив из заранее расстегнутой кобуры вороненый ТТ.

Со мной синхронно поднимается группа захвата из двух бойцов с трофейными автоматами. На короткой дистанции забега мы выдаем очень приличную скорость, но на границе прохода, вырезанного в проволочном заграждении, вынуждены залечь: нас встречают три короткие автоматные очереди. Боец, залегший слева от меня, грубо выругался – пуля зацепила руку. А вот второй разведчик двумя точечными, ответными очередями по два, максимум три патрона заставил противника замолчать. И тут в дело вступил я, обратившись на немецком к уцелевшему командиру вражеской разведгруппы:

– Господин офицер, вам нет смысла умирать, сдавайтесь! Я гарантирую вам жизнь, оказание необходимой медицинской помощи, неприкосновенность военнопленного!

Переход на чужую речь произошел автоматически, словно тумблер в голове переключили. Причем язык врага срывается с моих губ столь же естественно, что и родной. Н-да, игровые поднастройки – это действительно вещь…

После короткой паузы в ответ раздается:

– Я не могу сдаться младшему, чем я, по званию!

– А в каком вы звании?

Мне действительно это интересно.

– Обер-лейтенант!

– Хорошо, обер-лейтенант, вы сдадитесь равному вам по званию! А теперь встаньте, поднимите руки так, чтобы мы видели ваши пустые ладони, и идите в нашу сторону.

После короткой паузы вражеский командир действительно поднялся на ноги, но показал только левую руку.

– Правая ранена, не могу выпрямить!

– Хорошо, отведите пустую кисть в сторону, чтобы я увидел пальцы.

Немец послушно показал и правую, немного расслабив меня своим послушанием.

А затем вторая осветительная ракета потухла, и прежде чем в воздух взмыла третья, обер-лейтенант опустил левую руку, несмотря на мои требования. Мгновение спустя в свете очередной трофейной «люстры» я разглядел зажатый в ней вальтер…

– Не стрелять!!!

Поздно. Немец успел дважды нажать на спуск, злобно оскалившись, но обе пули достались бойцу, до того столь удачно положившему последнего вражеского автоматчика. А в следующий миг раздался отчаянный вскрик:

– Сашка!!

И прогремевшая слева очередь трофейного МП-40 срезала врага…

Со всех ног бегу к офицеру, иррационально надеясь, что противник всего лишь ранен. И он действительно ранен – смертельно. Кровь густо течет сразу сквозь четыре дырки в животе и из раскрытого рта, жадно хватающего воздух.

– Дурак! Мог бы жить!

Немец с видимым трудом ответил, делая короткие паузы между словами:

– В плену… У большевиков… Не выжить…

– Идиот… Это ложь! В отличие от вас, выродков, мы над пленными не издеваемся!

– Не смей меня обманывать, большевик… Скоро ты умрешь… Вы все здесь умрете…

– Даже не надейся, урод! Раздолбали мы вас! И Берлин в сорок пятом взяли!

Но обер-лейтенант – если это действительно его звание – меня уже не слышит. Глаза его неподвижно замерли, глядя в небо, а дыхание прервалось. Сплюнув от досады, я двинулся к замершему у убитого товарища раненому бойцу.

– Знаешь по-немецки?

Разведчик коротко, но очень злобно посмотрел на меня, процедив сквозь сжатые зубы:

– Нет!

После чего развернулся к павшему и тихо запричитал:

– Сашка… Братик… Как же так! Как же так! Из-за немчуры проклятой…

Брат, значит, не товарищ. М-да… Жаль погибшего парня. Но если бы не этот поиск, они бы здесь все в землю легли. А так еще есть шанс…

– Ну что, Самсонов, привел языка в штаб?

Под насмешливым взглядом капитана-особиста я, однако, не теряюсь и невозмутимо отвечаю:

– Нет. Но всю необходимую информацию я у немца получил.

Начальник отдела аж замер и с явным подозрением спросил:

– Это ж какую информацию он сообщил?

Развернувшись лицом к непосредственному командиру, я поймал взглядом его глаза, а после неторопливо, веско заговорил:

– Артиллерийская подготовка немцев начнётся в четыре часа пятнадцать минут утра 8 мая. По нашим позициям. Бить будут всей гаубичной артиллерией 28-й легкопехотной дивизии, также удар нанесут восемь батарей реактивных систем залпового огня. В районе пяти утра начнется высадка морского десанта в нашем тылу. Также немец сказал, что одной только 28-й дивизии переданы около сорока трофейный французских танков и штурмовых орудий, в частности новых, с очень мощными противотанковыми пушками. А за ними развернулась 22-я танковая дивизия, в ней больше двухсот танков. Причем более четверти – поступившие из Германии новые машины с удлиненными орудиями и усиленной броней. Напоследок немец сказал, что скоро мы все здесь умрем…

Ну, последнее – чистая правда. А вот обо всем остальном я узнал еще до запуска второго в моей жизни «погружения». И хотя особист несколько поплыл после моего «убедительного» взгляда, спросил он все же с недоверием:

– Что, и вот он тебе все успел рассказать?

Я как можно более равнодушно пожал плечами:

– А чему тут удивляться? Он был ранен, плюс болевой шок, очень хотел жить – молодой еще. Я пообещал, что окажу ему всю необходимую медицинскую помощь, но мне нужна информация – когда, где, какими силами… Он поначалу поверил, говорил заискивающе, быстро, а когда стало хуже и понял, что умирает, добавил про новые танки, про самоходки с мощными пушками.

– Так, может, это все бред умирающего?!

– Бред, не бред, товарищ капитан, а проволоку ночью сегодня резали, и не в одном месте.

Особист вновь настороженно насупился и вновь попал в ловушку моего взгляда, успев все же подозрительно произнести:

– А откуда тебе было знать, что к проволоке немцы полезут?

– Так я же говорил, чуйка у меня. Хотели в поиск пойти к фрицам, а тут вдруг понял я, что надобно обождать.

Однако, видя колебания начальника, я добавил после секундной паузы:

– Но, по совести сказать, очко заиграло. Прямо очень страшно стало к немцам лезть, решил обождать да подумать, как лучше поступить. А оно вон как вышло – сами к нам полезли.

Мое признание в собственном страхе подействовало на главу особого отдела успокаивающе. Встав, он протянул мне листок чистой бумаги.

– Пиши рапорт, как все было, и главное – сведения немца. Передам комдиву.

Я согласно кивнул, потянувшись к чернильнице, но потом замер и твердо произнес вслух:

– В ночь с седьмого на восьмое дивизию нужно отвести от противотанкового рва.

Капитан только качнул головой и даже улыбнулся уголком рта – словно хорошей шутке. Тогда я повторил:

– Дивизию нужно отвести назад. Или немцы нас с утра артналетом так подавят, что уже нечем и некому отвечать будет, когда фашисты танки бросят в бой.

Возможно, в начале командир хотел разразиться гневной отповедью, однако в последний миг решил сменить тон на более спокойный, разжевав все как маленькому ребенку:

– Самсонов, ты не комдив. Но даже и будь ты комдивом, такие решения не принимаются без санкции на то командующего армией. А последнему нужно разрешение командующего фронтом. Однако же и генерал-лейтенант Козлов не может не считаться с мнением представителя Ставки Верховного Главнокомандования, товарища Мехлиса, при принятии подобных решений. А товарищ Мехлис…

А товарищ Мехлис, который уже наглядно проявил свои знания и военное искусство при организации бесплодных апрельских атак, бестолково кидая массу людей и техники на немецкую оборону, разрешения на оставление позиций не даст. Это я закончил мысль командира про себя, а вслух заметил:

– Но если это подать не как оставление позиций, а подготовку тылового оборонительного рубежа? Это же в компетенции начальника армии?

Капитан сморщился, словно кислого съел:

– Черняк уже отдавал приказ подготовить второй оборонительный рубеж в тылу дивизии, так Козлов его за это разнес. Мол, людям скоро в наступление, чего окапываться? Пусть силы поберегут… Сам, что ли, не видел место земляных работ?

Я кивнул в ответ.

– Видел. Ну, это же и хорошо. Значит, и комдив, и командарм будут заодно, получив информацию о точной дате начала немецкого наступления. Значит, они разрешат ночью отвести людей и окончательно подготовить тыловой рубеж.

Тут уж особист не стерпел, едва ли не зарычав на меня:

– Ты что там о себе возомнил, Самсонов?! Может, еще за командующего фронтом решать будешь, что делать?!

Я спокойно выслушал капитана, после чего посмотрел ему прямо в глаза и заговорил:

– Никем я себя не возомнил. Но не хочу, чтобы 8 мая повторились события 22 июня, когда нас спящих прямо в казарме накрыла гаубичная артиллерия, а к окопам мы пробивались под минометным огнем. Смотрите сами, позиции у противотанкового рва подготовлены слабо: окопы и ходы сообщения узкие, местами неглубокие, брустверы не оформлены, бойцы ленятся делать себе бойницы. Это как? Накроет дивизию реактивными снарядами да гаубичными снарядами, потери будут очень большими. Но главное – вражеский артналет выбьет уже нашу артиллерию. И когда враг бросит в бой танки и самоходки, остановить их будет уже нечем.

Глава особого отдела как-то осел под моим взглядом и заговорил уже спокойнее, словно бы всерьез обдумывая мои слова:

– Ну а почему ночью-то? Люди устанут.

– Потому что враг расположился на высотах, просматривая нашу оборону на значительную глубину. Начнет дивизия окапываться заранее, они обстреляют уже новую позицию. В конце концов, стрелковые ячейки роются в течение пары часов, еще столько же соединяются ходами сообщений. Взбодрить людей, предупредив о скором наступлении, возможно. И на отдых хоть пара часов останется… А еще стоит пустить слух, что ночью из бойцов отдельных полков НКВД сформирован заградотряд и уже утром он будет на месте. Глядишь, паникеры и трусы-то зад прижмут, помалкивать будут, зная, что назад хода нет.

Капитан всерьез задумался, а я между тем продолжил:

– Противотанковый ров совсем без прикрытия оставлять и без боя сдавать, конечно, глупо. Но если по две роты от каждого полка останутся на старой позиции, этого хватит, чтобы помешать наведению переправ саперами. Главное же – сохранить артиллерию до появления танков. Это значит, что и противотанковые, и дивизионные орудия необходимо тщательно замаскировать и ждать, пока появится немецкая бронетехника.

На лице командира вновь появился намек на блуждающую улыбку.

– Да ты, лейтенант, как я посмотрю, великий тактик? Может, еще и сам к комдиву пойдешь и расскажешь, что ему делать, а?

Однако вся веселость слетела с особиста, как только я вновь поймал взглядом его глаза.

– Все, что я говорю вам, – это чистая логика. И донести ее до комдива сможете вы. К вам, как к начальнику особого отдела, полковник Виноградов будет вынужден прислушаться. А дальше… Мои сведения не могут быть ложью. И все, что я предлагаю вам сейчас, если не избавит дивизию от будущего поражения, то уж точно спасет ее от жестокого, безвольного разгрома. Также я думаю, что человека, повлиявшего на успех обороны соединения и предоставившего столь важные сведения так своевременно, безусловно, должны будут отметить как наградой, так и повышением по службе.

Н-да, тут капитан окончательно сломался, хотя и постарался не подавать виду. Вместо этого он с легкой усмешкой спросил, маскируя, впрочем, заинтересованность в моих предложениях:

– Что еще подсказывает ваша логика, товарищ лейтенант?

Я пожал плечами.

– В армейском подчинении находится 25-й гвардейско-минометный полк. Если удар «Катюш» по переднему краю вражеских позиций, насыщенных перед наступлением живой силой, упредит вражеский артналет, то это очень здорово охладит пыл немцев. А вот гаубичную артиллерию дивизии я бы рекомендовал попридержать до момента введения в бой вражеской бронетехники. Если немец не соврал, а он не соврал, то у врага появились как новые танки, так и самоходки, и нам важнее всего выбить их в первую очередь. Ну а кроме того, в распоряжении начальника армии находится два отдельных танковых батальона. Комдив не сильно рискнет, если попросит хотя бы меньший из них перебросить к нашим позициям – пусть танки легкие, но если зарыть их в землю позади пехотных траншей, то это здорово подняло бы общую обороноспособность. Удачнее всего разместить их на стыке с 276-й дивизией, чтобы отвод людей на запасную позицию не создал бреши в обороне… А отправить хотя бы и мой взвод на берег моря, к месту возможной высадки десанта, вы можете собственной волей, товарищ капитан. Не появится враг – так вернемся, один взвод погоды не сделает. Но вот если противнику удастся осуществить успешную высадку в нашем тылу, и пройдет слух, что немцы уже сзади, то этого будет достаточно, чтобы лишить бойцов мужества…

8 мая 1942 года.

Декретное время: 7 часов 22 минуты.

Скаты горы Ас-Чалуле

Капитана я убедил. Утром 3-го числа он передал все изложенные мной предложения комдиву Виноградову. Конечно, была велика вероятность того, что полковник просто пошлет особиста с попыткой влезть в его дела, но в нашу пользу сложилось сразу несколько важных обстоятельств. Во-первых, сам факт резки проволоки напротив позиций дивизии, что на деле весьма обеспокоило командование. Во-вторых, что генерал-лейтенант Черняк Степан Иванович уже отдавал приказ возводить тыловой рубеж, и всем адекватным военным было в принципе понятно, что вторая линия обороны действительно нужна. Козлову, видать, в свое время шлея под хвост попала – по имени Мехлис Лев Захарович… В-третьих, свидетелем разговора капитана НКВД и армейского полковника стал представитель генерального штаба в 44-й армии майор Житник, прибывший в расположение дивизии утром узнать подробности о резке проволоки и ночном бое нашей разведгруппы.

Он, кстати, после и со мной потолковал, и ему я сказал все то же самое, что и особисту, преданно при этом смотря в глаза… Короче, майор оказался мужиком далеко не глупым и осознающим опасность полноценного удара 11-й армии вермахта в полосе обороны 63-й дивизии, потому поддержал практически все мои предложения, переданные через начальника особого отдела.

И вот 25-й гвардейско-минометный полк провел артподготовку, дивизию ночью отвели на тыловой рубеж, я встретил и разбил вражеский десант… История уже совершенно точно пошла по другому пути. Но хватит ли моих усилий, чтобы и вовсе переписать поражение Крымского фронта?

Глава 4

8 мая 1942 года.

Декретное время: 9 часов 11 минут.

Запасная позиция 63-й горнострелковой дивизии

– Воздух!!!

– Ложись!!!

С криком падаю, залегают и бойцы взвода. Гадство, блин, «лаптежники» – так наши называют пикирующий немецкий бомбардировщик «юнкерс» Ю-87, еще в обиходе есть прозвище «штука» – начинают утюжить позиции дивизии до того, как мы успели добраться до окопов. Точнее, вырытых в спешке стрелковых ячеек, где соединенных, где нет узкими ходами сообщений.

Невозможно передать словами, что испытывает человек, находящийся в непосредственной близости к месту бомбежки в момент пикирования «лаптежников». Один рев их сирен выворачивает душу наизнанку, хочется просто вскочить и бежать, бежать как можно дальше от падающих, как кажется, прямо на тебя «штук»… Но нельзя – бегущего на ровной местности наверняка снесет взрывная волна или срежут осколки. Ну или летчики «доблестного» люфтваффе на выходе из пикирования простегнут хорошо видимую цель пулеметной очередью. Если нет окопа, дающего относительную защиту от фугасного действия бомб и их осколков, то самое лучшее – это просто лежать и не дергаться, собрав в кулак все свое мужество. Правда, когда сверху падает четверть тонны взрывчатки и ложится хотя бы рядом с траншеями, они просто обваливаются, нередко заживо хороня бойцов в земле… Но даже для того, чтобы просто лежать, требуется ломать свои страхи, диким усилием воли подавляя животный инстинкт бегства – бегства от смертельной опасности. А и как иначе, если от взрывов авиабомб даже на удалении земля вздрагивает так, что тело подбрасывает в воздух, а уши закладывает?!

Есть, правда, еще второй инстинкт, срабатывающий в случае угрозы, – инстинкт самозащиты, инстинкт драки. И действительно, хорошо бы ударить по самолету, да одна незадача – «юнкерс» бронирован, и обычному стрелковому оружию двести килограммов его брони явно не по зубам. Откуда я это все знаю? Да всплывает в голове само по себе.

А вот сейчас, например, всплыло, что среди патронов к машингеверам МГ-34 и МГ-42 есть бронебойно-зажигательные, бронебойно-трассирующие и просто бронебойные…

– Ищите в цинках к трофейным пулеметам ленты с патронами, у которых красные или черные кольца на капсюле! Быстро!!!

Из двадцати семи бойцов взвода убито одиннадцать человек, еще шестеро ранены (семеро вместе со мной), из них трое – тяжело. Последних мы оставили на попечение гарнизона дота, в котором я изъял (несмотря на все сопротивление командира, в итоге попавшего в ловушку моего взгляда) двух пулеметчиков, сформировав вместе с ними шесть расчетов с трофейными МГ. Два с 42-й моделью и четыре с 34-й.

Ох, не зря я проводил с бойцами предварительные занятия по изучению трофейного оружия! Благо, что сумел раздобыть (ну как-никак, особый отдел!) второй выпуск дефицитной брошюры воениздата НКО СССР от 1941-го, где как раз описывается единый пулемет МГ-34. Так что по теории я погонял весь взвод, да и пострелять из «дегтярева» дал каждому, чтобы возникло понимание того, что же такое ручной пулемет и как из него вести огонь. Потому сформировать три пары из простых стрелков сумел, хоть и с некоторым скрипом, наглядно продемонстрировав работу трофейного машингевера. Эх, сам ведь хотел из него пострелять! Да, видать, пока не судьба, с раной-то… Оба 42-х отдали «базовым» пулеметчикам, расчетам Ковалева и Петренко, им я провел отдельную быструю лекцию.

– Есть лента!

– И я нашел!

– Перезаряжаем!

Всего два расчета – и пара лент… Не густо. Я уж понадеялся, что будет больше, учитывая, что фрицам предстояло брать дот, а там как-никак бронезаслонки… Но что есть.

Достать не самый на деле быстрый и маневренный бомбардировщик удобнее всего в момент сброса бомб и последующего выхода из пикирования. В это время «лаптежник» как бы зависает в воздухе буквально на секунду – все равно можно приложить. Да вот беда, с двумя лентами, как я думаю, мы ничего не сделаем. Хотя…

– Поменяли?

– Так точно!

Младший сержант Роман Ковалев отзывается сразу, а вот второй «счастливчик», Паша Вавилин – первый номер одного из вновь сформированных расчетов, – медлит, возясь с перезарядкой лент в МГ-34. Я уже было дернулся к нему, чтобы помочь, но тут раздался отчаянный вскрик Женьки Филатова:

– Командир, на нас летит!!!

Поднимаю взгляд к небу – и по спине обдает холодом, а сердце сжимается от ужаса: один из пилотов разглядел залегшую на земле группу противника и направил машину в нашу сторону. Зараза, будет бомбить или уже только стрелять? Бомбить или стрелять?!

«Юнкерс» начинает отвесно падать с неба по направлению к нам, наклонив нос к земле – значит, бомбить будет… Отчаянно, едва не с визгом кричу:

– Вторые номера, встать, взяться за сошки пулеметов! Сжать их крепко! Первые, стреляем по команде, разом!!!

По ушам ударил вой сирен «штуки»; сердце ударило с перебоем, отчего ненадолго заболело в груди. Скорость падения у бомбардировщика очень высокая, а открыть огонь нужно до того, как он сбросит бомбы! Между тем, как кажется, он уже достиг крайней точки падения. Еще секунда, и…

– ОГОНЬ!!!

К чести бойцов, никто не дрогнул, и очереди трофейных пулеметов синхронно ударили в небо, навстречу пикирующему бомбардировщику. Вот только ни одна не пошла в цель… Оно и неудивительно, ведь зенитных прицелов у нас нет, как и опыта стрельбы по воздушным целям. Но, на удачу всего взвода, расчету Ковалева досталась лента, снаряженная в том числе и бронебойно-трассирующими пулями.

– Рома, наводи по трассерам, быстрее! Остальные, корректируйте стрельбу по очередям Ковалева! Огонь!!!

Со второй попытки опытный сержант-пулеметчик высадил остатки ленты по «лаптежнику», сведя светящиеся в воздухе трассеры с крылом самолета и тут же переведя их на его нос. Кажется, что на «юнкерсе» скрестились очереди и других расчетов – и самолет вдруг неуверенно дернулся в воздухе, а после начал спешно выходить из пикирования! Вот только в этот же миг вниз полетела одна-единственная бомба, сброшенная пусть не прицельно, но…

Но взрыва пятидесяти килограммов взрывчатки, пусть и в ста метрах в стороне от нас, хватило, чтобы подбросить мое тело в воздух и, оглушенного, перевернуть на спину. Левую сторону груди пронзило болью, в глазах потемнело… А когда зрение полностью восстановилось, я увидел приближающийся к нам самолет, летящий теперь горизонтально к земле. Реабилитироваться хочет, гад, за момент своей слабости… Не ждал, мудак, что жертва зубы покажет, а теперь решил пулеметами поработать, сволочь…

– Огонь!!! – Я отдаю команду, полностью осознавая, что ленты с бронебойными и бронебойно-трассирующими патронами у бойцов уже закончились и что без трассеров попасть будет гораздо сложнее.

Вся надежда на то, что противник вновь дрогнет, повторно свернет с выбранного курса… Трофейные машингеверы заговорили вразнобой, но в этот раз их стрельба не производит на врага никакого впечатления. «Штука» продолжает стремительно к нам приближаться, с секунды на секунду заработает уже ее пулемет, и тогда…

Господи, спаси! Господи, убереги! Господи, защити!!!

Когда человек сталкивается со смертельной опасностью, не имея уже возможности противостоять ей лично, он чаще всего забывает об атеизме, таком популярном в мое время и жестко навязанном перед войной. «В окопах атеистов нет», а уж когда ты лежишь на голой земле и к тебе стремительно приближается вражеский бомбардировщик, то и подавно… Вот только пути Господни неисповедимы, и человеку не дано постичь Божью волю своим разумом. Это я к тому, что порой наши горячие мольбы не имеют видимого результата…

Но не в этот раз.

Два «ишачка», держащиеся у самой земли на высоте бреющего полета, появились словно бы из ниоткуда, буквально вынырнув из воздуха со стороны солнца – справа-позади от нас. И тут же пара советских самолетов, еще в Испании получивших от немцев прозвище «крыса» за внезапные и скрытные атаки снизу, устремилась навстречу летящему на нас «юнкерсу». Вражеский пилот заметил опасность, попытался резко свернуть с курса и, видимо, от неожиданности, с испуга набрать высоту. Но более быстрые и маневренные на горизонталях истребители И-16 синхронно врезали из автоматических пушек ШВАК по подставившему блестящее на солнце брюхо «лаптежнику»… Противопульная броня бомбера оказалась бессильна против очередей 20-миллиметровых орудий, и немецкий самолет взорвался прямо в воздухе.

– Ура-а-а-а-а!!!

Крик радости и облегчения вырвался у всего взвода синхронно – закричал и я, испытывая дикий восторг от увиденного. Между тем штурмующих наши позиции пикировщиков атаковали еще несколько истребителей, и в воздухе вспыхнули сразу две «штуки», не успевшие уйти от атак быстрых и маневренных «крыс»…

Красавец Житник помог наладить взаимодействие с авиацией, не оставили нас летуны без воздушного прикрытия!

Между тем оставшиеся бомберы начали сбиваться в плотную группу. Это защитное построение позволяет бортстрелкам перекрыть значительную площадь воздушного пространства очередями кормовых пулеметов, выставляя перед догоняющими их истребителями настоящую стену огня. И все же один из спасших нас И-16 бросился вдогонку за немцами. Я аж зубами скрипнул от досады, следя за настигающим «юнкерсы» «ишачком» в трофейный бинокль с отличной цейсовской оптикой. Ну, куда ты, дурак, рвешься!

Истребитель встретила плотная стрельба сразу нескольких пулеметов, однако пилот упрямо повел машину на сближение. Трассеры кормовых машингеверов немцев уже скрестились на моторе «ишачка», но тот упрямо продолжал полет! Я аж рот раскрыл от удивления, однако в голове тут же всплыло:

Мотор двигателя М-25, установленный на истребитель И-16, тип 12, бронирован и выдерживает попадания пуль винтовочного калибра машингевера МГ-15, являющегося оборонительным вооружением «юнкерса» Ю-87.

Между тем, И-16 уже значительно приблизился к строю вражеских самолетов, а секунду спустя у него под крыльями полыхнуло пламя! К «лаптежникам» полетели реактивные снаряды, протянувшие за собой в воздухе длинные дымные следы!

РС-82 – реактивный снаряд калибра 82 миллиметра, неуправляемый авиационный боеприпас класса «воздух-воздух». Используется советскими истребителями и штурмовиками, первое боевое применение состоялось 20 августа 1939 года во время боев на реке Халхин-Гол.

В строю «штук» взорвалось сразу три пикировщика, которых эрэсы буквально разнесли на куски! А секунду спустя самолет смельчака-истребителя сам взорвался в воздухе, прошитый пулеметно-пушечными очередями свалившегося сверху «мессершмита»…

– Твою ж дивизию! – не смог я удержаться от эмоций.

И хотя я никак не мог предупредить погибшего пилота, тот факт, что пропустил момент вражеской атаки, вызвал в душе целую бурю чувств, а сердце больно сжалось при виде сбитого «ишачка»… Атака с превышения, «соколиный удар» – прием, еще в Испании придуманный нашими летчиками, пилотирующими, кстати, И-16, но отлично выученный немцами. Имеющие большую скороподъемность и высотность двигателей, пилоты «мессершмитов» серий «Эмиль» и «Фридрих» предпочитают упасть сверху на вражеские самолеты и расстрелять их, а после вновь быстро набрать высоту для следующей атаки.

Вот только ведомый смельчака (в отличие от меня и павшего летчика) разглядел опасность и успел развернуть машину навстречу другому «мессеру», встретив его пушечными очередями. Кажется, огонь «сталинского сокола» даже зацепил крыло немцу, и последний тут же ушел с атакующего курса, принявшись вновь набирать высоту…

Следить за окончанием воздушной схватки я не стал, хотя было безумно интересно узнать, чем кончится драка. Но пока «юнкерсов» хотя бы временно отогнали от позиций дивизии, стоит как можно скорее добраться до окопов. В противном случае, если пикировщики вернутся, а мы еще не успеем добежать до укрытий, гибель спасшего нас храбреца окажется просто напрасной!

…Изначально я хотел расположить свой взвод на некотором удалении за линией траншей и в буквальном смысле использовать его как заградотряд. Правда, вскоре стало ясно, что даже если каждый боец моего полного, не понесшего потерь взвода будет вооружен трофейным или нашим, советским пулеметом, то все равно людей просто не хватит перекрыть всю протяженность линии обороны 63-й горнострелковой. И уж совсем эта идея стала нереальной после того, как я потерял убитыми и ранеными более половины взвода. Тем более никаких позиций в тылу дивизии мы не готовили, что в условиях воздушных атак и вовсе выглядит чистым самоубийством… Потому я решил укрепить левый, ближний к морю фланг дивизии шестью пулеметными расчетами и здесь же, на более или менее подготовленных позициях, встретить вражеский удар.

Финальный рывок до траншей прошел под аккомпанемент частых, густых очередей над головой и взрывов упавших самолетов. Я насчитал трех сбитых «ишачков» и только один «мессер», что, впрочем, не столь удивительно, учитывая техническое превосходство вражеских машин и безотказность разумной до трусливости тактики пилотов люфтваффе. Не принимают они боя на горизонталях, где И-16 обладают лучшей маневренностью, все с неба норовят свалиться… Уцелевшая пара советских истребителей взяла курс на восток, в сторону аэродромов, а «худые» – расхожее в РККА прозвище «мессершмитов» всех моделей – провели уже собственную штурмовку траншей.

Но к этому моменту мы с бойцами уже добежали до окопов (дыша, правда, как загнанные лошади). И когда к нам приблизился один из истребителей, мои пулеметчики уже привычно встретили слабобронированный вражеский самолет плотным и в этот раз дружным огнем трофейных машингеверов. И хотя попасть по невероятно быстрому «мессеру» мы, может, и не попали, но и врезать по нам прицельно не дали: пулеметно-пушечные очереди немца легли в стороне.

Наконец пилоты «худых» оставили нас в покое, но шум моторов при этом не смолк. Только в этот раз это были моторы уже наземных машин вермахта: преодолев противотанковый ров по наведенным саперами переправам, прямо на нас двинулась группа из шести самоходок и многочисленная вражеская пехота, навскидку численностью до батальона. В бинокль среди штурмовых орудий я с бешено забившимся сердцем разглядел две машины с открытой рубкой и длинными орудийными стволами.

Вот они, «мардеры».

Когда мы бежали к окопам, метров за триста за позициями пехоты я разглядел батарею дивизионных орудий. Правда, она попала под налет авиации, но ведь кто-то же должен был уцелеть!

– Бойцы, рассредоточиться по траншеям, поддерживаете красноармейцев огнем! Задача для всех общая – прижать пехоту противника, отрезать ее от самоходок, не дать ворваться в окопы! Огонь открываем наверняка. Для местных командиров – вы группа усиления из состава прибывшего на помощь заградотряда, уже успевшая отразить морской десант. Все, пошли!

Бойцы с недоумением на лицах расползаются по рубежу обороны, но надеюсь, я еще успею к ним присоединиться. Однако сейчас первоочередная задача – это выбить наиболее опасную для наших танков вражескую бронетехнику.

Как же я надеюсь, что дивизионные орудия на батарее уцелели…

До артиллеристов я добегаю всего за две минуты. И первым, что предстаёт перед моим отчаявшимся взором, является перекошенное и опрокинутое близким взрывом длинноствольное орудие Ф-22. Рядом поломанными куклами валяются тела трех артиллеристов, еще два легкораненых помогают товарищу.

Эти нам уже никак не помогут…

Поначалу я подумал, что принял за батарею позицию одной-единственной пушки, и уже был готов побежать обратно, но тут мой взгляд зацепился еще за один орудийный ствол, направленный в сторону врага. Всмотревшись получше, я разглядел тщательнее замаскированную и укрытую в капонире дивизионную пушку УСВ, в пятидесяти метрах правее. А рядом с орудием и суетящихся артиллеристов.

То, что мне нужно!

До соседнего капонира добегаю всего за несколько секунд:

– Кто командир?!

Глава 5

8 мая 1942 года.

Декретное время: 10 часов 3 минуты.

Запасная позиция 63-й горнострелковой дивизии

На мой крик разворачивается невысокий крепыш с мощной шеей и покатыми плечами борца; в петлицах его я различаю два кубаря. Видимо, командир батареи. Смерив меня взглядом, артиллерист отвечает довольно жестко и шибко неприветливо:

– Лейтенант Комаров! Кто спрашивает?!

– Лейтенант войск НКВД Самсонов! Товарищ лейтенант, необходимо поразить цели, какие – я укажу!

Комаров, еще раз окинув меня взглядом с явным недоверием и раздражением, легко читающимися в глазах, банально послал:

– Товарищ лейтенант войск НКВД, в бою я подчиняюсь командам своего непосредственного начальника, а не командирам смежных подразделений. И для борьбы с бронетехникой противника предназначены прежде всего противотанковые орудия. Прошу покинуть расположение батареи. Осколочный! – Это он уже расчету.

Выругавшись сквозь сцепленные зубы, я спрыгиваю в капонир артиллеристов и, схватив крепыша за плечо, рывком разворачиваю к себе. Глаза летехи разгораются бешенством, он, как кажется, был готов меня как минимум толкнуть, но, поймав взгляд уже моих глаз, замер, словно загипнотизированный (хотя почему «словно»?).

– Товарищ лейтенант, у меня важная информация от командования о наличии у противника новых боевых машин. Считайте, что я передаю вам устный приказ комдива! Необходимо любой ценой выбить новые вражеские самоходки – истребители танков с длинноствольными орудиями. Ваша же пушка способна взять их броню за километр! Вот, посмотрите в бинокль, это третья машина слева в группе САУ[2] и крайняя справа!

Комаров тряхнул головой, словно сбрасывая с себя какое-то наваждение; взгляд его при этом стал каким-то ошалелым. Протянутый бинокль он проигнорировал, взяв свой, и вгляделся в сторону противника. Секунд десять спустя артиллерист хмыкнул, оценивающе на меня взглянув, и зычно крикнул:

– Шрапнель «на удар»!

Я слегка охренел. Да что там – не слегка!

– Как шрапнель?! А бронебойные?!

Летеха только отрицательно мотнул головой:

– Нет бронебойных.

Я просто опешил, но тут же в голове всплыла необходимая информация.

Бронебойные снаряды к дивизионным орудиям Ф-22 и УСВ были в дефиците до 1942 года, но Крымский фронт испытывает снарядный голод и в текущий момент. При отсутствии бронейбойных огонь по бронетехнике противника рекомендовалось вести шрапнельными снарядами, поставленными «на удар». Бронепробиваемость при этом достигает 30 миллиметров.

Следом на немой вопрос также пришел ответ.

Толщина броневых листов, защищающих боевую рубку самоходки «MarderIII» (куница), достигает 14,5 миллиметра, лоб корпуса – 50 миллиметров.

У меня аж отлегло от сердца. Между тем, крик комбатра продублировал сержант – по всей видимости, командир орудия. После короткого замешательства он сам шагнул к пушке, вполголоса приказав наводчику занять место у маховика наводки по вертикали. У дивизионной УСВ маховик горизонтальной наводки и прицельные приспособления расположены слева от ствола, в то время как маховик наводки по вертикали – справа. Это делает точную стрельбу по бронетехнике противника крайне затруднительной для одного человека. И в то же время штатное расписание расчета предполагает наличие лишь одного наводчика! Слава богу, командир пушки толковый, сам решил встать к прицелу, предположив, по всей видимости, что комбатр даст ориентиры. В общем-то, учитывая, что в батарее осталось лишь одно орудие, лейтенант, скорее всего, действительно собирался командовать им лично.

Слаженная работа расчета дивизионного орудия – отдельная песня. На моих глазах снарядный извлек требуемый снаряд из ящика и подал его установщику, который быстро поставил трубку шрапнельной гранаты «на удар». После чего он передал ее уже заряжающему, стоящему справа от орудия; одним точным, выверенным движением тот загнал снаряд в ствол.

– Готово!

После крика заряжающего командует уже лейтенант:

– Ориентир – три, цель – шестьсот пятьдесят метров, влево пятнадцать градусов…

Тут же, не удержавшись, добавил и я:

– Бей в рубку, там броня слабее!

Сержант ничего не ответил, лихорадочно наводя пушку по горизонтали одновременно с наводчиком, работающим маховиком вертикальной наводки. Комаров же мазнул по мне злым взглядом, но ничего не сказал.

– Внимание – выстрел!

Оглушительно грохнуло орудие, заложив уши, и тут же закричал замковый:

– Откат нормальный!

Возликовав сердцем, я неотрывно смотрю в бинокль на пробитую слева от ствола пушки рваную дыру в броне «мардера». А мгновение спустя по глазам больно резанула огненная вспышка – подрыв боеукладки разносит рубку «куницы» изнутри.

Есть!

– Ориентир – пять, цель – шестьсот, вправо двадцать… Остальные в укрытие!!!

От отчаянного крика Комарова по спине обдает холодом, а кожа покрывается мурашками: сразу три самоходки замерли спустя считанные секунды после нашего выстрела. А короткие остановки бронетехники означают только одно – их экипажи будут стрелять…

В момент, когда замковый открыл орудийный затвор и из него вылетела пустая гильза, заряжающий тут же загнал в ствол следующий снаряд. После крика лейтенанта все свободные члены расчета бросились к ровику, специально вырытому за пушкой, а спустя всего несколько секунд к ним присоединился и наводчик, выставивший орудие по вертикали. Но сам комбатр, как и командир орудия, остались на местах. На мгновение замер и я, но тут же инстинкт самосохранения, отчаянно сигналящий об опасности, заставил меня шагнуть к окопу. За спиной грянул выстрел – и тут же волна горячего воздуха буквально бросила меня в спасительный ровик, толкнув в спину; по заднице шлепнулся повешенный через плечо трофейный автомат. И уже упав сверху на головы бойцов, я осознал, что грохот выстрела слился с последующим взрывом. А может быть, и двумя…

В ушах звенит, рана невыносимо пульсирует болью, но, пожалуй, что именно эта боль и держит мое сознание на плаву. Земля вновь вздрагивает от очередного близкого, третьего по счету удара, а после мы вместе с бойцами аккуратно высовываемся из траншеи посмотреть, какой нанесен урон и что с товарищами.

А с товарищами плохо. Лейтенанту крупный осколок срезал полголовы, и первое, что я увидел, был его раскроенный череп, отчего меня тут же скрутил рвотный спазм. Когда я прокашлялся и снова сумел приподняться над бровкой траншеи, то разглядел и посеченного наводчика, чье тело безвольно оперлось на щиток пушки. Замковый уже успел добежать до орудия и сразу отрицательно замотал головой:

– Все осколками побито!

– А прицел? – Это уже наводчик волнуется.

– Вроде цел!

Наводчик кидается к прицелу и вместе с товарищем снимает его. Я же с горечью осознаю, в ближайшем будущем орудие не повоюет – по крайней мере, в рядах РККА. Однако же быстро его выбило… Два наших выстрела – и первым же ответным залпом накрыло! Жалко летеху, и сержанта жаль. Очень жаль…

Вспомнив о «кунице», поспешно прикладываю бинокль к глазам, но уже и без трофейной цейсовской оптики различаю дымящую на правом фланге самоходок бронемашину, замершую на месте. Молоток командир орудия, достал фрица в момент, когда тот встал!

– Оружие берем – и вперед, в окопы! Сейчас там каждый ствол нужен!

Однако же добежать до своих оказывается делом не самым простым: все плотнее становится стрельба между наступающей на наши позиции немецкой пехотой и собственно ее защитниками. Чтобы остановить продвижение противника, советские воины открывают сильный огонь из ручных и станковых пулеметов, свою лепту в бой вносят трофейные машингеверы моих бойцов. Вот только и фрицы отвечают на равных, буквально заливая траншеи свинцовым ливнем из скорострельных МГ-34 и МГ-42. Заговорили также и «штуги», по одному выбивая точными выстрелами громоздкие «максимы», слишком заметные из-за своих массивных щитков. Вскоре на нашем участке замолкают все советские станковые пулеметы, а нам с артиллеристами приходится залечь, чтобы не попасть под встречный огонь врага…

Неожиданно справа заговорила замаскированная батарея «сорокапяток» – судя по числу выстрелов, также из двух орудий. Причем огонь они открывают расчетливо, подпустив «штуги» метров на триста – для наших пушек, считай, практически в упор – и разом выстрелив по ближним к ним самоходкам. Благо, что последние идут не строго по линии, и в зоне поражения «сорокапяток» оказываются сразу две машины… Обе бронебойные болванки достигают своих целей: одна проламывает бортовую броню ближней к батарее самоходки, заставив ее замереть на месте, а другая врезается в ходовую часть следующей за ней «штуги», в районе бензобака, и ту практически сразу охватывает чадящее пламя!

Этот успех был встречен громким криком «ура!», раздавшимся над окопами, но, потеряв два штурмовых орудия, немецкие самоходчики быстро разобрались в случившемся. Оставшиеся машины успели развернуться к «сорокапяткам», подставив под удар толстую лобовую броню. Одну из них неслабо тряхнуло сразу двойным попаданием, которое, однако, не повредило «штуге». А вот ответный залп самоходок накрыл батарею: в воздух буквально подбросило покореженную «сорокапятку». Какой урон нанесен второму орудию, пока неясно, но оно молчит.

Неожиданно для немцев, но очень своевременно для нас активизировались бронебойщики. Вооруженные массивными, длинноствольными противотанковыми ружьями системы Дегтярева[3], до поры до времени они молчали, стараясь подпустить немецкие самоходки как можно ближе. Пятьдесят миллиметров лобовой брони не взяло бы никакое ружье, однако на ближней дистанции высока вероятность успеха при стрельбе по гусеницам. Если сорвать их метким выстрелом и машину развернет во время движения, подставив борт, то самоходка из опаснейшего противника превращается в безвольную жертву. Вращающейся башни-то у нее нет, а первые «штуги» не вооружены даже пулеметами! Но и слишком рано открывать огонь было нельзя: длинный ствол ПТРД и особенно облачка пыли, поднимаемые дульным тормозом во время каждого выстрела, демаскируют позицию расчета. А учитывая качество цейсовской оптики, обнаружить бронебойщиков, ведущих огонь по самоходкам, было бы делом времени. Результат же поединка штурмового орудия и расчета ПТРД на дальней дистанции нетрудно себе представить…

Но сейчас замершие перед советскими позициями «штуги», развернутые к нам бортами, представляют собой идеальную мишень для бронебоев. Я засек огонь трех расчетов: два принялись бить по ходовой и в борт ближней к траншеям самоходки, еще один, благодаря удобному расположению на оконечности левого фланга, сумел достать корму второго штурмового орудия. И первым добился результата: крупнокалиберные – 14,5-миллиметровые – патроны Б-32, за триста метров пробивающие тридцать пять миллиметров брони, успели проломить защиту самоходки в районе двигателя до того, как экипаж принялся ее судорожно разворачивать. Машина медленно, но верно зачадила, и немецкие артиллеристы поспешно ее покинули.

Оставшиеся два расчета ПТР также сработали грамотно и четко: повредив ходовую первыми выстрелами, они принялись методично расстреливать борт рубки. Толщина брони «штуги» у кормы и борта пусть и одинаковая, да только угол наклона броневых листов разный – сбоку он гораздо круче. А это заметно снижает табличные показания бронепробиваемости; кроме того, от наклонной брони гораздо чаще рикошетят что орудийные снаряды, что крупнокалиберные патроны ПТР. Но сейчас, когда самоходка неподвижно замерла, она представляет собой идеальную мишень – и в конечном итоге ее борт также пробит дружным огнем бронебоев!

Потеряв все самоходки, откатилась назад и немецкая пехота, а я с артиллеристами наконец-то добрался до траншей, не в силах поверить в происходящее. Неужели отбились, неужели успех?! Однако вскоре мое ликование померкло под артиллерийским налетом немцев…

Не могу сказать точно, чем накрывают нас фрицы: 105-миллиметровыми снарядами легких полевых гаубиц, 150-миллиметровыми – тяжелых полевых гаубиц (обе состоят на вооружении пехотных дивизий) или даже 170-миллиметровыми «чемоданами» тяжелых осадных орудий, используемых 11-й армией Манштейна при осаде Севастополя. Но при каждом их ударе землю начинает трясти волнами, будто во время качки на море, а над траншеями расходятся тугие волны горячего воздуха вперемешку с земляной взвесью. Люди едва не задыхаются от удушливой вони сгоревшего тола, но это кому везет. Кому не везет – тех уже задавила земля в обвалившихся стрелковых ячейках, ставших заодно и могилами для наших бойцов… Ну а после редких точных попаданий на месте окопов образуются воронки полуметровой глубины и пару-тройку метров в диаметре – и там уже никого хоронить не требуется. Некого и нечего – и погибшие, если нет свидетелей их смерти, пополняют ряды пропавших без вести.

Поначалу страшно. Просто до усрачки страшно. Хочется бежать из-под обстрела, лететь отсюда сломя голову, выпучив глаза, лишь бы подальше от громогласных, страшных, разрушительных взрывов. Молодые ребята из пополнения иногда не выдерживают, вскакивают из окопов, бегут, но ни один не пробежал более ста метров. Или фугасное действие тяжелых снарядов, или их осколки накрывают потерявших мужество парней… Губы окружающих меня бойцов безмолвно шевелятся, некоторые тайком крестятся, что, впрочем, не вызывает никакого осуждения у окружающих. «Религия – опиум для народа» – хороший лозунг для штабных, отсиживающихся в относительно безопасном тылу, или для обитателей высоких кабинетов, для которых передовая – это что-то очень далекое и весьма условное. В окопах же, особенно во время артналета или бомбежки, атеистов не бывает…

Господи, помоги… Господи, защити… Господи, спаси и сохрани!!!

Некоторое время спустя пульсирующая под ключицей боль начинает медленно утихать, а на смену страху приходит апатия – и даже некоторая сонливость. Усилием воли стряхнув с себя сонное оцепенение, проверяю повязку под гимнастеркой и, к собственному ужасу, обнаруживаю, что она полностью пропиталась кровью. Зараза!

– Помоги перевязать!

От выброшенной в кровь очередной порции адреналина сердце забилось часто, гулко, его удары отозвались в ушах. Обратившись за помощью к наводчику дивизионной пушки и быстро стащив с себя гимнастерку, я заодно спросил его:

– Как звать-то тебя, боец?

Молодой русоволосый парень просто, без заморочек ответил, старательно накладывая давящую повязку из индивидуального пакета:

– Алексеем.

– Леха, значит… А я Роман.

Боец пожал протянутую ему руку и робко улыбнулся. Я широко улыбнулся в ответ и протянул парню коробку с трофейным шоколадом «Шо-ка-кола», который действительно нашелся в сухарных сумках десантников. Там вообще много всякой всячины обнаружилось типа плавленого сыра в тюбиках, бисквитов и сухого лимонада «маршгетранк», который, как всплыло в моей голове, оказался еще и энергетиком. Один тюбик я взял себе, а сейчас решил слопать таблетку, просто запив ее водой. Энергетик нужен, иначе просто усну, а уснув, могу и не проснуться… Достав тюбик с таблетками сухого лимонада, положил одну на язык и, сделав щедрый глоток воды из фляги, прополоскал получившейся шипучей, ядреной смесью рот, после чего проглотил ее. В нос шибануло знатно! Вкус концентрированный, кисло-сладкий, легко отдающей химией. Поймав заинтересованный взгляд Алексея, дал одну таблетку и ему.

– Только ты это, долго не полоскай.

Наводчик, дожевывающий дольку шоколада, с благодарностью принял таблетку, и в этот же миг в тылу загремели выстрелы наших гаубиц: дивизионной тяжелой артиллерии и 53-го артиллерийского полка резерва главного командования. Утром, до начала наступления, в составе 63-й горнострелковой и 404-й стрелковой дивизий, чьи пушки поддерживают первую линию обороны, оставалось восемнадцать и восемь гаубиц М-30 соответственно, но после налета пикировщиков могло стать и меньше. В 53-м АП РГК[4] перед началом боя было семнадцать 152-миллиметровых гаубиц М-10. В личной беседе с майором Житником я настоятельно рекомендовал придержать их до ввода немцами в бой основных сил бронетехники, но, как видно, наши артиллеристы решили потягаться с фрицами в контрбатарейной борьбе. У них меньше пушек, чем у врага по штату пехотной дивизии вермахта – тридцать шесть 105-миллиметровых leFH и двенадцать 150-миллиметровых sFH 18, а всего сорок восемь гаубиц – и уже тем более меньше, учитывая батареи тяжелых осадных орудий. Но буквально с первого же залпа советской артиллерии вражеский огонь по нашим позициям стал ослабевать, и я почувствовал невероятное облегчение и благодарность к нашим пушкарям, принявшим на себя основной удар врага…

За полчаса интенсивной контрбатарейной борьбы я собираю в кулак остатки взвода (слава богу, во время последней схватки и артналета никто не пострадал), расстрелявшего большую часть лент к трофейным пулеметам, – теперь бойцы вновь переквалифицировались в стрелков. Среди пехотинцев временно задержались лишь расчеты «базовых» пулеметчиков Ковалева и Петренко, им-то как раз и переданы остатки лент. Остальные же вместе с уцелевшими артиллеристами занимают опустевшую траншею в тылу основных позиций.

С толком используют время и прочие командиры, заново разместив людей с учетом понесенных потерь и кое-как приведя в порядок наспех вырытые окопы. Пожалуй, что и вовремя: впереди послышался шум более десятка моторов.

Немцы бросили в бой трофейные французские танки.

Глава 6

8 мая 1942 года.

Декретное время: 11 часов 43 минуты.

Запасная позиция 63-й горнострелковой дивизии

Потеряв на нашем участке шесть штурмовых орудий, немцы должны были ввести резерв в бой в другом месте. Но бросили его именно против нас, вопреки логике расчетливого ума германских офицеров и их привычке отступать, понеся хотя бы десять процентов потерь. В таких случаях они обычно пробуют проломить оборону противника в другом месте.

Но то ли на соседних участках концентрация уцелевшей после бомбежки противотанковой артиллерии и дивизионных орудий была выше, то ли немцы испугались контратаки зарытых в землю на стыке 63-й и 276-й дивизий легких танков. Может быть, командир 28-й дивизии пока не получил информацию о гибели морского десанта, все еще ожидая его удара в тыл большевиков именно у нас. А может, установив, что пехота противника наверняка лишилась артиллерийской поддержки, решил, что сейчас наш участок обороны наиболее слабый… Как бы то ни было, танки пошли в атаку именно здесь и сейчас.

Уродцы…

При поддержке пехоты атакует тринадцать машин, построившихся обратным клином (буквой «V»), – таким образом, фрицы на участке прорыва имеют подавляющую огневую мощь. Еще два более крупных танка держатся по ту сторону вражеского клина, ближе к флангам – как я понимаю, это командирские танки роты смешанного состава. Преобладают в ней трофейные французские «Гочкис» Н38, вооруженные не очень сильными 37-миллиметровыми орудиями. Они считаются легкими танками, хотя лобовая и бортовая броня у этих «легкачей» достигает 40 миллиметров. К слову, Александр предупреждал меня о шестнадцати машинах, но, возможно, часть их пострадала во время арт налета.

Более крупные машины – это средние Сомуа S35. И слава богу, что они переделаны в командирские, имея из вооружения только пулеметы! Их 47-миллиметровые орудия заменены деревянными макетами, а броня корпуса даже послабее, чем у легкачей: лобовая всего 36 миллиметров и бортовая 35. Хотя у башни наоборот, мощнее: 56 – лоб и 46 – борта. Как бы то ни было, в схватке будут принимать участие только «Гочкисы», но и тринадцать их орудий вкупе со спаренными пулеметами просто снесут нашу оборону!

Зараза, что же делать?! Без артиллерии не отбиться, бежать – не вариант, опрокинут дивизию, и все повторится, как в прошлом: ввод в прорыв 22-й танковой дивизии и группы Гроддека, окружение и разгром фронта, при котором мои шансы уцелеть сильно невелики… Хотя, возможно, брешь в обороне и купируют танковые бригады, но тут ключевое слово «возможно». Что-то не видать пока позади нас танков…

– Леха, ты прицел сохранил?

Наводчик судорожно кивает.

– Слушай, в вашей батарее еще одно орудие опрокинуто во время бомбежки, Ф-22. Я не специалист, близко не подходил и не рассматривал, но вдруг противооткатные механизмы еще функционируют? Детонации боеприпасов там вроде не было… Сможете перевернуть?

Парень неуверенно пожал плечами, но я уже принялся раздавать команды:

– Со мной остаются Филатов и Красиков, остальные бегут с артиллеристами в тыл! Проверите орудие – если оно еще может стрелять, перевернете и откроете огонь. Выполнять будете команды Алексея… Как твоя фамилия?!

– Востриков!

– Временного командира орудия Вострикова! Подносите и собирайте боеприпасы, но как только противник откроет ответный огонь, сразу укрываетесь в ровике! Это понятно?

– Так точно!

– Тогда бегом! И, Алексей, побереги людей! По танкам не стреляй – лобовую не пробьете даже шрапнелью «на удар». Но попробуйте врезать ей метров за триста до траншей – глядишь, оптику побьет и пехоту от машин отрежет. А если они без пехоты к нам сунутся, то «коробочки» можно бутылками с зажигательной смесью забросать. Понял меня?

Наводчик – точнее, уже временный командир – серьезно кивнул в ответ и побежал догонять остальных. Я же обернулся к оставшимся подчиненным:

– Так, бойцы, теперь с вами. У нас справа батарею «сорокапяток» раздолбали, но нужно посмотреть, что с ней и как. Если второе орудие хотя бы единственный выстрел сможет сделать – и то хлеб. Наведу, заряжу сам, вы мне только поможете его поставить и подадите снаряды. Задача ясна?

Бойцы синхронно машут головами.

– Ну, тогда за мной! «Сорокапятка», или «Прощай, Родина!», на мой взгляд, сильно недооцененное орудие начала войны, имевшее заявленную табличную бронепробиваемость 40 миллиметров на дистанции в полкилометра (правда, при попадании по вертикально стоящему бронелисту, под острым углом показатели будут уже иными). Кто не знает, в 1941-м немцы еще активно использовали легкие танки Т-2, трофейную чешскую бронетехнику (танки Т-35 и Т-38), чью броню «сорокапятки» свободно брали в лоб на тех же пятистах метрах. Да и средним «тройкам», и тяжелым «четверкам» основное советское противотанковое орудие было очень опасным противником, особенно если поражало их в не слишком защищенные борта. Учитывая же удачные малые размеры и небольшой вес орудия, оно легко маскировалось и отлично воевало у умелых командиров, строящих схему обороны с учетом фланкирующего огня «сорокапяток». К сильным сторонам пушки стоит отнести также и ее высокую точность – орудие иногда называли «снайперской винтовкой на колесах». Ну а главное, благодаря поднастройкам я могу из нее целиться и долбать бронетехнику противника. Лишь бы вторая пушка уцелела…

До разбитой батареи мы добираемся минут за пять. За это время немцы, считай, подошли уже практически на триста метров к траншеям. То есть, если дивизионное орудие цело и его можно ввести в бой, оно скоро откроет огонь.

Между тем позиция стрелков огрызается лишь редкой стрельбой – враг прижал бойцов плотным пулеметно-пушечным огнем танков и пехоты, поддерживающей атаку бронетехники. Зараза… Если фрицы продолжат в том же духе, то для дивизии все будет кончено в ближайшие полчаса! «Гочкисы», докатившиеся до траншей, примутся расстреливать наши пулеметные расчеты и давить наиболее стойкие очаги сопротивления, а «зольдаты» выдавят остальных из окопов гранатами и огнем машингеверов. Когда же уцелевшие защитники рубежа откатятся на открытую местность, их легко добьет бронетехника противника…

И словно в ответ на мои мысли над головами наступающих германцев взорвался первый шрапнельный снаряд, выбросивший под две с половиной сотни небольших круглых пуль!

– Быстрее! Наши два, максимум три выстрела сделать успеют!

На позицию батареи мы врываемся под звук взрыва второго шрапнельного снаряда. Каково же мое удивление, когда я обнаруживаю у единственной уцелевшей «сорокапятки» расчет из трех человек, изготовившийся к бою!

– Наводчик?!

Боец, приникший к панораме и старательной наводящий орудие маховиком горизонтальной наводки, вынужденно отвлекся на мой вопрос и резко ответил:

– Заряжающий я!

– А наводчик?

– Ранен!

– Уступи, сам наводить буду!

Красноармеец не стал артачиться, разглядев лейтенантские кубари, хотя и от вопроса не удержался:

– А сможете?

– Смогу! Давай быстрее!

Приникаю к панораме и, лихорадочно докручивая маховик горизонтальной наводки, ловлю в перекрестье оптического прицела ПП-1 замыкающий «Гочкис» – у самого острия перевернутого клина. Карточек огня с ориентирами и указанным на них расстоянием у меня нет, да они мне и не нужны: противник в зоне видимости, время на прицеливание есть, благо, что из-за поднастроек я отлично определяю расстояние…

На секунду меня отвлекает взрыв третьего шрапнельного снаряда над бронемашинами и следующими за ними пехотинцами. И практически сразу несколько затормозивших танков стреляют в ответ по дивизионному орудию.

«Ребята, как же вы так, ведь до последнего били…»

Дыхание на мгновение перехватывает от тяжелого предчувствия, но времени сожалеть нет: в прицеле отчетливо различим борт приземистой французской машины, на мгновение притормозившей, чтобы не нарушать построения. Зажимаю кнопочный спуск.

Выстрел!

«Сорокапятка» сильно дергается и толчком подается назад, едва меня не ударив. От неожиданности рывком отстраняюсь, неуклюже повалившись на спину, а замковый, открыв затвор пушки, с матом вручную извлекает стреляную гильзу. До меня доходит, что пушка сработала далеко не так, как должна была:

– Что с откатом?!

Подняв на меня тяжелый взгляд, незнакомый боец угрюмо отвечает:

– Противооткатные зацепило осколками, но текло не сильно.

– А сейчас?!

После секундной паузы артиллерист отвечает, причем в его голосе явственно улавливается сомнение:

– Еще один выстрел… Должна выдержать.

– Твою ж…

Решение приходится принимать быстро. Риск есть, но… Первый снаряд, проломивший кормовую броню «Гочкиса» позади башни, повредил двигатель и поджег танк, над которым теперь весело пляшет пламя, а в небо поднимается густой столб черного дыма. И азарт боя при виде подбитой мной бронемашины тут же отметает любые сомнения.

– Бронебойный! Филатов, Красиков, спрятаться в ровике!

– Есть!

Подносчик уже приготовил снаряд, и теперь заряжающий сноровисто загоняет его в казенник; раздается характерный металлический лязг, и замковый облегченно вздыхает:

– Снаряд в стволе!

– Всем укрыться!

Я вновь навожу орудие, тщательно выбирая вторую цель. Хотел было достать следующий за подбитым танк, но он развернулся в мою сторону и сейчас, очевидно, ищет орудие. Замер и ближний ко мне командирский S35 – в отличие от боевых версий машины, офицер в его одноместной башне занимается исключительно осмотром местности. На «Гочкисах» же в обязанности командиров также входят и наведение, и зарядка орудия, что сильно их перегружает.

Опять информация извне, о которой я даже никогда ничего не слышал…

Как бы то ни было, после единственного внезапного для врага выстрела обнаружить орудие немцы не успели. И в качестве цели я определил борт корпуса замершего для очередного выстрела танка, подобравшегося поближе к окопам.

Выстрел!

С громким, противным скрежетом ствол орудия срывает с лафета. От удара пушку разворачивает, и мне здорово прилетает: от столкновения с горячим металлом в глазах на мгновение темнеет, а нахожу я себя лежащим на земле в стороне от орудия. Трофейный автомат, к чьему весу я привык за последние часы настолько, что перестал его замечать, валяется в стороне. Первым движением я потянулся к ремню оружия – и тут же ко мне подбегают Красиков и Филатов, подхватив на руки и вместе, разом затащив меня в ровик.

Вовремя. Второй выстрел немцы засекли. Сразу несколько машин развернулись к батарее и открыли огонь осколочными снарядами. И только сейчас до меня дошло, почему наши артиллеристы называли «сорокапятку» «Прощай, Родина!»: основное средство борьбы с танками, она чаще других орудий вступала в бой с бронетехникой врага. И если с первым выстрелом у замаскированных расчетов была определенная фора, то в бою с маневрирующими машинами наши пушкари должны были успеть прицелиться в уязвимую область брони и попасть в нее. В то же время немецким танкистам было достаточно шмальнуть осколочным хотя бы в сторону батареи… Что сейчас и происходит: штук шесть относительно легких снарядов крепко перепахали землю на позиции. А один прошел буквально над нашими головами, приложив сверху тугой волной воздуха… И словно бы этого было мало, «клин» покинули два танка, бодро двинувшись в нашу сторону. Следом за ними побежало и до взвода пехотинцев.

– Зараза… давай в окопы!

Приказ безотлагательно выполняют и артиллеристы, и бойцы взвода НКВД. Бежать нам недалеко: стрелковые ячейки, соединенные узкими ходами сообщений, располагаются метрах в сорока впереди. Преодолев их одним рывком, спрыгиваем вниз, едва ли не вдвое усилив растянутое по рубежу обороны отделение; в движении успеваю разглядеть, что густо чадит и второй подбитый мной танк.

– Во, пушкари, молодцы! Вы немчуру долбаете, а к нам снаряды прилетают!

– Сейчас они за сожженные танки нас с землей сравняют…

– В другом месте встать не могли?

Пехотинцы беззлобно брюзжат, но, разглядев лейтенантские кубари на моих петлицах, напряженно замолкают.

– Где командир взвода?

Ближний к нам боец неопределенно пожал плечами:

– Скорее всего, во втором отделении. Но сейчас у нас сержант Анисимов командует, а младший лейтенант Прокофьев ранен.

– Понятно… Бойцы, как старший по званию на участке обороны, принимаю командование на себя! Какие противотанковые средства есть в наличии?

Против моего самоназначения никто не протестует, а на поставленный вопрос раздается мало обрадовавший меня ответ:

– Бутылки с зажигательной смесью!

– Заводские или самодельные?

– Две заводские и одна самодельная!

Ругнувшись про себя, ибо, во-первых, мало, а во-вторых, заводские хоть и эффективнее, но при разбитии бутылки самовозгораются и сжигают бойца температурой под тысячу градусов, задаю следующий вопрос:

– Понятно. Гранаты? Если есть, то какие? Патроны? Пулеметный расчет где?

– Эргэдэшки две штуки, патронов по четыре обоймы на брата. Пулемета нет.

Вот нисколько не удивился.

– Значит так, бойцы, слушай мою команду: гранаты, бутылки сдаете мне, после тихо сидите в окопах и без команды не дергаетесь! Но как только скажу – встаете и открываете огонь по пехоте противника, нам нужно будет отрезать ее от танков. Задача ясна?

– Так точно!

Обращаюсь уже к артиллеристам:

– Слушайте, «боги войны», кто у вас самый крепкий?

Самым крепким оказывается замковый – у него действительно мускулистые, жилистые руки. Протягиваю ему обе принесенные гранаты и единственную трофейную «колотушку», взятую с мертвого десантника.

– Вяжи противотанковую связку. Она, конечно, слабенькой выйдет, но если закатишь под днище, должна сработать: там броневой лист совсем тонкий. За основу бери трофейную гранату, но учти – у нее довольно долгое время горения запала. Потому, раскрутив колпачок внизу и оборвав нитку с шариком, бросай с секундной задержкой, иначе механик успеет ее проскочить. Сумеешь?

Артиллерист сосредоточенно кивнул. Ну, дай бог… Конечно, лучше бы метнуть связку самому, но из-за раны и потери крови сил на нормальный бросок просто не хватит, увы… Оставшимся пушкарям я отдаю бутылку с заводской зажигательной смесью «КС».

Жидкость «КС» состоит из раствора белого фосфора в сесквильсуфиде, горящего при температуре 1000 градусов по Цельсию. Среди особых свойств стоит также выделить устойчивое прилипание к поверхности и то, что жидкость не тушится водой. Наиболее эффективно пламя сбивается песком или медным купоросом.

«Спасибо за информацию…»

– Значит так, бойцы, слушаем сюда: как только танки приблизятся, мы откроем огонь из всех стволов, постараемся заставить пехоту залечь. Первый бросок за вашим гранатометчиком, ну а вы по ситуации – либо один танк жжете вместе, либо оба, в случае неудачи товарища.

Заряжающий хмуро ответил:

– Да «коктейль Молотова» танки только сзади берет, если за башню забросить, чтобы жидкость стекала сквозь решетки на двигатель.

– А ты уверен, что останешься жив к моменту, когда танк проедет по окопу над твоей головой?!

Боец промолчал, а я рефлекторно стиснул последнюю, третью бутылку с пропитанным горючкой фитилем из ветоши, наполненную смесью бензина и солярки.

– Парни, теперь все зависит от вас. Мы как сможем, прижмем немчуру, ну а вы уж постарайтесь бутылки забросить на башни; глядишь, ослепнут экипажи, попробуют люк открыть, а может, и борт в панике подставят… Удачи, одним словом.

Артиллеристы синхронно кивнули, сохраняя на лицах самое серьезное выражение, я же обратился к Филатову и Красикову:

– На вас вся надежда, воины! Не знаю, что представляют собой остальные красноармейцы, а вы у меня меткие, тренированные стрелки. Только на вас и могу положиться.

Во взглядах соратников я прочел даже некоторое воодушевление, а секунду спустя у меня потемнело в глазах, и я почувствовал, что теряю равновесие. Испуганные подчиненные успели меня подхватить, но к этому моменту в голове уже прояснилось:

– Спокойно, спокойно! Устал, видать, просто.

На деле устать-то я, конечно, устал, но сознание теряю прежде всего из-за потери крови. Если так дальше пойдет, я ведь здесь и останусь… А с другой стороны, не отразим атаки, вообще тускло будет. Надо собраться.

– Сейчас, парни, сейчас… Водички попью… И действительно, я делаю добрый глоток из фляги, предварительно закинув в рот сразу три таблетки «маршгетранка», после чего обильно их запиваю, смывая вкус лимонадного концентрата. Ну, сейчас должно полегче пойти…

И идет. Сердце начинает бухать так, что его удары буквально отдаются в груди. Что же за гадость они сюда добавляют? Будет хорошо, если только кофеин…

Впрочем, хоть голова и начинает болеть, но зрение и сознание проясняются. Я отчетливо вижу катящие в нашу сторону танки, заодно став свидетелем противостояния боевых машин фрицев и наших бронебойщиков по фронту позиции…

Глава 7

8 мая 1942 года.

Декретное время: 12 часов 35 минут.

Запасная позиция 63-й горнострелковой дивизии

Расчеты ПТРД выбрали единственную верную тактику, подпустив врага едва ли не на сто метров, где бронепробиваемость противотанковых ружей Дегтярева достигает 40 миллиметров. Одновременно с их первыми выстрелами открыли огонь и пулеметчики, оживились стрелки, отрезая уже очухавшуюся после шрапнельных выстрелов немецкую пехоту.

Мне показалось даже, что я вижу в бинокль, как рикошетят от брони сломавших строй и наступающих теперь развернутой цепочкой танков бронебойные пули, высекая при этом искры, – первый залп расчетов ПТР не дал результата. Но при этом они себя демаскировали… Три противотанковых ружья против девяти орудий «Гочкисов» – это даже не неравный бой, это чистое самоубийство.

И все же бронебои сумели сделать еще по два выстрела каждый, прежде чем их накрыл ответный огонь танков: сказалась излишняя перегруженность командиров трофейных машин, вынужденных сперва обнаружить цель, затем зарядить орудие, после навести его и только затем выстрелить. А может, оптику на «Гочкисах» повредила шрапнель… В любом случае, бронебои дали два залпа. После второго бестолково крутанулась на месте вырвавшаяся вперед бронемашина, после третьего она задымила – расчеты ПТР пробили борт в районе двигателя. Очевидно, первым успешным выстрелом наши стрелки достали механика-водителя… Еще один танк резко встал, будто налетев на стену, – это, скорее всего, повреждение в ходовой.

Но третий, самый успешный залп стал последним, перед тем как пушечный огонь накрыл ячейки бронебойщиков. Может, ребята успели нырнуть вниз и окопы спасли их, может, нет, но остановить танковую атаку они уже не смогли. «Гочкисы» ворвались на позиции наших пехотинцев, давя траншеи гусеницами и прижимая бойцов пулеметным огнем. Следом на рывок пошли и солдаты 28-й дивизии, стремясь прикрыть вырвавшиеся вперед боевые машины в ближнем бою. Но красноармейцы пока держатся: в танки летят гранаты и бутылки с зажигательной смесью, пламя которых вспыхнуло на броне уже двух «коробочек», продолживших, впрочем, стрелять и давить окопы. Ударили по врагу «максимы»: наиболее опытные командиры придержали их до последнего, рассчитывая отрезать фрицев от бронетехники плотным огнем массивных станкачей. Ранее устаревшие с гражданской пулеметы стали бы легкой добычей танков из-за своих крупных габаритов. Но сейчас их точный, кучный, беспрерывный фланкирующий огонь действительно вынудил вражескую пехоту залечь.

Однако следить за разыгравшейся левее нас драматичной схваткой возможности больше нет: два танка и взвод германцев приблизились к нам уже на сто метров. Винтовочным огнем ожили траншеи, правее короткими очередями ударил ручной «дегтярев». И практически одновременно с ними заревели скорострельные машингеверы, застучали сухие, частые выстрелы немецких «маузеров». Замер один из танков, развернув башню на голос ДП, а спустя секунд десять грохнула пушка, и осколочный снаряд снес бруствер над ячейкой расчета. Бойцы, правда, вроде бы успели нырнуть вниз.

– Молчим, не высовываемся! Огонь по команде!

Мой план отражения атаки прост: дождаться, когда враг приблизится метров на тридцать, затем всеми силами попытаться отрезать пехоту от «Гочкисов». Последние по идее должны продолжить атаку: вставший танк – мертвый танк, этот принцип известен по обе стороны фронта. Вот только поразить замершие на месте машины врага, лучшую мишень в момент остановки, у нас нечем… Но известно ли об этом немцам? Вряд ли. Однако все же есть вероятность, что танки замрут перед окопами и будут неспешно давить нас огнем спаренных пулеметов, под прикрытием которых фрицы просто забросают нас «колотушками». И это самый хреновый для нас расклад…

Вновь очень аккуратно приподнимаюсь над бровкой хода сообщения. Пятьдесят метров… Огонь врага становится все плотнее, из-за него уже не слышно ответных выстрелов «мосинок». А может, их и вовсе нет? Бойцы, рассредоточенные в окопах через каждые пять-шесть метров, напряженно ожидают моей команды – все как один бледные, нервно сжимающие кто ложе винтовки, кто бутылку с зажигательной смесью, кто рукоять гранаты. Убрав на время собственный «коктейль Молотова» в специально вырезанную нишу в стенке окопа, я и сам до боли в пальцах стиснул трофейный автомат, снятый бойцами с унтера десантников. Легкий, отдача у него слабее, чем у винтовки, скорострельный – это оружие для меня, раненого, подходит лучше снайперской винтовки, вынужденно оставленной в доте. Владелец МП-40 успел вдоволь из него пострелять, но помимо магазина, уже присоединенного к пистолету-пулемету, у меня имеется полностью снаряженный запасной. За время приближения противника я успел разложить приклад и протереть оружие чистой ветошью, убрав грязь, оставшуюся после падения. Сейчас же снимаю взводную рукоять с положения, неподвижно фиксирующего затвор, и, передернув его, досылаю патрон в ствол, непроизвольно скривившись. Неудобно, что затвор находится с левой стороны – при движении руки под ключицей резануло болью. Ладно, болит – значит, жив.

И готов к драке.

– Стрелки, внимание! По команде!

Вновь встаю, но уже рывком, практически в полный рост, сразу поймав в прицел ближнего немца в момент перебежки.

– Огонь!

Короткая очередь в три патрона срезает противника и отзывается резкой болью в груди. Но, сцепив зубы, я продолжаю стрелять, высадив еще три пули в сторону наступающих фрицев, и тут же ныряю на дно окопа, едва успев спрятаться от ответного огня машингевера. Однако же работает чуйка!

От возбуждения пересыхает в горле, сердце бешено стучит, отзываясь в ушах, но как же хорошо! Испытывая невероятный азарт драки, смещаюсь по ходу сообщения вправо – ровно на пять шагов – и вновь выныриваю из окопа.

В кольцеобразный намушник попадает германец, поднявшийся для броска гранаты – ударившая в грудь очередь опрокидывает его на землю. А сорвавшаяся в момент замаха «колотушка» летит неточно и падает всего в десяти метрах впереди врага. Но тут же я вновь ныряю на дно траншеи – буквально прыжком влево – и по-пластунски, насколько возможно, быстро ползу назад. Туда, где в нише ждет своего часа бутыль с зажигательной смесью – мое единственное противотанковое средство.

А секунд пять спустя в заднюю стенку хода сообщения врезается осколочный снаряд. Оглушительно грохнул взрыв, ударив в спину тугой волной воздуха; в ушах тут же зазвенело…

Меня спасает скорость движения и собственно земляной окоп, принявший большую часть осколков. Ну и то, что я распластался на самом его дне – крупный осколок врезался в землю пятью сантиметрами выше головы, заставив заледенеть от ужаса. Несколько секунд я оторопело пялюсь на еще горячий кусок металла с острыми краями, по счастливой случайности разминувшийся с моим затылком. Но затем нахожу в себе мужество приподняться и, подняв над головой развернутый набок автомат, секунд за шесть высаживаю остаток магазина по пошедшим на рывок немцам.

– Гранаты!

«Гочкисы» приблизились метров на пятнадцать. Артиллеристы, осторожно следящие за движением танков, сами подобрались к точкам, откуда наиболее удобно сделать короткий бросок. По моей команде в воздух взмыли две бутылки с «КС» – и обе попали в цель. Одна разбилась на лобовой башенной броне, другая расплескала зажигательную смесь на люке механика водителя, в считанные мгновения лишив его обзора. «Коробочка» вильнула в сторону, но тут же выровняла курс – видимо, командир приказал двигаться вперед до траншеи, не подставляя борта. И это стало его главной ошибкой… Выждав, когда бронемашина пройдет еще три метра, замковый сделал точный, расчетливый бросок противотанковой связки. Она упала практически у передних катков танка, а механ ее не увидел, продолжив движение. Секунды полторы спустя гранаты рванули под тонким днищем тут же заглохшего «Гочкиса».

Все это происходит на моих глазах. Высунувшись из окопа, я в три очереди высадил второй магазин, свалив одного, максимум двух фрицев и все же заставив залечь ближнее ко мне отделение германцев. Но в окопы уже летит десяток «колотушек»; некоторые падают рядом с траншеями, другие залетают точно внутрь. Одна падает мне прямо под ноги.

Кажется, время замерло в этот миг – замерло вместе со мной, с расширенными от ужаса глазами смотрящим на противопехотную гранату. Если ее бросили хотя бы с секундной задержкой, я не успею. Не успею…

Не знаю, как долго длился миг растерянности, но в следующий срабатывают бойцовские инстинкты. То ли мои собственные, то ли настроенные игровому персонажу – не суть. Главное, что я рывком ныряю к гранате и, схватив М-24 за ручку, успеваю вышвырнуть ее за бровку траншеи до того, как она рванула, гарантированно размазав меня по стенкам хода сообщения. Взрыв доносится глухо, издалека, будто сквозь вату в ушах… А вот дрожь земли под приближающейся ко мне тринадцатитонной бронированной машиной я почувствовал отчетливо.

В следующую секунду в семи метрах справа над окопом показалась махина «Гочкиса» Н38…

Зараза, кто назвал его «легким»? Может, по сравнению с другими танками, попадающими в квалификацию «средний», это утверждение и справедливо. Но сейчас, когда многотонная боевая машина обваливает траншеи гусеницами, неотвратимо приближаясь ко мне, это определение кажется сильно неточным…

Трясущимися пальцами нашариваю в кармане галифе трофейную зажигалку и никак не могу нашарить. Бойцы подарили ее мне после утреннего боя: стальная, блестящая, ладная, удобная в руке – я вроде и не курю, но подарок мне глянулся. А сейчас бы и пригодился! Да вот только никак не могу его найти!

– Твою же ж!

Мне бы давно уже быть мертвецом, но все еще горящее на броне пламя мешает целиться командиру танка, курсового же пулемета у машины нет. Однако механ упорно тянет ее вперед, прямо на меня, круша обваливающуюся траншею правой гусеницей… Пальцы наконец-то нашаривают стальной корпус зажигалки, а спустя секунду свет над головой меркнет, и сверху раздается близкий рев мотора и лязг стальных гусениц…

Страшно дико. Хочется вскочить и побежать, да как можно скорее! Но самое логичное сейчас – это пропустить «Гочкиса» вперед, а затем забросить бутыль с горючей смесью на моторное отделение. Потому я жду. Жду… Пока на спину не падает здоровый пласт земли, одновременно вышибив дух и придавив тело ко дну траншеи.

– А-а-а-а-а-а!!!

Меня охватывает уже дикий, животный ужас быть заживо замурованным и раздавленным. И я что есть силы начинаю бороться с землей, пытаясь выбраться из-под завала. А в голове бьётся паническая мысль: вдруг танкист решит еще и крутануться на месте, гарантированно меня похоронив?!

– А-а-а-а-а-а!!!

Несколько секунд отчаянно прорываюсь наверх, а потом удерживающий меня пласт подается, и я рывком выбираюсь наружу. «Гочкис» отъехал уже на несколько метров вперед, и, движимый бешеной, животной яростью, пришедшей на смену только что терзавшему меня страху, я бросаюсь вдогонку. Сейчас для меня на свете существуют только этот танк и сжатая в руках бутыль с горючкой, которую я укрыл собой перед обвалом траншеи. О том, что уже в эту секунду над окопами могут показаться фрицы, для которых я стану идеальной мишенью, просто не задумываюсь. Только танк, только догнать, только сжечь!

– Получи, тварь!!!

Пропитанный топливом фитиль поджигаю на бегу, а следом забрасываю «коктейль Молотова» на моторное отделение. Сделав несколько оборотов в воздухе, бутыль разбивается на стальных решетках, а ее содержимое тут же воспламеняется; огненные струйки смеси весело сливаются внутрь.

«Гочкис» горит теперь и спереди, и сзади, но продолжает движение. Однако бешенство все равно отпускает – и немного придя в себя, я первым делом хватаюсь за кобуру с ТТ. Чувствую, сейчас будет жарко…

Пуля задевает грудину по касательной, отбросив меня на дно окопа; жгучая боль заполняет сознание – наверняка сломано ребро, но отчаянным усилием воли я удерживаюсь от провала в забытье.

Немецкий пехотинец замер над ходом сообщения, спешно перезаряжая карабин. Первым выстрелом он меня только ранил – и это его погубило: в ответ дважды рявкнул ТТ, отправив пули в живот и грудь врага. Иногда удобно, что пистолет имеет только предохранительный взвод курка!

Германец свалился в окоп, я же, наоборот, приподнимаюсь на колени, кривясь от боли – и ведь вновь в левом боку! Все же заставляю себя встать, опираясь на земляную стенку, и тут замечаю показавшихся перед окопом фрицев.

Мне везет – их двое, и оба с «маузерами». Чтобы вскинуть винтовки к плечу и точно выстрелить, требуется несколько лишних мгновений, которых у противника нет: тремя выстрелами я свалил обоих за считанные секунды.

В обойме остается еще три патрона. Я уже было потянулся к кобуре, в отдельном отсеке которой хранится запасной магазин, но тут же почувствовал знакомую дрожь земли и в панике оглянулся.

Горящий «Гочкис» крутанулся на месте и замер чуть в стороне за траншеями. Открылся башенный люк, и из него высунулся командир, сжимающий в руках огнетушитель – решил, значит, потушить моторное отделение.

– Ах ты ж тварь!

Слепящая, обжигающая ненависть вновь ярко полыхнула в душе, и, поймав спину высунувшегося танкиста на прицел, я трижды нажал на спуск, сгоряча промахнувшись первой пулей, но уложив еще две в цель. Пистолет становится на затворную задержку – и только тогда я нырнул на дно окопа, одновременно меняя опустевший магазин на запасной.

А в траншеях разгорается неравный для нас рукопашный бой. Атакующих немцев практически двое больше, хотя часть солдат врага вступила в схватку с другими отделениями взвода… Потеряв несколько человек от огня винтовок и моего пистолета-пулемета, фрицы реабилитировались, уничтожив половину подконтрольной мне группы гранатами и расстреливая людей сверху вниз, стоя над траншеей.

Но и красноармейцы, ободренные гибелью фашистских панцеров, дерутся яростно и стойко. В упор гремят выстрелы, практически не оставляя людям шансов выжить, в ход идут штыки, ножи, блестящие саперные лопатки. На моих глазах боец сильным ударом лопатки сбивает в сторону нацеленный в живот штык-нож маузера и рубит в ответ, словно секирой, развалив шею фашиста! Но тут же в спину его вонзается ножевой штык другого немца, а секунду спустя на ганса налетает Славка Красиков. Вооруженный мосинкой, он парирует длинный укол немчуры и цепляет ствол карабина шейкой крепления штыка. Рывок – и маузер вылетает из рук противника, а Красиков, злобно оскалившись, всаживает в живот врага узкое жало четырехгранника.

Между мной и товарищем в окоп спрыгивает сразу трое немцев. Один, первый номер пулеметного расчета, поднимает МГ-34 на плечо второму номеру, тот же крепко сжимает в руках сошки машингевера. Славка отчаянно дергает затвор, перезаряжая винтовку, но явно не успевает…

– Умрите, твари!!!

В мою сторону успевает развернуться третий фашист, с карабином; он даже вскидывает его к плечу, но оседает, получив пулю в живот. Следующие три выстрела тэтэшника сливаются с пулеметной очередью, излохматившей гимнастерку резко побледневшего красноармейца. Из груди его во все стороны полетели кровавые брызги, но и пулеметчики получают раны. Второй номер, поймавший две пули, уткнулся лицом в землю траншеи, но первый, с залитой кровью спиной, все равно пытается развернуться, до последнего сжимая машингевер. Сцепив зубы от ненависти, тяну спусковой крючок еще дважды. Одно попадание в плечо, другое в лицо: свинец пробил щеку, выбил зубы и вышел где-то в районе шеи, отбросив врага на стенку окопа.

Какое-то острое чувство опасности накатило вдруг со спины, оно было настолько сильным, что я непроизвольно дернулся в сторону. И тут же сзади грянул выстрел, а в то место, где я стоял секунду назад, ударила пуля! Скорее от неожиданности, чем сознательно, я вскинул пистолет и шмальнул навскидку, на звук. Промазал – вооруженный карабином противник бросился ко мне, целя штык-ножом в живот, а тэтэшник встал на затворную задержку. В голове неожиданно, но совершенно не к месту промелькнуло:

Поздравляем! Вами открыт навык «интуиция ветерана»! Ваши шансы почувствовать опасность, распознать засаду, заметить несоответствие в поведении переодетых диверсантов или предателей увеличены вдвое!

Твою ж дивизию, как же вовремя…

Правая рука сама потянулась к последнему доступному оружию – финке НКВД, послужившей одним из прототипов для ножа разведчика НР-40. Клинок я ношу в ножнах на поясе и сейчас успеваю выхватить его, держа обратным хватом. Вовремя! Оскалившись, немец резко выбрасывает карабин в длинном выпаде, вложив в укол вес тела и придав тому недюжинную скорость. И все же тело на прокачанных рефлексах успевает среагировать, смещаясь вправо с линии атаки. Одновременным ударом лезвия ножа по вражескому клинику я увожу его от себя в сторону.

Однако противник мне достался опытный, бывалый: мое парирование он тут же переводит в тяжелейший удар приклада, нацеленный в голову. Я успеваю только вскинуть скрещенные руки к голове – и дерево встречается со сталью финки, выбив ее из рук и отбросив меня на дно траншеи. Но хоть ничего не сломал! В момент падения успеваю разглядеть на груди немца бронзовый знак со скрещенными штык-ножами, и в голове тут же щелкает: награда «За ближний бой» третьей степени, вручается за пятнадцать дней рукопашных схваток. Тертый мне достался калач…

Враг продолжает атаку, вскинув карабин и вновь нацелив штык мне в живот, стремясь пригвоздить к земле, как жука иголкой. Становится по-настоящему страшно, но в момент укола я скручиваюсь к левой стенке, одновременно что есть силы ударив стопой в правую голень противника. Немец теряет равновесие, провалившись вперед, а ножевой штык впивается в землю.

Однако же падает фриц на меня сверху, успев при этом жестко пробить по свежей ране, в районе травмированных ребер. От дикой, острой боли я невольно вскричал и тут же пропустил тяжелейший удар головой, облаченной в каску, в челюсть. В глазах темнеет… А прихожу я в себя в момент, когда жесткие, сильные пальцы немца сдавили мое горло, ломая гортань. От сильной боли и животного страха сознание проясняется; уперев правую стопу в живот противника, рывком отталкиваю его от себя, одновременно смещаясь на спине вправо. В следующую секунду закидываю левую ногу на шею врага и фиксирую его корпус коленом правой, уперев под мышку. Одновременно что есть силы прогибаюсь в спине, разрывая уже ослабевший душащий захват, и вытягиваю руку немца на болевой – рычаг локтя.

Дышать помятым железными пальцами горлом тяжело, но слепая ярость полностью овладевает мной и придает сил. Не обращая внимания на отчаянный крик немца, с противным хрустом сухожилий и звонким щелчком костей я ломаю его руку в районе локтя. В этот раз враг взвыл от боли, как девчонка… С трудом встаю на колени, нашариваю рукоять выбитой финки; фашист же привалился спиной к стенке окопа, баюкая сломанную руку. В глазах его ширится ужас, он успевает раззявить рот в полным мольбы крике:

– Nein, nicht töten! Bitte!!!

Но резким ударом я всаживаю нож ему в горло, по самую рукоять, а после проворачиваю его, разрывая плоть.

– Небось, тебя тоже когда-то просили пощадить, говорили «пожалуйста»… Сдохни!

Добив ветерана вермахта, я сам устало прислонился спиной к земляной стенке. Обе раны болят невыносимо, но что странно, боль эта притупляется с каждой секундой… Уже неверным движением достав тюбик с пенициллином, глотаю вторую таблетку, запив водой. После чего, немного переведя дух, последним усилием воли приподнимаюсь над траншеей, чтобы осмотреться.

К моей вящей радости, группу атаковавших нас фрицев уже вовсю теснит подкрепление красноармейцев, подоспевшее к месту схватки по ходам сообщений. Облегченно улыбаюсь и перевожу взгляд на центр позиций, принявший основной удар роты трофейных «Гочкисов». На линии траншей замерли четыре густо чадящие машины, а оставшиеся три, только-только прорвавшиеся за окопы, спешно пятятся назад. Вглядевшись в сторону нашего тыла, я с радостью различаю волну густо ползущих вперед танков. Наших танков…

А после наступает тьма.

Глава 8

29 мая 1942 года.

Декретное время: 10 часов 30 минут.

Эвакуационный госпиталь № 4476, город Анапа

…Ласково шепчет море, что несет свои волны к берегу, где они с легким плеском разбиваются о песок. Шепот моря… Я так долго смотрел на него в окно госпиталя, но все никак не мог найти возможность, чтобы сюда прийти. А ведь как мечтал насладиться освежающей прохладой морской воды да подставить тело дуновениям легкого бриза, столь приятно остужающего разгоряченную кожу… Но вначале я был слишком слаб от ран, затем меня не отпускало госпитальное начальство – хотя ночью и можно было сорваться. Однако же с первых дней войны Анапа является пограничным городом и военным портом, пусть и вспомогательным. Побережье охраняется, пляжи частично заминированы на случай вражеского десанта – не так-то просто было узнать о свободном от мин уголке. Тем более что подобный интерес мог быть воспринят как попытка узнать фактически секретную информацию! Но в конечном итоге пляж для местных удалось найти, и вот я оказался здесь, за день до выписки.

Шепот моря… Он напоминает мне о том жарком утре 8 мая. Да, трудный был денек, а то, что я выжил, так вообще чудо! Все висело на волоске…

Атаку 28-й дивизии вермахта отразил встречный удар танков 126-го отдельного батальона, насчитывающего около пятидесяти легких Т-26. В отличие от реальной истории, батальон был раньше подтянут к переднему краю, а дивизия оборонялась дольше. И потому советские машины ударили по еще не успевшим подтянуть противотанковую артиллерию фрицам, не сумевшим также окончательно подавить оборону красноармейцев в точке прорыва. Немцы откатились к противотанковому рву, но тут же на позиции дивизии в третий раз обрушился артналет врага.

Били фрицы долго и азартно, несмотря на ответный контрбатарейный огонь советских гаубиц. За час обстрела танковый батальон потерял до половины машин, треть из которых полностью были уничтожены, а остальные – в различной степени повреждены. И в то же время немцы ввели в бой батальон штурмовых орудий 132-й дивизии, усилив его атаку пехотным полком. На наши полуразбитые, перепаханные снарядами позиции надвигались двадцать две «штуги», лобовую броню которых танковые «сорокапятки» Т-26 способны поразить разве что со ста метров… Но атакующих неожиданно накрыл залп дивизиона «катюш» 25-го гвардейско-минометного полка, причем удачно, уничтожив четыре самоходки и повредив еще две. Значительными были и людские потери, заставившие фрицев в итоге отступить.

…126-й отдельный танковый батальон оставался на позициях 63-й горнострелковой дивизии до 6 часов утра 9-го числа, пока ее не сменила 72-я кавдивизия, вооруженная в том числе пушечными броневиками БА-10 в количестве семи штук и располагающая собственной артиллерией из шести «сорокапяток» и двенадцати «полковушек». К ней добавились чудом уцелевшие днем ранее орудия: два противотанковых и одно дивизионное. Кроме того, в капониры спрятали пять Т-26, получивших серьезные повреждения ходовой, но сохранивших боеспособность башен. 63-ю же отправили в тыл на переформирование: за день боев она потеряла две трети бойцов убитыми и ранеными, фактически перестав представлять собой организованную силу. В числе раненых эвакуировали на большую землю и меня…

8-го числа немцы так и не ввели в бой 22-ю танковую дивизию. Тут стоит добавить, что советскую оборону они пробовали на всем южном фланге Парпачакского перешейка, атакуя силами трех дивизий: 28-й лпд, 132-й и 50-й пд. Под удар помимо 63-й горнострелковой дивизии попала и соседняя 276-я стрелковая дивизия. Но бойцы последней мужественно отбили все атаки врага, не позволив ему продвинуться вперед на занимаемом рубеже, как то и было в реальной истории.

Однако за ночь немцы перегруппировались: 132-я пехотная дивизия растянула свой фронт, временно перейдя к обороне, а 28-я усилила повторный удар 50-й. На рассвете 9 мая мощнейший артиллерийский огонь обрушился на 276-ю стрелковую, выбивая ее последние орудия. Причем артналет остался без последствий: 25-й гвардейско-минометный полк и 457-й артполк РГК израсходовали снаряды днем ранее и ночью отошли. А на рассвете ударные группы противника вклинились в оборону дивизии, расширяя прорыв. Затем в атаку перешли штурмовые орудия врага, которые слабо обеспеченные противотанковыми средствами красноармейцы уже просто не могли остановить.

Правда, в тылу дивизии был развернут 766-й артиллерийский полк УСВ, всего тринадцать орудий, а на левом фланге еще держался 124-й отдельный танковый батальон, в котором на момент вражеской атаки осталось четырнадцать исправных Т-26. Комбат смело бросил машины в бой, нанеся фланговый удар, но он сумел лишь только затормозить прорыв самоходок, потеряв за полчаса боя десять экипажей с техникой.

Лучше зарекомендовали себя артиллеристы, в жаркой схватке выбив до десяти штурмовых орудий, в частности, последние «мардеры» 28-й легкопехотной дивизии – очевидно, в отдельном полку УСВ имелись все же и бронебойные снаряды. В конечном итоге пушкари сумели даже тормознуть продвижение противника!

И тогда немцы, наконец, выложили свой главный козырь, введя в сражение 22-ю танковую дивизию. Потеряв пять или шесть танков, они подавили последние очаги сопротивления 276-й, раздавили батареи до последнего сражавшихся артиллеристов.

Но навстречу врагу уже атаковали 39-я и 56-я танковые бригады, имея в общем составе девять КВ, один Т-34, тридцать восемь легких Т-60 и 20 Т-26; советский контрудар поддержали бойцы 13-го мотоциклетного полка.

Завязался встречный танковый бой, длившийся около полутора часов – пока не были выбиты все КВ и Т-34 обеих бригад, их основная ударная сила. Отступить смогла горстка легких танков – всего восемнадцать машин, а немецкие потери составили что-то около тридцати панцеров. И то лишь потому, что на острие прорыва шли не штурмовые орудия из дивизиона истребителей танков, а «тройки» и «четверки», среди которых были и не модернизированные «коробочки». Следом наступали уже более легкие и уязвимые чешские Т-38 «Прага» и «двойки», чья противопульная броня уязвима для всех пушечных советских танков.

Как мне позже рассказывал лежащий со мной в госпитале лейтенант Николай Кругликов, чудом успевший вылезти из горящего танка, начало боя было за нами. Мощи установленных на КВ и Т-34 пушек Ф-34 было достаточно, чтобы за километр пробивать лобовую башенную броню даже модернизированных панцеров. В первые минуты боя фрицы потеряли три машины ударной группы, выведя из строя только один КВ. За тысячу метров огонь модифицированных «троек» для крепко бронированного «Клима Ворошилова» оказался неэффективен, как, впрочем, и для «тридцатьчетверок». А вот новые «четверки» доставали оба танка на той же дистанции и вскоре выровняли счет, разбив еще один тяжелый советский КВ.

Одновременно с поединком самых сильных машин в центре начался маневренный бой между легкими танками на флангах. Он также был относительно равным – до момента, когда немцы вернули в сражение уцелевшие «штуги» обеих пехотных дивизий (штук девять их оставалось). Самоходки сразу уничтожили несколько Т-26; одновременно с этим на рубеж атаки вышел истребительный дивизион «мардеров» из состава танковой дивизии. Последние открыли огонь за полтора километра, позволив отойти несущим ощутимые потери средним панцерам и один за другим выбив наиболее опасные советские машины. Тем не менее германцы потеряли четыре Т-4 с коротким стволом, три с длинным и столько же средних панцеров Т-3 во встречном бою. Остальные потери пришлись, прежде всего, на чешские трофейные машины, несущие урон от Т-26, превосходящие «Праги» в огневой мощи, но уступающие им в бронировании.

Н-да, в конечном итоге мне удалось сдвинуть успех немецкого наступления всего на один день. На один! Но он же стал решающим…

Устремившаяся в прорыв 22-я танковая дивизия двинулась на север, намереваясь отрезать пути отхода и разгромить тылы 47-й и 51-й армий, фрицы также бросили на Керчь группу Гроддека. Однако… Во второй половине начался сильный дождь, несколько замедливший продвижение бронетехники обеих ударных группировок врага. И ситуация на второй день операции «Охота на дроф» разительно отличалась от происходящего в реальном 9 мая 1942 года, несмотря на общую схожесть. Генерал-лейтенант Черняк С. И., утративший в настоящем 1942-м управление войсками и не сумевший хотя бы тормознуть движение усиленной кампфгруппы полковника Гроддека, в этот раз отдал приказ находящейся на доукомплектовании 157-й стрелковой дивизии сменить понесшую потери 276-ю на рубеже противотанкового рва. Приказ запоздал, а вот начавшая движение дивизия оказалась на пути механизированной группы противника. Причем после ввода в бой 22-й танковой дивизии вермахта приказ комдиву был уже изменен: окопаться, приготовиться к отражению возможной танковой атаки на рубеже дотов 151-го укрепленного района. На позиции 157-й также откатились уцелевшие семь Т-26 и одиннадцать Т-60, чьи экипажи принялись спешно рыть капониры под танки с посильной помощью красноармейцев и кое-как маскировать технику. По сути, нам просто повезло, однако факт остается фактом: группа Гроддека вышла на подготовленный рубеж обороны свежей дивизии, обеспеченной артиллерийской поддержкой.

Прорвать его немцам с ходу не удалось; потеряв две самоходки и до роты рошиоров, а также не желая тратить драгоценное время, полковник изменил направление движения с востока на юг, в тыл 72-й кавдивизии. Но вскоре его передовые части столкнулись с выступившей навстречу 404-й стрелковой дивизией и уцелевшими Т-26 126-го отдельного танкового батальона.

Потеряв несколько броневиков разведбата, Гроддек бросил в бой штурмовой батальон на бронетранспортерах, «штуги», спешенных рошиоров, усилив атаку основных сил кампфгруппы огнем реактивных минометов и 150-миллиметровых гаубиц. Оставшиеся советские танки, вынужденные принять бой на открытой местности, были выбиты в считанные минуты, а пехота, имея в своем составе лишь незначительное число бронебоев и банально не успев окопаться, понесла значительные потери и была вынуждена отступить.

Механизированная группа опрокинула дивизию и в азарте попыталась прижать к морю и добить, но сгоряча устремившихся вдогонку рошиоров отразили плотным винтовочным и пулеметным огнем, а бронеавтомобили и бронетранспортеры, поддержавшие атаку румын, отступили, потеряв три машины от стрельбы уцелевших расчетов ПТРД. Поняв, что советская часть еще не сломлена и не потеряла боеспособность, полковник Гроддек вывел кампфгруппу из боя и повел ее на восток, к Керчи. Одновременно с этим 132-я пехотная дивизия перешла в наступление на позиции 72-й кавалерийской, успевшей, однако, хорошо закопаться в землю. Кто не знает, кавдивизии в Великую Отечественную войну ходили в кавалерийские атаки в исключительных случаях. А в большинстве своем лошадь для кавалеристов в годы ВОВ – это мобильное средство передвижения, позволяющее быстрее добраться до точки назначения. В бой кавалеристы вступали уже спешенными, как простая пехота… Так что, несмотря на участие в атаках штурмовых орудий, 72-я отразила до заката два вражеских удара.

В сущности, на конец 9 мая ситуация на Крымском фронте мало отличалась от событий реальной истории: полоса обороны была прорвана, немцы выбили бронетехнику 44-й армии и наносили удар на север 22-й танковой дивизией, а группа Гроддека все так же следовала в глубину Керченского полуострова. Отличались лишь потери врага и то, что в распоряжении командарма 44-й Черняка оставались на этот момент еще три боеспособные дивизии. Впрочем, как показали события 10 мая, ни выстроить линию фронта наличными силами, ни тем более организовать контрудар он не смог.

Однако однодневной форой, подаренной неуступчивыми, тяжелыми оборонительными боями еще 8 мая, сумел воспользоваться опытный, боевой генерал Львов, командующий 51-й армией (в реальности ему не хватило времени организовать общий контрудар, и советские части вступали в бой и погибали поодиночке). Для отражения возможного танкового прорыва в полосе 44-й (коим и стало наступление 22-й танковой дивизии вермахта) он успел собрать в тылу левого фланга армии мощный боевой кулак из 229-го отдельного танкового батальона (восемь исправных КВ) и 40-й танковой бригады (одиннадцать КВ, шесть Т-34, двадцать пять Т-60), а также 650-го полка 138-й стрелковой дивизии при поддержке 989-го артиллерийского полка УСВ (пятнадцать орудий) и 19-го гвардейского минометного полка (шестнадцать «катюш»). Кроме того, после прорыва линии фронта генералу Львову был переподчинен 457-й артиллерийский полк РГК, получивший боеприпасы (восемь 152-миллиметровых МЛ-20 и восемнадцать 107-миллиметровых М-60. 8 мая полк понес потери в контрбатарейной борьбе), а из состава 47-й армии передана 55-я танковая бригада (десять КВ, шестнадцать Т-60, двадцать Т-26), выступившая к югу вечером 9 мая.

Десятого мая продвигающиеся на север колонны 22-й танковой дивизии попали под мощный артиллерийский огонь советских гаубиц и систем залпового огня. А понесших потери немцев атаковали танки КВ и Т-34 (Т-60 Львов решил придержать, не желая терять легкие танки и экипажи в неравных боях с вражеской бронетехникой). Завязался напряженный танковый бой, в котором были выбиты практически все советские машины, но и противник понес тяжелые потери: в общей сложности от огня артиллерии и в бою с танками было уничтожено и временно выведено из строя более пятидесяти бронемашин. Особенно отличился тяжелораненный в бою командир роты 229-го отдельного танкового батальона лейтенант Тимофеев: его экипаж уничтожил шесть немецких панцеров.

Суммарные потери, общее напряжение боев и раскисший от дождей грунт значительно снизили темп продвижения 22-й танковой дивизии. 650-й стрелковый и 989-й полк УСВ были опрокинуты тараном многочисленных панцеров при поддержке пехоты 28-й дивизии (после боя немцы не досчитались еще как минимум одной роты панцеров), однако на 10 мая это был последний успех танковой дивизии. Понимая опасность последовательного отступления советских армий из только-только наметившегося котла, Манштейн отдал приказ группе Гроддека сменить направление движения с востока на север, в сторону Митрофановки.

И опять же, все это имело место быть в реальной истории! Как и то, что Верховный Главнокомандующий И. В. Сталин 10-го числа допустил отход к Турецкому валу, и то, что 10-го числа на естественный оборонительный рубеж выдвинулась резервная 156-я стрелковая дивизия – кстати, одна из наиболее полнокровных в составе Крымского фронта. Но рубеж ее обороны составил двадцать километров и был чрезмерно растянут (вдвое против уставного). Так что в прошлом кампфгруппе Гроддека не составило труда прорвать его и не допустить занятия естественного оборонительного рубежа отступающими советскими армиями.

Но в моем настоящем 47-я и 51-я армии ещё не были окружены, а части 44-й сохранили большую боеспособность. Да, Черняк так и не сумел заткнуть брешь в обороне между позициями отчаянно сражающихся 157-й стрелковой и 72-й кавдивизий. И в эту брешь вошла 50-я пехотная, а следом Манштейн ввел в бой резерв, 170-ю пехотную дивизию 30-го армейского корпуса. Во встречном бою уже понесшая большие потери 404-я стрелковая дивизия была отброшена, что послужило началом общего отступления левого фланга 44-й армии на восток: 72-й кавдивизии, остатков 63-й и 404-й дивизий. Связи с удержавшей позиции 157-й стрелковой дивизией и разрозненными подразделениями 276-й, постепенно собирающимися в ее тылу, командарм не имел.

Однако фронтовое командование, получившее санкцию Сталина на отвод войск, уже отдало приказ об отступлении, которое в этот раз дошло до командармов – сказался успех первого дня обороны, унявший лишнюю суету в штабах. Потому отход 44-й вполне естественно вписался в начавшееся отступление 47-й армии на севере и постепенное оставление позиций 51-й. Утром 11 мая продолжившиеся атаки 22-й танковой встретила подготовленная за ночь оборона 390-й стрелковой дивизии, выведенной из резерва (хотя она была смешанной армяно-азербайджанской по национальному составу и считалась ненадежной), и вкопанных в землю КВ и Т-34 44-й танковой бригады (из состава 229-го отдельного танкового батальона уцелел лишь единственный «Клим Ворошилов»).

Массированный удар танков противника прорвал фронт дивизии: не выдержав напряжения боя, бежали два полка, но время, выигранное в обороне, позволило Львову своевременно бросить в бой последнее бронетанковое соединение фронта: 55-ю танковую бригаду.

Результатов сражения генерал-лейтенант Львов Владимир Николаевич уже не увидел, погибнув во время авиаудара фашистской авиации по командному пункту на горе Кончи… В очередном встречном танковом бою ожидаемо разбитая 55-я танковая бригада все же выбила около двадцати панцеров, а их общие потери мая, с учетом прорыва обороны 390-й стрелковой дивизии, составили двадцать девять машин.

В конечном итоге Манштейн, сумев прорвать фронт и окружить отдельные соединения 51-й армии, не добился главной цели – тотального котла для Крымского фронта. Столкнувшаяся с дружными контрударами советских танковых бригад 22-я танковая дивизия несла значительные потери, а темпы ее движения значительно снизились. Группа Гроддека, создавшая внешнее кольцо окружения, по факту была слишком малочисленна, чтобы сдержать отход 47-й армии. Во встречных боях с отчаянно прорывающимися к Турецкому валу красноармейцами, атаки которых поддержала уцелевшая артиллерия, кампфгруппа понесла большие потери и была вынуждена отступить. И на рубеж обороны 156-й стрелковой дивизии постепенно отошли части и 47-й, и 44-й, и даже соединения из состава 51-й армий. Крымский фронт потерял до пятидесяти тысяч бойцов и командиров ранеными, убитыми и попавшими в плен, сумев все же устоять под натиском 11-й армии Манштейна, как минимум уполовинив число машин 22-й танковой дивизии.

Мне удалось переписать историю поражения советских армий в Крыму. Удалось…

С этими мыслями я наконец-то вошел в чуть прохладную, бодрящую морскую воду и со счастливым смехом нырнул под волну. Хотя бы краткий миг радости в напряжении последних недель! Ведь, несмотря на дар убеждения, уговорить руководство эвакогоспиталя перевести меня в Сталинград мне так и не удалось. Точнее, это просто было не в их силах… Как и не в моих силах было предотвратить грянувшую в последние дни мая катастрофу под Харьковом. Уже завтра эвакогоспиталь будет расформирован, его персонал переведен. А все, что мне действительно удалось, так это получить назначение не в «родную» 63-ю горнострелковую дивизию, а в отчаянно сражающиеся на Дону части… Правда, теперь уже в качестве старшего лейтенанта войск НКВД!

Глава 9

4 июля 1942 года, 8 часов 43 минуты.

Левый берег реки Песчанка, г. Воронеж.

41-й пограничный полк 10-й стрелковой дивизии НКВД

– Глубже копай, Киреев, глубже! Надёжный окоп тебе и жизнь спасёт!

Боец, стрельнув глазами в мою сторону, неестественно бодро ответил «есть» и показательно активно продолжил работать блестящей от частого копа саперной лопаткой. Но я уже не смотрел в его сторону, стараясь окинуть взглядом позицию всей роты. Сейчас мои ребятки старательно роют глубокие стрелковые ячейки. Но я не остановлю их работы, пока мы не со единим их извилистыми (обязательно!) ходами сообщений, не нароем отделенных щелей-укрытий, не оборудуем запасных позиций для пулемётчиков и расчётов ПТР. Присутствие последних дарит скромную надежду на то, что мы ещё сколько-то да повозимся, когда к берегу подойдёт германская бронетехника. С другой стороны, на нашем участке она и не пройдёт – Песчанка пусть и не Днепр, но с ходу её не форсировать, разве что плавающими бронемашинами, коих у немцев нет. Хотя…

Вон, послезнание подсказывает, что после успешных испытаний «ныряющих» танков в 1941-м оборудование подводного вождения танков вместе с шнорхелями – специальными трубками с поплавками, через которые в машины поступает воздух, – устанавливают на все серийные панцеры.

Хм… Выходит, зря моей роте растянули оборонительный рубеж до полутора километров вместо стандартных девятисот метров? И всего четыре расчёта ПТРД на участке против рвущихся к Воронежу передовых частей 4-й танковой армии Гота. Эх, а как я радовался, получив назначение в 10-ю дивизию НКВД…

К моменту моего прибытия в действующую армию в начале июня 1942 года бои в «Барвенковской западне» уже завершились, сохранившие боеспособность части РККА вырвались из котла, а линия фронта временно стабилизировалась. 199-я стрелковая дивизия 38-й армии вела оборонительные бои местного значения, однако я, несмотря на повышение в звании, вновь получил под командование взвод НКВД, чем был не особо доволен. Ну и до Сталинграда, как ни крути, далеко…

Что же, пришло время использовать мой особый дар, который после очередного успеха вырос до уровня «практикующий гипнотизёр». Я сумел убедить руководство перевести меня в 10-ю дивизию НКВД, 269-й и 270-й полки которой были сформированы из сталинградцев и базировались в окрестностях города. Прямой путь к Ольге! Правда, на запрос в 10-ю дивизию хоть и ответили согласием, но затребовали меня в 41-й пограничный полк, размещённый в окрестностях Воронежа. Погранец к погранцам – вполне логично. Впрочем, получив предписание, я возликовал душой, уверенный, что назначение в дивизию – это главное, а уж там я найду варианты перевестись. Но… Как оказалось, гипноз работает не со всеми, есть исключения. В частности, командир 41-го полка НКВД майор Васильченко Митрофан Иванович, которому позарез нужны были ротные с боевым опытом для хорошо подготовленных и технически грамотных, но не обстрелянных бойцов. Все мои усилия убедить его отпустить меня в Сталинград оказались напрасны – не помог ни гипноз, ни то, что в городе осталась жена. Майор жёстко отчитал меня, напомнив, что у большинства командиров есть семьи, но воюют они там, куда Родина пошлёт, а не поближе к дому. Также он справедливо заметил, что, исполняя свой воинский долг под Воронежем, 41-й полк прикрывает и Сталинград, а я, выходит, именно здесь защищаю жену.

Причем Митрофан Иванович нисколько не лукавил. Как оказалось, 19 июня наши зенитчики сбили немецкий самолёт, опасно приблизившийся к линии фронта. Самолёт совершил аварийную посадку рядом с позициями советских войск, лётчики сгорели с воздушным судном, пассажир-офицер пытался отстреляться и был убит в бою, а вот в найденном при нем портфеле обнаружились чрезвычайно важные документы. Собственно, погибшим оказался майор Рейхель, офицер оперативного отдела штаба 23-й танковой дивизии, а в документах содержался план наступления 4-й танковой армии на Воронеж и, возможно, её дальнейший разворот по левому берегу Дона в сторону Сталинграда. Конечно, простому комполка не могли быть известны подробности планов германского командования, но общую информацию он наверняка получил. И логика его вполне понятна: кто отпустит боевого командира, когда вверенный полк со дня на день должен вступить в бой?! Будь иначе, майор, может быть, и пошёл бы навстречу, а так…

К слову, о Митрофане Ивановиче: несмотря на первое крайне негативное впечатление, вскоре я проникся к нему невольным уважением. Простой в общении, в меру жёсткий и в то же время справедливый, майор оказался одним из тех немногих старших командиров, кто не «стесняется» личного участия в бою и управления вверенной частью с передовой. А ещё кто не только спрашивает с подчинённых по всей строгости, но и действительно заботится о них, и бережёт людей… Возможно, свою роль сыграло то, что до войны Митрофан Иванович преподавал в Ленинградском военном училище НКВД и привык видеть в подчинённых именно людей, личностей, а не «пушечное мясо».

До конца июня служба у меня была, можно сказать, рутинной: даже вверенная рота была повзводно разбита, имея задачу охранять коммуникации под Воронежем. Как и весь полк. Но я по нескольку дней провел в каждом из взводов, знакомясь с личным составом, проведя учебные стрельбы и гранатометания, а также откровенно рассказав бойцам о том, что ждёт их в бою. Без оглядки на их начальные неуклюжие попытки ограничить мои откровения младшими политруками. Ротного политрука Алексея Архипова, чьи близкие остались за линией фронта, я сумел перетянуть на свою сторону, в личной беседе объяснив на пальцах, что подчиненным лучше рассказать правду о возможностях немцев, чем позволить им глупо погибнуть из-за недооценки врага. Политрук, сам рвущийся в бой, меня понял и услышал, и сам каждый раз внимательно слушал мои наставления – например о том, как вести себя под минометным обстрелом, артналетом или бомбежкой. Как отражать вражеские атаки при численном превосходстве фашистов, как бороться с их бронетехникой. Причем во главе моих рассказов всегда оказывался правильно подготовленный окоп, надежно обустроенная линия траншей, и вот сегодня, сейчас пришло время моих ребяток узнать об этом не в теории, а на практике.

– Швытче работайте, братцы, швытче! Жрать вы все хороши, значит, и работать должны крепко. Или не так, Мамедов?

По только наметившейся линии траншей послышались смешки. Тимур Мамедов, высокий, худощавый грузин, среди бойцов известный своей необычайной прожорливостью, страдальчески поднял глаза к небу. Понятное дело, тяжело вгрызаться в твёрдую, давно утрамбованную землю небольшой саперной лопаткой. За полтора часа кропотливой работы гимнастерки на бойцах стали сырыми от пота. А уж когда солнце припечет более основательно… Но от подкола в сторону нескладного Мамедова, в общем-то неплохого, интеллигентного парня, к тому же показавшего весьма высокие результаты на стрельбах, я не удержался. Не с целью обидеть бойца, вовсе нет: я сейчас сам неестественно, напускно бодр и весел, что подчинённые, в общем-то, и понимают, и принимают. Ведь так легче! Так легче не думать о предстоящем уже сегодня бое, который для подавляющего большинства станет первым, а для кого-то и последним… Вот и подколка моя была призвана хоть немного разрядить обстановку, отвлечь людей…

Сзади послышались торопливые шаги. Я обернулся, увидев приближающегося ротного политрука. Бледный от волнения, сосредоточенный молодой парень (всего на пару лет старше бойцов) молча поздоровался, излишне крепко сжав руку – нервы, после чего доложил:

– В штабе говорят, что немцы появятся до обеда. Возможно, покажутся на нашем участке. В передовых частях у них броневики, танки, бронетранспортеры и грузовики с пехотой.

– Ясное дело! Кампфгруппа.

– Что-что?

Отчаянно волнующийся перед дракой, в бою политрук, скорее всего, покажет себя с лучшей стороны. Иногда мне кажется, что я успел узнать людей на войне, научился понимать их чувства и уверенно могу сказать, что лёгкий мандраж до схватки есть явление повсеместное. Но что мне нравится в Архипове, так это то, что он не пытается напоказ балагурить или напускать на себя вид бывалого, опытного фронтовика, не срывается лишний раз на бойцов. Волнение, возможно, объективный страх, но и сосредоточенность, готовность, даже ожидание скорой схватки – все это я читаю в товарище и соратнике. Однако же сейчас он не расслышал меня, находясь в лёгком смятении чувств, а я решил немного пофорсить своими знаниями и опытом: – Кампфгруппы – это внештатные тактические подразделения немцев, небольшие, но очень крепкие ударные кулаки. В переводе означает «боевая группа». Мотоциклисты и экипажи бронеавтомобилей выполняют у фрицев роль мобильной разведки, а танки – это уже главная ударная сила. Причём атакуют они всегда при поддержке пехоты, а иногда их удар поддерживают и бронетранспортеры. Хотя последние что для бронебойщиков, что для артиллеристов – самая удобная цель. Ещё могут орудия к грузовикам прицепить – тогда немцы нас предварительно снарядами накроют. А если нужно, то и поддержку авиации вызовут, но это редко, если упрутся прям в крепкую оборону. Как правило, кампфгруппы пытаются пробить, где послабее, не ввязываясь в тяжёлые, затяжные бои.

Им потери нести не с руки, своевременного пополнения в наступлении можно ждать очень долго.

Политрук только покачал головой, а я между тем продолжил:

– Так что при появлении разведки есть смысл вжарить по фрицам из всех стволов, да покрепче. У нас обожгутся, ударят всей силой уже у соседей!

Лицо Архипова удивлённо вытянулось, причём вид у парня стал донельзя смешным, а я, не удержавшись, фыркнул:

– Шучу! Но врезать разведчикам все равно стоит крепко. Чтобы спесь сбить, да ребятам бое вой дух поднять. Они должны увидеть в немцах не всесильного врага, крушащего нашу оборону бронированными кулаками, а цель, в которую можно выстрелить, попасть и убить. Или сжечь… Можно и нужно!

Успокоенный моими словами политрук согласно кивнул, а я вновь окинул взглядом только наметившуюся линию обороны, но теперь уже с явной тревогой. Полтора километра на сто семьдесят семь человек при двух станковых «максимах», двенадцати ручных «дегтярёвых» и четырёх противотанковых ружьях – это в среднем десять-двенадцать метров контролируемого пространства на бойца. Убей хотя бы одного – и на участке наших позиций образуется уже двадцатиметровая брешь! Крепко выручает река, боеприпасов нам выдано в достатке – помимо не шибко удобных эргэдэшек есть и уже вполне освоенные бойцами «лимонки» Ф-1, а к сохранившимся у бывших пограничников СВТ выданы бронебойные патроны. Конечно, бронепробиваемость у них не очень высокая, но за двести метров десять миллиметров брони могут взять, и теоретический шанс поразить тот же германский «хорьх» в борт у бойцов есть. Так что против броневиков мы не совсем голые даже без ПТРД… Но вот то, что участок обороны растянут в тоненькую и очень длинную линию, это, конечно, проблема. Мне просто не из кого сформировать резерв даже в десяток бойцов с лишним пулемётом и парой ППД на отделение, который я мог бы бросить к точке прорыва в случае чего. Ну и управление ротой сводится к тому, что я загодя продумываю несколько вариантов действий на тот или иной случай развития событий да заранее довожу их до взводных, «замков» (заместителей командира взвода) и младших политруков. Последние, в крайнем случае смогут заменить выбывшего командира в бою – ребята все молодые, азартные, следом за Архиповым признавшие мой авторитет и старшинство.

Также я могу подавать отдельные «приказы» заранее оговорённым цветом сигнальных ракет, например: «вступить в бой расчётам станковых пулемётов», «огонь всем», «всем в атаку», «всем отступать». Впрочем, в атаку – это в крайнем случае: слишком большие потери во время контр атак, когда горячие головы увлекают красноармейцев в штыковую. Но, с другой стороны, случаи бывают разные… Однако, учитывая, что ячейки удалены всего метров на семьдесят от берега реки, мы должны справиться стрелковым оружием и гранатами.

Не стоит, впрочем, забывать, что, находясь на командном пункте, я также держу связь с комбатом и комполка и могу запросить поддержку артиллерии. Собственных орудий у нас, правда, нет, только для прикрытия Чернавского моста выделили две или три противотанковые пушки с расчётами. Но зато в конце июня полк обеспечили прямо по штату четырьмя полковыми 120-миллиметровыми и восемнадцатью батальонными 82-миллиметровыми минометами. Полковые, кстати, могут и танковую атаку тормознуть – близкие разрывы тяжёлых мин гаубичного калибра вполне в состоянии порвать гусеницы, а при попадании их в моторное отделение (великая удача, но на войне ведь всякое бывает) и вовсе сжечь германский панцер.

И все же, по собственным ощущениям, я вроде бы как и не у дел – так, сторонний наблюдатель во время схватки. Отвык я от такого. Хотя при чем здесь отвык? Я в принципе никогда не был в шкуре ротного, управляющего боем. И в глубине души боюсь этого – боюсь, что не справлюсь, что подразделение собьют с позиции и уничтожат именно из-за моих ошибок… Да уж, тяжёл крест боевого командира, большая на нем ответственность! Раньше не осознавал, а теперь вдруг в горле резко пересохло…

В 10 часов началась бомбежка. Случайно ли так получилось, или фрицы подгадали, но ровно в 10 утра пикировщики с ревом сирен принялись сбрасывать на еще незаконченные траншеи бомбы-полусотки. К слову, не совсем безнаказанно: по моим прикидкам, по противнику заговорило где-то с десяток мощных 85-миллиметровых и средних 76-миллиметровых зениток, плюс скорострельные автоматические пушки. Два «лаптежника» они накрыли и ещё один, дымя, потянул на запад. Однако оставшиеся не слабо так дали нам прикурить: после налёта позиции роты представляют собой лунный пейзаж с большими и малыми кратерами! Не обошлось и без потерь: четверо убитых, семеро раненых, трое тяжело. Погиб первый номер расчёта ПТР – отчаянно смелый малый пытался подбить «штуки», выходящие из пикирования. Но в итоге парня перехлестнула пулеметная очередь, повредившая также и бронебойное ружьё.

Хуже того, крупные осколки сильно повредили кожух одного из станковых «максимов», причём так, что восстановить его в полевых условиях не представляется возможным. Расчёт второго я с чистым сердцем переместил на командный пункт, назначив резервом: все же когда под рукой имеется личное средство усиления, способное переломить ход боя в ключевой момент, мне как-то спокойнее дышится. Плюс я с новеньким ППШ, плюс политрук Архипов с ППД, который уже довольно редко встречается в войсках, но пока ещё состоит на вооружении бывших погранцов, как и «светка». Корректировщика минометного огня не считаю, он специалист крайне важный, но именно по своему профилю, вот пусть координаты для батареи передаёт, а не с винтовкой по окопам бегает… По итогам людей мало, а вот огневая мощь у нас очень даже существенная! Плохо, что тяжелораненых и убитых заменить некем. Правда, уцелел второй номер расчёта ПТР, повезло пулемётчикам (их осколки чудом не задели). Все они заняли опустевшие стрелковые ячейки в качестве простых бойцов. Заняли позиции и младшие политруки, коих попросил лично Архипов, мотивируя тем, что присутствие политработников укрепит моральных дух бойцов. В общем-то, все правильно сказал…

В начале двенадцатого показалась разведка на бронеавтомобилях и мотоциклах. Экипажи последних, впрочем, близко к реке не сунулись, предпочитая осмотреть линию ещё не завершенных траншей в бинокли. А вот разведчики на одном из «хорьхов», вооружённом автоматическим орудием (сразу нахлынули воспоминания о последней схватке в июне 1941-го), приблизились практически к самому берегу Песчанки, прижав моих бойцов плотными пулемётно-пушечными очередями…

Глава 10

4 июля 1942 года, 11 часов 21 минута.

Левый берег реки Песчанка, г. Воронеж.

41-й пограничный полк 10-й стрелковой дивизии НКВД

– Бронебойщики, вашу ж… Чего молчите?!

Экипаж бронеавтомобиля безнаказанно расстреливает наспех вырытые окопы; очереди 20-миллиметровых снарядов автоматической пушки срезают только-только обустроенные брустверы, словно ножом. На участке протяженностью метров в триста, напротив которого замер «хорьх», бойцы боятся голову поднять, а пытающиеся достать германский броник на большей дистанции безрезультатно жгут бронебойные патроны. Те лишь рикошетят от наклонных броневых листов, попадая в них под острым углом. И как назло, из трех уцелевших расчетов ПТР ближний к броневику удален метров на триста. Не самая удачная дистанция для точной стрельбы, но ведь и силуэт «хорьха» все же значительно крупнее человеческого! Так чего молчат, целятся, что ли, так долго?!

Словно в ответ на мои мысли сверкнула трассером бронебойно-зажигательная пуля, довольно точно попавшая в борт «хорьха»; мне показалось даже, что броневик дернулся от удара. Однако никаких видимых последствий для германской машины удачный выстрел не имел. Резко сдав, экипаж лихо развернул ее и на всех парах рванул от реки. Самое лучшее время долбануть врага в слабую корму, пусть даже из СВТ! Но бойцы бездарно упустили момент, боясь даже приподняться над разбитым бруствером.

Не стесняясь в выражениях, я высказался о «ссыкливых бздунах», затихарившихся на дне ячеек, на время забыв о находящихся рядом пулеметчиках и политруке. Но осекся, увидев потерянное выражение лица Архипова, и закончил уже более спокойно:

– Вот и вжарили из всех стволов для поднятия боевого духа…

Алексей, чья бледность приняла прямо меловый оттенок, только и смог из себя выдавить:

– Как же так, как же так…

Н-да, еще не побывавший в настоящем бою молодой парень наверняка иначе представлял себе бравых пограничников во время первой схватки – уж точно более решительными и смелыми. Да и я, собственно, тоже. Сравнивая своих подчиненных и погранцов, с которыми я защищал третью заставу, могу уверенно сказать, что первые значительно уступают моим павшим соратникам. И в чем причина – с ходу сказать сложно. Национальный состав? Действительно, в 41-м полку большая часть военнослужащих – это грузины, осетины, реже армяне и азербайджанцы. Русские тоже есть, но до недавних пор призванные в полк кавказцы не показались мне неблагонадежными и трусливыми. К слову, никаких конфликтов на национальной почве я также не замечал, да и судя по послезнанию, подразделение в боях за Воронеж показало себя с лучшей стороны.

Может, все дело в том, что мои «сослуживцы» еще не знали о боевых качествах немцев, в большинстве своем считая их относительно слабым противником, коего мы точно разобьем «малой кровью, могучим ударом», да на чужой земле? Что им достаточно будет отбить пару первых атак, прежде чем подойдет армия и раздавит врага армадой танковых корпусов? В сущности, большинство соратников пало, по-прежнему надеясь и рассчитывая на скорую помощь. А вот в 41-м полку уже хорошо известно о мощи германцев, и, возможно, бойцы подсознательно готовят себя к поражению и отступлению? Но этот настрой нужно точно ломать!

Взяв политрука за плечо и посмотрев ему прямо в глаза, я как можно более проникновенно произнес:

– Все нормально. Слышишь? Все нормально! Не побежали, уже хорошо. А что первый раз под обстрелом растерялись, так то нормально. Я, брат, сам уже подзабыть успел, как жался в первый раз под огнем германского броневика!

После короткой паузы, видя, что Архипов немного успокоился, я добавил:

– Работу с бойцами провести, конечно, нужно. Но не пугать расстрелами, а рассказать, что когда машина немецкая развернулась, самый удобный момент был для стрельбы – кормовую броню бронебойные пули бы взяли. Пусть проникнутся, поймут, что могли врага достать, но шанс упустили. Глядишь, в следующий раз иначе себя поведут! И напомни им, что укрыться в окопе, избежав смерти в неравной схватке, – это, конечно, разумно и правильно, но на дне ячейки войны не выиграть.

Алексей, не отпуская моего взгляда, твердо ответил:

– Я прямо сейчас поговорю с людьми. И думаю, что мне лучше также находиться на переднем крае!

Я отрицательно мотнул головой:

– Не стоит. Мы с тобой вдвоем – единственный резерв роты. Поверь, если драка начнется жаркая, в бою побывать успеем!

И ведь, зараза, накаркал я насчет жаркой драки!

Кампфгруппа показалась уже после часа дня. Но, вопреки моим опасениям, четыре панцера (две модифицированные и две простые «тройки») не стали нырять в Песчанку, а в сопровождении равного им числа бронетранспортеров «ганомаг» с десантом обошли речку и ударили севернее, где заканчивается ее естественный оборонительный рубеж. Но этот участок Васильченко справедливо усилил, уплотнив порядки окопавшегося здесь батальона. Кроме того, в тылу за его позицией расположилась батарея мощных 85-миллиметровых зениток, способных поразить танковую броню на предельных дистанциях. Короткий бой занял всего полчаса, а отступили уже лишь две «тройки», из которых только одна модифицированная. Да и «ганомагов» в наличии осталось только три штуки… Крепко получили фрицы по носу!

Вид отступающего с потерями противника заметно приободрил бойцов – как и меня самого. Однако вскоре чуйка прямо в голос завопила об опасности – и развитая интуиция, прокачанная до ветеранского уровня, меня не подвела. Через полтора часа после первой неудачи к речке стали медленно подползать германские «коробочки» в сопровождении многочисленных мотопехотинцев. Некоторое время спустя напротив моей роты замерли две «тройки» с короткими стволами, встав метров за четыреста до водного рубежа. Вперед пошли уже одни «зольдаты», до сотни человек, держа в руках многочисленные самодельные плоты и некоторое число надувных лодок.

У меня немного отлегло от сердца при виде замершей, а не покатившейся к воде бронетехники, но очевидный и вполне грамотный план взлома обороны роты заставил невольно поежиться. Сейчас панцеры начнут безнаказанно (на таком расстоянии бронебойщики «тройкам» точно ничего не сделают) и методично давить бойцов, особенно пулеметные расчеты в точке прорыва, где гитлеровцы станут форсировать Песчанку. А затем пехота, используя численное превосходство – а как иначе, если у меня всего один боец на пятнадцать метров траншей?! – ворвется в окопы. И, собственно, все, вот и брешь в обороне, а уж там немчура закрепится, расширит плацдарм и введет в бой резервы…

– Корректировщик! Срочно вызывай штаб полка, пусть вжарят минами по немецким танкам!

Испуганно обернувшийся на мой рык боец схватил трубку коммутатора и принялся активно вызывать штаб. Я же обернулся к пулеметному расчету «максима» и обратился к первому номеру, сержанту Степану Савельеву:

– Ну что, Степа, берите свой станкач и смещайтесь на позицию второго взвода. Как только минами танки отгонят, так сразу бейте сбоку, накрывайте переправляющихся фланкирующим огнем. А если уже переправятся и на рывок пойдут, то ваша задача прижать их. Любой ценой!

Внутренне скривился: не люблю громкие, штампованные цитаты, более присущие политработникам, а вот поди же, само с губ сорвалось. Однако Степан лишь молча кивнул и подал знак остальным бойцам расчета следовать за собой.

– Алексей, как видишь, дело зачинается нешуточное. Так что иди сейчас в третий взвод, бери с собой хотя бы пяток бойцов и один расчет с «дегтяревым», Калагова с собой захвати – младший политрук вроде неплохо стреляет – и дуйте также во второй взвод. А дальше по ситуации: или из всех стволов давите переправляющихся, или на выручку поспешайте, коли начнется рукопашная.

Архипов согласно кивнул, но тут же заметил:

– А ты?

– А я сразу в первый. На пятьдесят метров мой ППШ не хуже германских «косилок» сработает… Корректировщик, ну что там?!

Боец виновато и немного испуганно ответил:

– Товарищ старший лейтенант, по всему батальону запрашивают огневую поддержку полковых минометов! Мне ответили, что они все цели разом отработать не могут!

– Да твою же… дивизию! Связывайся со штабом батальона, пусть хотя бы наши минометы поддержат! И не забывай запрашивать полковые, иначе про нас и не вспомнят!

– Есть!

Ответ красноармейца доносится уже со спины: покрепче сжав в руках ППШ, я поспешил по ходу сообщения вслед за пулеметным расчетом. А спустя пяток секунд грохнул первый выстрел одной из «троек». Ну, понеслась душа в рай…

– Пулеметчики, не высовываться! Только по команде! Стрелки! По плавсредствам противника – огонь!!!

Подавая пример, приподнимаюсь над бруствером стрелковой ячейки с СВТ одного из раненых бойцов. В открытый прицел ловлю группу из пяти фрицев, следующих через довольно узкую речку – всего метров семьдесят-сто от силы – на грубо сколоченном плоту. Учитывая их малую скорость и относительно небольшое расстояние, нас разделяющее, – идеальная мишень. Потратив всего секунду на прицел, мягко тяну за спусковой крючок на выдохе… А затем еще и еще.

После первого выстрела в воду упал немец, отталкивающийся шестом ото дна, второй и третий пришлись на пулеметчика, оборвав частящую очередь вражеского МГ. И тут же я инстинктивно нырнул на дно окопа, стараясь укрыться от очереди спаренного пулемета «тройки». Она легла довольно точно, уткнувшись в бруствер и срезав несколько комков с его бровки; за шиворот посыпалась земля, а я шумно, облегченно выдохнул. Жив!

На момент прибытия в первый взвод, на правом фланге которого и наметился германский прорыв, пушечный огонь панцеров уже накрыл один из расчетов ручного «дегтярева», а очередью машингевера ранило командира взвода, лейтенанта Вячеслава Стягова. Его «замок» Вепхо Беридзе и младший политрук Сергей Полянских попытались помешать началу переправы, но только потеряли человек шесть в неравной перестрелке. Занявшие противоположный берег вражеские расчеты МГ буквально задавили огнем сопротивление красноармейцев в зоне предполагаемой высадки.

Мое появление пришлось как нельзя кстати. Приказав временно прекратить стрельбу, я дождался, пока через реку не пойдут плоты и лодки, мешая вести прицельный огонь германским пулеметчикам. И придержал своих: уже более точная, уверенная стрельба бойцов с полуавтоматическими СВТ и так выходит довольно плотной. А экипажам «троек» приходится ловить цели среди всего на несколько секунд появляющихся над брустверами стрелков.

Справа, с позиций второго взвода, в одну из лодок ударила трассирующая очередь «дегтярева», еще одна перехлестнула сразу двух человек на деревянном плоту, сбросив их в воду. С шипением стала тонуть поврежденная лодка, ее экипаж оказался в воде. Один из танков запоздало развернул башню в сторону открывших огонь пулеметчиков. Наблюдая за происходящим через небольшую бойницу в бруствере, я тут же привстал и высадил остаток обоймы беглым огнем в сторону приблизившейся к берегу группы десантников; рявкнула пушка «тройки».

– Да где же, зараза, минометчики?! Почему молчат?

Впрочем, ответ на свой вопрос я примерно знаю: слабый звук разрывающихся мин доносится и справа, и слева от нас – фрицы пробуют перейти Песчанку сразу в нескольких местах. Вот батальонные минометы и работают где могут – только почему-то не у нас! Хотя толку-то от 82-миллиметровых мин против танков? Эти не факт, что смогут повредить вражеские машины даже прямым попаданием, и все же нервы у германских танкистов могут сдать. По крайней мере, я очень рассчитываю, что они хотя бы временно оставят десант без поддержки, меняя позицию. Вот тут-то бы нам всем ударить, разом!

…Леденящий душу вой мелких, но часто садящих немецких «огурцов» заставил меня вновь скрыться на дне окопа. Вот тебе, зараза, и мины! Удивительно только, что так поздно. Эх, чую я, переплывут фрицы Песчанку под прикрытием огня «самоваров»…

Одна из мин влетает точно в ход сообщения всего в четырех метрах от меня. Но благодаря его извилистым очертаниям все осколки ушли в земляные стенки; до меня докатилась лишь волна горячего воздуха, да засвистело в ухе. Но это ничего, это не страшно…

– Взвод, приготовить гранаты! Первое и второе отделение – сюда! Бегом!

Мой приказ передают по цепочке, бойцы начинают смещаться к месту вероятного прорыва. Между тем одна из немецких лодок уже ткнулась в песчаный берег реки, за ней – вторая, следом – третья. Фрицы понесли немалые потери на переправе, по моим прикидкам, мы успели выбить десятка два, а то и больше, однако теперь противник будет накапливаться уже на нашем берегу. Думаю, в атаку рванут, как только соберется хотя бы взвод…

– Пулеметчики! Открываете огонь, как только немцы пойдут в атаку! Можете бить длинными очередями, главное – заставить их залечь! Остальные, «лимонками» по команде!

Ничего нового я не придумал. Избитая классика отражения вражеской атаки при подавляющем превосходстве противника в численности и огневой мощи, явленная мне старшим лейтенантом Михайловым 22 июня 1941 года… Подпустить поближе, а после встретить гранатами и кинжальным огнем ручных «дегтяревых» и станкового «максима», тут главное – не дать им прорваться в окопы. А то ведь сомнут, гады!

Дружный огонь уже обоих панцеров заставляет замолчать пулеметы второго взвода; 50-миллиметровые немецкие мины ложатся все гуще, глуша нас, словно карасей в воде, а численность вражеской группы, залегшей у самого берега, растет с каждой секундой. Их уже десятка два – еще чуть-чуть, и…

Заревели машингеверы переправившегося десанта, одновременно с этим с трех плотов высадились еще человек пятнадцать германцев. И они не залегли, а сразу бросились вперед; за ними поднялись в атаку остальные «зольдаты». Семьдесят метров – это, в сущности, всего несколько секунд бега, семь-восемь от силы… Одновременно с рывком пехоты прекращается обстрел немецких «самоваров».

– Давай!

Зарычало сразу несколько пулеметов, фланкирующим огнем выкашивая цепочки устремившегося вперед врага. Сухой стук «дегтяревых» явственно разбавляет басовитый голос «максима», и всего за три-четыре секунды мои расчеты заставляют противника залечь.

Разжимаю усики предохранительной чеки и, вырвав ее за кольцо, отпускаю рычаг «лимонки». В следующую секунду что есть силы запускаю ее в воздух; моему примеру следуют подоспевшие бойцы первого и второго отделений, занявшие позицию наполовину выбитого третьего. К фрицам прилетает штук пятнадцать гранат Ф-1, а пару секунд спустя их взрывы грянули едва ли не залпом, не дав противнику даже опомниться! Погибло уже больше половины первой группы врага, но к берегу причалило ещё несколько плотов, усилился огонь пулеметчиков, а пушки «троек» вновь заставили замолчать расчеты второго взвода…

Цепочка минометных разрывов легла немного в стороне от «коробочек». Ну наконец-то!

– Ещё гранаты! Не дайте им головы поднять!

К фрицам летит моя вторая «лимонка»; бросив гранату, снимаю с плеча ремень ППШ и аккуратно пристраиваю автомат на бруствере. Гремят очередные взрывы, заставив германцев отползти, а новое пополнение – залечь. Одновременно с этим вторая серия минометных взрывов ложится уже непосредственно рядом с панцерами. Кажется, одна из мин даже врезалась в крышку корпуса «тройки», не пробив её, но все же здорово тряхнув экипаж! И, к моей вящей радости, вражеские танки начинают пятиться, прекратив расстреливать второй взвод.

– Взвод! В атаку, ура-а-а-а!!!

Совсем недавно я считал штыковые контратаки глупостью. Но сейчас мы или окончательно собьем противника в реку, или они зацепятся на берегу, а там уж «тройки» сменят позиции и продолжат нас безнаказанно расстреливать. Мин-то к батальонным «самоварам» надолго не хватит, у артиллеристов есть такое понятие, как «суточный расход боеприпасов»… И пулемёты залегших германцев всех не подавят. А значит, приходится вылезать из ячейки и, рывком вскочив на ноги, бросаться вперёд, увлекая за собой людей:

– Урр-ра-а-а!!!

Мой крик подхватывают остальные бойцы; одновременно боковым зрением я замечаю движение в окопах второго взвода. Это Архипов поднял людей в атаку… Но в их сторону я не смотрю, держа в поле зрения врага.

Немцы открывают плотный огонь скорострельных машингеверов. Однако по обозначившим себя пулеметчикам начинают стрелять не только расчёты «дегтярёвых», но и до поры молчавшие бронебойщики. А залегшие впереди фрицы встают и начинают пятиться назад, бешено дергая затворы карабинов и пытаясь тормознуть нашу атаку редкими выстрелами. Они могут не признаваться в этом даже себе, но германцы боятся русской рукопашной, боятся сверкающих на солнце штыков, нацеленных в их животы…

Две очереди ППШ, выбрасывающего до семнадцати пуль в секунду, образуют брешь в редкой цепочке немцев, срезав сразу троих. Упав на колено, остаток диска высаживаю по залегшим у берега врагам и тут же ложусь на землю.

Мои бойцы врезаются в отступающих германцев. Яростно работая штыками, они часто и сильно колят, заученно сбивая ответные выпады – кадровые военные, погранцы хорошо обучены штыковой. В считанные секунды они уничтожают солдат первого десанта, но тут же попадают под сильный огонь МГ. Два или три человека падают, остальные залегают под мой бешеный крик:

– На землю! «Лимонками» их!

Я специально не кричу «гранаты», чтобы не переполошить немцев вполне понятной им командой. Впрочем, сейчас нас разделяет уже не более тридцати метров, и враг не хуже меня понимает эффективность их использования:

– Infanterie, Granaten!

Не меньше половины вражеских десантников потянулись к «колотушкам».

– Быстрее!

Я сильно рискую, повторяя свой трюк с подвешиванием в воздухе Ф-1, но сейчас другого выхода нет. Взрывы многочисленных М-24 выбьют как минимум половину моих людей. Потому сорвав чеку с предпоследней «лимонки», я делаю секундную задержку перед броском и только после бросаю гранату. Она взрывается в воздухе в момент броска «колотушек»…

Не знаю, было ли возможным подобное на настоящей войне, случалось ли такое в жизни, но сейчас фугасное действие и разлетевшиеся во все стороны чугунные осколки эфки изменили траекторию полёта «колотушек». Несколько немецких гранат не долетели до нас, пара упала прямо к немцам, ещё одну снесло в реку… А следом к залегшим германцам упало несколько «лимонок», удачно брошенных моими бойцами…

Взрыв!

– Вперёд, за Родину!

Я первым вскакиваю с земли, пока оглушенные и израненные осколками пулеметчики затихли. Перезарядить ППШ нечем – в горячке оставил диски в ячейке, потому в бой иду с трофейным карабином, к которому примкнут немецкий ножевой штык. Однако и со стороны врага раздается суровый, властный голос:

– Infanterie, anden Bajonett-Angriff!!!

Немцы не хуже меня осознают опасность своего положения – и, прижатые к воде, драться они будут до последнего. Потеряв преимущество в огневой мощи, наши гранаты летели прежде всего к пулеметным расчётам – враг видит в рукопашной последний шанс на спасение. Потому по команде офицера (ну, возможно, и унтера) вторая волна десанта человек в двадцать встаёт и кидается нам навстречу. Несколько секунд спустя две людские волны схлестнулись в яростной сшибке…

Вражеский выпад сбиваю стволом винтовки, одновременно шагнув влево и уведя корпус с линии атаки. От удара карабин отводит назад; обратным движением вонзаю штык точно в живот немца и тут же вырываю клинок из человеческой плоти. Справа зарокотал МП-40 германского командира, но его практически сразу заткнул яростный рев ППД Архипова. Политрук сгоряча высадил весь диск, но вместе с офицером положил ещё трех фрицев. Слева же рослый германец, умело отбив нацеленный в живот укол, сам пробил противника штык-ножом. Но не успел он его освободить, как тяжелый удар моего приклада сбил гренадера на землю.

Противники вблизи меня кончаются, я выхватываю ТТ из кобуры. Гремит восемь частых пистолетных выстрелов, и каждая пуля находит свою цель, стремительно переламывая ход боя в нашу пользу. Последних немцев пограничники добивают уже у самой воды, задавив числом отчаянно дерущихся «зольдат», не просящих пощады. Впрочем, сейчас разгоряченные схваткой бойцы, озлобленные потерями товарищей и отчаянным сопротивлением врага, вряд ли бы среагировали на поднятые руки…

Глава 11

6 июля 1942 года, 8 часов 47 минут.

Район железнодорожной станции Придача, г. Воронеж.

41-й пограничный полк 10-й стрелковой дивизии НКВД

– Значит, еще раз проинструктируйте людей: никаких развернутых цепей, никакого бега в рост с криком «ура» – передавят, как котят!

Собравшиеся вокруг меня командиры взводов, некоторые «замки» и политруки внимательно слушают, хотя на лицах кое-кого и написано непонимание моих слов и даже недоверие. Ну и хрен с ними, сомневаться могут столько, сколько хотят, мне важно, чтобы мои команды выполнялись в точности – тогда, может, и сохраним роту. И Архипов оказывает мне огромную поддержку тем, что всецело признает мою власть и подчиняется как старшему по званию. Хотя фактически институт политических руководителей в Красной Армии нередко приводит к двоевластию и ненужному раздраю между начальствующими лицами, особенно губительному в критические моменты. Политруки, комиссары – это ведь не кадровые командиры с полным военным образованием, у них свои задачи по поддержанию морального духа бойцов. Хотя фактически сколько было ситуаций на войне, когда самоуверенные, честолюбивые и порой просто дурные люди мешали командовать профессиональным военным – не счесть! Вот и сейчас то, что я говорю, понимают и принимают не все. Те же Полянских и Калагов, очевидно, представляли себе, что поредевшая за последние два дня рота все равно кинется в лихую штыковую как 4-го числа, у реки – да в рост, не кланяясь пулям! Только вот тогда нас с противником разделяло меньше ста метров, немцы не успели закрепиться, а атака была вынужденной мерой для ликвидации плацдарма. Сейчас все гораздо сложнее и страшнее…

– Средств усиления у нас нет, потому в полосе наступления роты давить огневые точки будут пулеметный взвод и снайперско-стрелковая группа. Я присоединюсь к прикрытию. Оно выдвигается вперед группами по два-три человека до начала атаки. Сержант Лопатин, ваша задача – постараться подобраться метров на триста к противнику, используя любые возможные укрытия, после чего дождаться сигнала общего наступления.

Сержант Владимир Лопатин, поставленный старшим над стрелками, уверенно кивает головой. Он не базовый снайпер – в моей роте штатного снайпера не было изначально. Но в ходе боев последних двух дней я выделил по три-четыре наиболее способных стрелка в каждом взводе, сведя их в специальную снайперско-стрелковую группу. Занятия с людьми я проводил сам, рассказывая теорию снайперской стрельбы, о правильном выборе лежки – чтобы и маскировала, и в то же время была не слишком приметной, типа одиноко стоящего дерева или торчащего посреди поля остова танка. Рассказывал о необходимости правильно прятать за укрытием тело так, чтобы торчали только глаз и ствол винтовки. Объяснял, какое упреждение берется на движущуюся цель, при ветре или стрельбе над водным пространством, в сумерках, как правильно целиться на всполохи ведущего огонь пулемета.

В группу я собрал наиболее хладнокровных и бережных с оружием бойцов (обязательное условие для «пользователя» СВТ!), способных бить кучно и поражать цель на дистанции в триста метров с открытым прицелом. Задача явно не из легких, но за время формирования группы и занятий бойцы неплохо попрактиковались в пристрелке ориентиров на противоположном берегу Песчанки. А вчера днем мои «снайперы» показали себя, первыми открыв огонь по выдвигающимся к реке немцам и набив, считай, целый взвод. Причем они уничтожили два пулеметных расчета, сняли несколько унтеров – и в их числе, возможно, и офицера.

Пулеметный взвод после потери обоих «максимов» еще во время первого боя я перевооружил двумя исправными трофейными МГ-34. Благо, что уцелели первые и вторые номера расчетов – им, можно сказать, повезло. В отличие от Степана Савельева по кличке Савва, которому досталась большая часть осколков в сущности небольшого 50-миллиметрового осколочного снаряда… Однако этой ночью мы сумели восстановить один из двух поврежденных станкачей, перепаяв кожух, напрочь распотрошив комплект ЗИП и заменив недостающие, поврежденные узлы на целые от второго пулемета. Немного поколебавшись, но имея послезнание о предстоящих боях, я решил сам встать к «максиму». Возможно, это и безрассудство, однако стоит признать, что преимущество устаревшего станкача именно я смогу реализовать в ближайшем бою в полной мере. А дополнительный риск вызвать на себя ответный огонь германских средств усиления все же ниже, чем если бы я сам повел роту в атаку развернутыми цепями, как, похоже, готовы поступить у соседей.

Учитывая же, что помимо десяти снайперов и трех пулеметных расчетов пульвзвода в прикрытии остаются также бронебойщики – они подтянутся вместе со мной, с началом общей атаки (а то слишком заметны со своими длинноствольными «кочергами»!), – у меня на круг выходит довольно мощная огневая группа. Но не только она стала моим новшеством…

– Все пистолеты-пулеметы «штурмовикам» отдали?

Ох, задел я командиров за живое, вон как лица посерели! У всех, за исключением комвзвода-два Ивана Никольского, и даже у ротного политрука, которому я категорически запретил идти в бой в первой атакующей волне. А ее я сформировал из маленьких мобильных групп «штурмовиков» по принципу тех, что появились еще в Первую мировую войну на Западном фронте. Четыре-пять человек, из которых один обязательно вооружен автоматическим оружием, а оставшиеся бойцы несут с собой максимум гранат. Командирами назначены наиболее авторитетные, способные вести за собой бойцы, не теряющие голову в бою. На вооружении их или пистолеты-пулеметы (туда, кстати, и мой ППШ ушел), в том числе два немецких трофея, или наши относительно легкие «дегтяревы». Численность отрядов с ручными пулеметами как раз и достигает пяти человек, а старший над всеми мой заместитель Никольский, неплохо показавший себя в последние дни. Он сейчас слушает меня особенно внимательно, даже напряженно.

– Значит, напоминаю еще раз: задача штурмовиков – не вступать в перестрелку с противником, а под огнем прикрытия подобраться к немецким позициям на бросок гранаты. И не бегом в рост, а короткими перебежками, используя любые прикрытия и складки местности! Воронок тут много, укрыться есть где, но ближе к заводу смотрите под ноги – мины! Их могут выдать участки рыхлой земли. Колючку пройдёте, как я показывал, два-три прохода сделаете, будет достаточно. Далее следует по максимуму использовать именно гранаты, после чего одним рывком ворваться в траншеи и за периметр ограждения завода. Как только лейтенант Никольский подаст сигнал ракетницей… – посмотрев в глаза комвзвода-два, я запнулся, но все же продолжил: – Или я увижу, что эта задача выполнена, мы вводим в бой резерв и меняем позицию группы прикрытия. До того, как вся рота не займет первый рубеж, штурмовикам идти вперед запрещается! Наверняка немцы попробуют контратаковать, пусть люди разбирают трофеи вроде пулеметов, автоматов и гранат. Вопросы?

У командиров нет вопросов, есть обида, что штурмовиков возглавляет только один лейтенант, по такому случаю получивший мой ППШ. Остальным суждено до последнего оставаться в резерве, поделенном на два условных взвода по двадцать два бойца и командира в каждом. Один возглавил комвзвода-три лейтенант Серго Георгадзе, другой – наш доблестный полит рук.

– Ну, если вопросов нет, то сержант Лопатин со стрелками и пулеметчиками начинает атаку ровно в половину. А по общему сигналу вперед идут штурмовые группы, их ведёт Никольский. Я с бронебойщиками и расчётом «максима» провожу их до позиции прикрытия. И, Иван, не позволяй им кучковаться, сбиваться в толпу! Чем дальше друг от друга бойцы, тем меньше потери. Остальные же ждут моего приказа о выдвижении вперед!

Все находящиеся на крайнем инструктаже кивнули, после чего стали молча расходиться к своим бойцам. Каждый из командиров напряжённо размышлял о будущей атаке, и, поглощенные своими мыслями, люди не расслышали тихого, брошенного им в спину: «Ну, с Богом…»

Бои на исходном рубеже полка длились два дня, четвертого числа мы сумели отбить все атаки. Перебив большую часть штурмовой группы, моя рота заставила отступить от берега остатки немецкого десанта. Следом убрались и «тройки», напоследок пару раз приложив по позициям из своих небольших пушек. А к соседям, где ситуация складывалась более критично, комполка направил резервную роту, на выручку вовремя подошел танковый взвод из двух Т-34. Стремительная контратака свежей роты при поддержке бронетехники опрокинула ворвавшихся было в траншеи немцев. Получив крепкий отпор, фрицы отошли на перегруппировку, а мы продолжили обустраивать позиции, углубляя траншеи, размещая вновь сформированные пулеметные расчеты с трофейным оружием, проводя работу с личным составом. Именно после первого боя мне пришло в голову сформировать «снайперскую» группу.

Пятого числа к немцам с утра подошло пехотное подкрепление. Они предприняли несколько атак, в том числе на моем участке, которую мы отбили стрелковым оружием, однако ближе к обеду со стороны противника послышался шум многочисленных моторов крупной техники. Комполка, понимая уязвимость пехоты без достаточных средств усиления перед мощной танковой атакой, приказал отводить людей за довольно широкую реку Воронеж – к примеру, Чернавский мост, по которому мы отступили, имеет длину аж 364 метра! Сосредоточив все средства усиления у моста, Митрофан Иванович сумел отбить первый удар группы панцеров из двадцати машин, уничтожив шесть из них; мы же потеряли одну «тридцатьчетверку» и две противотанковые «сорокапятки». Рубеж полноводной реки был удержан; одновременно с этим в городе шла спешная эвакуация раненых, складов 40-й армии. Тысячи людей покидали свои дома…

А ночью полк снялся с позиций на основании устного приказа начальника штаба дивизии подполковника Зайцева и выступил на Сталинград. Если бы я не обладал необходимым послезнанием о дальнейших событиях, то, наверное, сошел бы с ума. А так, когда мы добрались до Новой Усмани и в шесть часов утра получили приказ командующего Брянским фронтом генерал-майора Голикова вернуться в город, только скрипнул зубами и грубо выругался, не скупясь на крепкое словцо в адрес Голикова. Этот мудак не только не сумел наладить достойную оборону фронта, имея планы готовящегося удара четвертой танковой армии Гота (!), на Голикове во многом лежит ответственность и за «внезапность» германского удара 22 июня 1941 года, ибо тогда он занимал пост начальника ГРУ РККА – Главного разведывательного управления, – причем ситуация ведь зеркально повторилась! Голиков как тогда имел всю необходимую информацию, вплоть до даты германского вторжения, и не сумел ее использовать, что сейчас! А теперь еще встал между мной и любимой… Да и гибель отважного генерала Лизюкова, чью танковую армию из-за тупости Голикова вводили в бой не единым кулаком, а отдельными корпусами, также на совести текущего командующего Брянским фронтом. А ведь это не последний его косяк, будет еще и очередное поражение под Харьковом в марте 1943-го, и также по вине бывшего начальника ГРУ, не сумевшего в очередной раз верно оценить возможности врага и «просмотревшего» готовящийся контрудар… Вот бы кого к стенке поставить еще в июле 1941-го! А не боевых командиров типа генерала Коробкова, упорно сражавшегося под Брестом и первого понявшего необходимость перехода к обороне, или боевых летчиков – генералов Смушкевича, Птухина и других, чья смерть обезглавила советские ВВС в начале войны…

Сегодня же, 6 июля, в бои под Воронежем вступил седьмой танковый корпус Ротмистрова, и немцы вывели большую часть бронетехники из города. Причем город покинули и части РККА! А защищать его остались только полки НКВД – 41-й и 287-й пограничные, 233-й конвойный и 122-й охраны железных дорог. Причем фактически в городе находятся батальоны только 41-го и 287-го полков…

Ладно, сейчас это все ненужная лирика. Сейчас у нас есть боевая задача, которую необходимо выполнить. А конкретно – занять недавно обороняемые нами же заводы № 18 и СК-2 силами двух батальонов. Людей для атаки достаточно, плохо то, что на территории заводов противник уже развернул что-то вроде опорных пунктов. Немцы располагают подготовленными траншеями (сами же ведь нарыли!), растянули рогатки с заграждениями из колючей проволоки и, возможно, уже заминировали подходы, получив информацию о готовящейся контратаке русских. Хотя очень надеюсь, что нет – все-таки противник не собирался переходить к активной обороне, а вел наступление. С другой стороны, германцы уличные бои ведут, опираясь на опорные пункты и стараясь создать систему перекрестного огня вдоль улиц, занимая угловые дома и любые высотные точки вроде церковных колоколен.

– Лопатин, веди своих!

Время 9:30, общая атака запланирована на 10:00 ровно. Но группа прикрытия должна выйти первой, иначе она просто не сможет поддержать огнем атаку штурмовых групп. Слишком велико расстояние от частного сектора, где разворачиваются батальоны, до заводского периметра – нас разделяет где-то семьсот метров.

Бойцы начинают движение тройками; каждая поочередно пробегает двадцать – двадцать пять метров в течение трех секунд – время, за которое враг успевает взять прицел. Но немцы пока молчат… При виде того, как короткими перебежками перемещаются бойцы, сердцебиение невольно учащается, я пристально вглядываюсь вперед, ожидая, когда первые вражеские очереди ударят со стороны завода…

Два ручных пулемета заговорили, когда бойцы Лопатина приблизились к заводскому периметру на пятьсот метров, и практически одновременно с ними засвистели легкие «огурцы», подняв густую цепочку разрывов чуть впереди погранцов. Последние, однако, поспешили залечь, используя глубокие и не очень воронки, оставшиеся от немецких бомб. В принципе правильно, вот только мины могут накрыть и там – это во-первых, а во-вторых, чем дольше люди пролежат в укрытиях, тем сложнее им будет подняться после.

Однако Владимир Лопатин, в отличие от большей части личного состава полка, уже успел повоевать на фронте, в частности под Москвой, и в полк попал после ранения. Сейчас он дал бойцам дождаться второго минометного залпа, легшего чуть позади занятых воронок, и тут же повел людей на короткий бросок, избегая «вилки». Разумно! Однако не дремлют и пулеметчики: очередь одного из ручных машингеверов срезала чуть зазевавшегося, а может, просто не слишком удачного стрелка…

– Зараза!

Сильное желание врезать из «максима» по проявившим себя огневым точкам приходится давить волевым усилием: с семисот метров только шугану, но точно не достану, разве что случайно. Если бы мой станкач был с панорамным перископическим прицелом… Но про пулеметы образца 1910/30, оснащенные прицелом ПТ-1, я слышал, однако вживую ни разу не видел. А жаль, я бы сейчас по расчетам вражеских ручников врезал бы от души!

Группа прикрытия сумела сократить расстояние до позиций врага еще на полторы сотни метров, потеряв за время коротких перебежек двух снайперов и одного пулеметчика. Но ближе к периметру число воронок было меньшим, а бойцы сумели занять достаточно надежное укрытие под стволом срубленного взрывом дерева, довольно толстого тополя с раскидистыми ветвями, накрывшего одно из углублений в земле. Однако на самом деле защита эта временная, и пара-тройка прямых попаданий размочалят дерево в хлам, а следующая мина похоронит или изранит набившихся в воронку бойцов…

Пора.

– Штурмовые группы, вперед!

Глава 12

6 июля 1942 года, 10 часов 3 минуты.

Район завода СК-2, г. Воронеж.

41-й пограничный полк 10-й стрелковой дивизии НКВД

Лопатин, не хуже меня понимая уязвимость занятого большинством своих бойцов укрытия, заставляет людей рассредоточиться – стрелки поодиночке, короткими перебежками занимают соседние воронки. А с началом движения штурмовиков из-под ствола тополя в сторону немецких пулеметов ударил трофейный машингевер. Парой минут спустя по врагу заговорил МГ-34 и второго расчета прикрытия, а группы Никольского принялись короткими перебежками продвигаться вперед. В ответ немцы перенесли минометный огонь уже на нас…

К леденящему нутро свисту мин, как и к самому ощущению близкой смерти, привыкнуть просто невозможно. Залегая на землю, каждый раз невольно думаешь, спрашиваешь то ли у себя, то ли у высших сил: «Моя?» И тут же начинаешь шептать: «Помоги, Господи, убереги…» Но вот взрыв раздается справа или слева от тебя, спереди или позади – и наступает короткое облегчение, буквально на доли секунды. Но тут же приходит осознание: нужно бежать.

Нужно… А как же страшно! Как же страшно заставить себя подняться на ноги и вновь совершить короткий рывок навстречу огненным вспышкам винтовочных и пулеметных выстрелов фрицев! Все внутри тебя кричит: «остановись», «там опасно», «беги отсюда»… Но нельзя убегать, нельзя. Только вперед, под пулеметные и винтовочные выстрелы, ибо жизнь – она тоже там, рука об руку с победой хотя бы в этой схватке. И ты встаешь и бежишь, считая про себя ровно три секунды, и снова падаешь, не давая врагу взять точный прицел. А потом очередной взрыв мин и следующий за ним короткий бросок – и так по кругу, пока страх медленно, но верно не уступит усталости и безразличию, а все твои действия станут уже просто автоматическими…

Но мне-то еще ничего, а вот два моих помощника тащат за собой тяжеленный, под семьдесят килограммов «максим» – вот уж кому действительно непросто вставать и бежать на короткий рывок! И иначе ведь нельзя, расчет станкового пулемета – самая лакомая цель германских минометчиков. Эх, снять бы корректировщика…

Но, несмотря на частый и густой минометный обстрел, потери штурмовых групп на деле невелики – осколками срезало двух, может, трех бойцов, еще пару накрыло точным попаданием мины прямо под ноги ребят. Но остальные продолжают уверенно двигаться вперед, пока мои пулеметчики и снайперы активно борются с огневыми точками врага. Собственно, один ручной машингевер немцев уже замолчал…

Однако гансы, столкнувшись с непривычной для них тактикой большевиков, столь похожей на их собственную (у нас были «отличные» учителя!), зашел с внушительных козырей, открыв огонь еще трех МГ-34. Причем один ударил с заводской постройки, внешним видом и высотой более всего напоминающей крепостную башню – и ударил точно по единственному пулеметчику, оставшемуся без второго номера. Парень, только-только приподнявшийся над бровкой воронки, безжизненно опрокинулся назад, прошитый второй же очередью врага… А минутой спустя фрицевские минометчики вновь перенесли огонь на укрытие, защищенное тополем. Две или три мины сдетонировали сверху, зацепив крепкие ветви дерева, еще одна взорвалась на стволе. И как минимум два взрыва грохнули точно в воронке.

– Твари!!!

Четыреста метров. Целых четыреста метров – слишком велико расстояние между мной и противником, чтобы вступить с ним в перестрелку. Нужно подобраться ближе…

Одна… Две… Три… Три короткие перебежки, и, загнанно дыша, я прыгаю в очередной провал в земле, оставшийся после взрыва авиабомбы. Толом воняет до сих пор, но это и не важно, главное, мы поравнялись с прикрытием. Хотя, собственно, после гибели пулеметчиков оно значительно потеряло в огневой мощи, а уцелевшие стрелки чересчур частят и бьют не сильно метко. Да особо-то и не прицелишься, когда немчура давит такой плотной стрельбой, будто у них патронов просто бесконечный запас! А особенно сильно мешает машингевер на вышке – видимо, там фрицы пулемет поставили на станок. Если бы не ответный огонь залегших расчетов с «дегтяревыми», германцы уже давно заприметили бы наш станкач и тянущих его бойцов, а так они отвлеклись на смельчаков из штурмовых групп. Увы, для моих ребят противостояние складывается в худшую сторону, замолчали уже два «ДП»…

В воронку спрыгивают Гришка Антюфеев и Георгий Беридзе, затащив внутрь тяжеленный «максим» с кожухом, под завязку заправленным водой. На парней страшно смотреть, до того они мокрые и красные от бешеного напряжения. Ну, еще бы, вытащить семидесятикилограммовый станкач со щитком, когда один из бойцов нес также цинк с патронами и лентами, а другой – бачок с водой! Это тяжко даже без рвущихся рядом мин и бьющих навстречу трассеров МГ-34, что уж говорить о том, что ребятам пришлось перетерпеть сейчас? Красавцы.

– Снимай щиток!

Лица бойцов вытягиваются, и их удивление с плохо скрытым возмущением в глазах мне понятно: ради чего было тащить станкач со щитком, если огонь я буду вести без него? Но щиток – это какая-никакая защита, от которой я решился избавиться в связи с обстановкой: сейчас несколько лишних секунд для стрельбы мне важнее, чем условная безопасность. Как только я дам первую очередь по вышке, фрицы, расположившиеся на ней, обратят на меня внимание, и тогда счет пойдет на считанные секунды. Но если мы поднимем на бровку воронки «максим» с характерным, хорошо заметным щитком, у меня, может статься, не будет и этих мгновений…

Много кто ругал объективно устаревший к началу Второй мировой войны пулемет. Излишне тяжелый, слишком заметный из-за щитка, что делало «максим» удобной целью для артиллерийских и минометных расчетов, а также экипажей танков, низкая скорострельность – всего шестьсот выстрелов в минуту… Против девятисот у МГ-34 и тысячи двести у МГ-42. Но только критики забывали, что у немецких машингеверов приходилось регулярно производить замену ствола, в то время как у нашего станкача охлаждение водяное, только успевай залить воды в кожух. А тяжесть пулемета оборачивается отличной кучностью боя, позволяет уверенно держать высокую прицельную дальность. Потому сейчас, помогая бойцам взвалить станкач над край воронки, плотнее умастив его на земле, я не испытываю дрожи в руках, не чувствую, что вступаю в схватку, имея заметно устаревшее оружие, из-за которого наверняка проиграю. В руках умелого пулеметчика «максим» вполне конкурентен немецким машингеверам!

По крайней мере, я так считаю после нескольких учебных стрельб…

Встав к пулемету, аккуратно, тщательно беру прицел под очереди станкового МГ-34. Словно что-то почуяв, расчет на секунду прерывается – возможно, меняет перегревшийся ствол. Но эта пауза весьма кстати: я успеваю прицелиться, а молчание противника дарит мне лишние секунды…

Нажимаю на гашетку.

«Максим» бодро пророкотал, высадив в сторону вышки короткую очередь патронов в восемь. Она ударила чуть выше цели, но еще двумя я уже более точно нащупываю молчащую до того цель. Наконец, машингевер заревел в ответ, трассеры уткнулись в землю всего десятком сантиметров правее, послышался отчаянный вскрик! Но, не замечая ничего вокруг, кроме цели, я вновь жму на гашетку, приложив по хорошо видимым вспышкам пламени теперь уже длинной очередью – сдали нервы. Но у «максима» отличная кучность, и сейчас это преимущество меня спасает – станковой МГ-34 замолчал! Для верности высадив по вышке еще две короткие очереди, бешено кричу:

– Меняем позицию! Бегом!!!

Антюфеев, до того сжимавший задетое вскользь плечо, волевым усилием заставляет себя схватить бидон с водой, а Беридзе молча поднимает цинк с патронами, до того носимый товарищем. Все вместе мы выбираемся из воронки под мерзкий свист мин, ложащихся все ближе к нам, и вытаскиваем за собой пулемет.

– Быстрее! Вот то укрытие!

«Сто один, сто два, сто три»… На третьей секунде я ныряю в воронку вместе с расчетом, позади гремит очередной взрыв, каким-то чудом не зацепивший никого из нас. Указав на ранение Гриши, коротко бросаю бойцу:

– Перебинтуй плечо! А после начинай набивать ленты!

После чего разворачиваюсь к немного ошалевшему от всего происходящего грузину.

– Сейчас ставим щиток, потом поможешь поднять «максим» наверх и придержишь ленту вместо Антюфеева. Готов?

Георгий молча кивает, но взгляд его чуть проясняется. Смерть прошла рядом, но бой не окончен, многое еще может случиться… Однако нам остается лишь покрепче сжать зубы и продолжить воевать.

Выбрав в качестве цели ближний ко мне МГ, первым попавший в поле зрения, даю пристрелочную очередь. Огонь машингевера тут же обрывается, но не потому, что я попал: по всей видимости, расчет принял решение сменить позицию, как только рядом засвистели пули «максима». Что же, разумно, а вот на моем пулемете скрестились трассеры сразу двух МГ-34.

Звонко звякнул щиток, раз и другой, защитив от гибельного свинца; массивный станкач тряхнуло от нескольких попаданий по стволу. Вместе с Беридзе мы с трудом стащили «максим» вниз, спасая пулемет от необратимых повреждений и спасаясь сами. Впрочем, кожух и так продырявлен в трех местах; из пулевых отверстий весело бежит вода.

– Три-четыре очереди после заправки, и шабаш.

От слов Антюфеева, произнесенных мрачным, каким-то безжизненным голосом, становится не по себе. Но пулеметчик однозначно прав – большая часть воды сольется из поврежденного кожуха уже сейчас, а после заправки из бидона станкач проработает минуты три от силы. Причем пытаться вновь взвалить «максим» на край воронки довольно глупо, фрицы пристрелялись к нам и тут же добьют и так поврежденный пулемет. Сменить позицию? Быстро и скрытно не сможем, тут минусы устаревшего станкача работают против нас в полной мере, фрицы заметят расчет и расстреляют на хрен! Минуту я лихорадочно обдумываю сложившуюся ситуацию, одновременно вслушиваясь в грохот взрывающихся чуть позади мин. Очевидно, враг перенес огонь на залегшие штурмовые группы, медленно, но верно выбивая бойцов…

– Так, товарищи, слушайте и запоминайте. Я сейчас ползу за трофейным МГ, он в окопе у Сидорова остался, вроде неповрежденный. Открываю огонь по немцам, бившим в нашу сторону; как только очереди мои услышите, заправляйте кожух последней водой, поднимайте «максим» и давите этих тварей! Хотя бы один расчет чтоб заткнули, иначе гансы нас на этом поле и оставят! Все понятно?

Бойцы синхронно кивнули, и я, напоследок ободряюще улыбнувшись парням и четко проговорив «с Богом!», перебросил тело через бровку воронки и стремительно пополз к позиции погибшего пулеметчика, принявшего и бой, и смерть в одиночку. Лишь бы не повторить его судьбу…

Минометный огонь врага смещается в стороны от моей роты – видимо, атакующие цепями соседи продвинулись достаточно далеко к позициям немцев, чтобы обратить на себя внимание. Мне же лучше, теперь основная опасность – это точные очереди фашистских машингеверов, способных перерубить мое тело длинной очередью. Но, видать, немцы не заметили меня или посчитали не столь перспективной целью, сосредоточив огонь на бешено огрызающихся расчетах ручных «дегтяревых». Так что до воронки с погибшим пулеметчиком Сидоровым я добираюсь сравнительно спокойно (если не считать пары легших довольно близко очередей) и довольно быстро, всего минуты за три.

Наконец, я заползаю внутрь укрытия, на последних секундах отчаянно ускорившись, буквально почуяв опасность со спины. В итоге веер пуль взрезал землю всего в десятке сантиметров от тела, а я рывком перевалился через край воронки, чтобы скатиться прямо к погибшему товарищу с разбитым вражеской очередью лицом. Один глаз парня выбило, другой остался широко и неверяще открыт, будто боец так и не поверил в собственную смерть… Зараза! Отвратительное, ломающее волю зрелище, заставившее меня потерять несколько лишних секунд, пялясь на павшего товарища. Наконец, с силой сжав зубы, я заставил себя встать и потянуться к трофейному машингеверу.

Ну, уроды, сейчас я вам устрою…

Пулемет, снаряженный не лентой, а вместительной «улиткой» на семьдесят пять патронов, снят с предохранителя – пуговка, располагающаяся рядом со спусковым крючком слева, отжата вверх, открыв красную букву «F» (Feuer – огонь). Решив сменить магазин (сколько Сидоров настрелял до того, я не знаю), снимаю улитку, после чего отвожу массивную рукоять заряжания назад – одновременно с этим из затвора вылетает патрон – и снова ставлю ее на место. Затем беру один из трех имевшихся у погибшего пулеметчика магазинов под ремешок так, чтобы красная цифра «75» была обращена ко мне, и вставляю ее в приемное окно крышки короба, введя сначала переднюю часть улитки, а затем с силой дослав ее заднюю часть вниз до отказа. Все, трофей к стрельбе готов… А вот футляра с запасными стволами не видно – по-видимому, остался у второго номера, погибшего при взрыве мины. Плохо. С другой стороны, замена ствола рекомендуется после каждых 250 израсходованных патронов, а тут всего 225 изначально было…

Пулемет устанавливаю на сошки, крепко уперев их в землю. Правую руку кладу на пистолетную рукоять, а левой берусь за приклад сверху, максимально плотно прижав его к плечу. Проверив прицельную планку, выставленную Сидоровым практически по нижнему краю, смещаю ровную линию целика и мушки под бьющиеся на раструбе вражеского МГ огоньки, оставив между ними небольшой просвет. А затем на выдохе нажимаю указательным пальцем правой на верхнюю выемку спускового крючка…

Грохает одиночный выстрел. Не трассирующий – трассерами должен быть снаряжен каждый пятый патрон. Значит, нужно стрелять еще.

Раз, два, три, четыре… Пять секунд, четыре выстрела по цели, пока, наконец, вдаль не унесся трассер, позволив мне скорректировать прицел.

Правда, и вражеский расчет наконец-то заметил стрелка, открывшего по ним довольно точный огонь, после чего развернул машингевер в мою сторону и с ходу ударил длинной, рассеивающейся очередью. Это они поспешили, гады, нервничают, когда по ним стреляют…

Зажимаю нижнюю выемку спуска.

Темп огня МГ-34 бешеный, просто оглушающе ревущий вблизи! Как бы крепко ты ни держал пулемет, сохранить прицел ровно не выйдет – моя первая очередь в десять патронов не находит цель, уйдя чуть в сторону. Но после секундной паузы я вновь открываю огонь навстречу бьющим вражеским трассерам, уже практически нащупавшим меня…

Фонтанчики земляной взвеси встают едва ли не у самых сошек трофейного машингевера, заставив меня сдернуть пулемет вниз и спрятаться на дне воронки. Как же бешено бьется сердце! Несколько секунд я просто сижу, распластавшись на земле, снова и снова прогоняя перед внутренним взором последние мгновения схватки, словно фотографиями отпечатавшиеся в памяти. Нет, сомнений быть не может, трассеры сошлись именно на вражеском расчете, я опередил врага с точной очередью всего на несколько секунд – но опередил… Однако под конец нашего противостояния слева ударил еще один германский пулемет. Не иначе как Господь уберег меня от гибели!

В себя прихожу под знакомый и такой родной рокот «максима»… Аккуратно приподнявшись над бровкой воронки, наблюдаю, как Антюфеев и Беридзе ровными строчками посылают очереди станкача в сторону одного из двух уцелевших на нашем участке расчетов МГ. Последний открыл ответный огонь, который, однако, практически тут же захлебнулся – два длинных, точных веера пуль калибра 7,62 ударили точно по позиции немцев. Правда, мгновением спустя замолчал и перегревшийся «максим» с давно продырявленным кожухом…

– Ура-а-а-а!!! За Родину, вперед!!!

Уцелевшие германские пулеметчики затихли, сменив позицию и решив не отсвечивать до поры до времени. Воспользовавшись благоприятным моментом, Никольский поднимает людей в атаку личным примером, закричав, а вернее, взревев так, что его голос заглушил перестрелку! Боевой командир, не зря я именно его поставил над штурмовиками… Вот только последние, зараза, вскочив на ноги, побежали в рост, едва пригнувшись, забыв о том, что нужно падать каждые три секунды, чтобы сбить прицел врага! Поверили, что смогут рывком преодолеть больше трехсот метров разделяющего нас с немцами пространства? Э-э-э нет, так не пойдет, у фрицев еще один МГ-34 уцелел, да и стрелки вскоре огонь усилят, метров так с двухсот… Нужно брать управление штурмовыми группами в свои руки.

Нужно. Вот еще пяток секунд полежу в воронке, пока бойцы со мной поравняются, а уж там наведу порядок…

Глава 13

6 июля 1942 года, 10 часов 32 минуты.

Район завода СК-2, г. Воронеж.

41-й пограничный полк 10-й стрелковой дивизии НКВД

– Залегай!!! Залегайте, дурни, куда в рост бежите?!

Несколько бойцов, бодро рысящих прямо на меня, удивленно и несколько испуганно вытаращились на неожиданно появившегося ротного и застыли на месте. Но, повинуясь моему крику и отчаянным взмахам рук, тут же распластались на земле или спрыгнули в ближние к ним воронки. Однако это всего одиннадцать человек – в общей сложности три группы без выбывшего пулеметного расчета. Остальные, не замечая ничего вокруг, рвутся вперед, ведомые Никольским. Ох и будет заму на орехи, коли выживет, рано я его похвалил… Зараза, и ведь не докричишься до ошалевших вояк, из-за страха и напряжения боя поддавшихся первобытным инстинктам. «Бей или беги» – вот они и бегут, чтобы бить! Возникла мысль дать очередь над головами и тут же пропала: как бы на голос вражеского пулемета, да ещё и бьющего навстречу, в ответ гранаты бы не прилетели!

– Вы трое, со мной! Остальные держитесь по флангам, вперед короткими перебежками: бежим три секунды, считая про себя «сто один, сто два, сто три», и разом падаем. Это понятно?

Бойцы ошалело машут головами, один же бодро отвечает по уставному:

– Так точно!

– Тогда вперед!

Три мои группы, в составе которых я возложил на себя обязанности пулеметчика (вот ведь не было печали, гонять с двенадцатикилограммовой дурой в руках), начинают двигаться вперед короткими перебежками. Между тем штурмовиков, пробежавших под сотню метров, встречает плотный винтовочный огонь фрицев, и люди начинают падать. Некоторые – сообразив, что бегут слишком долго и мои инструкции для наступающих были не просто сотрясанием воздуха, другие – получив раны, третьи… Третьи уже никогда не встанут. Но Никольский, видимо, поймав кураж или боясь, что в следующий раз залегших бойцов поднять будет сложнее, продолжает вести большую часть людей вперед – пока навстречу не ударили сразу два машингевера, буквально захлебываясь длинными очередями.

Твою ж дивизию!

Скорострельность, плотность огня МГ-34 я успел узнать лично – и сейчас огонь даже двух машингеверов губителен для группы бойцов общим числом чуть более сорока человек. Хотя бы в кучу не сбились, и то хорошо! Под пулеметным огнем штурмовики наконец-то залегают, и тогда из-за спины раздается дружная, практически залповая стрельба «светок» и одного-единственного ПТРД. Второй расчет бронебойщиков, похоже, накрыло…

Мои «снайперы» наконец-то проявили себя с лучшей стороны, тщательнее прицелившись (ну, так не по ним сейчас стреляют) и практически сразу заткнув один из вражеских расчетов. По второму открыл огонь я, выбив остаток «улитки» и заставив фрицев сменить позицию. Некоторые штурмовики начали неуверенно подниматься, хотя большинство бойцов по-прежнему лежит на земле, ввязавшись в азартную перестрелку с немцами. В общем-то, не самая худшая тактика, учитывая превосходство СВТ в огневой мощи и емкости магазинов над маузеровскими карабинами. Действительно, можно было бы и полежать, не подставляясь под пули! Вот только германские минометчики вновь перенесли огонь на участок атаки моей роты, вздыбив грунт цепочкой разрывов впереди залегших бойцов…

– Короткими! Короткими перебежками, твою налево!!! Вперед!!!

То ли подчиненные расслышали мои крики, то ли немного пришли в себя, но уцелевшие группы начали вставать и сближаться с врагом рывками в двадцать пять – тридцать метров. Люди несут потери: упал боец, потом еще один, и еще, но все же это меньше, гораздо меньше, чем если бы атаковать в рост! Устремляюсь вперед и я с собственной группой, чуть слышно моля Господа избавить меня от мин и иной смерти:

– Господи, защити… Господи, сохрани… Господи, спаси!

Очередная перебежка, очередное падение, близкий взрыв, от которого начинает свистеть в ушах, а голова становится чугунной. Один из бойцов падает, словив осколок в руку, но рана у него неглубокая.

– Туго перебинтуй и аккуратно отползай назад. В рост не вставать!

Молодой, лет восемнадцати грузин с выражением боли, застывшим на побледневшем лице, кивнул, после чего едва слышно произнес:

– Так точно, товарищ лейтенант…

Меня аж немного передернуло: за время боев я уже успел не только повидать ран, но и получить их, так что поведение бойца мне кажется сильно наигранным, неестественным. Но немного поразмыслив, я понял, что парнишку не столько полученная рана травмировала, сколько осознание того, что он действительно смертен, что все может кончиться уже сейчас. Другими словами, его поведение – это следствие шока, а не излишней хитрожопости.

– Остальные – вперед!

Мы догнали сильно рассеявшихся штурмовиков у проволочного заграждения, где бойцы всерьез увлеклись разрезанием колючей проволоки, прям как когда-то фрицы у позиций 63-й горнострелковой дивизии… При этом зама я нигде не увидел:

– Где Никольский?!

Ответ меня немного расслабил, ведь я успел уже подумать о худшем:

– Ранен, товарищ старший лейтетант! Его вдвоем потащили в санчасть!

– А где мой ППШ?!

Некоторое время стоит пауза, после которой мне издалека отвечает один из штурмовиков:

– У меня, товарищ старший лейтенант! Я в группе один с автоматом!

– Значит, себе и оставь! Бойцы, как только будут готовы проходы, вперед ползут гранатометчики! Эфки и эргэдэшки бросаем все вместе, четыре гранаты каждый с тридцати пяти метров! Все, кто вооружен пулеметами и автоматами, прикрывают! После второго взрыва короткий рывок в окопы! Выполнять!

Мины ложатся все ближе к растянувшейся цепочке моих подчиненных, но проходы практически готовы. Быстрее бы… Отчасти нас выручает то, что бойцы лежат на расстоянии в шесть-семь метров друг от друга и что они именно лежат, не пытаясь убежать от смерти. От смерти не убежишь, а вот под осколки попадешь гарантированно… И все же меня не покидает чувство, что мы играем с костлявой в рулетку – от пятидесятимиллиметровых «огурцов» германских «самоваров», коли кто из них упадет рядом со мной или с кем-то из бойцов, спасения нет. Потому все мы невольно вслушиваемся в свист немецких снарядов, проникающий словно под кожу и подтачивающий наше мужество и решимость…

Но вот, наконец, пять проходов в проволочном заграждении готовы. Было бы шесть, но мина прямым попаданием накрыла одну из групп, режущих проволоку, убив двух бойцов и еще двух поранив и контузив. Кроме того, от близких разрывов «огурцов» за время вынужденного ожидания погибли три штурмовика и четверо были тяжело ранены.

Немного приподнявшись и оглядев свое невеликое воинство, я навскидку прикинул, что боеспособность сохранило чуть более половины передового отряда. А ведь изначально нас было шесть групп с «дегтяревыми» по пять человек и семь групп с пистолетами-пулеметами по четыре человека в каждой, всего пятьдесят восемь бойцов. Пугающая статистика… Хорошо хоть, заминировать подступы к рогаткам с колючей проволокой фрицы не успели или вовсе не ставили перед собой подобной задачи – не ожидала немчура столь скорой советской контратаки! Правда, и в моем полку никто ничего подобного не ожидал…

– Гранатометчики, вперед! Пулеметчики, прикрываем!!

Фрицы ожидаемо (и вполне логично) сосредоточили огонь штатных карабинов «маузер» по брешам в заграждениях, куда ползком двинули штурмовики, однако сейчас преимущество в огневой мощи на нашей стороне. Вместе с моим МГ-34 у нас четыре ручника плюс пять автоматов, а дистанция, разделяющая моих бойцов и старые окопы полка, не превосходит полторы сотни метров – вполне рабочая для советских ППШ и ППД, но чересчур большая для немецких МП-38/40. Как итог, мы вполне успешно заставляем противника замолчать; открывший было огонь машингевер практически сразу заглох – на немецком расчете скрестились очереди сразу двух наших пулеметов (моего в том числе). Кажется, первого номера мы накрыли…

Бойцы с СВТ преодолели ряды колючей проволоки, пришел и наш черед. Прикинув, что длина сквозных коридоров и расстояние до них не столь и велико, можно покрыть одним рывком в три, максимум четыре секунды, и что фрицы несколько притихли, я решаюсь на короткую перебежку. Тем более что в прикрытии осталось всего девять человек, пробки в проходах точно не возникнет! Да и звук рвущихся рядом мин, вкупе с крепнущим ощущением смертельной опасности (спиной чую!), также заставляет выбрать бег. Раньше-то было нельзя, а вот теперь как раз можно и даже нужно…

– Огневая группа – вперед! Бегом!

Я первым вскакиваю на ноги и устремляюсь вперед со спринтерской скоростью. Сейчас масса трофейного пулемета в руках даже не ощущается; кровь переполнена адреналином, сердце молотом бухает в груди – я словно лечу над землей, столь велика скорость бега! А пустой коридор в проволочном заграждении представляется важнейшим в жизни рубежом, этаким рубиконом, отделившим живых от мертвых, оставшихся позади…

Взрыв!

Упругий удар горячего воздуха мощно бьет сзади; я с размаха падаю на живот, ощущая сильное жжение в спине и совершенно не к месту удивляясь тому, что в этот раз не услышал свиста мины.

Неужели все, конец?!

Пару секунд просто лежу на земле, боясь даже пошевелиться. Потом пробую попеременно двинуть рукой, ногой, со страхом прислушиваясь к собственным ощущениям. На удивление, конечности меня слушаются, и кроме болезненного жжения ничего другого я не ощущаю, не считая противного писка в ушах, но на него я сейчас просто не обращаю внимания, это всего лишь безобидный фон… Неужели повезло, и только мелкие осколки?!

Наконец, пробую встать, внутренне готовый к тому, что тело пронзит спазмом боли и меня бросит на землю. Но нет, оно меня вполне нормально слушается, признаков тяжелых или средних ранений я не ощущаю. Выходит, действительно в рубашке родился…

Проволочное заграждение остается позади; выбежав к своим, я что есть силы закричал в надежде перекрыть голосом звуки боя, а заодно и последствия контузии:

– Бойцы, двигайтесь короткими перебежками по три секунды, не давайте фрицам взять прицел! Держим интервал не меньше восьми метров друг от друга, подбираемся к траншеям на шестьдесят шагов, после давим немчуру гранатами! Вперед!!!

Собственный крик доносится глухо, будто сквозь вату, но штурмовики поняли меня, вскакивая и продвигаясь вперед рывками в двадцать пять – тридцать метров. Чтобы подобраться к окопам, нам и осталось-то сделать всего два-три рывка…

Через пару минут мои орлы уже подобрались к окопам на бросок гранаты! Но прежде, чем мы пустили свои противопехотки в ход, немцы начинают густо кидать «колотушки» навстречу. Однако запал у М-24 горит довольно долго, что позволяет бойцам успеть откатиться в сторону или даже отбросить их.

В ответ мы начинаем метать мощные оборонительные эфки, выданные самым опытным воинам, способным метко уложить опасную гранату в цель. Следом летят эргэдэшки, более удобные для точного броска за счет длинной ручки, но излишне сложные в боевом применении.

Впрочем, это скорее вопрос практики и тренировок, которых я старался провести в роте по максимуму еще до начала июльских боев. Так что сейчас РГД-33 густо залетают в траншеи, причем некоторые отчаянные парни метают их в оборонительных рубашках, на порядок увеличивая поражающую мощь гранат…

Хлопки взрывов доносятся со всех сторон, хотя из-за контузии все они кажутся мне слишком далекими – опасное искажение! Моих хлопцев выручают значительные интервалы между залегшими бойцами, осколки большинства «колотушек» не находят цели.

– Еще гранатами бейте! Все четыре бросайте!

Перед началом штурма траншей, занятых фрицами, бойцов в атакующих группах было уже меньше, чем их защитников. Но сейчас частые гулкие взрывы советских противопехоток, ранящих германцев осколками, калечащих их и убивающих, стремительно меняют расклад сил, клоня чашу весов боя в нашу сторону. Спасительный шанс ударить в штыки сразу после броска «колотушек», когда немцев было еще больше, чем нас, а мои пулеметчики еще не пришли в себя после близких разрывов гранат, противник упустил. Н-да… Может, фашистам и хватило бы нескольких секунд нашего замешательства, чтобы добежать до большевиков и смять их большим числом… Смять прежде, чем расчеты «дегтяревых» подавили бы длинными очередями контратакующих солдат, одетых в серую, мышиного цвета форму… Но противник не пошел на этот риск, а теперь, когда на позициях гансов взорвалось уже полсотни гранат, превосходства в солдатах они точно не имеют. Учитывая же число автоматических стволов у моих штурмовиков и значительно большую скорострельность СВТ по отношению к маузеровским карабинам…

– В окопы не лезть, в ближний бой не вступать! Стреляем на любое движение, давим огнем! Вперед!!!

Крайний рывок, короткая перебежка до траншей – и я замираю на бруствере, направив ствол пулемета вниз и высаживая по немцам остатки патронов «улитки»… Очереди МГ отбрасывают на стенку окопа унтера с МП-40, ещё одного фашиста, а стукнувший справа выстрел «светки» сбивает наземь фрица с «колотушкой», уже замахнувшегося для броска. Приходится как можно быстрее залечь, пережидая взрыв и молясь, чтобы какой-нибудь отчаянный фриц, решивший, что терять нечего, не перебил нас, пока не рванула граната.

Обошлось… Негромко – для меня негромко – хлопнул взрыв М-24. Поднявшись, дважды жму на верхнее деление спускового крючка, оборвав парой одиночных выстрелов шевеление на дне траншеи. Спрыгиваю вниз, справа и слева позицию занимают бойцы моей группы, сгруппировавшиеся рядом со мной. Благодарно киваю крепкому, невысокому русому парню, свалившему гранатометчика метким выстрелом. Кажется, его зовут Сергеем Грушко.

– Хорошо фрица приложил, молодец!

Парень благодарно кивнул в ответ. Осмотревшись по сторонам – мало ли где немчура ещё уцелела, хотя вблизи живых вроде не видно, – склоняюсь над убитым унтером, проверяя, в порядке ли его пистолет-пулемёт Фольмера. Да, вроде ни моя очередь, ни гранатные осколки его не задели. Сняв улитку, выщелкнув патрон и произведя контрольный спуск, я поставил МГ-34 на предохранитель и приладил пулемёт к стенке окопа, сменив его на МП-40. Тот гораздо легче, компактнее, а потому удобнее в окопной схватке, и патронов жрёт меньше. К машингеверу же осталось всего ничего. Вон, и подсумок с магазинами к автомату у фрица цел, два неиспользованных и один примкнут, патроны ещё остались… На всякий пожарный сменив его на свежий, я вновь обратился к Грушко:

– Сергей, здесь мы пробились, но немцы наверняка попробуют перегруппироваться и контр атаковать. Ракетница у Никольского осталась, сигнал мне подать нечем. Так что назначаю тебя посыльным: сейчас пулей к Архипову, пусть бегом ведёт сюда оставшуюся часть роты, поднимай и стрелков Лопатина. Только подскажи им, чтобы прежде собрали брошенные пулемёты и ПТРД, если исправны. Понял?

– Так точно!

Боец преданно ест меня глазами, что вызывает у меня определённо тёплые эмоции.

– От Архипова следуй в штаб батальона и передай комбату, что на своём участке я прорвался к периметру завода. Пусть направляет резервы сюда, пока ещё есть возможность развить атаку! Сам останешься при штабе, вернёшься с подкреплением… Ну все, бегом, выполнять!

– Есть!

Исполнительный парняга вызывает у меня одобрительную улыбку. Проводив его взглядом, я перевесил на пояс трофейные подсумки с рожками от МП-40 и гранатами (две «колотушки»). Бойцы также собирают неиспользованные немцами противопехотки, кто-то предусмотрительно набивает патронами опустевший магазин к СВТ. Однако, если на нашем участке оборона германцев подавлена, то левее перестрелка не только не ослабла, но, наоборот, крепчает: даже сквозь вату и свист в ушах я различил голос немецких автоматов и разрывы гранат. Хотя, может, у меня понемногу восстанавливается слух? – За мной, бойцы! Окопы нужно успеть зачистить до контратаки!!

Глава 14

6 июля 1942 года, 11 часов 10 минут.

Район завода СК-2, г. Воронеж.

41-й пограничный полк 10-й стрелковой дивизии НКВД

Где-то полтора десятка фрицев заняли оборону у разветвления ходов сообщения, один из которых ведёт к заводским воротам. Их бы смяли довольно быстро, если бы не присутствие сразу двух унтеров с автоматами, в окопной схватке проявивших свои лучшие качества. Под прикрытием бьющих в упор очередей МП-40 остальные «зольдаты» активно используют «колотушки», гася наступательный порыв штурмовиков, оставшихся без гранат. Среди наших есть раненые и убитые, но и сами фрицы оказались в довольно сложной ситуации. Отбиться у них шансов маловато: при активном расходе патронов боезапас у унтеров вскоре кончится, как и гранаты у остальных фрицев. А попытаться уйти по ходу сообщения к заводу – значит оставить более или менее удобную позицию на развилке траншей. Но все же второй вариант для фашистов более предпочтителен, ведь он даёт им хоть какие-то шансы на спасение! Особенно если германцам не изменит хладнокровие и они сумеют грамотно отступить группами, прикрывая друг друга огнём. Хотя… Также они могут попробовать продержаться подольше, дожидаясь скорого подкрепления, если наверняка знают, что оно придёт. Но в этом случае узел вражеской обороны необходимо ликвидировать как можно скорее! Да и позволить немчуре уйти безнаказанно тоже ведь нельзя, после эти же самые гансы в контратаку пойдут… Рискованное решение приходит практически сразу.

– Бойцы, сколько «колотушек» с немчуры сняли?

– Четыре штуки, товарищ старший лейтенант!

– Все сюда давайте, буду показывать, как кидать их с задержкой!

Оставшиеся в группе воины безропотно сдали мне трофейные гранаты. Прикинув расстояние до удерживаемого немцами участка окопов, я прошёл по ходу сообщения шагов двадцать вперёд, заняв одну из стрелковых ячеек, – теперь расстояние до врага не превышает сорока метров. Сноровисто раскрутив колпачки на рукоятках «колотушек» и вытянув шнурки с закрепленными на них асбестовыми шариками, я начал инструктаж, совместив его с постановкой боевой задачи:

– Когда мы обрываем шнурки, в боевой части гранаты – цилиндре – начинает гореть запал. Слишком резко дёргать нельзя, иначе запальное устройство может и не сработать. Если что, должно раздаться шипение, правда, в бою его можно не разобрать. Так вот, время горения в «колотушке» от пяти до десяти секунд, сами знаете, что эту гранату можно успеть отбросить или оттолкнуть до взрыва, так? Значит, чтобы враг не успел среагировать и спастись, чтобы у него было меньше времени укрыться, после обрыва шнурка нужно не сразу бросать гранату, а подождать некоторое время. Полторы секунды вполне достаточно, чтобы безопасно для себя метнуть противопехотку, но в то же время не оставить шансов фрицам. А чтобы выждать эти полторы секунды, достаточно проговорить про себя «двадцать два, двадцать два» и сразу, без промедления метать! Понятно?

Бойцы уверенно кивнули, после чего я перешёл к инструктажу:

– Теперь главное: я сейчас бросаю все четыре «колотушки» подряд. Затем, после «артподготовки», выбираюсь из окопа и бегу к ходу сообщения, наперерез гансам. Гранаты их оглушат, но наверняка ведь кто-то меня заметит, попробует снять. Ваша задача – дружно, часто палить по тому, кто высунется. Долго целиться не нужно, берите частотой стрельбы хоть до полного расхода магазинов, но так, чтобы немец не сумел попасть по мне! Это понятно?!

– Так точно!

– Ну раз «так точно»… Учитесь!

«Колотушки» М-24 одна за другой уходят к цели. Первой гранатой я смазал, она немного не долетела до траншеи и взорвалась практически перед самым бруствером. Ещё две залетели в окоп у самой развилки, туда, откуда десятком секунд ранее раздавался голос вражеского МП-40. Практически сразу после падения дважды весомо ухнуло, не оставляя врагу шансов уцелеть… Четвертую я наугад метнул чуть вперёд по ответвлению хода сообщения, отрезая немцам путь назад. Однако граната взорвалась в воздухе, ударив осколками во все стороны… И тут же сердце в очередной раз бешено заколотилось, разгоняя щедро хлынувший в кровь адреналин.

– Всё, парни, прикрывайте.

Авантюра, ничего не скажешь. Но перед очередной игрой в рулетку с костлявой у меня было чувство, что все получится. Возможно, я просто поймал кураж и, срываясь на бег, бездарно ставлю на кон единственный шанс вытащить Олю, заранее обречённый на провал. И все же, стремительно продвигаясь вперед к окопу, я испытываю лишь яростный, будоражащий кровь азарт и какую-то пьянящую лёгкость в теле… Даже посеченная осколками спина практически не беспокоит! Время же по собственным ощущениям замедлилось, а вот восприятие обострилось – на бегу я не забываю контролировать занятый фрицами участок хода сообщения.

В какой-то момент над бровкой траншеи показываются сразу два стрелка. Но я успеваю дать одну, затем вторую короткую очередь, заставив фрицев прижать головы, и тут же заговорили «светки» моих бойцов. Под прикрытием их огня я благополучно добегаю до хода сообщения и лихо спрыгиваю внутрь.

Короткая очередь от груди заставляет отшатнуться стрелка, показавшегося из-за изгиба траншеи. Два шага вперёд, прыжок – и мне открывается довольной большой участок хода сообщения длиной метра в три. Навстречу грохнул одиночный выстрел, но пуля прошла выше, и тут же автомат забился в моих руках, словно живой, высадив полрожка и срезав обоих солдат. Один судорожно дёргал затвор карабина, а вот второй, удержавшись от поспешного выстрела, тщательно целился в меня, плотно прижав приклад маузера к плечу. Я опередил ганса на долю секунды, в упор расстреляв обоих фашистов, и тут же прижался к правой стенке окопа, меняя практически опустевший рожок на полный.

Впереди послышалась забористая немецкая ругань, а следом прилетело две «колотушки», одна за другой интервалом в одну секунду. Обе гранаты плюхнулись рядом со мной, и прежде, чем я успел хоть что-то осознать, на прокачанных инстинктах среагировало тренированное тело: я буквально вылетел из окопа и тут же перекатом ушёл в сторону от полоснувшей вблизи очереди.

Нажимаю на спуск, послав веер пуль на голос вражеского МП-40. Но более результативно отстрелялись бойцы моей группы: звякнула массивная каска, принимая тяжёлый удар свинца, пробившего германскую сталь и череп унтера в районе затылка. Все это я разглядел, пытаясь прицелиться; встав на колено, следующую очередь посылаю точно в грудь показавшегося в ходе сообщения германца. Замечаю, что стрельба на развилке траншей, где до того зацепились фрицы, стала гораздо активнее, яростно рычат очереди как минимум двух ППД.

Вновь спрыгнув в окоп, аккуратно продвигаюсь вперёд, готовясь в любой момент нажать на спуск. Так же аккуратно высовываюсь за изгиб хода сообщения и высаживаю короткую очередь в пятящегося спиной немца, уже вскинувшего карабин для стрельбы. Преследовавшие его бойцы сгоряча высаживают на голос чужого автомата по паре патронов, я едва успеваю отпрянуть назад, причём вновь инстинктивно!

– Свои!! Куда шмаляете, звери?!

Оторопевшие бойцы начали неуверенно извиняться, но, раздражённо отмахнувшись, я только спросил:

– Всех проверили? Смотрите, могут быть притаившиеся или недобитые раненые! Хреново будет получить пулю в спину, когда начнётся бой!

Воины понятливо закивали головами, но, спохватившись, ко мне обратился младший сержант Вершинин, толковый, кстати, командир отделения:

– Товарищ старший лейтенант, а что делать с пленными?

– С пленными?!

Вопрос, по совести сказать, застал меня врасплох. Правильно поняв моё недоумение, Вершинин пояснил:

– Так точно, товарищ старший лейтенант! Несколько легкораненых немцев сдались в плен.

Я колебался не больше пяти секунд, коротко отдав жёсткий приказ:

– В расход.

Лица бойцов ошарашенно вытянулись, но своего решения я менять не собираюсь. И дело тут не в том, что все происходящее на самом деле в виртуале, и я не несу моральной ответственности за принятое решение. И даже не в том, что у меня нет людей, которых можно было бы выделить на охрану пленных, когда с минуты на минуту последует контратака, нет… Просто я их ненавижу. Всем сердцем, всем своим нутром ненавижу немецких нацистов, выпестованных Гитлером и Геббельсом. Да, мне относительно повезло, я практически не сталкивался с военными преступлениями, за исключением первого погружения, когда и спас Олю. Но здесь, в воссозданной реальности Великой Отечественной войны, все повторяется так же, как и в прошлом, и слухи о случившемся так или иначе проникают в солдатскую среду. Например, о том, как «рыцари Геринга» – речь идет о пилотах люфтваффе – расстреливали сбитых советских летчиков, успевших выпрыгнуть с парашютом. Рыцарские традиции вроде бы действительно культивировались среди летунов в Первую мировую, но с тех пор все изменилось: чувствуя свою безнаказанность, германские летчики не отказывали себе в удовольствии расстреливать колонны беженцев, закупоривших дороги что в 1941-м, что в 1942-м. Причем гражданских они убивали сознательно, как сознательно расстреливали суда и поезда с опознавательными знаками Красного Креста.

А когда я узнал о бойне на станции Лычково, где фрицы разбомбили эшелон с эвакуированными из Ленинграда детьми, у меня все нутро в узел скрутило от ненависти…

Но не только стервятники Геринга, по какой-то непонятной мне причине называвшие себя рыцарями (хотя, возможно, поступают они как раз в духе тевтонских псов-рыцарей), совершали военные преступления. Танкисты панцерваффе потехи ради давили гусеницами беженцев, не жалея для них и пулеметных лент, запросто могли протаранить колонну пленных. А доблестные германские солдаты, не имевшие никакого отношения к нелюдям эсэсовцам (обряды посвящения которых более всего напоминают сатанинские ритуалы с жертвоприношениями, но бесноватых из СС в плен не брали)? Сколько они натворили зла на русской, белорусской, малоросской земле? Убитые дети, посмевшие высунуться в окно, когда по улицам шли патрули фашистов, или пытавшиеся заступиться за матерей, которых насиловали на их же глазах? А сколько девочек, девушек, женщин было изнасиловано фрицами, сколько из них позже они еще и замучили потехи ради?! Для этих выродков мы, восточные славяне, были, есть, да, думаю, что и будем унтерменшами – недочеловеками, достойными лишь рабского достоинства, не более того. А значит, и относиться к нам можно так же, как к аборигенам Африки или Азии. С этих же позиций обширные земли России для немцев – это огромная, богатая колония, которую можно и нужно очистить от аборигенов.

И, к слову, все происходящее идеально вписывается в менталитет всех «гейропейцев», не только немцев: еще в пятидесятые годы двадцатого века, уже после Второй мировой, в Бельгии будут показывать зоопарки с африканскими «человеческими детенышами». То есть маленьких детей-негров будут реально держать в клетках, а взрослые, «культурные» бельгийцы станут пялиться на них сквозь решетки со своими детьми (!). А где-то через год британская колониальная администрация с полного одобрения и, возможно, именно по инициативе Черчилля (который, кстати, не раз вслух заявлял о своих пронацистских взглядах, причем речь идет не только о поддержке Гитлера, а именно об идеологии) обречет миллионы индусов на голодную смерть. Ну а что касается самих немцев, так еще задолго до фюрера и идеологии «превосходства арийской расы» они не отказывали себе в истреблении целых народов, находясь при этом в «культурном» состоянии. Речь идет о геноциде народа гереро в Африке в 1904–1908 годах. Так вот, мы, русские – да и белорусы, и украинцы, так рьяно стремящиеся в Европу, – мы для них унтерменши вроде гереро, которых можно и нужно истребить под корень вместе с маленькими детишками, младенчиками, женщинами… Потому никакого уважения и сострадания к этим поганым выродкам у меня нет. Пленные? А как же наши пленные, которых морили голодом и убивали даже ради потехи в концлагерях типа «Уманской ямы»?! Счет замученных, убитых, заморенных голодом советских пленных идет на миллионы!! Но раз руководство вермахта и нацистская верхушка исходят из тех принципов, что на военнопленных РККА не распространяются положения Гаагской и Женевской конвенций, то какого рожна мы должны их соблюдать?!

И, кстати, любопытный факт, поразивший меня в тот период между погружениями, когда я изучал историю Великой Отечественной. Оказывается, при послевоенных подсчётах немцы в графу потери писали убитых на фронте и умерших от ран. А у нас в эти же параметры вошло полтора-два миллиона пленных, убитых в нацистских концлагерях! Понятно, что и в советском плену было немало погибших немцев, умерших от ран или от дистрофии, типа «доблестных зольдат» Паулюса, сдавшихся уже на крайней стадии истощения. Наверняка имела место быть и расправа над пленными, хотя я бы назвал это справедливой местью и заслуженной карой. Но ведь львиная доля фрицев – два миллиона человек – вернулись домой, погибли не более четырёхсот тысяч, втрое меньше, чем наших в плену врага! Причём эти говнюки (и, что самое поганое, их узколобые последователи уже в России) словно кичатся тем, что немцы так мало людей на фронте теряли, чуть ли не втрое меньше, чем военнослужащие РККА! Хотя фрицы как-то забывают, что в составе войск СС воевали различные «туземные» дивизии, набранные в СССР из коллаборационистов, партизан давили охранные и полицейские батальоны из них же. В составе РОА и прочих полунезависимых соединений воевали до полумиллиона советских предателей, а ведь их число в Германии никто не рассматривает, немцы считают потери лишь вермахта! Кстати, не считают они потери и фольксштурма, в который мобилизовали шесть миллионов необстрелянных молокососов и ветеранов ещё колониальных войн начала двадцатого века. Фольксштурм нёс огромные потери, а отступать ополченцам запрещалось под угрозой повешения или расстрела. Сколько их погибло? А никто не считал, но по всем прикидкам не меньше трети, и цифра примерно бьётся с демографическими потерями Германии во Второй мировой войне. Плюс-минус. Прибавим более полутора миллионов уничтоженных на Восточном фронте солдат из армий союзников рейха в Великой Отечественной, получим цифру, примерно близкую к военным потерям СССР, в десять-одиннадцать миллионов. Хотя по союзникам Гитлера счёт также далеко не объективен: полноценно воевали, считай, всеми вооруженными силами Румыния, Венгрия и Финляндия. Италия отправила крупные корпуса. Финны успели вовремя соскочить, а вот венгерскую и румынскую армии размотали, можно сказать, в ноль. К слову, венгры бились бешено, порой ожесточеннее самих немцев, и потери у них были точно немалыми. Да и пленных набралось не менее миллиона только из румын и венгров! Но никого из фашистских подлиз не волнует, что общий счет потерь нацистов с пленными, коллаборационистами, союзниками и фольксштурмом выше суммарных потерь РККА…

Более того, есть индивидуумы, приплюсовывающие к советским военным потерям гражданские – 17 000 000 мирных граждан. Семнадцать миллионов!! И, кстати, когда заводят речь о двух миллионах изнасилованных немок, мне не совсем понятно, что наши историки отнекиваются, лепечут, мол, не было… Да, может, и было, изнасилования точно имели место быть, хотя я уверен, что в статистику попали абсолютно все немки, спавшие с советскими бойцами. В основном с ними старались договориться полюбовно, предлагая за любовь еду, теплые вещи и т. д., на прямое насилие решались немногие бойцы, ибо под трибунал можно было пойти в легкую – но это после боев, после Победы. Когда же шла война, многое списывалось на нее. А что вы хотели?

Это только в учебниках истории пишут, что после Курской дуги наступил коренной перелом и немцев погнали до Берлина. На самом деле каждый километр освобожденной земли был полит кровью воинов РККА: немцы умели воевать, были крепко накачаны идеологически, обладали первоклассной техникой и вооружением, грамотно использовали тактику танковых засад, очень быстро налаживали прочную оборону.

А Берлин защищали – внимание! – до миллиона солдат, полторы тысячи первоклассных танков и САУ (хотя некоторое количество единиц бронетехники и представляли собой откровенное старье типа раритетных танков Первой мировой), под десять тысяч орудий и минометов. На вооружении фрицев были уже первые полноценные автоматы «штурмгевер» (детище Хуго Шмайсера, внешне очень похожее на знаменитый «калашников» и фактически являющееся прообразом штурмовой винтовки НАТО М-16, копировавшей его компоновку), кумулятивные гранатометы «фаустпатрон» первой и второй модели, смертельно опасные для любой советской бронетехники в условиях городского боя.

Если сравнивать силы вермахта перед нападением на СССР, то только в Берлинской операции сражалось до четверти всех сил, перешедших границу в июне 1941 года, больше трети танков (да каких танков! «Тигры» обеих модификаций, «пантеры», модернизированные «четверки»), четвертая часть артиллерии (уже длинноствольной, вооруженной подкалиберными и кумулятивными боеприпасами).

Столица рейха была в буквальном смысле превращена в крепость, где каждую улицу запирали доты и целые бункеры с отчаянно сражавшимися гарнизонами… За каждую сотню метров приходилось проливать кровь, бойцы теряли сослуживцев, друзей, ежедневно рисковали жизнью сами – напряжение боев было бешеным! И это при том, что в каждом доме личная трагедия, знание о погибших на фронте отцах и братьях, убитых в оккупации женах, детях, сестрах, матерях… Плюс тотальное отсутствие женской ласки. Конечно, немок могли взять силой с боя, хотя, опять-таки, большинство давали добровольно, выдав позже внутреннее неприятие ситуации за изнасилование и как-то позабыв, что с ними делились продуктами… Но пусть даже эти два миллиона немок были поголовно изнасилованы… Их не убивали! По крайней мере большинство женщин. И эти гражданские потери просто ничто по сравнению с семнадцатью миллионами повешенных, сожжённых заживо, раздавленных гусеницами, разбомбленных, расстрелянных, умерших от голода, отравленных газом детишек, женщин, стариков, сознательно истребленных на советской земле… Сами немцы говорили, что за всю звериную жестокость, за все зло, совершенное ими в России (немцы не разделяли белорусов, украинцев, дагестанцев там или грузин, называя всех русскими, а СССР – Россией), они ждали в ответ тотального истребления… Так что на хрен пленных, пусть нацисты сдохнут, сюда их никто не звал! Заодно и статистику поправим…

– Мне некого выделить в охрану раненых, а в бою они еще и в спину могут ударить. И после того, как я сам, своими глазами видел, как фрицы расстреливают раненых пограничников и их семьи с малыми детками, их укрывших, жалости у меня к ним нет. К людям есть, а к нелюдям нет.

Вершинин поменялся в лице при упоминании о расстреле погранцов и гражданских, после чего ответил уже жестче и увереннее:

– Есть в расход!

Я добавил уже в спину развернувшемуся бойцу:

– И добейте штыками. Или из трофейных карабинов. Наши патроны на эту мразь не тратьте, в боях еще пригодятся…

Глава 15

6 июля 1942 года, 11 часов 30 минут.

Район завода СК-2, г. Воронеж.

41-й пограничный полк 10-й стрелковой дивизии НКВД

– Кончай жрать! Разбирайте гранаты, соберите автоматы, исправные пулеметы! Трупы немцев складывайте в ход сообщения у ворот, наших пока переложите за бруствер, заберите патроны и красноармейские книжки! Где мой ППШ? Где боец с моим ППШ?!

После тяжелейшего броска до окопов под вражеским огнем и минометным обстрелом, а также короткой, но ожесточенной схватки в траншеях бойцам требуется хоть какая-то разрядка, отдых. Они его себе и устроили, распотрошив немецкие сухарные сумки и начав бодро лопать трофейный тушняк, заедая его галетами. В другой ситуации я бы и сам дал людям передых, вот только сейчас расслабляться опасно – позиция у нас, по совести говоря, просто швах! Ведь окопы копались для обороны извне, стрелковые ячейки развернуты в сторону железнодорожной станции, откуда мы и атаковали. А до заводского периметра от нас всего ничего, пятьдесят-семьдесят метров, которые можно преодолеть в два рывка.

Да, возможности контратаки немцев ограничены раскрытыми воротами и калитками, сквозь которые они будут выходить, но это в случае, если в бой не пойдет бронетехника, которая просто протаранит тонкую кирпичную стенку. Но, пожалуй, самое опасное сейчас – это «башня», стоящая за периметром. Она возвышается над нами, давая прекрасный обзор и возможность вести точный огонь сверху вниз, выбивая моих ребят одного за другим короткими пулеметными очередями. Кроме того, вражеский корректировщик наверняка находился там же – и, возможно, находится и сейчас. Во время боя в окопах минометный обстрел незаметно для меня стих – увлеченный дракой, ни на что другое я внимания не обращал, поняв это уже постфактум. В принципе, оно и логично: пока свои вели бой, фрицам не с руки было закидывать нас «огурцами». Но сейчас…

Словно в ответ на мои мысли – будто подслушали! – после короткого свиста рядом с ходом сообщения взрывается первая мина. Понеслось…

– Где, твою дивизию, боец с моим ППШ?!

– Здесь, товарищ старший лейтенант!

Сзади ко мне подбегает Тотрадз Токаев, ефрейтор из Орджоникидзе (будущего Владикавказа), поднося мне ППШ и три набитых диска к пистолету-пулемету.

– Уже набил!

– Вот за это спасибо! Держи трофейный МП-40, пять минут тебе снарядить магазины и собрать у немцев гранаты. Пойдешь со мной.

Осетин согласно кивнул, причем глаза его загорелись – молодец ефрейтор, не боится драки!

– Мне нужен один расчет с «дегтяревым» и еще два бойца с ППД! Будем башню брать! Набейте диски патронами, возьмите сколько возможно трофейных «колотушек» и, если есть, «яиц»! Остальные – приготовиться к отражению вражеской атаки, снарядить магазины, разобрать немецкое вооружение! Командиры штурмовых групп, сосредоточить людей напротив ворот, калитки и на флангах позиции!

В окопах после того, как я заберу с собой пятерку бойцов, людей останется всего ничего, десятка два от силы. Опорный пункт, занятый до того немецким взводом, чересчур велик для такого числа людей, но выручает, что их не требуется распределять по всему периметру. И еще хорошо то, что вокруг завода не вырыли сплошной линии окопов, а защитников повзводно распределили по очагам обороны, чем позже воспользовались немцы. В противном случае нам уже пришлось бы отражать атаки подоспевших по траншеям фрицев!

Ко мне подбегают ребята из штурмовой группы, вместе с которыми мы ворвались в окопы.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите с вами пойти! – обратился ко мне Сергей Шитюк, невысокий, щуплый малый с натруженными жилистыми руками крестьянина, привыкшего к тяжелому труду в поле и плохой колхозной кормежке. В схватке он проявил себя как надежный боец, в точности выполняющий мои команды.

– Нет, не разрешаю. Я не знаю, сколько фрицев укрылось внутри и чем они вооружены, но в любом случае в ближнем бою сподручнее автоматы, а не самозарядки. Остаетесь здесь, но тебе, Сергей, я поручаю ответственное задание: как только до траншей доберется Лопатин со стрелками и бронебойщиками, направляй всех ко мне! Думаю, к этому времени мы должны уже занять башню или хотя бы первый ярус. А когда подойдут основные силы роты, передашь политруку Архипову, чтобы принимал оборону опорного пункта на себя. Все понятно?

На лице бойца отразилось несогласие с моим решением, но не подчиниться прямому приказу исполнительный малый просто не мог.

– Так точно.

Разглядев обиду, застывшую в глазах парня, я добавил:

– Спасибо тебе за все, Сергей, вы все отлично воевали и здорово меня прикрыли. А фрицев хватит на всех!

Парень невольно улыбнулся моим словам, поспешив с товарищами занять позицию. Я же в нетерпении выкрикнул, заслышав свист очередных мин:

– Время, бойцы! Есть добровольцы, или мне назначить?

Назначать не требуется; помимо набившего два с половиной магазина МП-40 Токаева к нам присоединяются еще два пограничника с ППД – Азат Геворкян и Роман Аксенов, а также пулеметный расчет сержанта Владимира Ростовцева. Парни уже получили боевой опыт и, судя по глазам, рвутся в бой. Это, конечно, неплохо, но могут ведь и подставиться в азарте боя – придется придерживать.

– Значит, слушайте боевую задачу: необходимо занять возвышающееся за периметром строение, которое напоминает башню. На крыше или в самом здании есть корректировщик, наверняка не один, а с прикрытием. Потому зачищаем не спеша, прикрываем друг друга, идем парами. В штурме принимают участие две группы – я с Токаевым и Геворкян с Аксеновым. Владимир, вы с Тимуром держите подступы со стороны завода. Учтите, к нам на помощь должны подойти стрелки Лопатина, по ним огонь не откройте! Все ясно?

– Так точно!

Еще раз окинув бойцов требовательным взглядом, я закончил инструктаж:

– Тогда после следующего взрыва мин – одним коротким рывком до ворот завода, не останавливаясь и не залегая!

Как назло, следующий удар одновременно трех минометов обрушился на опорный пункт после продолжительной и очень томительной для меня паузы, как минимум минут через пять. И главное, лег он к моей группе практически впритык – два «огурца» взорвались перед самой бровкой окопов, еще один влетел в ход сообщения, но, слава богу, за изгибом траншеи. Немцы разглядели скученную группу красноармейцев и наверняка накроют нас если не следующим, то третьим ударом точно!

– Вперед!!!

Бойцы устремляются за мной, а я в который раз за этот день совершаю спринтерский рывок. Хорошо хоть, в проеме ворот фрицев не видать, хотя враг и может в любой момент показаться из-за заводских цехов, ангаров и прочих хозяйственных построек… И все же до арки одного из пропускных пунктов мы добираемся благополучно, не попав под немецкий огонь; мины еще дважды рванули за спиной, не причинив бойцам никакого вреда.

Однако стоило мне выглянуть за ограду, как рядом тут же защелкали пули, выпущенные из карабинов, заревел скорострельный машингевер: со стороны башни к воротам приближается примерно отделение фрицев, еще как минимум двух солдат я разглядел у ее входа. Резко отпрянув, энергичными жестами руки предупредил бойцов, чтобы не перли вперед, после чего подозвал Ростовцева:

– Владимир, дуй сюда.

Первый номер залег рядом, после чего я обратился к пулеметчику:

– Немцы уже близко, метрах в двухстах, не больше. У них МГ-34, просто так до башни не добраться. Сколько дисков набито?

Командир расчета виновато потупился:

– Три диска успели набить, товарищ старший лейтенант.

– Всего три? Маловато будет… Ладно, скажи, Ломидзе нормально стреляет?

– Да вроде неплохо.

– Тогда так: вы вдвоем первыми заходите за угол, ты первым открываешь огонь, бей короткими по расчету. Тимур, пока не отстреляете два диска, твоя задача – поддерживать первого номера огнем СВТ, цель – только пулеметчики. Услышал меня?

Грузин родом из Картли согласно кивнул.

– Азат, ваша с Аксеновым пара идет вторыми. Расстояние до башни – сто метров, до фрицев было двести, сейчас еще сократится. Для ППД дистанция вполне рабочая; как только наш «дегтярев» заговорит, перебежкой метров в тридцать уходите вперед и короткими очередями работаете также по пулеметчикам. В три автоматических ствола вы должны их подавить; но даже если нет, мы с Токаевым пойдем третьими, под прикрытием вашего огня. Я фрицам обязательно добавлю, пулемет заткнем! Дальше действуем так: моя пара прорывается к башне, вы давите стрелков. Мы уничтожаем или тесним немцев, охраняющих двери, затем идём наверх. Вы в свою очередь перемещаетесь к входу, вслед за нами, под прикрытием расчета Ростовцева. Но не поднимаетесь, остаетесь внизу, поддерживаете своим огнем пулеметный расчет. И только когда Владимир и Тимур доберутся до вас – уже под вашим прикрытием, – двигаете следом за мной. Пулеметчики, ваша задача – удерживать подход со стороны завода. Всем все понятно?

Ребята молча, сознательно кивают.

– В таком случае, сержант, твой выход!

Побледневший Владимир отчаянным рывком пробегает метров десять, после чего плюхается на землю и тут же дает короткую, пока неприцельную очередь. Немецкие пули засвистели, еще пока он бежал, а машингевер уложил свинцовый веер буквально под ноги моего пулеметчика.

– Тимур, давай! Оттяни их внимание на себя!

Грузин побледнел так же сильно, как и первый номер, но никаких иных признаков волнения не выказал. Короткая перебежка, падение – выстрел. Потом еще один и еще. Частит второй номер, крепко волнуется, пытается стрельбой заглушить свой страх. Бьет неточно, слишком часто… Хотя если его пули ложатся хотя бы где-то рядом с немецким расчетом, это здорово щекочет им нервы, заставляет мазать. Второй, третий раз дал короткие очереди Ростовцев – нащупывает цель, бьет ровнее! Может, и боится пулеметчик, но страх свой точно подавил!

– Азат, Рома, пошли! Три секунды бега, падение, очередь!

Вторая пара моих бойцов бросилась вперед, и в этот миг очередь МГ-34 нащупала сержанта Ростовцева: веер пуль ударил тому в голову, опрокинув надежного бойца в сторону от «дегтярёва». Одновременно с этим под вражеские пули попал вырвавшийся вперед Геворкян – свинец угодил в икру, сбив вскрикнувшего бойца наземь. Наконец, дико заорал Ломидзе, высаживая по врагу остаток десятипатронного магазина СВТ и яростно ругаясь на грузинском.

– Все, Тотрадз, наш черед!

Вскакиваю и бегу вперед, следом пыхтит осетин. Бегу легко и быстро, но у самого сердце не на месте: глупо будет нарваться на случайную пулю или слепую очередь, а ведь шанс велик…

«Сто один… Сто два…» На сто три падаю, по инерции перекатившись через плечо, вскидываю ППШ, краем глаза разглядев, что Токаев рухнул рядом, и не поверил своим глазам! Первый номер немецкого расчета распластался на земле, второй пытается суетливо притянуть машингевер к себе и прицелиться… Выстрелить хотя бы один раз ему не дали плотные очереди ППД Геворкяна и Аксенова, буквально изорвавшие тело незадачливого пулеметчика. А я встретился взглядом с горящими бешенством и ликованием глазами Ломидзе, как-то восторженно и ошалевше посмотревшего на меня. Похоже, в противостоянии пулеметных расчетов последнее слово осталось не за плотностью и скорострельностью огня, а за метким выстрелом полуавтоматической самозарядки… Хотя, скорее всего, картвельцу просто повезло, а вот его товарищу – нет…

– Тимур, к пулемету, Рома, прикрывай его, давите стрелков! Азат, перебинтуй ногу, если рана большая и не сможешь идти, отползай к окопам! Тотрадз, наша цель – автоматчики у ворот башни! Я стреляю, ты сближаешься с ними метров на пятьдесят, дальше бей прицельными короткими. С твоим первым выстрелом я бегу вперед, с последним падаю и открываю огонь. Давай!

Пригнувшись, осетин начинает бежать одновременно с моей первой пристрелочной очередью, уткнувшейся в дверной косяк башни. Пули излохматили дерево совсем рядом с головой высунувшегося из проема фрица. Он резко отпрянул, возможно, поймав несколько острых щепок в лицо… Зато его камрад, заметив бегущего к ним красноармейца, высунулся наружу и выдал короткую, всего в три патрона очередь, зацепившую моего бойца. С матерной руганью я высадил в ответ веер пуль, перехлестнувший корпус смельчака…

Встаю, уже ни о чем не думая, бегу к товарищу, однако осетин встает сам, зажимая предплечье левой.

– Лежи, дурак, лежи!!

Добегаю до бойца, падаю рядом, шумно дыша и не отводя глаз от дверей, из-за которых в любой момент может показаться второй фриц.

– Сильно ранило?

Тотрадз отвечает шипя, сквозь боль:

– Несильно, но чувствительно… По касательной, кость не задело.

– Сам перебинтовать сможешь? Нужно туго, иначе кровь не остановить!

– Смогу, товарищ старший лейтенант!

– Тогда бинтуй, я иду вперед! Он там вроде один остался, сдюжу. Времени терять нельзя!

В подтверждение моих слов над головами противно засвистело, а секундой спустя позади взорвались первые «огурцы»… Вскакиваю, бегу вперед, держа на прицеле дверной проем, готовый в любой момент нажать на спуск. О стрелках не беспокоюсь: очереди ППД и ДП-27 (вот они, смертоносные машинки Василия Дегтярева!) здорово прижали фрицев, сняв помимо членов расчета еще четверых солдат. Остальные пытаются отступить, отстреливаясь редкими, не слишком точными выстрелами из карабинов…

«Мой» немец показался в дверях, когда мне до них остается метров тридцать. Наши автоматы ударили практически одновременно; во все стороны полетела щепа от двери, вражеская очередь легла сильно левее. Противник вновь отпрянул назад, а я, несмотря на очередную партию мин, залег, раскручивая левой рукой колпачок «колотушки». Неудобно, но вовсе выпускать автомат из рук нельзя…

Скрутив, наконец, колпачок, срываю асбестовый шарик, зажав гранату корпусом. Тут же хватаю ее за ручку – «двадцать два, двадцать два»! Бросок левой получается не слишком удачным, но все же М-24 долетает практически до порога. В следующую секунду грохнул негромкий взрыв – и практически одновременно с ним вниз ударила длинная, рассеивающаяся очередь машингевера. Стрелок, видать, неопытный, а вот целил он в меня: пули подняли фонтанчик бетонной пыли в полуметре от моего тела, заставив инстинктивно вскочить и в один рывок махнуть до самой башни!

Замираю за углом, перевесив автомат за спину и стремительно выхватив ТТ, мгновенно сняв пистолет с предохранительного взвода. Характерный металлический лязг затвора – патрон в стволе. Аккуратно высовываюсь за угол, переложив тэтэшник в левую руку, а правой начав разворачивать колпачок на гладком «яйце» – последней трофейной гранате. Шарик тяну зубами, рванув шнурок, и тут же быстро делаю три шага вперед, не спуская с прицела дверной проем. Бросок! Легкая М-39 влетает точно за дверь, ударившись о стену и отскочив в глубину помещения.

Взрыв!

ТТ отправляется обратно в кобуру, а я, перехватив ППШ и сдернув ремень с плеча, делаю еще два шага – и прыгаю. Так, чтобы в момент падения оказаться напротив дверного проема и при необходимости успеть выстрелить…

Но стрелять не требуется: излохмаченный осколками второй фриц привалился к стенке – и, судя по луже крови, набежавшей из-под его тела, я зацепил ганса еще автоматным огнем или осколком «колотушки». Скорее всего, немец был жив перед броском «яйца», хотя ранен наверняка, а вторая граната его добила.

За спиной вновь гремят минометные взрывы, сверху стучит очередь МГ-34 – упрямый осетин бежит, петляет, понимая, что залечь сейчас совсем не вариант. Трассеры машингевера ударили рядом с его ногами, потом за спиной. Не в силах сейчас помочь Токаеву, я в то же время не могу оторвать взгляда от его смертельного забега… Кажется, что пулеметчик вот-вот накроет Тотрадза, что пули перехлестнут тело храброго бойца, оборвав стремительный полет потомка гордого и могучего племени алан. Не вполне осознавая, что делаю, я невольно перекрестил парня, внутренне готовый увидеть его смерть…

Глава 16

6 июля 1942 года, 12 часов 3 минуты.

Район завода СК-2, г. Воронеж.

41-й пограничный полк 10-й стрелковой дивизии НКВД

Однако осетин или сам обладает чуйкой бывалого солдата, или ему просто крепко везет, что вернее. В последний момент рванув в сторону, он круто изменил траекторию движения, в буквальном смысле убежав от пулеметной очереди. Впору подумать о помощи высших сил… Оставшиеся до башни метры Тотрадз добегает на одном дыхании, но немцы уже не стреляют – похоже, лента кончилась, меняют.

– Ну ты даёшь! Я уж и не чаял тебя живым увидеть!

Боец и сам широко улыбается, осознав, что в этот раз сумел выиграть в забеге с костлявой, ставкой в котором была его собственная жизнь. Однако расслабляться рановато, так что я тут же подгружаю воина коротким инструктажем, настраивая на боевой лад:

– Немцы наверху есть, как минимум один пулемётчик, но на деле, думаю, их там два-три человека. Так что буром вперёд не прём, нарвемся на пулю. Потому действуем следующим образом: держась правой стенки, один поднимается на пролёт, занимает позицию в дальнем углу площадки между этажами, держа на прицеле следующий участок лестницы, и ждёт. Второй поднимается под его прикрытием наверх, занимает позицию – только после этого поднимается первый. Стреляй на любое движение, а сейчас лучше сразу смени магазин на целый! Наверху попробуем достать их гранатами.

Токаев понятливо кивает и начинает менять рожок к МП-40, я также сменил диск ППШ на свежий, а кроме того, обшмонал фрицев на предмет гранат, сняв подсумок с тела решительного, но неосторожного автоматчика, зацепившего Тотрадза. Три из четырёх найденных «колотушек» я забрал себе, ещё одну протянул осетину.

– Готов?

Боец уверенно кивнул, покрепче стиснув автомат в руках.

– Тогда первым, вперёд!

Парень быстро взбирается на один пролёт, не забывая, впрочем, контролировать следующий участок лестничного марша, держа его на прицеле… Все, осетин замер в углу площадки, теперь мой черёд!

До товарища я буквально добегаю, а вот дальше поднимаюсь гораздо медленнее, держась стенки и напряжённо вглядываясь в пустоту поверх целика с мушкой, с минуты на минуту ожидая появления фрицев. Впрочем, чуйка подсказывает, что противник займёт оборону наверху, однако готовым нужно быть ко всему… Ну, вот и «мой» угол.

– Тотрадз, давай!

В диком напряжении, сильно вспотев и уже устав вглядываться за пустые перила в ожидании появления врага, мы преодолели большую часть подъёма. Хуже всего то, что заводское строение имеет три яруса с внутренними помещениями, два из которых мы вынужденно пропустили, хотя солдатские инстинкты требовали их зачистить, прежде чем подниматься наверх.

Фрицы вполне могли спуститься вниз, укрыться на том же втором ярусе и ударить в спину, пока мы концентрируем внимание над головами. Думаю, опытные бойцы так бы и поступили, и вряд ли бы я услышал шаги над головой из-за «ваты» в ушах. Но!.. То матерые «зольдаты», а судя по неточным, длинным очередям машингевера, оружие оказалось в руках неопытного пулемётчика. И интуиция мне подсказывает, что тот никуда не спускался и засады не подготовил…

Чувство опасности буквально взревело в тот миг, когда я начал движение к переходной площадке перед третьим этажом здания. Пулеметная очередь ударила буквально в упор, в этот раз немец занял хорошую позицию; я уцелел только потому, что инстинктивно шарахнулся назад, почувствовав угрозу. Веер пуль прошёл над головой, уткнулся в стенку, кроша штукатурку. А в следующую секунду сверху упали две «колотушки», запрыгав ко мне по ступенькам…

Первую я не задумываясь сбил ногой за перила, по второй отчаянно саданул прикладом, на мгновение подставившись под прицел МГ-34. Но противник упустил удобный для атаки момент, видимо, ожидая, что я шарахнусь от гранат вниз по лестнице; смертоносная вблизи очередь ударила с секундным опозданием.

Дважды грохнуло; один раз – внизу, второй – буквально пролётом ниже рядом с позицией Токаева. От души шарахнув прикладом по «колотушке», я уже не мог контролировать её полёт. Но Тотрадз начал подниматься ко мне ещё при первых выстрелах пулемета; когда же М-24 упала за его спиной, он буквально пролетел половину пролёта, прежде чем противопехотку разнесло взрывом изнутри. Осетин коротко вскрикнул, упав на ступеньки всего буквально в полуметре ниже меня. А в следующую секунду я поймал глазами взгляд бойца, в котором плещется боль вперемешку с гневом и решимостью драться до последнего.

– Ранен?

– Да, бедро зацепило! Я в порядке, командир, сейчас мы немчуру упокоим!

Облегченно выдохнув, отвечаю Токаеву, одновременно потянув из подсумка трофейную гранату:

– Охолони, воин! Перевяжись пока, а я фрицам ответку карманной артиллерией организую!

Раскрутив колпачок на ручке гранаты и сжав в руке асбестовый шарик, я на мгновение замер. Несмотря на то что перед Тотрадзем я хорохорился, задуманное было сопряжено с громадным риском. Но, поколебавшись секунду и зло, уже совсем другим голосом выдохнув «прикрывай!», я рванул шнурок, поджигая запал «колотушки».

«Двадцать два, двадцать два… Двадцать два». На мгновение высунув руку за границу мертвого для обстрела фрица пространства, я бросил трофейную М-24 вертикально вверх на четвёртой секунде горения запала, благо, что длинная ручка позволяет осуществить подобный бросок. После чего резко развернулся и буквально сшиб осетина вниз. Но, вопреки моим опасениям, «колотушка» рванула в полете именно там, где я и рассчитывал взрыв, – веер осколков разлетелся в воздухе напротив пулемётчика. Даже сквозь «вату» в ушах и хлопок подрыва, усиленный детонацией в закрытом помещении, я расслышал отчаянный вскрик боли.

Повезло мне: граната не рванула в руке, не упала обратно, тут же взорвавшись рядом с нами. Риск был велик, но иных путей решения проблемы я не видел – пусть и откровенно слабый, немецкий пулемётчик (а скорее всего солдат, снявший МГ со станка, даже второй номер воевал бы гораздо лучше) не позволил бы мне выстрелить, уделав очередью в упор.

– Я иду вперёд, ты прикрывай!

Очумело посмотревший на меня боец кивнул только после небольшой паузы, видно, ещё не придя в себя после двух близких взрывов. Наконец, взгляд его прояснился, и Токаев занял свое место в углу площадки, я же двинул наверх.

Перед небольшим коридором у перил ворочается раненый фриц. Он уже не кричит, а глухо стонет, словно мычит, держась за глаза. Осколки изранили его целиком, но прикрывает руками он именно глазницы – судя по крови, струящейся сквозь пальцы, пустые. В жалости к гансам я никогда не был замечен, но сейчас мне стало просто жутко при виде окровавленного куска мяса, все же стонущего и шевелящегося… И потому в этот раз я проявил милосердие, оборвав мучения фрица короткой очередью…

– Тотрадз, пошёл! Вперед не суйся, замри за углом и метни «колотушку» внутрь!

Осетин выполнил все в точности, добежав до дверного проёма и швырнув в коридор трофейную противопехотку. Дождавшись взрыва, схоронившись на лестнице, я быстро вскарабкался по ступенькам, поравнявшись с бойцом и аккуратно выглянув за угол. Коридор оказался пуст.

– Теперь действуем следующим образом: каждый идёт вдоль стенок – ты вдоль левой, я по правой. Добираемся до первой двери – забрасываем внутрь гранату, ждем взрыва, заходим внутрь. По очереди! Если там кто есть, добиваем, даже если не шевелится – может притворяться или, что вернее, быть без сознания. Я захожу первым, ты держишь коридор под прицелом, потом меняемся. Нервы у немцев наверняка сдадут, попробуют выскочить, встретить нас. У тебя сколько «колотушек» осталось?

– Две штуки.

– И у меня две. А дверей четыре, друг напротив друга, как раз должно хватить. Ну что, пошли?

Осетин сосредоточенно кивнул, и мы аккуратно двинулись по коридору, каждый держась свой стенки… Вот первая дверь. Раскрутив колпачок и дернув шнурок, забрасываю М-24 с двухсекундной задержкой. Взрыв! Через пару секунд рванула граната Токаева в помещении напротив. Забегаю внутрь – чисто. Выйдя в коридор, киваю бойцу, тот заходит в свое, и в этот же миг из-за второго по счету проёма по левой стороне вылетает граната.

– Назад!

Я успеваю спрятаться за дверной косяк, прежде чем «колотушка» взорвалась. Слава богу, Тотрадз правильно понял мой крик и отчаянный взмах руки, также переждав взрыв, укрывшись в своем помещении…

Я и немец, вооружённый трофейным ППД, показались в коридоре одновременно. Однако скорость реакции оказалась на моей стороне: нажав на спуск, я на секунду опередил врага, отбросив его назад короткой очередью в три патрона. Немец вскрикнул, после чего до меня донеслось отчаянное:

– Nicht schiessen!

В голове автоматически щёлкнул перевод: «не стреляйте», после чего я задал вопрос на немецком, воспринимая его как родной язык, – спасибо прокачанному персонажу:

– Ты корректировщик? Сколько вас ещё осталось? Пусть сдаются!

После короткой паузы ганс несколько удивлённо ответил:

– Я остался один! Да, я корректировщик!

Не врет. Точно, не врет, я ведь ложь на раз чувствую! Это хорошо…

– Толкни вперёд автомат! А после вылезай сам! Стрелять не будем, ты мне нужен!

После чего обратился к Токаеву:

– Сейчас фриц выползет в коридор, сразу огонь не открывай, но держи на прицеле.

– Что вы говорите?

Это немец беспокоится, заслышав чужую речь. Отвечаю ему в тон, перейдя на «вы», – возможно, уважительное обращение в большей степени расположит его ко мне:

– Не бойтесь, я прошу своего солдата не стрелять, если вы не совершите никаких глупостей!

Пару секунд враг колебался, и я решил «помочь» ему сделать правильный выбор:

– Я могу забросить гранату в вашу дверь прямо сейчас! И сделаю это, если вы не выполните мои требования!

– Не надо, не надо! Я выхожу!

– Без глупостей!

Но немец с характерным для его нации рационализмом (хотя на самом деле тут ещё можно поспорить) вытолкнул в коридор ППД с отстегнутым диском, а затем выполз сам.

– Тотрадз, проверь! Он мог гранату себе оставить или нож, или пистолет!

И уже немцу:

– Вас осмотрит мой солдат, не пытайтесь оказать сопротивление!

– Хорошо, хорошо, я готов! Вы перевяжете меня?

Твою ж дивизию, вот ведь мерзкий слизняк! Чуть ли не плачет, едва ли не ноги целовать готов! А когда на нас мины наводил, небось, хорохорился, мнил себя «богом войны»! Отвечаю гораздо холоднее и жестче:

– Я обещал не стрелять. Но не оказывать помощь. Сделаете то, что я скажу, вот тогда я прекращу ваши страдания. Вы готовы выполнить мои требования?

Немец часто-часто закивал головой. Сквозная рана в животе делает его сговорчивее, а боль и страх смерти сломали волю, возможно, и не самого трусливого солдата вермахта. Рабочий материал…

– Тогда вы сейчас вызовете батарею, объясните, что отбились от русских, и начнёте корректировать огонь на позицию опорного пункта, расположенного левее захваченного моей ротой. Вы сделаете это?

Глаза немца наполнились страхом и возмущением. Возможно, он хотел сказать какую-либо глупость о правах пленных или о том, что он честный солдат и не предаст камрадов. Знаем мы таких честных, после которых остались изнасилованные девушки и женщины, расстрелянные на потеху раненые и селяне, убитые за малейшую провинность… Решимость фрица поступить честно сломалась, когда в его лоб уткнулся ещё горячий от стрельбы ствол ППШ.

– Да-да, я все сделаю!

– Хорошо. Ползи к телефону и начинай корректировку. Помни, я за твоей спиной и все слышу. И вижу… Тотрадз, помоги ему добраться до телефонного аппарата, а после вернись за пулемётом, он нам пригодится.

Позиция корректировщика, на нашу удачу, совмещена с пулеметной точкой. Тела членов расчёта, которых я сумел достать очередью из «максима», ещё до нас отнесли в соседнюю комнату. А вот лент у пустого станка просто завались! И ещё фиг знает, какой эффект имел бы взрыв гранаты в закрытом помещении с грудой боеприпасов…

Токаев, морщась от презрения и ненависти к фрицу, все же помог ему добраться до зуммера, после чего бодрой трусцой двинул за машингевером. Я же для убедительности ткнул дулом ППШ в спину немца, заставив поторопиться.

Впрочем, упрямиться фриц не стал, вызвав батарею и уточнив, что башню они удержали и что большевики ворвались на позицию соседнего опорного пункта. Корректировщику без вопросов поверили, и следующая цепочка минометных разрывов легла на обороняемой немцами позиции…

– Они сказали, что с минуты на минуту начнётся контратака, что командир полка выделил целую роту при поддержке двух «штурмешютце»… У вас нет шансов, но если вы поможете мне, я могу сказать, что сам взял вас в плен. Про корректировку совру, что был ранен и что в дыму мне почудилось, будто на позицию ворвались русские. Но тогда мне нужно уже сейчас вызвать батарею и отменить огонь по своим! На опорных пунктах есть связь с полком, они наверняка уже сейчас сообщают, что корректировщик ошибся…

– А где находится батарея?

После недолгих колебаний ганс ответил:

– В двухстах метрах северо-восточнее этого здания, там открытая площадка, можно увидеть из соседнего помещения.

Я обернулся к подошедшему с пулеметом Токаеву.

– Тотрадз, выгляни в окно в комнате напротив, если на северо-востоке увидишь минометную батарею, подскажи.

Осетин бросился выполнять указание и уже полминуты спустя откликнулся:

– Есть, вижу!

– Это хорошо, что видишь…

В этот момент затрещал зуммер, раненый судорожно сглотнул.

– Всё, они связались с полком. Если вы сейчас сдадитесь, я обещаю вам достойное отношение в плену, как к настоящим солдатам…

Я прервал уже сильно побледневшего, заметно медленнее говорящего врага, одной ногой шагнувшего за рубеж жизни и смерти:

– Ты врешь.

Ганс побледнел ещё сильнее, а глаза его расширились от ужаса при виде холодно сверкнувшей сталью финки, сжатой в моей руке.

– А вот я – нет. Я обещал тебе избавление от страданий, и ты его получишь…

– Не…

Крик немца оборвал клинок, вошедший точно в солнечное сплетение. Не отрывая взгляда от стремительно тухнущих глаз корректировщика, я вырвал окровавленное лезвие из его плоти и тщательно обтер об одежду убитого. После хладнокровной расправы я невольно испугался собственной кровожадности; выпрямившись, подошёл к окну, желая немного прийти в себя, и широко улыбнулся: под прикрытием огня бойцов, уже сместившихся к башне, через проходные завода к нам бежали бойцы Лопатина и расчёт бронебойщиков. Второе ПТРД стрелки также прихватили с собой. А позади занятого остатками штурмовых групп опорного пункта уже разворачивался резерв батальона, стремясь как можно быстрее развить наш успех. Я поспешил к Токаеву и, только выходя из помещения, понял, что зуммер так и не смолк…

– Ну что там, где батарея?

Осетин молча указал направление, и я тут же разглядел три минометных расчёта, вынужденно прекративших огонь.

– Давай быстрее пулемёт, пока не прочухали что к чему!

Тотрадз спешно протянул машингевер, все же озадаченно спросив:

– Может, лучше со станка?

– Нет времени его перетаскивать и ставить! Да и расстояние смешное, всего двести метров. Лучше принеси ленты! – Уже в спину кинувшегося исполнять поручение бойца я добавил: – И к нам гости, Лопатин со стрелками! Смотри, не шмальни по ним сгоряча! Проверь ещё ППД. Если патронов в достатке и диски есть, возьми его, скоро придётся вдоволь пострелять…

Сам поудобнее размещаю дырчатый кожух МГ-34 в выбитой ещё первым гранатным взрывом раме – все равно сошки здесь надежно не закрепить. В пристегнутой к пулемёту ленте навскидку осталось чуть более шестидесяти патронов. По привычке германских пулемётчиков, каждый пятый – трассирующий. Один раз крепко вмазать мне хватит…

Трассеры первой короткой очереди – всего в десять пуль – ложатся чуть левее ближнего ко мне расчёта. Но я тут же корректирую прицел и ещё двумя гашу пару вражеских минометчиков – один попытался убежать, вскочив и бодро рванув в сторону. Трассеры МГ-34 уткнулись в спину фрица, бросив его на живот… Следующая очередь ушла к двум шустрым немчикам, уже подхватившим свой малый «самовар» и попытавшимся рвануть с ним за угол ближнего к ним ангара. Веер пуль перехлестнул тела обоих, когда до укрытия оставалась всего пара метров… Третий расчёт, правда, сумел отступить. Остаток ленты я высадил по валяющимся на земле минометам, надеясь хоть что-то в них повредить. Между тем справа отчётливо послышался звук приближающихся моторов тяжёлых боевых машин – чую, не соврал корректировщик о контратаке под прикрытием «штуг». Значит, скоро здесь будет очень жарко…

Глава 17

6 июля 1942 года, 12 часов 21 минута.

Район завода СК-2, г. Воронеж.

41-й пограничный полк 10-й стрелковой дивизии НКВД

– Значит так, бойцы, с минуты на минуту начнётся немецкая контратака, силами до роты «зольдат» при поддержке бронетехники. Фрицы однозначно сомнут наших на опорном пункте, разве что политрук уже успел привести остатки роты. Но даже так им придётся несладко, если до позиции докатят «штуги» и в упор расстреляют окопы. Тогда и поддержка батальона ничего не даст, и все потери окажутся напрасны. А вот у нас есть шанс связать фрицев боем и продержаться до подхода подкрепления, нанеся врагу максимальный урон. Ну что, готовы сломать хребет фашистской сволочи?!

Последние мои слова, произнесенные с абсолютной уверенностью в успехе предприятия, взбодрили бойцов, на лицах которых появились неуверенные улыбки. На самом деле подобной уверенности у меня самого нет, зато есть реальный шанс задержать фрицев и нанести им максимальный урон. И этим шансом мы просто обязаны воспользоваться!

– Тогда действуем следующим образом: рядовые Аксёнов и Токаев, ваша задача – занять первую лестничную площадку и держать вход в башню. Телами немцев можете забаррикодировать проход на лестницу, соберите все патроны к нашим и трофейным автоматам, если найдёте – гранаты. Когда немцы пустят в ход свои «колотушки», укройтесь за пролётом лестницы, он прикроет от взрывов. Держитесь столько, сколько сможете, но не дайте немцам войти!

Бойцы синхронно кивнули, одновременно сбледнув с лица от осознания сложности поставленной перед ними задачи. Но что поделать, бой нам предстоит жёсткий, лёгких задач не будет ни у кого.

– Раз поняли – выполнять. И с Богом!

Парни молча кинулись собирать патроны и набивать диски с рожками. Я же встретился глазами с улыбающимся Тимуром Ломидзе, держащим на плече МГ-34, и сухо спросил:

– Где «дегтярёв»?

Улыбка медленно сползла с лица грузина.

– Товарищ старший лейтенант, так патроны кончились! Я за немецким пулемётом и побежал – даже осколками мины зацепило! А потом мы с Ромой уже к башне бежали, «огурцами» ведь фрицы забросали!

Действительно, рука у бойца перебинтована, щеку украшает длинный, довольно глубокий порез. Да и молодец грузин, чего уж там, неплохо себя проявил в бою, но немного подрезать ему крылья все же стоит, а то совсем дурить начнет.

– То есть ты оставил вверенное лично тебе и расчёту оружие на поле боя? Необходимо объяснять, чем это грозит?!

Ломидзе стремительно побледнел. В мирное время в армии могли жёстко наказать за утерю одного патрона, а утрата пулемёта квалифицировалась бы как ЧП хрен знает какого масштаба. Видимо, сейчас Тимур вспомнил об этом, а я поспешил добить:

– Кроме того, очень странно слышать от второго номера пулемётного расчёта о том, что в дисках закончились патроны. Мне напомнить, в чью обязанность в расчете входит задача их своевременно набивать?

Парень совсем стушевался, я же принялся чеканить ледяным голосом:

– Утрача боевого оружия – это серьёзное преступление, товарищ боец! Вину искупите в бою. Трофейный пулемёт проверить на готовность к бою, занять позицию на первом ярусе у окна, расположенного по направлению к заводским воротам. Задача – истребить как можно больше фашистов и не дать им подойди к входу в обороняемое нами здание. Вопросы?

Грузин напряжённо рявкнул в ответ:

– Никак нет!

– Плохо, что нет. Я имею в виду вопросы про устройство пулемёта, боепитание, заправку лент. Оружие вы подобрали, а тубус со сменными стволами оставили… Короче, если возникнут вопросы по оружию, поднимешься ко мне, расскажу.

Конец фразы я закончил уже нормальным, спокойным голосом, развернувшись к паре своих пулемётчиков, присоединившихся к стрелкам Лопатина.

– Вас за то, что оставили «максим», корить не буду… Как плечо, Гриша?

Григорий белозубо улыбнулся:

– Да вроде неплохо, товарищ старший лейтенант!

Я усмехнулся в ответ:

– Тогда побудешь у Георгия вторым номером?

– Так точно!

– Хорошо. Тогда слушайте, товарищи Антюфеев и Беридзе, боевой приказ: берете трофейный пулемёт, захваченный мной в башне, – вон он, в углу стоит – и вместе с Тимуром спускаете вниз ящик с лентами к МГ. Там поделитесь поровну. Ваше окно – одно из смотрящих в заводской двор. Займите помещение напротив Ломидзе, ближе к лестнице – если что, поможете удержать её от прорывающихся немцев. Но!.. Огонь открываем только после того, как бронебойщики обезвредят немецкие самоходки. В крайнем случае, если немцы подойдут слишком близко. Это понятно?

– Так точно!

– Если припрет, то поднимайтесь на крышу, все вместе… Владимир, – это я уже к старшему «снайперской» группы обращаюсь, – стрелков у нас пять человек вместе с тобой. Дай мне наименее точного, с остальными располагайтесь у окон второго и третьего ярусов. Пока у тех, что смотрят во двор. Выбивайте пулеметные расчёты фрицев, их командиров. Но, опять же, только после выхода из строя бронетехники. Потом будете маневрировать к окнам с той стороны. Кого дашь?

После недолгого колебания Лопатин ответил:

– Мамедов, останешься с товарищем старшим лейтенантом.

Долговязый грузин вспыхнул, но негодование сдержал. Оценив выбор сержанта, я обратился к бойцу:

– Тимур, тебе оказана честь сформировать со мной расчет ПТР. Будешь патроны подавать и прикроешь если что, из СВТ.

Лицо интеллигентного парня прояснилось, а я между тем обратился к единственному уцелевшему расчёту бронебоев:

– Бойцы, наша с вами задача самая сложная и ответственная: вывести самоходки из строя. Она выполнима: поднявшись на крышу, мы сможем держать под огнём всю прилегающую территорию, стреляя сверху вниз. Напомню, что толщина брони «штуг» сверху составляет всего десять-восемнадцать миллиметров. А судя по звукам моторов, дистанция боя, когда самоходки покажутся в заводском дворе, не превысит триста метров. Заявленная бронепробиваемость ПТРД на этой дистанции вполне достаточна… Но!.. Позади боевой рубки находится моторное отделение, его прикрывают стальные жалюзи и тонкие броневые листы. Предлагаю бить по ним бронебойно-зажигательными, есть шанс сжечь самоходки к хренам собачьим!

Иван Родин, такой же долговязый, как и Тимур Мамедов, крепкий жилистый колхозник, успел отслужить срочную до войны. А немного повоевав в стрелковой части под Смоленском и отлежавшись в госпитале, стал одним из первых бойцов, освоивших систему ПТРД. В приданной нашему полку роте бронебойщиков его расчёт считался одним из самых опытных, и свою репутацию Иван Родин подтвердил в первом же бою на Песчанке, зарядив точно в борт «хорьха». Сейчас по-крестьянски обстоятельный мужик согласно кивнул в ответ на мои слова, густо пробасив:

– Вмажем фрицам как следует, товарищ старший лейтенант!

– Ну вот и славно. Все, пора подниматься, немцы нас дожидаться не станут.

По очереди взобравшись наверх по технической лестнице и подав через чердачный люк оба ПТРД (хорошо хоть, высоты потолков хватило их поднять!), мы оказались на крыше, имеющей, к моему вящему удовлетворению, невысокий кирпичный парапет. А вот тот факт, что фрицы уже приближаются к зданию тремя штурмовыми группами по отделению в каждом, меня крепко огорчил. Внутренне я обругал себя последними словами: приказал бы корректировщику навести мины на пустой участок по периметру, где на деле нет атакующих, глядишь, фрицы и сейчас не знали бы, что мы заняли башню! Но моторы шумят уже совсем рядом, значит, «штуги» по явятся в поле зрения в ближайшие пару минут.

– Подержи ствол ПТРД. Только крепко!

Тимур послушно вцепился в ствол противотанкового ружья, а я достал бинт и массивную оптическую трубку, скрученную с германского пулемётного прицела MGZ34, установленного на станке. Мне повезло: очередь «максима» не разбила линзы, а сама трубка довольно легко отсоединяется от прицела. Я решил туго примотать её бинтом к стволу ПТРД рядом со штатным прицелом, понимая, впрочем, что после первого же выстрела импровизированный оптический прицел уйдёт в сторону. И все же я решил попробовать пойти стопами капитана армии США Уильяма Брофи, в ходе войны в Корее переоборудовавшего трофейное ПТРД в штурмовую винтовку, оснащенную оптикой. Хотя, говорят, подобные усовершенствования пытались внести и немцы, а может быть, и наши бойцы… Главное, примотать оптическую трубку покрепче да пожестче!

Фрицам остаётся где-то сто метров до башни, когда на открытую площадку перед заводским ограждением, лязгая гусеницами, выкатили обе самоходки, за которыми держались основные силы гансов. Между прочим, «штуги» нового поколения, с опасной для советских танков длинноствольной пушкой и усиленной бронёй! А развёрнуты они к нам бортами, которые, впрочем, из бронебойных ружей не прошибить на дистанции в триста метров. На таком расстоянии тридцать пять миллиметров брони наши патроны возьмут только под прямым углом, а сверху-вниз срикошетят…

– Огонь по готовности!!

Секунд пять уходит на то, чтобы скорректировать позицию, ещё секунда – чтобы поймать в полукрест прицела стальные жалюзи над моторным отделением. Их хорошо видно в трехкратную цейсовскую оптику… Прикинув отставание штатного прицела от ствола ПТРД, беру упреждение – сантиметров на пять левее – и мягко тяну за спуск.

Выстрел!

Как бы крепко я ни пытался упереть приклад бронебойного ружья в плечо, отдача шибанула с огромной силой, выплюнув из практически полутораметрового ствола патрон калибра четырнадцать с половиной миллиметров. Упор для щеки долбанул по лицу не хуже, чем мои спарринг-партнеры на тренировках, буквально оглушив на пару секунд! Хорошо хоть, из-за лёгкой контузии грохот выстрела показался не столь оглушающим… Бронебойно-зажигательная пуля Б-32 врезалась не в жалюзи, а в броневой лист и, кажется, даже пробила его, однако никаких видимых повреждений самоходке не нанесла. Собственно, «штуга» продолжила движение, даже не затормозив. Не преуспел своим выстрелом и Иван Родин… Однако с первым залпом ПТРД зарычал МГ-34 Георгия Беридзе, а парой секунд спустя к нему присоединился машингевер Тимура Ломидзе. Следом застучали частые выстрелы СВТ «снайперов» Лопатина, все вместе тормозя штурмовые группы фрицев, уже пошедших на рывок…

Но все это я отмечаю лишь краем сознания, рывком подав рукоять затвора назад и открыв казенник ружья; из нижнего окна ствольной коробки вылетела стреляная гильза:

– Патрон!!!

Излишне суетящийся Мамедов все же сумел довольно шустро вставить патрон в патронник, после чего я подал затвор назад и тут же его закрыл, опустив до упора вправо рукоять затвора. Приникнув к оптике, с удивлением отмечаю, что трубка визуально даже не сдвинулась с места – видать, хорошо примотал! Скорректировав прицел, я в этот раз решил ударить собственно по броневым листам, защищающим моторное отделение. Положив указательный палец на спусковой крючок, мягко тяну его на выдохе…

Выстрел!

Вновь сумасшедшая отдача долбанула, словно жёсткий боксёрский джеб. Попадание! Над моторным отделением самоходки появился лёгкий дымок, машина чуть дернулась в движении и круто развернулась к башне. Её примеру последовала вторая самоходка…

– Твою же ж…!!!

Лихорадочно нашариваю в гранатном подсумке один из двух усиленных патронов БС-41, с металлокерамическим сердечником из карбида вольфрама. Эти патроны выдаются бронебойщикам поштучно, под роспись, с задачей использовать в самом крайнем случае. Мой крайний случай только что настал… Открыв затвор, лихорадочно вставляю в казенник усиленный патрон (его я даже не доверил второму номеру!) и тут же закрываю, ловя в прицел тонкую крышку боевой рубки «штуги». Если я возьму прицел правильно, то могу попасть в боеукладку. Если…

– Господи, помоги!

Выстрел!

Здание содрогнулось от практически синхронного попадания в довольно слабую кирпичную кладку двух осколочных снарядов калибра семьдесят пять миллиметров – штурмовые орудия немцев выстрелили залпом, ударив на уровне первого яруса. Во все стороны полетели осколки кирпичей, но, кажется, стену первые выстрелы «штуг» все же не пробили. Ничего, сейчас бронебойными перезарядят, проломят кладку, а в брешь закатят пару осколочно-фугасных – и все, хана и пулеметчикам, и защитникам лестницы, если не сумеют вовремя подняться…

Усиленная бронебойно-зажигательная пуля БС-41, разработанная по принципу подкалиберного снаряда, пробила крышку рубки «моей» самоходки, но никакого видимого результата это попадание не имело. Однако, выстрелив одновременно со мной, самоходка как-то странно дернулась в сторону, вновь подставив кусок борта. Возможно, я все же достал кого-то из экипажа (учитывая скученность фрицев в рубке, вполне возможный вариант), и механик-водитель растерялся, занервничал, допустил ошибку… А может, пуля ранила самого механа, срикошетив от внутренних, более толстых броневых стенок. И, скорее всего, не его одного!

– Патрон!!!

Решив не рисковать – ведь простые пули уже брали крышку моторного отделения, а скорость сейчас важнее, – я дожидаюсь, пока Мамедов загонит патрон в патронник, после чего закрываю затвор и приникаю к прицелу. Оптическую трубку немного разболтало, и все же я целюсь сквозь неё, пытаясь интуитивно выбрать наиболее уязвимую область и угадать требуемое упреждение…

Выстрел!

Самоходка начала движение за секунду до того, как я потянул за спуск, и все же бронебойно-зажигательный патрон в очередной раз проломил относительно тонкую броню крышки моторного отделения. Струйка дыма над ним тотчас стала более густой и поменяла цвет на жирно-чёрный, а вслед за дымом сквозь жалюзи выбился и язычок пламени.

– Есть!

Я едва не прикусил язык, когда в стенку башни врезалась сверкнувшая на солнце бронебойная болванка, выпущенная второй «штугой». Всё же оптика на дистанции в триста метров даёт мне значительное преимущество, а вот расчёт Родина пока так и не смог нанести своей самоходке значительных повреждений… Экипаж в ней оказался ушлым, после выстрела начав шустро пятиться назад, задним ходом. Понимают фрицы, что огонь ведётся с крыши, которую «штуге» не достать из-за малого угла вертикальной наводки орудия. С трёхсот метров не достать. А вот если отъехать подальше, то наши патроны уже не причинят ей вреда. Зато вот враг вполне сможет закатить точный снаряд хоть с километровой дистанции… За километр двадцати градусов вертикальной наводки пушки может и хватить, чтобы выстрел самоходки достал крышу здания!

– Патрон!

Спешно перезаряжаем бронебойное ружьё, и тут же я жму на спуск, уже не обращая внимания на чувствительные удары упора щеки при выстреле. Но в этот раз пуля моего ПТРД срикошетила от броневого листа крышки рубки, чиркнув по ней и высеча искру, словно спичка… Зараза, очень быстро они пятятся назад, слишком быстро!

– Тимур, держи ствол, нужно перемотать прицел!

В последний раз я даже не пытался смотреть в накренившуюся оптическую трубку, болтающуюся на бинтах, и целился с помощью штатного прицела, вынесенного слева от ствола. Теперь же, сцепив зубы и не в силах думать о чем-то, кроме самоходки, я в диком напряжении перематываю трубку, чтобы сделать хотя бы один-два точных выстрела. Хотя бы один-два до того, как «штуга» остановится и всадит очередной снаряд в брешь в стене!

Я не успел. Сделав короткую остановку и выстрелив, самоходка вновь подалась назад, а осколочный снаряд взорвался на первом ярусе внутри здания. Но когда «штуга» вновь тронулась с места, оптика была готова к очередному выстрелу, и, поймав в полукрест прицела смотровую щель механика-водителя, я потянул за спуск, взяв необходимое упреждение.

Германское штурмовое орудие дернулось и замерло на месте.

– Патрон!

Тимур вставляет очередной Б-32 в патронник, пока я целюсь в смотровую щель заряжающего, располагающуюся слева от меня (спасибо послезнанию!). Закрыв затвор, тут же произвожу выстрел, каким-то шестым чувством уловив, что не промахнусь, что фрицы не закрывали триплексы броневыми заслонками…

Есть попадание!

Наспех перемотанная оптическая трубка вновь разболталась, но даже снайперски точный выстрел по триплексу наводчика не факт, что сумеет его зацепить. Ибо наводчик, скорее всего, приник к оптике панорамного прицела орудия.

Но пока я колеблюсь с извечным вопросом «что делать?», правый от меня люк рубки раскрылся и наружу начал спешно выбираться уцелевший артиллерист. Взять прицел и точно выстрелить без оптики на четыреста с лишком метров я не успеваю, но немца это не спасло… Внутри машины неожиданно и мощно грохнуло, расперев рубку, а тело последнего члена экипажа исчезло в столбе пламени, ударившего из открытого люка. Довоевался самоходчик! Все же последний мой выстрел был самым удачным: зацепила-таки боеукладку срикошетившая внутри бронебойно-зажигательная пуля! И сейчас четыре десятка немецких снарядов сдетонировали на моих глазах…

Распластавшись на крыше рядом с ружьём и немного переведя дух, я с радостью различаю, что с нижнего яруса в сторону немчуры по-прежнему рычат трофейные машингеверы, а от входа грохочат советские автоматы, не давая гансам войти в здание. Значит, не накрыла самоходка моих ребят, похоже, снаряд взорвался дальше по коридору!

Облегченно выдохнув, я посмотрел в сторону опорного пункта и не смог сдержать тихого, усталого «ура»: сквозь проходные внутрь заводского периметра уже втягиваются оставшиеся штурмовики, объединившись с основными силами роты. А батальонный резерв уже беспрепятственно втягивается в проходы в проволочных заграждениях, им до нас всего ничего осталось!

Выходит, отбились…

Глава 18

9 июля 1942 года, 1 час 12 минут.

Река Воронеж, район Чернавского моста.

Диверсионно-штурмовая группа старшего лейтенанта Самсонова

Мерно, едва слышно скрипят весла в уключинах, на совесть смазанных. Затаили дыхание бойцы, со страхом смотрящие на занятый немцами берег. Оно и мне как-то не по себе, сейчас запустят гансы «люстру» правее моста, разглядят лодки да накроют нас прицельным огнем МГ, невзирая на подготовленный маскарад. А между тем все мои бойцы одеты в чистые трофейные кители фрицев, сапоги, массивные германские каски, даже гранатные и магазинные подсумки развешены на ремнях строго согласно уставу; плюс все бойцы разучили со мной несколько дежурных фраз на немецком. И в этот раз в моей группе из двенадцати человек нет ни одного грузина, осетина или армянина, только братья-славяне. Может, горячие кавказские парни с ярко выраженными национальными чертами лица и воюют в составе специализированных подразделений СС (я точно слышал о заброшенных в Чечню диверсантах из числа местных), но вряд ли подобных типажей можно встретить в кадровых частях вермахта… В подтверждение легенды на дне лодки распластался «связанный» (веревки просто обплели запястья младшего сержанта) Коля Вершинин, близкий мне по комплекции и потому облаченный в мою же форму старшего лейтенанта. Даже его «трофейное» вооружение – ППШ с заботливо снаряженными дисками, четыре «лимонки», ТТ с двумя запасными обоймами и финка – прихватили с собой, разместив на дне лодки, так же как и «трофейное» ПТРД с кустарно прикрепленной на кронштейн штатного прицела оптической трубкой. «Вундервафля» Советов, ага…

Тонкая полоска месяца дает совсем слабое освещение, но все же внимательный взгляд наблюдателя может заметить две лодки, двигающиеся параллельно друг другу уже на середине довольно широкой реки. Мой план строился на том, что фрицы запускают осветительные ракеты ближе к мосту, и если массовую переправу они заметят однозначно, то две невысокие утлые лодочки, может, и не разглядят. А уже на берегу я со своим знанием немецкого смогу затереть о возвращении разведгрупп – по крайней мере до того момента, когда мы окажемся к врагам достаточно близко, чтобы пустить в ход клинки. В общем-то, не самый плохой план, в целесообразности которого я с таким трудом сумел убедить комполка всего несколько часов назад…

– Я тебе уже все сказал, старший лейтенант! Нет!!

– Товарищ майор, с заводом же получилось!

– А ты слова полкового комиссара уже забыл?! Лисин тебя под трибунал за неповиновение приказу отдать хотел! Это тебе не екатерининские времена, сейчас и победителей при случае судят!

Тут Митрофан Иванович Васильченко прав, ничего не скажешь: толстый, словно боров, комиссар с узкой щелочкой заплывших жиром глаз орал на меня так, что я всерьез обнадежился на скорый инсульт у Лисина. Аж жилы на лбу надулись, голос сорвался, а вот апоплексического удара я так и не дождался, к собственному вящему сожалению. Если же свести речь полкового комиссара к общему знаменателю, избавив ее от угроз, мата, оскорблений, то смысл ее сводится к тому, что начинать атаку я должен был со всеми, всей ротой. И точка. Никакого логического обоснования, никакого понимания того, почему я сделал так или иначе, никакой скидки, что рота понесла меньшие потери относительно других подразделений, даже несмотря на то что первой пробила оборону врага и обеспечила успех батальона, – ничего. Поначалу все происходящее казалось мне каким-то неадекватным фарсом, но в какой-то момент до меня дошло, что боров всерьез считает успех моего подразделения серьезнейшим нарушением… Впрочем, именно тогда за меня вступился Васильченко, но нарвался на неожиданно грубый ответ – Лисин даже пообещал накатать на него то ли рапорт, то ли жалобу начальнику гарнизона подполковнику Дюльбину. И ведь настучал же, уродец! А тупой как пробка Дюльбин, не имеющий ни достаточного боевого опыта, ни образования, ни знаний, поставленный начальником гарнизона Воронежа потому, что относительно других командиров полков был старше по званию, своего полкового комиссара выслушал с большим вниманием. Как итог, вчера в 20:00 два батальона полка начали перебрасывать к Чернавскому мосту, за которым уже закрепились фрицы, а завершение развёртывания было запланировано на 00:00. После чего в 2:30 мы, по замыслу командования, должны лихой ночной атакой сбить прочно закрепившихся на мосту германцев…

– Да плевать мне на любые суды, товарищ майор, нас посылают на штурм занятого немцами берега плотной массой пехоты, которую на узком пространстве моста длиной в полтора километра перебьют к хренам собачьим из пулеметов и минометов! Угробят людей, и все, и вы ничего не поделаете!

Лицо Митрофана Ивановича окаменело:

– Свой полк гробить я не дам!

– А кто вас будет спрашивать?! Нам уже дали боевой приказ, выделив на подготовку ночной атаки всего пару часов! И мы вынуждены выполнить его при любом раскладе. А чтобы успокоить вашу совесть, нам пообещали придать танки, провести артиллерийский налет, обстрелять весь восточный берег из гвардейских минометов! Только в итоге в атаку бросят лишь пехоту, а чтобы удар «посильнее» получился, заставят людей в «ударный» кулак сбить, который фрицы из машингеверов на ноль помножат, а вы… А вы живите с этим, если сможете.

Самое ужасное, что в реальной истории так оно и получилось. Оба батальона немцы уничтожили ливневым огнем в упор, положив большую часть личного состава, от 41-го полка в тот день на противоположный берег сумело прорваться до роты бойцов – всего. То есть одна девятая штурмующих… И да, Митрофан Иванович с этим жить не смог, покончив жизнь самоубийством. В предсмертной записке он объяснил причины потерь и прямо обвинил Дюльбина, Лисина и начальника штаба гарнизона Глебова в гибели людей и прямом предательстве. Записке ходу не дали, а смерть командира полка майора Васильченко объяснили бойцам как смерть в бою от случайной пули. В который раз спасибо послезнанию… И да, своим приказом начальник гарнизона действительно выделил всего два с половиной часа между развёртыванием (которое по факту заняло больше времени, чем предполагал этот самый приказ) и самой атакой. Так что подготовиться к бою комполка в реальной истории никто не дал.

Командир смотрит на меня тяжелым, давящим взглядом, но я не отвожу глаз, понимая, что обязан убедить его, если хочу избежать заклания на мосту. Не меньше минуты длится поединок взглядов, невозможный в другой ситуации – командир роты оспаривает решения командира полка, подумать только! Но Митрофан Иванович и сам понимает, и чует, что ситуация может обернуться катастрофой, а потому колеблется. Кроме того, его, как профессионального военного, мой прорыв на завод весьма впечатлил. В конце концов, он обращается ко мне усталым, надломленным голосом:

– Что ты предлагаешь?

Я тут же принялся охотно просвещать майора:

– Предлагаю переправить на тот берег небольшую, но в достаточной степени оснащенную огневыми средствами группу, способную в ключевой момент боя ударить фрицам в тыл. Два пулеметных расчёта, расчёт ПТР, стрелки с СВТ – немцы любят использовать их в качестве трофейных, так что вопросов возникнуть не должно. К слову, мы ведь захватили в бою на заводе трофейный миномет калибра пятьдесят миллиметров, запас снарядов к нему. Если вы дадите мне бойцов в минометный расчет, то в целом у меня получится крепкий кулак, способный в ключевой момент переломить ход боя. С пленных снимем кители, возьмем трофейное обмундирование… Маскарад может и должен сработать! На двух лодках переправимся часа за полтора до начала штурма, в стороне от моста, где постов поменьше, если что – представимся разведгруппой, захватившей языка. У меня с немецким все в порядке. Займем строение поближе к мосту – даже если нас раскроют раньше, чем начнется атака, сумеем хотя бы оттянуть часть германских сил на себя. Но лучше, конечно, не раскрываться… В любом случае, это наш единственный шанс захватить мост без огромных потерь. К слову, я бы очень просил вас, Митрофан Иванович, пустить вперед не массу людей, где убитых все равно будет много больше даже в случае нашего успеха, а несколько штурмовых групп по типу тех, которые я создал перед штурмом завода. Причем желательно, чтобы на освещенных «люстрами» участках они ползли по-пластунски и замирали в момент запуска ракет. На эту роль лучше всего подойдут разведчики. А вот когда случится перелом в ходе боя, тогда уже стоит бросить в атаку и основные силы полка.

Васильченко крепко задумался. Гибким умом преподавателя военного училища он понимает правоту моего плана, но в то же время командир полка загнан в жесткие рамки – ему могут простить какие угодно потери бойцов, но крайне строго спросят за любую самодеятельность. А вдруг я с группой не удар готовлю по фрицам, а собираюсь сдаться, продаться врагу, позорно бежать и заодно предупредить о будущей атаке?! Она же, по замыслу начальника гарнизона, «обречена» на успех, раз ночная – главное не бряцать оружием, не разговаривать, подойти поближе к спящим немцам, а там уж на рывок и в штыки… Забыл подполковник, что дозорные посты фрицев регулярно запускают осветительные ракеты! Зато, если угробить девяносто процентов личного состава под пулеметами, бездумно и безжалостно отправив их на верную смерть в лобовую атаку по узкому, пристрелянному мосту, – это ничего, это значит «крепко воюет командир»… Зажравшиеся, тупые твари! Впрочем, комполка у нас не такой, раз в реальности застрелился, видя происходящее… Но вместо ожидаемого согласия майор неожиданно огорошил меня вопросом:

– Ну, хорошо, а откуда у тебя плавсредства на преодоление реки? Начштаба даже доски к переправе не заготовил. А тут вдруг лодки…

Не моргнув и глазом, а в душе обрадовавшись тому, что майор перешел непосредственно к обсуждению плана, я сказал правду:

– А мы когда еще на Песчанке стояли, две лодки, что немцы использовали для переправы и какие пулями не побило, спрятали под берегом. Сейчас я за ними отправил отделение бойцов.

После небольшой паузы Васильченко согласно кивнул:

– Хорошо. Действуй, а я пущу по мосту разведчиков и штурмовые группы твоей роты. Бойцы у тебя уже опытные, воевать научились. А зная, что на том берегу командир сражается, лучше драться будут.

Решение комполка пришлось мне не по душе, но в логике отказать майору нельзя.

– Митрофан Иванович, но вы хотя бы еще пять-шесть групп с пулеметчиками дайте, да бронебоев несколько расчетов. И минометами поддержите…

Васильченко резко хлопнул рукой по столу.

– Ша! Ты, старший лейтенант, орел, но воевать меня не учи!

Я усмехнулся, заметив тень улыбки в уголках губ командира, и неожиданно для него задал необычный вопрос:

– А все-таки – награда для победителя будет?

Митрофан Иванович улыбнулся уже шире.

– А как же! Я тебя и за последнюю схватку за завод представил к «Красной Звезде», а если мост возьмем, представление можно будет и на «Отечественную войну» исправить, глядишь, первым в полку получишь!

Прервав удивленно посмотревшего на меня командира жестом руки, я ответил:

– Товарищ майор, да не нужны мне ордена, не за них воюю. У вас ведь сейчас уже все командиры обстрелянные, отпустите меня в Сталинград.

Васильченко аж почернел с лица:

– Да ты что, старший лейтенант, в своем уме? Таких командиров, как ты, у меня нет! И на роту твою ставить, считай, некого!

Я только мотнул головой.

– Предчувствие у меня, товарищ майор. Сегодня-завтра еще выживу, а потом… Не увижу жену еще раз, никогда не увижу. Правда. Я ведь и так ко льву в пасть лезу, считай, весь полк выручу, если все получится… Мне хотя бы командировку там или по ранению…

Комполка остро посмотрел мне в глаза.

– А какое такое у тебя ранение?

Мне не пришлось даже играть удивление и негодование.

– Так вся спина осколками мелкими посечена от мины, товарищ майор! Пока вроде нормально заживает, так ведь в любой же момент воспалиться может!

На самом деле это вряд ли – благодаря пенициллину. Но Васильченко это знать ведь необязательно… К слову, взгляд майора как-то разом поскучнел, потух.

– Ничего не могу обещать, Самсонов. Воюй, там видно будет.

От несправедливости и обиды у меня перехватило горло, но ненужные сейчас слова я сдержал. Да и что там – прав Митрофан Иванович, прав. На его месте самого результативного ротного в разгар боев отпускать просто преступно, попробуй объясни руководству рапорт на перевод из воюющей части! Значит, остается финт с «ранением» или, как говорят в армии, самострел. Как уберечься от раскрытия и последующего трибунала, я примерно знаю, но прежде необходимо выжить в бою за мост…

Вот она, середина, не побоюсь этого слова, широченной реки. Периодически взлетают над мостом немецкие «люстры», но мы не попадаем в границы их света – и, пожалуй, это единственное, что оживляет буквально мертвый пейзаж… Слишком тихо на реке, слишком темно, ни одного огонька что на том, что на этом берегу, а многие дома зияют разбитыми окнами, что только усиливает ощущение заброшенности…

Не могу избавиться от чувства, что плыву через реку Стикс, а безмолвно гребущие бойцы – это паромщик Харон с его безымянными помощниками… До того все кажется неестественным и жутковатым.

И что самое гадкое, для кого-то из моих бойцов эта переправа в буквальном смысле разделит жизнь на «до» и «после», став порталом в ледяные объятия смерти. Вряд ли возможно будет сохранить всех, когда немцы разберутся, сколь малые силы атаковали их с тыла… А если подкрепление не поспеет вовремя, если бойцы полка не сумеют пробиться с нашей помощью, то мы все здесь обречены.

На хрен, на хрен такие мысли…

Чтобы хоть как-то отвлечь себя, беру в руки трофейный карабин «маузер» с очередной немецкой «вундервафлей» – ружейным гранатометом. За «вундервафлю», конечно, шучу – как-никак, с «ручной мортиркой» конструкции Дьяконова воевали и в РККА, правда, особой любви военных она не снискала. Ну а немецкий карабин с тридцатимиллиметровым гранатометом мне еще только предстоит обкатать в бою. И все же меня привлекло оружие, способное послать гранату на дистанцию в двести пятьдесят метров и пробить броню легкой бронетехники противотанковой гранатой. В условиях ночного боя оно может стать не самым плохим подспорьем для уничтожения пулеметных расчетов немцев!

А берег медленно, но верно приближается – и с каждым пройденным по воде метром растут и ощущение тревоги, и легкий мандраж перед схваткой. Вновь на ум приходят слова молитв, которыми я глушу свой страх в надежде вручить свою судьбу милосердным Высшим Силам.

– Господи, помоги… Господи, спаси…

Божья ли это была помощь (я-то уверен, что без вмешательства Небесных Сил не обошлось), или же нам просто повезло, или две невысокие лодки, следующие на довольно приличном расстоянии друг от друга, были действительно незаметны при свете крохотного месяца, но мы причалили к противоположному берегу без последствий из разряда бьющих навстречу пулеметных очередей. Однако, аккуратно ступив на землю, я тут же подал товарищам знак «не шуметь», после чего мы очень бережно, практически бесшумно втащили лодку на берег.

Некоторое время мы просто лежим у кромки воды, прислушиваясь в надежде услышать или даже почувствовать присутствие врага, а заодно дожидаясь товарищей. Вглядываясь в темноту ночи, я все же сумел разглядеть, когда чуть более черный, продолговатый силуэт второй лодки коснулся берега метрах в ста пятидесяти правее нас, и в этот же миг на некотором удалении слева послышались шаги, а после – приглушенный голос на немецком.

Часовые или разводящий караула. Чтоб их…

Глава 19

9 июля 1942 года, 1 час 37 минут.

Район Чернавского моста, г. Воронеж.

Диверсионно-штурмовая группа старшего лейтенанта Самсонова

Эх, если бы у меня был наган с «брамитом»! А так придется использовать самодельный тканевый глушитель, с помощью которого я снимал немецкий пост еще у дотов в прошлом «погружении».

– Всем тихо! Действовать буду сам!

Мой напряженный шепот в буквально мертвой тишине раздается словно крик – я даже испуганно замер, отчаянно вслушиваясь в приближающиеся шаги. Если фрицы что-то услышат, начнут напрягаться, то закономерно успеют поднять тревогу при попытке их атаковать, и тогда моя миссия будет провалена на фазе старта. Причем отступить на лодках уже не факт что получится, скорее наоборот: запустят «люстры» над рекой да переколошматят нас на переправе из машингеверов!

Но нет, гансы ничего не услышали – скорее всего, шепот мне только показался громким. Это хорошо, это значит, у нас есть шансы… Главное, чтобы ребята на второй лодке не проявили себя раньше времени.

Чтобы предупредить остальных, я использую зажигалку, прикрыв пламя от приближающихся по правой стороне немцев корпусом и дважды закрыв его рукой – заранее обговоренный сигнал «затихли, фрицы рядом». После чего мне остается только ждать, когда разводящий караула пройдет мимо…

Немец не один – впрочем, я и так это знал. Спокойно разговаривая, камрады неспешно проследовали на расстоянии метров ста пятидесяти от нашей лежки; один из гансов аккуратно чиркнул зажигалкой, раскурив сигарету, и тут же спрятал ее в кулак. Короткого мгновения, когда был заметен огонек, оказалось достаточно, чтобы определить расстояние до противника. Немного покумекав, я отложил пистолет в сторону: бросаться преследовать немчуру сейчас – это по-глупому рисковать обнаружить себя, на такой дистанции приблизиться неслышно не выйдет. А так прошли мимо, да и ладно, лишь бы моих ребяток у второй лодки не обнаружили…

Тягостно текут мгновения бездействия, в очередной раз демонстрируя, насколько разным может быть восприятие времени. По часам прошло минут пять от силы, а кажется – не меньше получаса лежим, ждем, когда фрицы удалятся на достаточное расстояние… Но вот, кажется, ушли. И судя по тому, что напротив нас остановки разводящий караула (правда, если это был он) не делал и ни с кем не общался, постов напротив места нашей высадки не наблюдается.

Вновь подаю знак зажигалкой, закрыв огонек один раз. Это значит «путь свободен, идите к нам». Заранее проинструктированные бойцы, снаряжение которых я проверил перед выходом, заставив попрыгать (по итогам дополнительного подгона амуниции ни у кого ничего уже не звякало), передвигаются быстро, молча и практически бесшумно… Вначале перебежали пулеметчики: с лучшей стороны зарекомендовавший себя в последнем бою Гриша Антюфеев, чья рана оказалась не столь критичной, что позволило бойцу остаться в строю. А вместо Георгия в расчет вторым номером напросился Серега Шитюк, со своей крестьянской основательностью очень тщательно разобравшийся с устройством трофейного МГ-34.

Следом пошли минометчики, приданные мне Васильченко. Фамилии бойцов я не запомнил, запомнил имена – Коля и Сергей. Трофейная пятидесятимиллиметровка весит гораздо меньше батальонного миномета калибра восемьдесят два миллиметра, так что дистанцию артиллеристы прошли без особых напрягов. И наконец, замыкают группу два снайпера – Владимир Лопатин и Егор Акимов, на точные выстрелы СВТ которых я возлагаю очень большие надежды в ближайшем бою!

Нареканий к подчиненным нет – двигаясь попарно, они без лишнего шума добрались до нас, воссоединив диверсионно-штурмовую группу. Вооружения у нас солидно, на двенадцать человек приходятся два ручных пулемета, одно противотанковое ружье и один легкий миномет. Вторые номера расчетов машингеверов и ПТРД кроме тяжелого оружия имеют при себе легкие МП-40, а оба минометчика закинули за спины массивные, но очень эффективные в ближнем бою ППД. Наконец, и я помимо «ручной мортирки» имею также автомат Фольмера, а сыгравший военнопленного Коля Вершинин крепко сжимает в побелевших пальцах ППШ. Плюс у всех, кому положены пистолеты по штату, имеются трофейные Р-08 «люгер» и Р-38 «вальтер», а также по четыре гранаты на каждого бойца и запас патронов из разряда «мало, но больше не взять». Да, машинок для смертоубийства хватает, теперь бы с умом их использовать да не запалиться прежде, чем начнется бой…

Собрав всю группу, я повел людей от реки в глубь городской застройки, надеясь выйти к мосту с тыла и молясь, чтобы мы не напоролись на фрицев раньше времени. До начала атаки полка осталось менее чем сорок минут, ничтожно мало для подготовки нашего удара! Тем не менее высадились мы довольно удачно, у небольшого скверика между домами, до которого добирались вновь попарно, короткими перебежками. Сейчас же отряд углубляется в него; на руку нам играет то, что сквер городской, то есть с открытыми просветами между деревьями и ровной землей, без бесконечных кустарников и рытвин, с которыми мы бы встретились в настоящем лесу. При движении в нем ночью сослепу можно запросто вывихнуть ногу или получить растяжение… А еще сквер – или небольшой парк, не знаю, как правильно его назвать, – тянется в сторону моста аж на двести метров и примыкает к домам. Считай, прямая дорога немцам в тыл…

Нам везет, и небольшая группа без сюрпризов проследовала большую часть пути, не встретив ни единой души. Но когда мы уже практически завернули за угол дома, примыкающего к ведущей на Чернавский мост улице, я отчетливо услышал шаги… Не услышать нас немцы также не могли, но, видно, сочли за своих – вот сейчас мне маскарад и пригодится!

– Семен, возьми пистолет и держись за моей спиной! Я выйду к фрицам первым, с пустыми руками, попробую сработать ножом. А ты шмаляй во второго и третьего, если есть третий! По шагам вроде бы небольшая группа. С пистолета ты ведь уже стрелял?

Семен Петров, второй номер расчета ПТР у Ивана Родина, согласно и чересчур поспешно кивнул, с показательной готовностью приняв трофейный вальтер с намотанным на ствол глушителем. Подозрительно посмотрев на парня, который сейчас оказался ко мне ближе прочих – впрочем, среди моих бойцов все равно нет спецов, уверенно попадающих из Р-38 за 50 метров, – я зло прошипел:

– С пяти шагов не промахнешься! Патрон в стволе, с предохранителя сниму. Говорить буду я, ты молчок! Сигнал для атаки – «драйн»! Остальные – приготовиться к бою!

Времени уже не остается. Подняв флажок предохранителя на «вальтере», я легонько хлопнул Петрова по плечу и первым шагнул за угол.

– Доброй ночи, камрады!

Первый идущий фриц тут же вскидывает МП-40, еще двое спешно дергают винтовки с плеч; изготовившись к бою, старший пролаял:

– Кто такие? Почему не в расположении?!

Я ответил насколько возможно простодушно, одновременно сделав шаг навстречу:

– Так гауптман приказал найти вас и привести к нему!

– Что?!

Мне удалось удивить немецкого унтера, усыпляя его бдительность показательно раскрытой правой ладонью и мирно покоящимся на груди автоматом, повешенным на шею за ремень. А вот узкий клинок, зажатый в кисти левой руки обратным хватом ганс так и не увидел, позволив мне сделать еще один шаг.

– Драйн!

Правая рука сбивает ствол МП в сторону с одновременным подшагом вперед, а левая стремительным, неуловимым движением полоснула клинком по открытому горлу врага. В ту же секунду из-за спины ударили частые и пока едва слышимые хлопки выстрелов. Раз, два, три… Вооруженный маузером немец, стоящий слева от меня, падает, но третьего фашиста Семену не достать – я перекрыл линию огня.

Сильный удар трофейного стилета у самой мушки карабина отвел от меня смерть, одновременно едва ли не выбив оружие из рук ошарашенного происходящим солдата – на спуск нажать он так и не успел. А зародившийся в горле крик оборвали добрые пятнадцать сантиметров стали, вошедшие в солнечное сплетение и лишившие немца воздуха, столь необходимого, чтобы поднять тревогу…

– Тела убрать, быстрее! И к мосту, атака начнется меньше чем через полчаса!

К началу атаки мы приблизились к огневым точкам фрицев метров на триста. Закрепились гансы крепко: только с дороги заметны четыре огневые точки со станковыми пулеметами, укрепленные мешками с песком и бьющими вдоль моста, а справа из-за соседних домов раздаются отдаленные хлопки и лязг минометных выстрелов. Выход бойцам полка НКВД закупорил бронированный «хорьх», молотящий по фронту наступающих из автоматической двадцатимиллиметровой пушки и спаренного с ней МГ-34, а в воздух взлетело под десяток «люстр», превративших ночь в день! Зараза, да с такой плотностью огня вообще удивительно, что хоть кто-то из бойцов батальонов сумел пробиться на этот берег в реальной истории!

– Родин, заткните броневик, срочно! Пулеметчики и снайперы, разбейтесь по целям, чтобы не работать по одному расчету, и валите их, быстро! Все сделаете правильно – развернуться к нам не успеют! Минометчики… Оставьте пока «самовар». Вершинин!

– Я!

– Берешь обоих бойцов и аккуратно топаете втроем на звук минометных выстрелов. Постарайтесь подобраться к фрицам поближе, а дальше гранатами их и контролите из автоматов. Если наши орлы смогут разобраться что к чему, пусть попробуют взять батальонный «самовар» фрицев, нет – по гранате в трубу, и назад! Все, воины, работаем!!

Приданные майором «артиллеристы» не особо довольны тем, что их в одно мгновение превратили в штурмовиков, но приказы командира в бою не обсуждаются. Группа младшего сержанта быстро уходит, пулеметчики же и стрелки занимают позиции по обочинам дороги. А расчет ПТРД уже выстрелил, зарядив сверкнувший зеленым трассер в корму немецкого бронеавтомобиля. Первая же пуля в цель! Ох, не зря я настоял на том, чтобы ремонтники закрепили оптическую трубку рядом со штатным прицелом бронебойного ружья, ох, не зря! Между тем Родин, не теряя времени, выстрелил второй раз, уложив бронебойно-зажигательный патрон в борт попытавшегося было развернуться броневика. Иван удачно попал в район бензобака – машина дернулась и тут же вспыхнула. С небольшой паузой вслед за расчетом ПТР заговорили по целям трофейные МГ-34, зачастили одиночные выстрелы «светок». Порядок, накрутим мы сейчас хвоста гансам!

Дистанция для огня ружейного гранатомета великовата – немецкий бьет максимум на двести пятьдесят метров, проигрывая советской «ручной мортирке» Дьяконова с дальностью стрельбы аж под восемьсот метров – зато у меня есть шанс воспользоваться трофейным минометом… Как-никак, а ведь рабочие навыки были заложены – из пушки я уже бил, а теперь можно и из «самовара» попробовать! Правда, совершенно не знаю, что и как, но… В голове тут же всплывает вся необходимая информация, и я начинаю лихорадочно изготавливать к бою немецкую «трубу».

Вначале осколочные снаряды – достаю четыре штуки из раскрытого пенала-переноски, поочередно свинчивая с каждой мины предохранительные колпачки головного взрывателя. Затем также из пенала извлекаю дополнительные заряды и вкладываю их между перьями стабилизаторов. Причем нужно направить их выпуклой стороной футляра к трубке стабилизатора и укрепить ушками в вырезах «перьев»… Елы-палы, целая наука! И одному долго очень… Так, готово. Теперь необходимо выставить прицел…

Поворот 90, возвышение 50, дистанция 300 метров. Веха – дымовая труба двухэтажного дома.

Неплохо так! Спасибо за подсказку…

Легкий немецкий пятидесятимиллиметровый миномет изготовлен по «глухой схеме» – все его механизмы размещены на опорной плите, так что с выставлением «двуног» запариваться не нужно. Аккуратно вращая маховик барабана наводки, выставляю требуемый угол возвышения, затем дистанцию с помощью дистанционного «крана»… Ну, кажется, все готово.

Аккуратно беру первый «огурец» за середину корпуса, направляю его хвостом в ствол, так же аккуратно опускаю внутрь и отдергиваю руку, когда центрирующее утолщение достигает раструба. При этом даже не пытаюсь загнать снаряд с силой – возможен наклеп на центрирующее утолщение мины или на внутренних стенках «самовара»! Присаживаюсь рядом, закрыв уши и открыв рот, дожидаясь, пока капсюль вышибного патрона наткнется на боек ударника, воспламеняя его…

Выстрел!

Первый «огурец» вылетает из канала минометного ствола и, пролетев в воздухе всего пару секунд, взрывается немного впереди поднимающихся в контратаку от моста фрицев; кто-то падает! Хорош, работает «труба»! Ох, накормлю я вас сейчас, немчики, вашими же «огурчиками», да добавки подсыплю от души…

Я успеваю высадить с десяток осколочных мин, прежде чем разобравшиеся в происходящем гансы отхлынули от дороги и начали обходить нас за домами, ограничивающими улицу. Впрочем, главной цели мы и так уже добились: все обозримые расчеты станковых машингеверов выбиты, сожжен защищающий выход с моста «хорьх». Доносящиеся справа выстрелы батальонных минометов гансов заглушили гранатные разрывы и частые, захлебывающиеся очереди советских пистолетов-пулеметов… Правда, перестрелка справа усиливается с каждой секундой, что не есть хорошо, зато над Чернавским мостом уже разносятся грозное, родное русское «Урр-а-а-ааа!» и отчаянные крики «за Сталина!». По бойцам НКВД по-прежнему работает пара пулеметов, но обозначившие себя огневые точки нацистов успешно давятся расчетами станковых «максимов», ПТР и очередями «дегтяревых» штурмовых групп. Ливневой стены свинца, о которую в моем прошлом разбилась атака бойцов майора Васильченко, больше нет, и первые смельчаки уже прорываются на наш берег, связывая боем фрицев, пытающихся контратаковать мою группу…

– Все уходим направо, на помощь Вершинину! Заодно нашим прорваться поможем.

Бойцы послушно подрываются, поднимаются с земли. Я же с легким вздохом достаю трофейное «яйцо» и, дождавшись, когда мои ребята отойдут метров на пятнадцать, обрываю шнурок, закинув гранату внутрь минометной трубки. С «самоваром» я не убегу, а чаша весов боя все еще может склониться в сторону противника, рабочий же миномет я им оставлять не намерен!

Успеваю отбежать метров на двадцать, поравнявшись с углом примыкающего к дороге дома. Вторая граната, теперь уже «колотушка», летит точно к раскрытому пеналу с минами. Ох, вот бы сейчас фрицы на нашу позицию вышли, был бы им подарочек напоследок! Грохот двойного взрыва меня буквально оглушил, я рефлекторно скакнул назад в момент детонации – бахнуло знатно! Прям победный салют в честь захвата моста…

Но бой еще не окончен. За поворотом ожесточенно ревут очереди машингеверов, раздаются гулкие выстрелы противотанкового ружья Дегтярева, частые, хлесткие хлопки обеих СВТ. А ситуация складывается далеко не простая: на нас наступает не меньше взвода фрицев, уже отрезавших и прижавших к стенке какого-то сарая отчаянно отстреливающуюся группу Вершинина. К слову, по немцам работает только два автомата, выводы напрашиваются совсем неутешительные…

К нашему счастью, у противника нет ручных пулеметов – по всей видимости, мост защищали силы пулеметной роты вермахта, у них все МГ станковые, зато хватает пистолетов и автоматов. И немцы грамотно ведут бой: несмотря на наше превосходство в огневой мощи, противник сближается на дистанцию броска «колотушек», быстро залегая и умело используя при этом любые укрытия. Запускать «люстры» они не спешат, концентрируя огонь карабинов на наших пулеметчиках, – их выдают плотные вспышки пламени на раструбах машингеверов, – а также на расчете бронебоев. Преимущество оптики последних нивелируется темнотой и тем, что на сравнительно небольшие цели (бегущего человека и тот же бронеавтомобиль не сравнишь) приходится брать упреждение… И, как назло, взять осветительные ракеты я не догадался, посчитав, что немцы во время атаки полка и так засветят себя будь здоров! В общем-то, так оно и было, на мосту, но вот сейчас…

Пули густо бьют рядом с моими бойцами; один раз я слышу смачный шлепок свинца о плоть и тут же отчаянный, короткий вскрик бойца. Бой ведется на дистанции уже всего в сотню метров, и кажется, что противник вполне способен уничтожить мою группу… Твари!

– Меняйте позицию, не лежите на месте! Пулеметчики, бейте длинными, на подавление! Я тоже попробую их прижать, надо сдюжить – наши уже близко!

В ход идет последний резерв – ружейный гранатомет. Несмотря на сравнительно сложный прицел, сейчас, при стрельбе прямой наводкой мне достаточно мушки и целика. Остается только выставить требуемую дистанцию на визирной планке прицела и вставить гранату в мортирку. Готово! Сняв карабин с предохранителя, я тут же жму на спуск – и выстрельнувший холостой патрон отправляет в полет уже сам осколочный снаряд, бахнувший где-то за спинами фрицев.

Зараза!

Не подходит для ведения огня по пехоте прямая наводка!

Плюнув на заморочки с прицелом, вновь заряжаю гранату в мортирку и шмаляю, задрав ствол карабина вверх. Описав небольшую дугу, снаряд бахает перед немцами с заметным недолетом, но я уже интуитивно понимаю, какое необходимо взять упреждение, и вновь заряжаю гранатомет.

Выстрел! И в этот раз граната взрывается рядом с залегшими фрицами. Порядок…

Я успеваю сделать еще три торопливых выстрела, дважды сменив позицию, а потом предчувствие опасности буквально резануло по спине, заставив вскочить и дернуться в сторону…

Тяжелый удар в левую половину груди опрокинул меня на спину; в глазах тут же потемнело. Сразу стало трудно дышать, а тупая боль заполонила сознание. Нащупав место ранения пальцами, я почувствовал, как между ними бежит горячее, как быстро намокает китель и какими болезненными ощущениями отдает в грудине даже при легких касаниях… Но, кажется, пуля только зацепила бок, сломав ребра, значит, рана не столь страшная… Значит – но если не успеть ее перебинтовать, можно загнуться от потери крови. Да и таблетка пенициллина сейчас не помешает, да… А главное – суметь отбиться. Иначе немцы подойдут метров на сорок и закидают нас гранатами… Сейчас, полежу еще секунд десять и встану, вернусь в бой, покажем тварям, где раки зимуют!

Еще десять секунд…

И вернусь…

Десять…

Секунд…

Глава 20

15 августа 1942 года, 8 часов 12 минут.

Сталинград

– Покупай рыбу, милок, смотри рыбка какая! Сазан, судак, лещ!

– Арбуз бери, командир! Медовый! Вот, попробуй!

От уже отрезанного ломтя сочной, сладкой, пахучей мякоти я не отказался, с хрустом вгрызшись в него зубами; в рот тут же побежал сладкий прохладный сок. М-м-м, волшебно…

– Ну что, купишь?

Я всерьез прицелился к пирамиде нагроможденных друг на друга арбузов, но после с сожалением покачал головой. Еще бы, попробуй, походи с зеленым кругляшом килограммов на десять – двенадцать весу по городу в поисках госпиталя, где сейчас служит Олька! Да и денег при себе не так чтобы много: при выписке я получил все причитающиеся средства в финчасти, да только в тылу покупательская способность советского рубля стала заметно ниже довоенной. Особенно на продукты, особенно в прифронтовых городах типа Сталинграда, где скопились десятки тысяч беженцев…

На базар, где полно всяческой рыбы всех сортов, арбузов, сочных красных помидоров, я пришел за цветами для супруги, решившись явиться к ней при полном параде. Ну как при полном: конфеты, цветы, шампанское – джентльменский набор! Если все получится – а все получится, ведь я уже здесь! – я смогу вернуть Ольку уже сегодня! Сегодня! Чем ближе я становился к обреченному городу, следуя то поездом, то на полуторках-попутках, а где и просто ножками, тем сильнее становилось и томительное волнение. А голову, между тем, кружили воспоминания о нашей последней с любимой ночи, проведенной перед моим прошлым возвращением в реальность… Сегодня только пятнадцатое число, до катастрофы двадцать третьего остается еще целая неделя! А мне и нужна-то всего одна ночь – хотя бы еще раз пережить волшебство близости с красавицей-казачкой, еще раз насладиться запахом ее гладкой загорелой кожи, почувствовать в руках жар молодого, крепкого женского тела… Когда она вернется, еще неизвестно, как все сложится, каким будет отношение вспомнившей все девушки к тому, что случилось между нами в игровой реальности. Но даже если мне, точнее нам, удастся сохранить отношения, Оле предстоит долгая реабилитация… Да и не могу же я сразу, при встрече сказать: любимая, ты из будущего, а все происходящее здесь и сейчас просто игра, все понарошку! Ну уж нет, не для того я столько вытерпел и пережил ради этой встречи, чтобы просто скомкать ее…

Мой последний бой в составе 41-го пограничного полка 10-й дивизии НКВД закончился нашей уверенной победой – батальоны заняли Чернавский мост и ближние подступы к нему, захватили трофейное вооружение и отбили молниеносно последовавшую за удачным штурмом немецкую контратаку. Уцелела – пусть не целиком, потеряв двух бойцов убитыми и трех легкоранеными (в их число попал и я), – и моя диверсионно-штурмовая группа.

Возможно, именно падающие сверху осколочные гранаты, выпущенные мной из «винтовочной мортирки» и на несколько секунд тормознувшие атаку фашистов, стали последней каплей, перевесившей чашу весов боя. Давление атакующих от моста бойцов усиливалось, а небольшая, но хорошо оснащенная автоматическим оружием группа большевиков упрямо не хотела отступать и ожесточенно отстреливалась. Нет, немецкий взвод в конечном итоге наверняка бы нас уничтожил, но им просто не хватило времени – да и не улыбалось фрицам оказаться зажатыми в огневом мешке. В итоге гансы отступили, меня же благополучно эвакуировали вначале в санчасть, затем в госпиталь… А придя в себя, я приложил все усилия и навыки гипноза, чтобы как можно быстрее выписаться и убыть не в 41-й полк, а к месту дислокации основных сил дивизии – в Сталинград. Заниматься самострелом мне не пришлось, а у Васильченко руки оказались коротки вернуть меня в завязший в уличных боях полк. Ну уж нет, товарищи, мне жену в реальный мир возвращать нужно! Да и упорная схватка за Воронеж, по совести сказать, по ожесточению не многим уступает сталинградской бойне, пусть она и меньше значением и потерями…

К слову, Митрофан Иванович свое обещание насчет награды сдержал, хотя, конечно, никакого ордена «Отечественной войны», совсем недавно утвержденного правительством, ни даже массовой «Красной Звезды» мне не вручили. Но я не сильно опечалился, ибо мою грудь украсила сверкающая на солнце серебряная медаль «За отвагу» – та самая, с танком Т-35 и тремя самолетами! Она крепко уважается в войсках за то, что награждают ею только за личную храбрость и заслуги, проявленные в бою, а не за «участие». Последнее чаще отмечают любимой медалью тыловиков и штабных телефонисток – «За боевые заслуги». Впрочем, в отношении последних фронтовики хлестко и справедливо переименовали награду в «За половые услуги». И действительно, ее нередко дают служащим в штабах девушкам и молодым женщинам, которые не стесняются уже своим телом греть больших командиров. Однако я их не осуждаю. По моему глубокому разумению, на войне женщине места нет, несмотря на отдельных летчиц, зенитчиц и снайперш, имеющих счет на десятки, а то и на сотни убитых фрицев, вроде Людмилы Павличенко. Это уникумы, исключения из правил.

А вот молодые комсомолки, заразившиеся боевым задором от пламенных речей парторгов, произнесенных на многочисленных собраниях, на фронте быстро избавляются от розовых очков. Столкнувшись с бесконечной грязью, несправедливостью, постоянным смертельным риском, болью, да и регулярными приставаниями простых бойцов, самые красивые девушки в большинстве своем ищут возможности оказаться подальше от передовой, пусть даже поступившись женской гордостью и честью. Зато ведь живы…

Так что Бог им судья, но уж точно не я и никто из моего поколения, ни дня не бывший на войне. Хотя… Такое ощущение, что в самом себе я начинаю уже раздваиваться на Рому гражданского, для которого все происходящее по-прежнему чуждо и страшно, и старшего лейтенанта Самсонова, матерого бойца, для которого лезть на рожон уже в порядке вещей. Причем последний, как ни странно, мне нравится даже больше, но при этом иногда накатывает иррациональный страх: а вдруг со мной случится то же, что и с Олей, и игровой персонаж затрет мое сознание?!

На хрен, на хрен эти мысли. Вон, лучше по базару еще пройдусь, посмотрю все-таки цветы. Пусть торговцы и утверждают, что сейчас с ними никто не заморачивается, а успеха у женщины можно и нужно добиваться нормальной едой типа банки тушенки или сомьего балыка на худой конец…

Итогом моего обхода пары базаров, нескольких магазинчиков с крайне скудным выбором товаров стала плитка шоколада «Гвардейский» производства завода «Красный Октябрь» (это вместо конфет) да бутыль яблочного домашнего вина и две фирменные бутылки газировки «Ситро» (это вместо шампанского). Цветы… цветы я тоже достал. Правда, не какие-нибудь шикарные розы или лилии, оформленные в букет профессиональными флористами, а скромный пучок ромашек. Хоть что-то, ребята, хоть что-то. В конце концов, женщинам прежде всего важно внимание. А к скромному «джентльменскому» набору иду я сам, кавалер сверкающей на солнце серебряной медали и обладатель темно-красной нашивки за ранение… Впрочем, житейской мудростью пренебрегать я в итоге не стал, купив также масляный кулек с домашними, еще горячими пирожками с капустой и жирный балык из сома. В общем, находился во всеоружии…

Впечатления от Сталинграда образца 15 августа 1942 года у меня сложились спорные. С одной стороны, здесь кажется, что войны нет, а я просто прибыл в увольнение в многолюдный, живой город. Глаза прямо разбегаются от изобилия молодых, симпатичных девушек, наряженных в легкие платьица (после передовой и госпиталя все они кажутся очень привлекательными), ребята же и мужчины ходят в легких рубашках навыпуск. Вместо жарких уставных ботинок или сапог (к которым я, впрочем, уже, в общем-то, привык) они обуты в сандалии или легкие парусиновые туфли.

В городе помимо магазинов и пивных по вечерам работают танцевальные площадки, кинотеатры, а для деток открыт даже зоопарк! О близости фронта напоминают лишь кое-где стоящие сваренные из рельсов противотанковые ежи да позиции зенитных расчетов, обложенных мешками с песком. Иногда встречаются следы бомбежек… Ну улице часто мелькают люди в военной форме; ко мне пару раз подходили патрули из сводного батальона НКВД, сослуживцы из 10-й дивизии! Проверив мои документы и узнав, что я после госпиталя прибыл для прохождения дальнейшей службы, бойцы тут же меняют отношение с настороженного на дружелюбно-приветливое. Да и визит к любимой женщине по дороге в комендатуру, где я должен отметиться, ничем преступным не отдает… Хотя на самом деле отмечаться я нигде не собираюсь. Сегодня война для меня закончится, и проснусь я уже в капсуле, считай у себя дома. Недолго уже осталось…

А ведь у этой праздной, расхолаживающей картины мирной, относительно сытой и счастливой жизни есть обратная сторона – я знаю, что буквально через неделю на улицах города разверзнется настоящий огненный ад, которому сейчас просто невозможно помешать. Четвертый воздушный флот Рихтгофена сровняет Сталинград с землей, бойцы будут воевать уже за развалины. Во время налета погибнут десятки тысяч гражданских, в основном женщины и дети: мужчин прибрал фронт, а основная масса скопившихся в городе беженцев также представлена бегущими от немцев бабами и ребятишками. Невольно провожая глазами очередную понравившуюся мне девушку, привлекшую взгляд пышной, колышущейся на ходу грудью, или виновато улыбнувшись поймавшему мой взгляд крохе-малышу, сам же невольно задумываюсь, что бомбардировка убьет именно их и что им жизни осталось ровно неделя… Но тут же гоню от себя эти мысли: сегодня я выйду из игры, сегодня всё это кончится – для всех кончится. Не будет бомбардировки, не будет страшных гражданских жертв… Хотя, впрочем, все это уже случилось в моем прошлом. Точнее нашем прошлом. И изменить ничего уже нельзя…

Да и захотел бы я что-то изменить – как? У меня были разные мысли раньше, но каждая ломалась о суровое послезнание.

Вот, допустим, Ленинград и Москву от бомбардировок крепко выручали аэростатные заграждения – оказалось, что и Сталинград защищал отдельный шестой дивизион аэростатов ПВО. Но, во-первых, аэростаты использовались для прикрытия многочисленных стратегических оборонных заводов типа «Баррикады», где изготавливали пушки, или тракторного завода, где ремонтировали и строили новые Т-34, а также легкие Т-60. Во-вторых, в волжских степях сам подъем аэростатов был осложнен сильным ветром, нередко срывавшим их с тросов или просто не дававшим подняться в воздух.

Между тем сам город вытянулся вдоль Волги на целых сорок километров, сорок! Тут никакого числа аэростатов не хватило бы для прикрытия, точнее, их требуемого числа сюда просто не достать.

Еще у меня были мысли о зенитных башнях по типу германских флактурм. Нет, ничего подобного мы, конечно, за неделю построить не смогли бы, но вот если поднять на самые высотные дома города по максимуму зенитных средств, да хотя бы те же крупнокалиберные ДШК… И заодно разместить на «Баррикадах» заказ на максимальное число зенитных орудий… План развалился быстро. Во-первых, высотные здания Сталинграда не превышают в своем подавляющем большинстве пяти этажей. И, в отличие от бетонных флактурм, они не рассчитаны на удары авиационных бомб. Если зенитная башня немцев вполне способна устоять после взрыва (по ней еще попади сверху), то обычный жилой дом бомба-пятисотка снесет к хренам собачьим… Кроме того, где взять столько ДШК (про бойцов, достаточно обученных стрельбе по воздушным целям, вообще молчу)? А «Баррикады», как оказалось, изготавливают дивизионные орудия УСВ, полковые 120-миллиметровые минометы, крупнокалиберные артиллерийские установки – зенитных орудий в их ассортименте, увы, нет. Но даже если бы все эти трудности было возможно преодолеть, импровизированные флактурмы появились бы только в застроенном высотными домами центре города, и так неплохо прикрытом артиллерией ПВО. Другое дело, что против налета целого воздушного флота их все равно оказалось недостаточно… И это городской центр, район железнодорожного и речного вокзалов, заводы. Что говорить о сорока километрах (ну, пусть не сорока, тридцати или двадцати пяти) растянувшегося деревянного частного сектора, который фрицы будут с упоением бомбить? Их же ничем и никак не прикрыть…

Двадцать третьего августа тысяча девятьсот сорок второго года зенитчики будут драться остервенело, как и поднявшиеся в воздух истребительные эскадрильи «Сталинских соколов». Видя, что происходит с уничтожаемым фашистами городом, и понимая, что фрицы убивают прежде всего женщин и детей, советские летчики и артиллеристы будут драться до последнего, забыв о смерти…

Заявленный результат сбитых нацистов разбавит горькую новость о десятках тысяч погибших и раненых женщин и детей: по сводкам РККА счет уничтоженных гансов достигнет до сотни самолетов. Но объективно эта цифра завышена, хотя и немецкие потери всего в три (!) самолета от зенитного огня русских вызывают злую усмешку. Как же эти твари любят считаться и как же хочется верить, что каждый из этих ублюдков, сознательно сбрасывающих бомбы на мирных жителей, позже нашел смерть в бою с советскими летчиками! Ну, пусть не все, но большинство действительно будет убито, а в небе над Сталинградом несколько десятков, может, и полсотни стервятников Геринга наши пилоты и зенитчики сбили наверняка…

И все же вывод один: силами ПВО и истребительной авиации РККА город от воздушного налета не спасти. Нарыть щелей, укрытий, разместить по городу десятки импровизированных водохранилищ-цистерн для тушения огня, опустошить нефтехранилища – все это, опять-таки, малоэффективные меры. В щелях можно спрятаться от осколков, пережить удары тяжелых авиабомб – жар огня выкурит людей из земляных укрытий, или их удушит густой дым. Разобрать частный сектор нереально. Разбросанные по городу резервуары с водой помогут справиться с локальным пожаром, но не с огненными смерчами, закрутившимися над Сталинградом после бомбежки. Так что единственный выход – массовая эвакуация. Но тут-то начинается самое интересное…

Начать нужно с того, что местная партийная верхушка знала реальное положение дел на фронте, знала об образовавшемся на правом берегу Дона немецком плацдарме, угрожающем непосредственно городу. То, что эвакуация жителей через Волгу будет особенно опасна после того, как фронт подойдет непосредственно к городу, они также понимали. Но… Ничего не сделали. Хотя как ничего? Эвакуация детей партийной элиты – так называемой номенклатуры – была организована, отпрыски больших начальников отправились в санатории Заволжья заранее, до страшного налета 23 августа 1942 года и последующих боев за город. Однако чем аргументировали свое бездействие руководители Сталинграда, в частности первый секретарь обкома партии Чуянов, мне, хоть убей, непонятно.

Нет, заводам были нужны рабочие руки, производство не останавливалось даже во время городских боев, да и потом сами работники принимали участие в защите города в составе истребительных батальонов. Так оставьте работников, вывезите их семьи!

Какая-то часть женского населения и стариков участвовала в возведении противотанковых рвов. Так что с остальными? В городе нет мостов, все перевозки осуществлялись речным транспортом. Почему бы заранее не организовать эвакуацию хотя бы тех же детей?! Что, не хватило бы на всех санаториев, негде размещать?! Да пусть хоть под открытым небом, чем в огненной ловушке уничтоженного города!!!

Понятно, что тот же Чуянов не мог знать о налете воздушного флота Рихтгофена, о том, что город просто сотрут с лица земли ударом с воздуха. Понятно, что отсутствие моста через более чем двухкилометровую Волгу в Сталинграде очень сильно ограничивало возможность эвакуации, а весь речной транспорт был задействован прежде всего под военные цели и для транспортировки топлива. Понятно и то, что размещение сотен тысяч людей было невозможно организовать без наличия жилищного фонда, да и прокормить такую прорву народа без огородов и своего скота, который имели жители частного сектора, – задача крайне неподъемная. Наконец, эвакуация одних категорий жителей невольно вызвала бы возмущение тех, кто оставался работать на заводах. И, в общем-то, оценив масштаб стоящей перед ним задачи, Чуянов, скорее всего, решился надеяться на русское авось. Точнее на то, что немцев удержат на Дону, что масштабных бомбежек частного сектора не будет… Возможно, руководство города и края действительно рассчитывало, что армия продержится чуть дольше, и 25 августа 1942 года реальной истории – это заранее запланированная дата начала эвакуации жителей из Сталинграда. Эвакуации, которая опоздала…

Тяжелые мысли. Но лучше бы гнать их из головы подальше – всё это сегодня кончится. Лучше бы побыстрее уже прийти к госпиталю, пока пирожки горячие…

Глава 21

15 августа 1942 года, 9 часов 57 минут.

Сталинград. Эвакогоспиталь № 1583

Когда я вошел во двор добротного, купеческой постройки кирпичного здания, сердце мое забилось в груди, словно загнанная птица; мне стало уже просто трудно дышать, а на лбу выступила легкая испарина. Вот оно! Скоро встреча!

А между тем последние полчаса, пока я добирался до эвакогоспиталя, в котором служила Оля и с адреса которого мне приходили ее аккуратно сложенные конвертики-письма, меня терзали разного рода жутковатые догадки. Письма на фронте, присылаемые бойцам и командирам их родными, это все равно что окошко домой, сквозь которое ты ощущаешь тепло любимых людей, слышишь их голоса. Иногда кажется, что ты на несколько коротких мгновений оказываешься рядом с ними…

Письма на фронте люди всегда очень ждут, но это ведь не телефон и не телеграф, заветные треугольнички могут приходить с очень большим опозданием. Например, боец уже погиб, уже пришла на него похоронка, а потом до отчаявшихся родственников доходит письмецо, отправленное их сыном, или мужем, или отцом до рокового боя, где ему суждено было сложить голову… А бывает и наоборот, стряслось что-то в тылу, а боец и не знает, какая беда пришла. Он читает письмецо, отправленное еще живыми родственниками…

Так вот, последний конвертик от Оли я получил две недели назад, а отправила она его еще в конце июня. Тогда, вчитываясь в аккуратно выведенные красивым подчерком строки, в слова любви, адресованные мне, я не увидел даже намека на тревогу о самой себе. Нет, возлюбленная волновалась лишь обо мне, молила, чтобы я не лез на рожон, в самую гущу боя…

Тогда ее слова вызвали добрую усмешку и легкую тоску по жене, а сейчас… Сейчас я понимаю, что линия фронта заметно приблизилась к городу. Пока еще несильные бомбежки уже отнимают человеческие жизни, и пусть статистика погибших относительно невысока, если что-то случилось именно с твоими близкими, о статистике тут же забываешь.

Еще Олю могли банально перевести – это война, тут перевод не оспоришь, начальству виднее. Особенно если какой-нибудь кобель в должности пытался приставать к казачке и получил от ворот поворот. За такое могут ведь и в действующую часть санинструктором направить! Вполне реальная ситуация, о которой любимая в письма гарантированно промолчала бы. Н-да… Перед самым госпиталем у меня возникло ощущение, что весь мой утренний забег по базарчикам и магазинам, все попытки хоть что-то купить к приезду на самом деле были вызваны желанием не произвести эффект, а неосознанно оттянуть этот самый момент… А вдруг что-то не так, и Оли здесь и сейчас нет?!

Зараза, аж в глазах потемнело от этих мыслей…

Дежурная медсестра, невысокая полноватая шатенка, встретила меня неприязненным взглядом, обращенным, впрочем, на запылившиеся ромашки и пузатый солдатский сидор, из которого доносится запах вяленой рыбы. И не поймешь, чем вызвано женское раздражение, – то ли убогостью моих импровизированных презентов, то ли самим фактом того, что незнакомый командир, очевидно, пришел к одной из девушек-медиков, только явно не к ней. Доведенный до ручки тягостными предположениями – одно другого хуже – и где-то в глубине души уже даже смирившийся с тем, что не встречу здесь любимой, я несколько стушевался под взглядом медсестры. Но уже пару секунд спустя вспомнил, что прибыл с фронта и что кавалером солдатской медали «За отвагу» (которой, впрочем, награждали и младших командиров, я тому пример) являюсь по праву.

– Позовите Ольгу Мещерякову!

Я все же зря добавил металла в голос – получилось чересчур резко и даже вызывающе, а я ведь все-таки не у себя в роте. В ответ шатенка приподняла бровь с этаким тщательно выверенным удивленно-презрительным выражением, после чего холодно произнесла:

– У нас Мещеряковых никогда не было.

Ну, вот и все… Ноги стали ватными, а в глазах потемнело еще сильнее; кажется, закружилась голова. Так я и думал, что какая-то хрень обязательно приключится, что не найду я в Сталинграде любимую…

– Рома?!

В первую секунду я даже не понял, почему от звука показавшегося таким знакомым голоса меня словно током пробило! Но в следующий миг осознал, кому принадлежит этот голос, и радостный стук сердца раздался уже в ушах!

Какая же она Мещерякова, если уже с прошлого июня казачка стала Самсоновой…

– Рома!!

Налетевшая с разбегу высокая, крепкая казачка едва ли не снесла меня в прыжке, преодолев разделяющие нас метры коридора в считанные секунды. А я так и остался стоять столбом, словно громом пораженный – этаким безмерно счастливым, возможно, самым счастливым на свете столбом…

Не меньше минуты любимая не выпускала из своих крепких (прямо очень крепких, обняла так, что ребра сдавила!) объятий – и ведь у меня возникло ощущение, что я таю в них, действительно таю, как рыхлый весенний снег на солнце… И при этом ведь так хорошо!

Но вот, наконец, возлюбленная расцепила руки и со счастливой улыбкой посмотрела мне прямо в глаза – и вновь у меня зашлось сердце при виде этих двух лучистых светил, словно согревших душу, и тут же я поймал себя на мысли, что искренне любуюсь красотой жены…

– Какая же ты все-таки у меня…

– Какая?!

В голосе Оли сквозят одновременно и насмешка, и дразнящие нотки, но ее карие очи просто ослепляют счастьем…

– Красивая…

После этих слов я потянулся к ее губам, и казачка с готовностью ответила на поцелуй, но тут же отстранилась – подобные проявления чувств на публике здесь и сейчас не приняты. Но при этом, поймав мои пальцы, она сжала их своими тонкими и нежными так сильно, что я сразу почувствовал – супруга соскучилась по мне не меньше, чем я сам по ней, и что ей самой уже не терпится остаться со мной наедине…

– Как же я рад тебя видеть!!

В эти простые слова я вложил всю горечь разлуки, все страхи, все несбыточные и сбывшие ся надежды, все переживания – все то, что испытал прежде, чем этот миг настал. При этом на мгновение стало вдруг страшно, я подумал, что стоит прямо сейчас все рассказать девушке и попытаться вернуть ее домой, но в следующую секунду она мне ответила. Тихо, проникновенно, чуть вибрирующим голосом, от которого у меня мурашки побежали по коже, а внутри полыхнуло жаром, испепелившим все мысли и переживания:

– Ты не представляешь, как я рада тебя видеть…

Девушка еще немного постояла рядом со мной, просто оперевшись мне на плечо, позволила мне вдоволь полюбоваться видом тонкой, нежно-белой шейки и вдоволь надышаться уже подзабытым, но все таким родным ароматом ее волос… Никого вокруг мы не замечали, да и дежурная медсестра неожиданно для меня проявила деликатность, оставив нас вдвоем наедине. Но когда по коридору послышались шаги, Оля наконец решительно отступила от меня и, белозубо улыбнувшись, мягко произнесла:

– Мне нужно доработать смену, потом пойдем ко мне домой. Я живу у местных, мне там выделили койку, а я отгородила ее шторкой… В общем, спать есть где. Можешь сразу туда идти или приходи к восьми вечера, можешь…

– Я никуда отсюда не уйду!

Любимая улыбнулась мне просто сказочно мило, но мягко отказала:

– Ром, тут тебе оставаться нельзя, здесь только раненые. Приходи к восьми, а пирожки с рыбкой, если можно, оставь, я девчонок угощу!

И цветы, пожалуйста, я в сестринской поставлю – ромашки ведь мои любимые!

С радостью, что пригодились, я отдал казачке нехитрую снедь и не удержался от вопроса:

– Что, и вправду ромашки любимые?

От очередной чуть лукавой, но невероятно теплой улыбки возлюбленной я, кажется, начал таять уже буквально…

– Теперь правда!

…Время ожидания до заветных двадцати часов тянулось очень медленно – и одновременно оно пролетело очень быстро, одним мгновением. Я все же добрался до комендатуры, где «убедил» приписать меня к сводному батальону дивизии, в задачу которого вменяется защита объектов городской инфраструктуры, поддержание порядка в тылу, пропускной режим в городе и многое другое. Однако в штаб батальона, расквартированного в северной части Сталинграда, решил пока не соваться.

Погуляв по пристани и у речного вокзала, я с удивлением для себя узнал, что через Волгу, как оказывается, все же наведен понтонный мост, который можно смело использовать для эвакуации населения и переброски войск в город. Тут же сработало послезнание о его судьбе: понтон, как и огромные железнодорожные паромы, был взорван по приказу комфронта Еременко. А приказ был отдан после стремительного прорыва немцев к городу от донского плацдарм у Песковатки 23 августа…

Поспешил тогда Еременко, ничего не скажешь: понтонный мост мог ведь очень здорово помочь хотя бы во время начальной стадии боев, но… В момент принятия генералом решения казалось, что город вот-вот падёт! Ведь по сути в Сталинграде нет практически никаких воинских частей. В первые дни обороны его защищали истребительные батальоны, сформированные из рабочих заводов, и два батальона курсантов военно-политического училища, храбро, но не слишком умело сражавшихся с врагом. Весомый вклад внесли молодые танкисты из 21-го отдельного учебного танкового батальона, а в качестве противотанковой артиллерии выступили батареи зениток, часть расчётов которых была сформирована из девушек. Стволы зениток, в частности тяжёлых 85-миллиметровых, опускали вниз, стреляя прямой наводкой по немецким танкам, – мощное оружие, но девушки-артиллеристки ведь не обучались стрельбе по бронетехнике… Пожалуй, самым подготовленным подразделением были именно бойцы НКВД – тот самый сводный батальон, к которому я теперь приписан, и 282-й полк, который должен прибыть в город завтра. И ведь удержали в реальной истории ополченцы, курсанты, зенитчицы и «кровавая гэбня» город, невероятным напряжением сил и с огромными потерями – но удержали до подхода войск! А вот понтон и паромы ведь ещё могли бы пригодиться…

Сегодня же на Волге сновали речные трамвайчики и весельные баркасы, перевозя желающих на противоположный песчаный берег, на рейде мирно стояли суда, по набережной гуляли, как кажется, беззаботные люди… Насквозь мирная картина, которую немного портили стоящие на террасе зенитные орудия. Впрочем, и они не смогли изменить ощущения, что здесь и сейчас нет никакой войны…

Отстояв в очереди в пивной, купил сладкого, шипучего лимонада «Ситро», догулял до зоопарка, главной достопримечательностью которого оказались слоны. И вновь меня настигло послезнание, услужливо подсказавшее, что во время бомбёжки 23 августа животные разгромят ограды и в панике будут метаться по улицам города, спасаясь от взрывов и огня. Даже представлять страшно, какая-то насквозь футуристическая картина… Устав гулять по городу, я спустился в пойменный овраг реки Царица, где фактически в городской черте стоит густой лес, и неплохо отдохнул под сенью высоких вязов, чьи переплетенные ветви создают настоящий шатер.

После степной августовской жары там было свежо и прохладно, и я сладко покемарил пару часов, прислонившись спиной к крепкому и чуть теплому древесному стволу. Впрочем, от мыслей, что здесь хорошо переждать бомбежку, отделаться так и не смог. В итоге не удержался, обратился к послезнанию – и действительно узнал, что от авиабомб и их осколков, равно как и от фугасного действия немецких «подарков», густо растущие деревья защищали неплохо. Но от бомб-зажигалок лес загорелся, и удушливый дым выкурил спасающихся в овраге людей… Пообещав себе, что больше не буду даже задумываться о бомбежке, которая уже состоялась в прошлом и которой точно не случится в моем настоящем, я поспешил к эвакогоспиталю любимой.

…Оля вновь выбежала ко мне, двигаясь при этом легко и грациозно – кажется, именно такая походка называется танцующей. Причём в движении она оказалась прямо за солнцем – и его лучи словно напитали светом стройную фигуру стремительно приближающейся ко мне любимой. Но сейчас я не сплоховал, как днём, легко поймав девушку и заключив её в свои объятья.

– Как же я по тебе скучал…

Женушка ласково заурчала и мягко коснулась губами щеки, после чего ловко выскользнула из моих рук, но тут же подхватила меня за локоть.

– Товарищ старший лейтенант, согласитесь проводить до дома беззащитную девушку?

Задрав нос и добавив в голос показушной свирепости, я с готовностью ответил:

– А что, есть от кого защищать?! Конечно, провожу и всех, кто хоть взглянуть на тебя посмеет косо… Ух!!

Крепко сжимаю кулак, показывая, что не поздоровится любому, вызвав невольный смешок жены.

– Пойдём уже, защитник! – сказано было как-то пренебрежительно, что невольно меня зацепило, но Оля тут же исправилась, крепко прижавшись ко мне боком (кровь тут же прилила к низу живота, как только я почувствовал прикосновение упругого бедра), и на самое ухо произнесла:

– Ты мой самый надёжный защитник на свете! С тобой мне никто не страшен и ничего не страшно!!!

Шутя, беззаботно смеясь и подтрунивая друг над другом, мы неспешно, не расцепляя рук, добрались до дома, где любимую приняли на постой. Жена коротко рассказала мне о семье хозяев – простых работников Сталинградского судостроительного завода, где сейчас строят танки Т-60, корпуса для Т-34 и штурмовиков Ил-2. Взрослые уже в возрасте, у них из трех детей самому младшему, Кольке, двенадцать лет. И две дочери, одна уже в невестах ходит, но все же Ольке они угол нашли. Жена отдаёт им часть заработанных денег, они же покупают продукты и кормят всех из одного котла. Жили до сего момента пусть не душа в душу, но и без особых напрягов. Правда, делить кровать с супругой в небольшой хате, где все всё слышат, я бы не хотел, но супруга вовремя предупредила, что постелит нам в хозяйской баньке, которая вполне может сойти за летний домик.

Ещё казачка (странно, что, зная правду о её происхождении, я все равно так именую её про себя) много рассказывала про госпиталь, начальство, подруг, но я половину пропускал мимо ушей, а вторую половину просто не мог запомнить. Мне был важен сам факт того, что я слышал её голос, наслаждался его звуком так же самозабвенно, как и идеальными чертами лица родного и такого дорогого мне человека… Вот на Олины вопросы о фронте, о боях сам я отвечал неохотно, в общих чертах. Во-первых, не желал волновать девушку правдивыми рассказами о заварухах, в которых мне довелось побывать, а во-вторых, сам не хотел вспоминать пережитое в эти спокойные, счастливые мгновения. Пусть война уже наконец останется позади…

Хозяева встретили меня приветливо, и хотя их не предупреждали, накрыли весьма достойный стол, потушив в глубокой сковороде типа казана лещей и судаков с луком, помидорами и зеленью. Получилось очень вкусно и сытно, хватило и хлеба, выдаваемого в городе по карточкам. Ещё до ужина Оля тихо переговорила с хозяйкой дома, попросив постелить нам в бане, на что та понятливо закивала, а позже Тамара – так её зовут – придержала за ужином мужа, норовящего подольше поговорить со мной о фронте и выпить чарку-другую первака. Уже немолодой, простой работящий мужик, Иван не заметил моего желания как можно скорее встать из-за стола и наконец-то уединиться с женой, что, впрочем, не укрылось от мило покрасневших девушек-дочерей, непривычно тихих (со слов Оли) и украдкой бросающих на меня заинтересованные взгляды.

Зато хозяйский сын Колька за столом практически не затыкался, все расспрашивая о том, какие же они – немцы, как героическая Красная Армия их громит и сколько танков я уже подбил! Счёт я никогда не вёл, хотя дело с бронетехникой имел, и не раз, потому честно ответил, что в одном из последних боев мне лично удалось подбить из ПТРД две фашистские самоходки-«штуги» – в армии их, кстати, иногда именуют танками-артштурмом.

Мальчишка вылупился на меня во все глаза с распахнутым ртом, а поняв, что я не придумываю и не приукрашиваю, Иван тут же вознамерился выпить за такого героя, как я. М-да, ему бы ещё чуть-чуть первака принять – и уж тогда он кого из дочек за меня сватать начал бы в присутствии живой жены… Верно уловив момент, Оля встала из-за стола и, поблагодарив за угощение, предупредила, что мы идём на речку и вернёмся поздно, заметно огорчив мужскую половину дома и вызвав ещё более сильный румянец на щеках девушек.

– Ты им точно понравился.

Голос жены какой-то… Необычный. Замерев у берега каменистой Царицы, она смотрит мне в глаза с каким-то показным укором и неудовольствием, не спеша раздеваться и словно ожидая от меня объяснений. Но я лишь рассмеялся в ответ:

– Ну, конечно, молодой командир, да с серебряной медалью на груди в новой, ещё не обношенной как следует форме! Конечно, я им глянулся. Другое дело, что я-то в их сторону даже не посмотрел! Они по сравнению с тобой словно чертополох рядом с цветущей розой!

Я нисколько не кривлю душой, и казачка это чувствует, а я понимаю, что моя искренность и удачное сравнение пришлись ей по душе. Но Самсонова, входя в роль замужней женщины, не сразу сдаёт позиции:

– А если бы не «чертополох», а такие же, как я, красивые «розы» были бы, только моложе или ещё краше? На них бы, наверное, заглядывался?

Вместо ответа я приблизился к девушке настолько, что наши губы практически скрестились – и ведь не отстранилась женушка, даже не попыталась сделать шаг назад… Знаем мы такие женские обиды, ещё как знаем.

– Что же за глупости ты говоришь? Кто для меня может быть краше тебя?!

Всё, это очевидная победа. С лёгким стоном Оля сделала крохотный шажок вперёд, а наши губы переплелись в жарких, голодных, долгих поцелуях… Мы не отрывались друг от друга, пока мои ладони, скользнувшие снизу-вверх по гладкой коже стройных ног казачки, не задрали юбку и не стиснули крепкие, тяжёлые бедра моей женщины. Тут-то она неожиданно резко вырвалась, смерив с ног до головы ошалелым, горящим взглядом, после чего попросила волнующим, грудным голосом:

– Дай хоть в воде искупаться, зверюга. Чуть ли не съел!

В ответ я дразняще усмехнулся:

– То ли ещё будет!

Царица встретила нас едва ли не холодной водой – реку питают многочисленные родники, здорово остужающие её даже в самую жаркую погоду. Так что купались мы недолго, минуты всего три-четыре – нагишом. Как раз хватило смыть с себя грязь и пот, а после я поймал жену за влажный гладкий бок, привлёк к себе, подхватил любимую красавицу на руки и вынес из воды на берег…

Первый раз был торопливым, жадным, быстрым. Только заключив девушку в объятья, прижав ее к рослой, густой траве, только став с ней единым целым, я практически сразу ощутил, как тело словно пронзают электрические разряды, концентрирующиеся внизу живота!

Терпел сколько мог, останавливался, жадно целуя пухлые губы женушки, охотно подставленную под мою ласку грудь, а пальцы меж тем без остановки мяли тугие ягодицы молодой женщины, вновь и вновь привлекая ее к себе… Наконец, сдерживаться стало просто невозможно – и меня словно молнией пробило, от спины и до низа живота! Да, это было слишком быстро, но в то же время необыкновенно ярко и горячо… Потом мы спешно одевались, счастливо смеясь, и практически бегом вернулись домой, где нам постелили в бане. Людей на улицах видно не было – трудящиеся с раннего утра работники оборонных заводов ложатся спать рано. Но в отдалении слышалась гармонь – в отличие от родителей, молодежь старается урвать у жизни хоть чуть-чуть больше, устраивая вечерами танцы, где ребята и девушки знакомятся, где в первый раз целуются и влюбляются…

Нам же было не до танцев; войдя в баню, мы с Олей принялись торопливо, спешно раздеваться – от былой стыдливости казачки не осталось и следа. Став моей женой, молодая женщина стремительно брала от близости все, чего была лишена долгие годы вне брака, уже давно став перестарком по местным понятиям. Без всякого стеснения девушка позволяла любоваться слепящей наготой своего сильного молодого женского тела, подходящего под все мыслимые и немыслимые каноны красоты… Длинные, изящные стройные ножки и темный треугольник волос посреди них, тяжелые, упругие белые ягодицы, еще с красными следами моих пальцев, чересчур крепко сжимавших их во время предыдущей близости… Тонкая талия, так выгодно очерчивающая ширину покатых бедер, плоский животик и пухлая, молочного цвета грудь с дразняще торчащими, набухшими сосками, на нежную кожу которой легли густые, черные как смоль волосы казачки.

Некоторое время я просто разглядывал ее, не в силах поверить в то, что эта женщина моя, что стоящая напротив красавица совсем недавно билась в моих объятьях, а ее приглушенные стоны ласкали мой слух…

А потом ее тонкие, нежные пальцы без всякого стеснения коснулись моего тела, привлекая к себе, и, очнувшись словно бы от дурмана, я уверенно шагнул к казачке, вновь привлекая к себе ее жаркое гибкое тело…

Я не считал, сколько раз ночью мы были вместе, но спать практически не спали, так, забывались дремой на несколько минут. Силы восстанавливались шоколадом и газировкой, разговаривали ни о чем, но чаще о любви, о том, как долго ждали встречи, о том, как скучали… Но уже на рассвете, при первых лучах солнца, проникшего в баню, Оля сумела удивить, пристально, неожиданно внимательно посмотрев мне в глаза:

– Ты сильно изменился.

Замечание девушки вызывало невольную улыбку на моих губах.

– Ты имеешь в виду, что возмужал, стал крепче и сильнее? Или все же о новых звездочках на погонах?

Жена фыркнула, одновременно нежно коснувшись шрама на моей левой щеке, после чего ответила:

– Нет, я имею в виду, что ты изменился в общении, в… – После секундной паузы, чуть смутившись, она продолжила, указав взглядом на застеленную лавку: – В этом ты тоже изменился… И вообще, стал словно бы тем же, каким был до боя в пуще, когда взорвал выбивший отделение броневик… А ведь его очередь легла практически у твоей головы. Я до последнего не могла поверить, что такое возможно, немцы промахнулись в упор! После подобного люди седеют, а у тебя изменился цвет глаз… Я думала, что ты тогда чуть отдалился, стал немного холоднее, закрылся из-за пережитого страха, из-за потерь товарищей, но ведь время-то было какое страшное, мы могли погибнуть в любой момент! Я до последнего не верила, что мы сумеем выйти к нашим, но ты сумел вывести меня, спас нас обоих! Мы подали в загс заявление, нас поженили официально, а затем война разбросала нас, ты сражался, а я работала в госпитале. Мы писали друг другу, но, знаешь, в твоих письмах и моих собственных воспоминаниях ты был прежним – таким, как когда мы вместе шли к пуще. Когда ты в первый раз признался в любви, когда Перминов расписал нас и после – когда в первый раз мы стали мужем и женой…

Договорив, Оля уютно устроилась на моем плече, после чего добавила:

– А теперь у тебя вновь прежний цвет глаз – больше зеленый. И словно с цветом глаз вернулся ты настоящий…

Выслушав супругу, едва ли не забывая при этом дышать, я понял, что лучшего момента для разговора, ради которого я и пошел на второе погружение, не найти. Аккуратно высвободившись из объятий недоумевающе посмотревшей на меня казачки, я потянулся к гимнастерке, достав из ее кармашка спрятанную до времени фотографию, после чего протянул ее любимой.

– Что это?

– Фотография. Посмотри сама.

Девушка удивленно стала разглядывать цветной снимок – сейчас фотодело хорошо известно, но цветных изображений, насколько я знаю, еще никто не делает.

– Ты смотри не на картинку, а на человека, запечатленного на ней.

Супруга рассеянно кивнула, после чего ее лицо стало меняться на глазах. Наконец, она с удивлением, граничащим с ужасом, подняла свой взгляд на меня.

– Как это… Это же я…

– Да, это ты. Настоящая ты.

Оля вновь посмотрела на фото, после чего ее взгляд, обращенный на меня, стал уже требовательным и даже жестким.

– Объясни!

Я согласно кивнул.

– Это сложно понять и представить себе, но я не просто так стал другим после того, как подорвал броневик. Точнее даже в момент этого. Дело в том, что мое сознание вернули.

– Что?! Рома, о чем ты говоришь вообще? Я терпеливо продолжил, стараясь не сбиваться:

– Оль, мы оба с тобой из другого времени, из будущего, где война давно закончилась и мы, точнее наши прапрадеды – победили – 9 мая 1945 года. В нашем настоящем технологии шагнули далеко вперед, люди научились создавать виртуальные – то есть ненастоящие, но очень похожие на настоящие – реальности, в которые мы можем войти через специальные устройства, капсулы.

Жена немигающе смотрит на меня, но хотя бы не перебивает.

– Мы оба с тобой погружались в виртуальную реальность, каждый из своей капсулы. Мы не были знакомы. Как оказалось, твоя капсула была бракованной, случился сбой, из-за которого твое сознание заперто в виртуальной реальности. А я случайно встретил тебя и оказался единственным человеком, способным помочь тебе вернуться домой. И вот я здесь – снова настоящий. На снимках же запечатлена ты, на одном фото до погружения, на другом – после того, как твое тело несколько месяцев находилось в коме.

Оля не перебивает меня, но выглядит так, словно готова расплакаться – да, в общем-то, одинокая слеза уже скатилась по правой щеке. Шок. Я решил, что пора закругляться.

– Я тебе люблю, солнышко мое ненаглядное, очень люблю! И очень жду, когда ты вернешься в настоящее, где мы сможем быть вместе! Скажи, а ты любишь меня?!

Казачка неуверенно кивнула после продолжительной паузы.

– Тогда просто доверься мне, хорошо? Ты доверишься мне?

Девушка вновь кивнула, но уже чуть более решительно.

– Хорошо, отлично! Громко и четко скажи «интерфейс»… Причем ты должна захотеть его увидеть.

Жена впервые прервала свое молчание, очень тихо, слабо спросив:

– Что это такое?

Я терпеливо ответил:

– Увидишь. Просто громко и четко произнеси «интерфейс», словно зовешь его.

Оля отчаянно зажмурилась, мотнув головой, по щеке побежала вторая слеза. Я начал понемногу терять терпение.

– Пожалуйста, просто скажи…

– Интерфейс!

Супруга буквально выкрикнула заветное слово и тут же распахнула расширившиеся от ужаса глаза.

– Рома, что это?!

Внутренне возликовав, я поспешил успокоить возлюбленную:

– Это тот самый интерфейс, наша с тобой дорога домой. Выбери, точнее громко скажи и одновременно захоти этого: «выход из игры».

Всего секунду Оля молчит, после чего дрожащим голосом отвечает:

– Но я… Я не хочу уходить… Не хочу уходить отсюда! Уходить от тебя…

Порывисто дернувшись вперед, я крепко-крепко сжал девушку в объятьях.

– Я буду там. Там мой дом, твой дом, наше с тобой настоящее. Ты не забудешь меня, мы вновь будем вместе – и там нет войны, мы сможем жить в мире, счастливо, не страшась погибнуть на фронте! Но вот если ты не выйдешь, а меня здесь убьют, мы расстанемся навсегда! Я сам попаду в ловушку виртуальной реальности, и вряд ли кто сможет помочь мне… Оля, ты должна сказать это, если любишь меня, если доверяешь мне…

Казачка крепко-крепко обняла меня в ответ, прильнув к моим губам жарким долгим поцелуем, горьковато-соленым от ее слез, а отстранившись, она громко и четко, решительно произнесла:

– Я верю тебе. ВЫХОД ИЗ ИГРЫ!!!

…В первое мгновение ничего не меняется – заплаканная девушка все так же сидит напротив, напряженно смотря мне в глаза. А потом я увидел, что цвет ее очей меняется с карего на серый, и одновременно с этим зашипела на полу фотка, рассыпаясь серым пеплом…

– Ром, что случилось? Почему я плачу?

– Ничего плохого, Оль, ничего плохого… Интерфейс.

Перед моим внутренним взором открылось игровое меню, и я буквально с физическим наслаждением выбираю команду «выход из игры», бросив последний взгляд на игрового персонажа любимой. У меня получилось! ПОЛУЧИЛОСЬ! Я спас Олю!!

Ошибка команды.

ЧТО?! Выход из игры!!

Неизвестная ошибка. Приложение будет закрыто через: 3… 2… 1…

Перед моим ошарашенным взглядом интерфейс растаял в воздухе.

Интерфейс!

– Интерфейс!!!

Ничего, твою дивизию, ничего! Только бот Мещеряковой настороженно посмотрел на меня после крика.

– Здравствуйте, Рома. Я ваш игровой помощник в виртуальной реальности проекта «Великая Отечественная», версия 2.0. Вынужден сообщить, что произошла неизвестная ошибка, вследствие которой выход из игры в настоящий момент невозможен. Также обязан уведомить, что вследствие программного сбоя все ваши уровни откатились до отметки предыдущего игрового «погружения», а все специальные навыки и способности отключены.

Полный звиздец… Твою же ж!!

Эпилог

– Мама, ты должна знать главное: я рискнул пойти на второе «погружение» добровольно и сознательно. Если ты смотришь это видео, значит, я задержался в игре на слишком долгий срок или… Или что-то случилось. Конечно, надеюсь, что первое…

Немолодая полноватая женщина, все же сохранившая на лице следы девичьей красоты, с застывшими в глазах слезами смотрела включенное перед ней видео – видео, записанное ее сыном и предназначенное только для нее. Ее мальчик, заметно повзрослевший за последние полгода, улыбался на видеозаписи, пытался шутить, приводил какие-то свои детские, мальчишеские аргументы… Женщина слушала его вполуха, как это часто бывает с уже взрослыми родителями, привыкшими видеть своих выросших детей по-прежнему маленькими. Но она слушала, так как на записи был ее сын и он говорил с ней – возможно, в последний раз в своей жизни.

– Так вот, мама, ты должна понять – я не могу поступить иначе. Если я не рискну, не отправлюсь туда за Олей, если не использую единственный шанс спасти ее, я, скорее всего, просто потеряю себя.

Рома с необычно серьезным выражением лица замолчал, осмысливая сказанное. Он смотрел прямо перед собой, но его матери показалось, что он смотрит ей прямо в глаза… Наконец, после непродолжительной паузы сын продолжил, говоря четко, честно, без какой-либо наигранности:

– Я так и не смогу вырасти в личность, в человека, способного себя уважать, если не спасу ее, если хотя бы не попытаюсь спасти ее, мама! Понимаешь?

Мама понимала, несмотря на боль, пронзившую ее сердце. Последние слова сына она приняла всерьез и где-то в глубине метущейся души искренне гордилась поступком своего мальчика, в какой-то незаметный для нее момент переродившегося в мужчину. Но потом сын на видеозаписи расслабился, вновь как-то по-мальчишески глуповато улыбнулся и закончил:

– Короче, мама, все будет хорошо. Александр по-любому вытащит меня, в этот раз у него все схвачено, есть страховка на случай вырубившегося электричества, так что ничего плохо в игре случиться просто не может. Так что, если ты смотришь это видео, я слишком надолго завис в виртуальной реальности. Но это не страшно, мама. Ты главное дай мне время спасти Олю, вытащить ее сознание из игры. Пожалуйста, мама, не мешай мне спасти ее… Я тебя очень люблю.

Видео на экране погасло, а женщина, до последней секунды сдерживающая слезы, зарыдала раненой белугой, в голос. Стоять и слушать это было невыносимо, так что Александр невольно сделал шаг к ней, надеясь найти такие слова, какие могли бы ее успокоить. Но это было ошибкой – среагировав на движение, мама Романа дико закричала:

– Где мой сын?!

Главный разработчик и создатель виртуальной реальности «Великая Отечественная» ответил, с трудом сохраняя голос ровным:

– Вы видели его. Рома в капсуле, он жив, дышит, он теплый, мозговая активность хорошая, он…

– Он все еще в игре! Но ведь на видео он говорит, что должен спасти девушку, эту Олю… – имя возлюбленной Романа мама выделила непередаваемой ревниво-уничижительной интонацией, – и что вы сумеете вытащить его при любой неполадке, так?! Вы сами сказали, что девушку Рома из игры вытащил, так что я спрашиваю: где мой сын?!

В этот раз Александр стыдливо опустил глаза в пол.

– Роман не смог выйти из виртуальной реальности. Произошел программный сбой, из-за которого ни сам Рома внутри игры, ни я извне не смогли завершить игровой процесс, чтобы вернуть сознание вашего сына.

– Но как?!

– Я… Я не знаю…

– Вы вообще понимаете, что это мой сын? Мой сын?! Отправьте обратно эту девчонку, раз Ромка ради нее рискнул, пусть и она…

«Интел» – как его когда-то называл Самсонов – прервал бьющуюся в истерике женщину жестом руки, после чего сказал:

– Мы пытались войти в игровой процесс, запущенный Ромой. Ни у меня, ни у Оли не получилось. Так что пока я не вижу, точнее, я не нашел возможность вытащить вашего сына. Но поверьте, я приложу все усилия, чтобы вернуть вам его…

– Где она?! Где, покажите мне эту стерву!!! Я хочу посмотреть ей в глаза…

Оля Мещерякова, сидящая наверху в навороченном инвалидном кресле, откатилась от пандуса, по которому могла съехать вниз. Несмотря на то что крики матери Ромы были ей глубоко неприятны, она сама чувствовала, что любимый застрял в игре из-за нее, и потому смотреть в глаза ей не испытывала никакого желания. Нет, не желала… Зато она бы все отдала за то, чтобы еще раз посмотреть в осмысленные глаза ее возлюбленного, обещавшего, что в этом мире они будут вместе!

По щеке Оли также побежала слеза, вызванная ее бессилием и иррациональной обидой на Самсонова. Умом Мещерякова понимала, что Рома сделал все как нужно, что он должен был ее вернуть в настоящее, но это настоящее было очень болезненным для разучившейся ходить девушки-инвалида с атрофированными мышцами. Нет, она должна будет восстановиться, должна будет со временем пойти, но как же ей хотелось, чтобы рядом был ее любимый! Помогал ей, поддерживал ее, вдохновлял – да просто был рядом! А он остался там, на войне, и Оля всем сердцем хотела бы вернуться к нему, всем сердцем хотела бы остаться с ним, пусть даже в виртуальной реальности… Настоящее без Самсонова для нее было какой-то черной, беспросветной полосой…

И еще большую боль приносили сны, где она была не развалюхой и инвалидом из детдома, а смелой красавицей казачкой, сумевшей перевестись из эвакогоспиталя в Ромин полк, став санинструктором. В этих снах она была рядом с ним, делила ложе ночами, она словно наяву чувствовала жар его сильного тела, объятья сильных, мускулистых рук… И возвращаться после пробуждения в настоящее было настолько мучительно, что порой девушка не хотела просыпаться…

23 августа 1942 года.

Декретное время: 17 часов 14 минут.

Район Сталинградского тракторного завода, 282-й полк НКВД

Город горит… Не сильно, не во всех местах – очагами, в частном секторе, и в настоящий момент огонь успешно блокируется силами пожарных. По сути, немцы сделали всего три-четыре налета на Сталинград и очень ограниченными силами – картина, совершенно не соответствующая моему прошлому… А все потому, что, изменив историю оборонительных боев на Парапакчакском перешейке 8 мая 1942 году, я повлиял на ход войны более существенно, чем казалось ранее. Ибо после прорыва Брянского фронта силами немецкой группы армий «Юг» и стремительного рывка 4-й танковой армии Гота к Ростову-на-Дону советское командование стало спешно выводить с Керченского полуострова войска Крымского фронта. Худо-бедно пополненные после весеннего сражения армии вступали в бой поочередно, отдельными дивизиями и даже полками. Но к началу сражения за Ростов к городу подтянулись уже основные силы при поддержке уцелевшей бронетехники и артиллерии. В итоге 4-я танковая армия по-прежнему воюет в составе группы армий «А», устремившихся на Кавказ, а в город она вошла на три недели позже, чем то было в реальной истории.

Сейчас же затяжные бои ведутся южнее Ростова, и чтобы перемолоть силы упорно сражающихся частей бывшего Крымского фронта, немцы вынуждены задействовать большую часть 4-го воздушного флота Рихтгофена на южном направлении. Причем, в отличие от реальной истории, они вынуждены драться также и со значительным числом советских летчиков, уцелевших с машинами во время весенних боев на Керченском полуострове… Так что сегодня свободных асов люфтваффе 4-го воздушного флота было гораздо меньше, чем в моем прошлом, а подавляющая часть бомберов сопровождала прорыв 14-го танкового корпуса к Сталинграду. По городу отбомбились так, для острастки, ни о каком уничтожении его с воздуха и речи быть не может!

Правда, все изменения в истории касаются именно массированного налета пикировщиков. А вот танкисты 14-го танкового корпуса вермахта прорвались к городу как раз так же, как и в прошлом, и сейчас на их пути встал в том числе и мой полк…

Знатная предстоит нам драка! А в голову, как назло, лезут совершенно лишние мысли о том, что мне рассказала сегодня Оля – ну как Оля, ее игровой персонаж. Да хоть ботом ее назови! Но утром она рассказала про очень необычный, тревожащий ее сон. Вроде как она находится в каком-то очень красивом доме, но почему-то в инвалидной коляске. А рядом с ней мужчина, по описанию внешности – точь-в-точь «интел» Александр, который что-то говорил ей про какую-то игру…

Вот только что именно он говорил, она так и не смогла вспомнить…

Примечания

1

РСЗО – реактивная система залпового огня.

2

САУ – самоходная артиллерийская установка.

3

ПТРД.

4

РГК – резерв Главнокомандования.

Content

Даниил Калинин
Игра не для всех. Крым 1942

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Примечания